Kitobni o'qish: «Степан Разин. Историческое повествование»

© Астапенко М.П., 2023

© ООО «Мини Тайп», 2023

Книга первая

Юность атамана голытьбы

Казачество родило таких великих бунтарей против царского самодержавия, как Степан Разин…

М. Шолохов

Как часто случается в великих судьбах, в жизни Степана Разина много загадок и малоизвестных страниц. До сих пор точно не известно, когда родился Разин, хотя открыв любую энциклопедию, исторический словарь или справочник, можно прочитать, что появился он на свет около 1630 года. Ныне этой даты придерживается большинство историков и литераторов, а возникла она из письма современника Степана Разина голландца Яна Стрейса, который в конце лета 1669 года видел казачьего предводителя в Астрахани и в своих воспоминаниях отметил, что Степану Тимофеевичу в то время примерно сорок лет. Примерно…

Это первая загадка в биографии Степана Разина…

Не зная года рождения легендарного атамана, мы не имеем и точных данных о месте рождения Разина. До настоящего времени в исторической литературе господствует мнение, что родился он в станице Зимовейской, ныне не существующей (на том месте теперь Цимлянское водохранилище). Но так ли это.

Анализ источников семнадцатого-девятнадцатого веков по истории крестьянской войны под предводительством Степана Разина ясно показывает, что впервые об этом упоминается в книге генерал-майора А. И. Ригельмана «История или повествование о донских казаках», написанной в 1778 году на Дону, а изданной в Москве в 1846 году уже после смерти автора. Даже современники разинского движения – Ян Стрейс, Юстус Марций, Людвиг Фабрициус и другие очевидцы восстания – иностранные и русские источники того времени ни словом не обмолвились о месте рождения Степана Разина, что весьма странно, если учесть тот огромный интерес к личности Степана Тимофеевича, который повсеместно наблюдался в России и Западной Европе того времени, когда о нем старались узнать малейшую подробность в его биографии. И вдруг неизвестно даже место рождения этого знаменитого не только в России, но и в Западной Европе, Персии, Крыму, человека.

Кто же такой Ригельман и откуда у него данные, что Степан Разин родился в Зимовейском городке? Александр Иванович Ригельман (1720-1789) не был профессиональным историком, хотя любовь к истории пронес через всю жизнь, написав огромный очерк по истории Малороссии. Инженер и строитель крепости Димитрия Ростовского (ныне город Ростов-на-Дону), генерал-майор Ригельман во время своего пребывания на Дону в шестидесятых-семидесятых годах восемнадцатого века собрал обширный материал по истории и этнографии Дона и изложил его в книге «История или повествование о донских казаках», которая появилась в свет в период реакции сороковых годов девятнадцатого века. В советской исторической науке работы Ригельмана оцениваются, как написанные с дворянско-патриотических позиций, «что сказывается на отрицательном отношении к казацким и крестьянским восстаниям (в частности, под руководством С. Т. Разина)”¹.

И в самом деле, генерал Ригельман не жалеет красок, щедро живописуя обычные в период гражданской войны бесчеловечные способы борьбы разинцев, а самого Степана Тимофеевича называет не иначе, как «извергом», «вором и богоотступником». Весьма немаловажно и то, что книга была написана Ригельманом сразу же после подавления грандиозного народного восстания 1773-1775 годов, которое возглавлял уроженец станицы Зимовейской донской казак Емельян Пугачев.

Это было лихое и тяжкое время, когда из памяти народной силой «выкорчевывались» всякие воспоминания о славном «рожаке»² Зимовейской станицы Емельяне Ивановиче Пугачеве. Особым государыниным указом дом, в котором он жил в станице Зимовейской, уже проданный на сторону женой Пугачева Софьей, был возвращен на старое место и принародно сожжен палачами, а место, где стоял пугачевский курень, распахано и преобильно посыпано солью, чтоб во веки веков ничто не росло на сем месте. Сама станица Зимовейская в наказание за то, что породила «бунтовщика» Емельку Пугачева, была перенесена на противоположный берег Дона и переименована в Потемкинскую в честь фаворита Екатерины Второй светлейшего князя Григория Потемкина. Пытаясь оправдать эту необычную по форме расправу, верный слуга самодержавной власти генерал Ригельман придумывает, по всей вероятности, версию, что в Зимовейской станице родился и другой «вор и богоотступник» Стенька Разин», тоже принесший неисчислимые беды и волнения власть имущим. Вывод неотразимо напрашивался один: дабы в дальнейшем подобное не повторялось, чтобы не родились здесь больше бунтовщики, станица Зимовейская вполне справедливо наказана верховной российской властью.

Есть весьма правдоподобное предположение, что свою версию Ригельман обосновал тем, что Степан Разин, как участник «зимовой станицы» 1659 года носил почетное прозвище «зимовейца», потому что попасть в «зимовую» станицу (посольство с Дона в Москву) считалось особой честью для казака. Ригельман, очевидно, решил, что «зимовеец» Степан Разин является уроженцем Зимовейского городка, позже превратившегося в станицу.

Версию генерал-майора Ригельмана, без должного критического анализа, подхватили позднейшие историки, и пошла она привольно гулять по страницам книг и журналов. Правда, были историки, подвергшие сомнению версию Ригельмана о рождении Степана Разина в Зимовейской. Так, донской историк В. Быкадоров в своей книге «Былое Дона», вышедшей в Петербурге в 1907 году, писал: «Разин, донской казак, уроженец городка Черкасска»³. Не согласился с версией Ригельмана и историк профессор Борис Лунин, отметивший в своей книге «Степан Разин”: «Родился Разин на Дону, в одном из казачьих городков, каком именно – остается неясным… Мы не считаем бесспорным указание, что это была низовая Зимовейская станица⁴.

Обоснованной критике подверг верноподданно-самодержавную версию Александра Ригельмана историк и фольклорист Федор Викторович Тумилевич⁵.

Историк, профессор, член-корреспондент Российской Академии наук А.П.Пронштейн, крупный специалист по истории донского казачества писал: «Степан Тимофеевич Разин… родился в станице Зимовейской (по некоторым данным – в Черкасске)»⁶.

Есть и другие данные, косвенно отвергающие версию Ригельмана о рождении Степана Разина в Зимовейском городке, с конца семнадцатого века называвшегося станицей Зимовейской.

В «Новом и полном словаре Российского государства» изданном в Москве в 1788 году, говорится, что «Потемкинская станица донских казаков… достойна примечания потому, что она для забвения некоего тамо родившегося казака, перенесена на другое место и переименована из Зимовейской»⁷. О Степане Разине, как уроженце Зимовейской, не сказано ни слова! Оно и неудивительно, если учесть, что авторы словаря не были знакомы с книгой Ригельмана, изданной только в 1846 году, в то время как словарь появился пятьюдесятью восемью годами раньше.

Упоминается Зимовейская станица и в «Географическо-статистическом словаре Российского государства», выпущенном в 1873 году в Петербурге. Но упоминается лишь, как родина «бунтовщика и самозванца» Емельяна Пугачева, о Степане Разине снова – молчок!

В приказе светлейшего князя Григория Потемкина донскому войсковому атаману Семену Сулину о перенесении на новое место и переименовании Зимовейской станицы, говорится, что она наказа «по причине той, что государственный злодей Емелька Пугачев родился в той станице». О Степане Разине снова ничего, а ведь если бы он был уроженцем Зимовейской, разве упустил бы светлейший такой козырь, чтобы еще более жестче обосновать злое право на разжалование станицы?!

Не упоминается станица Зимовейская в качестве родины Степана Разина и в многотомном справочнике «Россия». Полное географическое описание нашего отечества», вышедшего под редакцией П. П. Семенова Тян-Шанского. Авторы этого монументального издания считали, что Зимовейская «в истории известна тем, что в ней родился около 1744 года Емельян Ив. Пугачев, последний выдающийся самозванец в русской истории»⁸.

При таком обилии противоречивых сведений о Зимовейской, как месте рождения Степана Разина, вполне уместно поставить вопрос: «А могла ли станица Зимовейская быть родиной Степана Разина?» Вряд ли! И вот почему…

Донские историки, анализируя процесс возникновения казачьих городков на Дону и его притоках, дали верную и последовательную картину появления городков на донской земле. Из исторических исследований видно, что «первые казачьи городки появились в середине XVI века в районе Волго-Донской переволоки и в низовьях Дона и Донецких Раздор. Во второй половине шестнадцатого века начали возникать новые городки по Дону в районе казачьего городка Раздоры. С середины семнадцатого века стали строить городки по притокам Дона – Хопру, Бузулуку, Медведице. Несколько позже появились городки на среднем течении Дона (“от Цымлы до Чиру”) и на Донце… К числу вновь возникших в 1672 году городков (подчеркнуто мной. – М.А.) относятся Тишанский, Перекопский, Ново-Григорьевский, Старо-Григорьевский, Нижний Чир, Кобылкин, Зимовейко (подчеркнуто мной. – М.А.), Нагайкин, Цымла, Романовский, Камышин, Быстрянский, Михалев, Траилин, Кочетов, Мелехов, Богай»⁹.

Таким образом, станица Зимовейская – тогда это городок Зимовейко – возникла в 1672 году, и данных о ее существовании до этого времени нет. Этим, вероятно, и объясняется, что иностранные современники Степана Разина и русские источники того времени не упоминают о Зимовейской, как о родине Степана Тимофеевича.

Известно, что и в донских казачьих преданиях, записанных в тридцатые-пятидесятые годы ХХ века видным историком, этнографом и фольклористом Федором Викторовичем Тумилевичем, станица Зимовейская ни разу не упоминается в качестве родины Степана Разина.

Где же родился Степан Разин?

Начнем с преданий. В донских народных преданиях родиной Степана Разина называется то Кагальницкий городок, то Раздоры, то Есауловский городок, то Троильницкая (Богоявленская) станица. Но чаще других родиной Степана Тимофеевича называется Черкасский городок, основанный в 1570 году запорожскими казаками – черкасами.

Идем дальше…

В исторических песнях семнадцатого века только Черкасский городок считается местом рождения Степана Разина. В одной из песен этого цикла говорится:

 
У нас то было, братцы, на тихом Дону,
На тихом Дону, во Черкасском городу,
Породился удалой добрый молодец
По имени Степан Тимофеевич Разин¹⁰.
 

Некоторыми историками эта песня датируется 1667 годом¹¹.

Мысль о рождении Степана Разина в Черкасске ярко выражена в другой исторической песне XVII века:

 
У нас-то было на тихом Дону,
В славном городе Черкасском
Породился, появился
Удалой там казак
По прозванью Степан Тимофеевич¹².
 

Более широко и поэтично об этом сообщается еще в одной песне этого же цикла:

 
У нас-то было на батюшке тихом Дону,
Во славном было во городе Черкасске
Жила была у нас тут благочестивая вдова.
Не знала она, братцы, бескорыстного греха,
А нынче вдова себе сына родила.
Пошла слава по всему нашему тихому Дону
Тут съезжалися все попы, дьяки, архидьяконы
Нарекали ему имечко Степанушкою¹³.
 

А песня «Разин и турецкий паша» начинается словами:

 
Что у нас на Дону, в Старочеркасском городу,
Появился собака прирожденная тума¹⁴.
 

Интересно, что в данном случае в песне выражена историческая правда: Степан Разин по рождению действительно был тумой – сыном русского и восточной женщины. Об этом в разговоре с русскими послами упомянул летом 1670 года приближенный крымского хана Батыр-ага¹⁵.

В целом в 15 исторических песнях приводится утверждение, что Степан Разин родился в Черкасском городке, и ни один из других казачьих городков не упоминается в этом качестве.

Определенным аргументом в пользу утверждения, что Разин родился в Черкасске, является отписка донского войскового атамана Осипа Петрова от четвертого ноября 1662 года, в которой сообщается царю Алексею Михайловичу об отпуске на богомолье в далекий Соловецкий монастырь донских казаков Степана Разина и Прокофия Кондратьева. В отписке говорится, что войску Донскому били челом «наши низовые казаки Степан Разин да Прокофий Кондратьев», чтобы круг отпустил их на богомолье. В отписке атаманской ясно сказано, что Разин низовой казак, а Зимовейская – верхнедонская станица (городок), и что Степан Разин жил, а скорее всего продолжал жить в Черкасске.

Из документов и исследований известно, что крестным отцом Степана Разина был домовитый казак, популярный и широко известный на Дону Корнила Яковлев (Ходнев), родом с Украины, многократно с 1661 по 1680 годы избиравшийся войсковым атаманом. Крестить Разина могли только в Черкасске, где с 1614 года до середины этого же века была часовня. В других казачьих городках, кроме Раздор, ни церквей, ни часовен не было. Только под 1637 годом (спустя семь лет после рождения Степана Разина) упоминается в документах часовенка в Монастырском городке, расположенном в семи километрах от Черкасска вниз по Дону.

В донских казачьих преданиях, собранных Ф.В. Тумилевичем, во многих случаях утверждается, что Разин родом из Черкасска. В одном из преданий говорится, что «отец и мать Разина… В Черкасскую пришли еще до Азовского похода 1637 года. Жена Степана Тимофеевича тоже черкасская казачка»¹⁶. «Степан Разин стоял до самой смерти за бедных, – говорится в другом предании, – а домовитых со всеми их отростками выводил под корень. Сам он черкасский казак (подчеркнуто мной. – М. А), не из бедного сословия, потому и озлобились на него домовитые. Женился Разин на Алене, черкасской казачке»¹⁷.

Наконец, имеются прямые данные историков о том, что Степан Разин родился в Черкасске.

Донской историк девятнадцатого века Алексей Григорьевич Попов в своей книге «История Донского войска», изданной в 1814 году в Харькове, прямо указывает, что «Разин был уроженцем Средней станицы города Черкасска»¹⁸.

Его современник, тоже историк девятнадцатого века Владимир Броневский, отмечал, что «Стенька Разин, казак, уроженец города Черкасска, середней приписанной к нему станицы»¹⁹.

То же писал историк В. Быкадоров в своей книге «Былое Дона», вышедшей в 1907 году²⁰.

Приведенные доказательства дают возможность сделать вывод, что родиной Степана Разина был, по всей вероятности, Черкасский городок, разжалованный в 1805 году, как и станица Зимовейская тремя десятилетиями раньше, за вольности казачьи из столицы Дона в рядовую казачью станицу.

Отец Степана Тимофей Разя происходил, как стало известно из недавно опубликованных документов, из воронежских посадских людей²¹. До рокового 1671 года в Воронеже жила мать Тимофея «вдова Анюта”²². Ее судьба, как и судьбы близких Степана Тимофеевича, трагична: в марте 1671 года, когда ее внук Степан находился в Кагальницком городке на Дону и обдумывал план нового наступления против бояр и царя, по приказу «тишайшего» царя Алексея Михайловича мать Тимофея Рази была схвачена и через Москву и Вологду отправлена в вечную ссылку в студеные Холмогоры. В той глухомани и закончила она свои дни. В то время бабушке Степана Разина могло быть 80 лет²³.

Об отце Степана мало что известно, хотя был Тимофей Разя, по всему видать, деятельной и заметной личностью на Дону, участником знаменитого Азовского «осадного сидения». Для него невыносимой казалась серенькая провинциальная жизнь в Воронеже, его тянуло на степное вольное раздолье, и Тимофей ушел на Дон, где вскоре выдвинулся и стал казачьим старшиной. В те времена путь к этому почетному званию лежал через кровавые сражения и полные опасности походы. И, видать, неплохим казаком был Тимофей Разя, коль удостоили его донцы чести быть старшиной!

Из одного похода в басурманские земли Тимофей Разин привез себе на Дон жену. Время прочно и безвозвратно скрыло от нас имя и национальность матери Степана Разина, но одно несомненно – была она восточной женщиной (турчанкой, персиянкой), на что указывает прозвище Разина: тума (сын русского и восточной женщины). Тумой Степана Разина назвал, как мы указывали, приближенный крымского хана Батыр-ага, участвовавший в переговорах с русским послом Василием Шереметевым в 1670 году²⁴.

Вот и все, что известно о матери Степана Тимофеевича. По всей вероятности, она умерла в молодости, ибо в документах, рассказывающих о Разине, не сохранилось ни единого упоминания о ней…

У Степана Разина была названная мать по имени Матрена Говоруха (Говорухина). Некоторое время она находилась со Степаном после его выступления с Дона в поход на Волгу в 1670 году, а осенью того же года ее пленили каратели и в ноябре 1670-го безжалостно обезглавили в Цареве Борисове. Вместе с ней от рук палачей погибли ее родной сын Яков и зять Иван Москаль²⁵.

Троих сыновей имел Тимофей Разя: Ивана, Степана и младшенького Фрола. Иван – авторитет и любимец Степана – был незаурядной личностью, и когда он достиг зрелого возраста, казаки избрали его походным атаманом, когда отряд донцов уходил на Украину воевать в составе русских войск против поляков. Судьба уготовила Ивану Разину мученический конец, его жизненный путь пресекся осенью 1665 года по Киевом.

…Успешно отвоевав весну и лето, с приходом осени казаки отряда Ивана Разина просили своего атамана обратиться к главнокомандующему русской армии князю Долгорукому отпустить их на зиму домой. Иван пошел к князю. Удивленно взглянув на казачьего атамана, князь хмуро выслушал его просьбу и грубо отказал Ивану. Вспыльчивый и оскорбленный отказом Долгорукова атаман поднял своих казаков и походным маршем двинулся на Дон. Долгорукий, усмотрев в этом измену, снарядил конную погоню, догнал, окружил казаков и наскоро соорудив виселицу, вздернул на ней непокорного казачьего атамана. Некоторые историки утверждают, что Степан лично пережил весь ужас казни старшего, горячо любимого брата, что дало основания голландцу Яну Стрейсу утверждать, будто месть Разина за брата Ивана и была основной причиной выступления Степана против бояр и государя, что, безусловно, не соответствует истине²⁶.

Младший брат Степана Разина Фрол бок о бок пройдет с ним через все сражения крестьянской войны и закончит жизнь на Красно площади под топором палача в 1676 году, через пять лет после смерти Степана…

Был у Степана Разина дядя Никифор по прозвищу Черток, приходившийся младшим братом Тимофею Разе. Родился Черток в Воронеже между 1620 и 1625 годами, таким образом получается, что он старше своего племянника на пять-десять лет и что у него с Тимофеем Разей, очевидно, были разные отцы (некоторые историки считают, что Тимофей Разя и Никифор Черток происходили от разных матерей)²⁷.

Активный участник крестьянской войны под предводительством Степана Разина, Никифор Черток до начала восстания около года жил бурлаком на Дону. Когда разинцы потерпели тяжелое поражение под Симбирском в октябре 1670 года и Степан отсиживался в заснеженном Кагальнике, готовясь к новым сражениям, царское правительство начало жесточайшие репрессии против участников восстания. Указом царя Алексея Михайловича от четырнадцатого февраля 1671 года воронежским властям было велено «воронежца Микитки Чертка, который ныне в измене на Дону, мать и жену и детей всех с Воронежа взять к Москве. А двор ево и животы, переписав и оценя, продать, а деньги держать в приказной избе до указу».

Двенадцатого марта того же года двор и имущество Никифора Чертка, находившиеся в селе Усмони Воронежского уезда²⁸, были описаны и конфискованы комиссией по главе с казачьим головой Яковом Пареным. Жена Никифора Акулина и два его сына, оба почему-то называвшиеся Осипами, были сосланы в Холмогоры. Оттуда живыми не возвращались… Сам Никифор Черток погиб, как предполагают историки, осенью 1671 года в Астрахани²⁹.

Степан был женат, как мы отмечали, на черкасской казачке по имени Алена. Тяжкой будет и ее судьба. В период Персидского похода Разина она останется жить в столице Дона Черкасске, откуда верные степановы казаки вывезут ее вместе с женой Фрола Разина в Кагальницкий городок, где укрепился Степан. Четырнадцатого апреля 1671 года Алену схватят костоломы Корнилы Яковлева на развалинах дымящегося Кагальника, и сведения о ней с той поры прерываются…³⁰

Скудные сведения дошли до нас о сыновьях Разина. Некоторые иностранцы, в частности, Ян Стрейс, упоминают о сыне Степана Разина от пресловутой персидской княжны, которого атаман, якобы, отдал на воспитание астраханскому митрополиту Иосифу. Но это все легенды. Более точные сведения имеются о пасынке Разина Афанасии. Первое упоминание о нем относится к 1683 году, когда Афанасий, участвовавший в неудачной для казаков битве с крымскими татарами, был захвачен в плен. К 1690 году Афанасий жил в Черкасске у войскового донского атамана Фрола Минаева, в молодости участвовавшего в разинском движении. По рассказу очевидца драгуна Василия Таркова, Афанасий заявил Минаеву, что он «собрався с казаками, все крови отца своего отолью сего лета»³¹. Дальнейшая судьба Афанасия неизвестна…

Некоторые историки утверждают, что у Степана Разина была дочь. Так, ученый – генеолог Л.В. Савелов (1868-1947), писал, например, что родоначальник рода Денисовых, Денис Ильич, поселившийся на Дону во второй половине семнадцатого века, был женат два раза: первый раз на дочери знаменитого Степана, или Стеньки Разина – Евгении Степановне, но она по-видимому, не сумела угодить своему мужу, который развелся с нею»³².

Известный писатель, поэт и журналист Владимир Гиляровский утверждал, что у Евгении Степановны были дети от Дениса Ильича и сам Гиляровский был знаком с донским конезаводчиком Максимом Денисовым из Пятиизбянской станицы – «единственным потомком Степана Разина»³³. Документально это, к сожалению не подтверждается…

В XIX веке считалось, что на месте Пятиизбянской станицы некогда был «замок сестры Стеньки Разина, которая будто бы жила на месте этой станицы и содержала шайбу разбойников»³⁴. По-видимому, это тоже из области легенд, которые всегда в изобилии окутывают имена знаменитых людей…

Крестным отцом Степана Разина являлся домовитый казак Корнила Яковлевич Яковлев, имевший прозвище Ходнев и происходивший, по всей вероятности из запорожских казаков. Об этом можно судить по тому, что в 1638 году войсковым атаманом донских казаков был «запороженин» Тимофей Яковлевич Яковлев, по всей вероятности, старший брат Корнилы. В дальнейшем и сам Корнила станет донским войсковым атаманом и, увенчанный сомнительной славой победителя Степана Разина, будет торжественно погребен в Черкасске в ограде главного храма донских казаков Воскресенского собора. Минет сто шесть лет, и в 1786 году остатки Яковлева, верного слуги самодержавия, богатые казаки перенесут в ожидании приезда в донскую столицу Екатерины II в галерею Воскресенского собора³⁵. До сих пор в Старочеркасском Воскресенском соборе стоит, вмурованная в стену, мраморная плита с замысловатой надписью: «Лета 7188 (1680. – М. А), месяца июля 16 день преставися раб божий войсковой атаман Корнелий Яковлевич на память святого мученика Афиногена и учеников»³⁶.

Первое документальное упоминание о Степане Разине относится к поздней осени 1652 года, когда будущему вожаку голытьбы было немногим за двадцать, это был сложившийся казак. А как протекали эти двадцать лет? Попытаемся воссоздать первое двадцатилетие жизни знаменитого атамана на основе скудных данных по истории донского казачества. Потом, когда буйным пламенем полыхнет по российским просторам крестьянская война, когда имя Степана Тимофеевича приобретет европейскую известность, политики, историки, хронисты, литераторы суетливо кинутся отыскивать сведения о Степане Разине: где родился, рос, кто такие донские казаки, из среды которых выходят столь удивительные натуры?

…Жизнь донцов проходила среди тревог, боев и походов. Многочисленные и воинственные соседи – турки, татары, персы – окружали казаков, и выжить можно было только постоянно совершенствуя свое боевое мастерство, тренируя волю и ум. Презрение к опасности, но презрение не безрассудное, воспитывалось в казаках сызмальства. Весь уклад казачьей жизни способствовал формированию сильных, волевых натур, способных повести за собой народ. Именно в такой среде рос и формировался Разин, и среда эта оказала на него всестороннее влияние, доказательством чему вся жизнь Степана Тимофеевича…

Проживал Степан Разин в Черкасском городке, который во второй половине семнадцатого века основали запорожские казаки («черкасы»), давшие городку название. Расположенный на острове, омываемом водами Дона и Протоки, городок этот был огорожен прочным деревянным тыном и плетнем, за которыми располагались деревянные курени и землянки. Среди них стоял и добротный курень Тимофея Рази.

Живо и неоднообразно проходили дни Степана в родном Черкасске. Где всегда находилось интересное для молодого казака занятие. Батя Тимофей с дорогим крестным Корнилой каждый день уходили к становой избе, куда влекомые любопытством, тянулись Степан с Иваном и Фролкой, с интересом наблюдая, как казаки вязали сети, тенета, сноровисто делали разсохи и, видя в кружке, слушали хвалебные рассказы кого-нибудь из бывалых казаков, побывавших в пекле не одного сражения с басурманами. Слушали, затаив дыхание, и братья Разины. Им нравились разные песни, которые пели казаки, но особенно любили браться богатырские песни, именно они лучше всего исполнялись донцами. И оживали в такие минуты славные деяния Ермака Тимофеевича, словно распахивались деревянные стены станичной избы и вольный ветер выносил крепкобокие струги на величавые просторы Волги-матушки:

 
Как на славных на степях саратовских
Что пониже было города Саратова,
И повыше было города Камышина,
Собирались казаки-други, люди вольные,
Собирались они, братцы, во единый круг:
Как донские, гребенские и яицкие;
Атаман у них Ермак, сын Тимофеевич,
Есаул у них Асташка, сын Лаврентьевич.
Они думали думушку все единую:
Уж как лето проходит лето теплое,
А зима настает, братцы, холодная,
Как и где-то нам, братцы, зимовать будет;
На Яик нам иттить, да переход велик,
Да на Волге ходить нам, все ворами слыть,
Под Казань град иттить, да там царь стоит,
Как грозный-то царь Иван Васильевич,
У него там силы много-множество,
Да тебе, Ермаку, быть там повешену,
А нам, казакам, быть переловленным,
Да по крепким по тюрьмам поразсаженным
Как не золотая трубушка вострубила,
Не серебряная речь громко возговорит,
Речь возговорит Ермак, сын Тимофеевич:
«Гей, вы думайте, братцы, вы подумайте,
И меня, Ермака, братцы, послушайте:
Зазимуем мы, братцы, поисправимся,
А как вскроется весна красная,
Мы тогда-то, други, братцы, во поход пойдем,
Мы заслужим перед грозным царем вину свою:
Как гуляли мы, братцы, по синю морю.
Да по синему морю по Хвалынскому,
Разбивали мы, братцы, бусы корабли,
Как и те кораблики, братцы, не орленые,
Мы убили посланничка все царского,
Как тово-то ведь посланничка персидского…
 

Степану нравилось, что заканчивалась песня тем, что Ермак Тимофеевич покорял царство, отдавая его российскому царю, за что получал прощение за свои «вины» и в подарок славный тихий Дон. Только не совсем понимал Степан, в чем же виноват был славный Ермак Тимофеевич, и за что государю великому ловить и вешать донских казаков, коль они хотят воли и свободы, дороже которой ничего не может быть?..

Заканчивались песни, начинались обсуждения будущих походов в басурманские земли, где томились в плену-неволе свои братья-казаки, люди русские, украинские, жители Белой Русии. Старики, время от времени встревая в разговор, азартно играли в зернь³⁷.

Степан с серьезным и рассудительным Иваном и подвижным расторопным Фролкой и прочими малолетками – казачатами устраивал на майдане у часовни игры в кости и бабки. Навострившись игре в бабки, Степан приобрел такую меткость, что мог камнем сшибить в полете птицу и ловкой свалить зайца-шустряка.

Тимофей Разя с дорогим кумом Корнилой часто выезжал с казаками на охоту – гульбу, и тогда Степан с братьями по месяцу, а то и боле жили одни в обширном батином курене. А то, случалось, батя Тимошка и крестный Корнила с удалой ватагой казаков надолго уходили на роскошные охотничьи угодья, расположенные на реке Куме, тогда Степан с братьями месяц, другой томился в Черкасске, ожидая приезда дорогого родителя и обожаемого крестного.

В Черкасске всегда было многолюдно, особенно весной и летом. Степан любил суету родного города, любил общаться с иноземными гостями, говорившими на непонятных языках, понять которые ему очень хотелось. Здесь можно было встретить воеводу с царскими дарами (жалованьем) при надежной охране в пятьдесят-сто крепких и надежных воинов, турецких послов с многочисленными свитами. Тут постоянно толклись присланные из Москвы для встречи иноземных послов государевы чиновники, разбитные и пронырливые люди из украинных городов, отправленные сюда для узнавания вестей на Дону и в сопредельных землях… Запорожцы, страстные охотники до вольной жизни и приключений, с незапамятных времен жили здесь, разнообразя общую картину вечно неспокойного Черкасского городка.

В мирные времена, кроме этого люда, в Черкасске постоянно живали молчаливые и загадочные азовские турки, подвижные и неспокойные ногайцы, настороженные раскосые калмыки. На Дон они приезжали для продажи ясыря (пленных) и лошадей, а часто для того, чтобы погулять и развеяться от однообразия жизни в кругу знакомых казаков, щедрых на угощения.

Калмыцкие послы от различных тайш и князей ежегодно приезжали в Черкасск. Для их угощения хлебосольные казаки не жалели ни вина, ни медов, тем более что и Московское правительство специально отпускало на эти нужные дела немалую сумму денег и запасы вина.

Степан с жадным любопытством общался с калмыками и сумел выучить их нелегкий язык так, что запросто гутарил на калмыцком. В целом историки отмечают, что у Разина был несомненный лингвистический талант: он знал несколько иностранных языков. Секретарь шведского посольства в Персии (80-е гг. XVII в.) Энгельберт Кемпфер, написавший сочинение о Персидском походе Разина, отмечал, что Степан знал восемь иностранных языков³⁸.

Неразлучные друзья – Тимофей и Корнила – как и многие казаки того времени любили в свободное время, особливо зимой, когда скука и тишь, повеселиться в дружеском кругу и развеяться от ратных дел в приятных беседах с односумами. На дружеские сборища шли как на праздник, соответственно разноряженные. Один появлялся в роскошном лазорево-атласном кафтане с частыми серебряными нашивками, дополнительно украшенном жемчужным ожерельем. Другой казак щегольски, как это умели делать только донцы, одевал камчатый³⁹ или бархатный полукафтан без рукавов и темно-гвоздичный зипун, опушенный голубой камкой с шелковой, гвоздичного цвета, нашивкой. Третьего можно было видеть в камчатом кафтане с золотыми турецкими пуговками и серебряными с позолотой застежками; лазоревый зипун дополнял наряд. На ногах многих казаков красовались сафьяновые сапожки, а на голове – кунья шапка с бархатным верхом. Широкий шелковый турецкий кушак с небрежно заткнутыми за него ножами с черенками из рыбьего зуба придавал донцам внушительный вид. Все были вооружены: кто русской пищалью, кто персидской саблей с турецким луком-саадаком, кто рогатиной и пистолетом, а кто всем сразу.

Многие из казаков предпочитали басурманскую одежду русской, потому что турецкая или татарская одежда была широкой и не стесняла движений, особенно в бою. Вся эта разноряженная и шумная толпа весело расстилала тяжелый узорчатый ковер, кидая на него подушки, шитые золотыми и серебряными нитями по красному атласу. С приятным мелодичным звоном ставились внушительные серебряные чаши, которые тут же наполнялись янтарными медами и терпкими пахучими винами. Начинался веселый пир, затевались разговоры, сменяемые песнями…

Донцы любили потчевать своих гостей и умели это делать. Хлебосольство почиталось у них непременной обязанностью каждого казака. На стол, кроме обильных закусок, ставили вина, меды, без которых пир считался неполноценным. Были среди казаков бражники и пропойцы (в среде какого народа их нет!), но таких насчитывалось меньшинство и слава о них шла дурная, а не на поле боя заслуженная… Случались у казаков и голодные дни, тогда ели что придется, частым гостем на Дону был «царь-голод», уносивший десятки казачьих жизней, но донцы не унывали ни при каких обстоятельствах.

С особой радостью в Черкасске встречали торговых людей из Воронежа, Белгорода, Валуек, Ливен, Ельца, Оскола и других российских городов. Тогда в взбудораженном Черкасском городке вовсю кипел-шумел многоязыкий торг. Избытки казачьей добычи – резвые скакуны, дорогие персидские и турецкие товары, скот – шли в обмен и продажу. Часто случалось, что русские торговые люди, продав на Дону свои товары и наслушавшись рассказов о романтических походах казаков в басурманские земли, бросали все и присоединялись к казакам, вступая в их вольное братство.

В родном городе Степана постоянно кипела суетная жизнь. Одни возвращались из похода, другие отправлялись на поиски. Донцы, сами много страдавшие в своей жизни от басурман были восприимчивы к чужому горю, и как только разведка доносила, что татары-крымцы и ногайцы двигались на разорение Украины (а именно туда часто направлялись разбойничьи орды), несколько сот храбрецов на резвых конях споро бросались на мелководные переправы, стремясь перехватить злого неприятеля и разгромить его. Часто случалось, что враг, численно превосходивший казаков, бежал, не выдерживая бешеного натиска славных сынов Дона, оставляя им пленных и награбленное добро. Так проходили дни…

В 1637 году, когда Степану Разину шел восьмой год, Дон всколыхнуло событие, гулким эхом отозвавшееся в Европе и взбудоражившее многолетнее спокойствие и уверенность турецкого султана: казаки приступом взяли могучий Азов. Последующие два года прошли под знаком борьбы за эту важную в стратегическом отношении крепость, и в борьбе этой мужественно сражались батя Тимофей и крестный Корнила. Стенька хорошо помнил то страшное пятилетие и вместе со всеми радовался разгрому мощной турецкой армии под Азовом. Отбив турок, донцы предложили Азов «великому государю» Михаилу Федоровичу, но тот, посоветовавшись с различными сословиями, собранными на Земский собор, отказался, опасаясь затяжной войны с османами. Казаки со слезами на глазах оставили Азов, вывезя с собой крепостные ворота, калитки, городские азовские весы. Ушли из дымящейся крепости и Тимофей Разя с кумом Корнилой. Ушли с тревогой в душах и с болью в сердцах. Потом не раз и не два слышал Степан с братьями рассказы отца и крестного о храбрости и мужестве защитников азовской твердыни, страстно хотелось ему самому повторить отцовские подвиги. Только бы годы летели быстрей, только бы скорей стать настоящим казаком!..

В апреле 1644 года донские казаки, уставшие и донельзя изнуренные в неравной борьбе с турками и татарами, перенесли свою столицу из сожженного басурманами Монастырского городка в Черкасск. С этого времени и вплоть до 1805 года Черкасский городок был постоянной столицей донского казачества. Многократно пытались турки и татары захватить Главное войско, но безуспешно. Казаки всякий раз отбивались от врага, нанося ему ощутимый урон.

В напряженной борьбе с недругами донцов пролетело-прошумело несколько напряженных лет. Наступил срединный 1650, когда в документах впервые приводятся достоверные данные о Степане Разине.

В тот год старый Тимофей Разя вдруг почувствовал, что силы, никогда не изменявшие ему на протяжении многих лет, покидают его. Тяжкие раны, полученные в многочисленных боях и походах, окончательно обессилили Тимофея, мрачные думы одолевали его. «Податься в монастырь, успокоить душу перед смертушкой?!» – думал он. – Хоть бы в наш Борщевский Троицкий монастырь, что на речке Цне у Шацких ворот!» В этих думах старого Тимофея не было ничего необычного, ибо многие увечные и потерявшие силы казаки, в молодости делавшие вклады в монастыри с заботой о будущем, уходили потом в обители, коротая оставшиеся дни в тихих воспоминаниях о прошлых походах и славных битвах, далеких и зыбких, как сон…

В один из дней в разинский курень навестить больного кума пришел Корней Яковлев. Он вошел, высокий, сильный, здоровый, и, перекрестившись на святой угол, прошел в комнатку. Степан радостно встретил крестного, которого уважал за воинскую доблесть, вместе с ним вошел к отцу, печально и тихо лежавшему на деревянном топчане.

– Что, кум Тимофей, занемог? – участливо спросил Корнила, осторожно коснувшись желтой руки Рази.

Тимофей тяжело поднял на него свои темные усталые до предела глаза и невесело кивнул. Корнила грузно – аж скрипнули доски! – присел у изголовья кума, уверенным жестом поправил подушку.

– Надобно тебе, Тимош, сходить в Соловки, в монастырь тамощний, помолиться святым чудотворцам Зосиме и Савватию⁴⁰. Казаки сказывают, что исцеляют раны тяжкие сии святые.

– Так то оно так, кум, но долог и нелегок путь на Соловки, одному мне туда не добраться, сил нету, – шевельнувшись, невесело отозвался Разя, – помощник надобен!

– Да у тебя, кум, три помощника, три добрых сына! – весело засуетился Корнила. – Вот хоть Стенька; крестник мой, пойдеть с тобой. – Стенька, подь сюды родной! – дружелюбно позвал Яковлев. Степан с торопливой готовностью вышел к крестному. – Пойдешь с батей в Соловки. Зосиме и Савватию помолиться? – спросил Корнила, пытливо глядя на крестника.

Степан просиял, ему давно хотелось пройтись по Руси Великой, белу свету повидать, посмотреть, как живет народ православный. А ведь Соловки лежали не в ближнем краю, а на холодном и далеком севере, и путь туда шел через всю необъятную Россию, посмотреть которую он так мечтал. Душа Степана возликовала, но вида радости он не подал и ответил спокойно и сдержанно:

– Пойду!

В разинском курене стали собираться к отъезду в неведомые Соловки. Однако поездка не состоялась. Старый Разя слабел и угасал на глазах сыновей. И вот пришел страшный день, когда Тимофей неотвратимо почувствовал, что земной путь его завершился. Он призвал сынов ближе, сдержанно, по-казацки, попрощался с ними. «Живите дружно, сыны, свято блюдите честь казачью, слушайтесь крестного свово Корнилу, он теперь заместо отца вам будет, – тихо вымолвил Тимофей. Потом тяжко повернулся на спину и, глядя куда-то в высь, в глубину невидимого неба, спокойно произнес: «Прости, тихий Дон Иванович! Мне по тебе больше не издити, дикова зверя не стреливать, вкусной рыбы не лавливать!» И не стало батьки Тимофея…

Оплакав родителя, Степан с братьями и крестным, похоронили Тимофея. Для Степана наступал-надвигался тяжкий период самостоятельной жизни, многотрудной и суровой…

По Руси Великой

 
Снова Разин идет по Руси
Изнывать на молебнах.
Воспитайся, душа, и вкуси
Откровений целебных.
 

Л. Лавлинский

Оплакав и похоронив отца, Степан не оставил давней мысли пройтись по неоглядным просторам матушки-Руси, посмотреть жизнь народа русского, побывать в стольном граде державы Москве. Не мешкая, он подал челобитную войскому атаману Науму Васильеву, который хорошо знал его отца еще со времен достопамятного азовского взятия 1637 года и азовского «сидения» 1641 годов. В челобитной Степан смиренно просил отпустить его в Соловки помолиться чудотворцам Зосиме и Савватию за упокой душу отца своего Тимофея и за здравие свое и братьев своих Ивана да Фрола.

– Приходи, Степан, на круг пятого дня сего месяца ноября, – сказал Васильев, когда войсковой дьяк неторопливо прочитал ему разинскую челобитную. – Там собча порешим. Может, и сподобят тебя казаки разрешением на путь молельный к соловецким чудотворцам… – потом, чуть помолчав, он заговорщицки прошептал: – А я тебя благословляю в трудный путь!

В холодный и пасмурный день пятого ноября 1652 года в Черкасске, на истоптанном тысячами казачьих ног старом майдане, состоялся круг. Решался вопрос о посылке зимовой станицы в Москву за жалованьем государевым. Долго судили-рядили казаки, выбирая самых достойных. Всякий старался попасть в посольство, ибо его участники имели немалые льготы: они получали деньги, а атаману и есаулам в Москве давали сабли и серебряные ковши, в столице российской державы казаки жили на всем готовом, дожидаясь весны, чтобы с царским жалованьем вернуться на Дон, где их всегда, с великим нетерпением, ожидали отощавшие за долгую зиму казаки. Вот потому так долго шумели и волновались донцы, и после многоречивых споров, наконец, станица была выбрана. Счастливчиков поздравили…

В тесный круг казаков снова вышел войсковой атаман Наум Васильев, подняв руку с атаманской булавой, требуя тишины. Мало-помалу разгоряченные недавними выборами зимой станицы казаки притихли.

– Атаманы молодцы! – зычно возгласил он. – Бьет нам челом середний сын Тимофея Рази Стенька, просит отпустить ево на Соловки помолиться святым чудотворцам Зосиме и Савватию, потому как покойный отец ево, Тимофей, царство ему небесное, умирая, завещал ему поклониться соловецким святым. Любо ли вам, атаманы молодцы, уважить просьбу Стеньки и отпустить ево в нелегкий путь к Соловкам? – закончил свое выступление Васильев.

– Доброе дело! – выкрикнуло несколько голосов. – Пущай идеть Стенька в Соловки. Тимош Разя был добрый казак, надобно помолиться за упокой его светлой души, царство ему небесное, земля ему пухом!

– А не молод ли Стенька, чтоб иттить по Руси Великой столь верст, вить нелегок и неблизок путь? – громко засомневался кто-то из казаков. – Ого, куда иттить!

– Молод, да силен и удал Стенька! – выручил крестника Корнила Яковлев. – Я спокоен за Стеньку, дойдет!

– Любо! Пусть идет! – дружно закричали казаки, и Степан получил отпускную грамоту, чтобы воронежский воевода не схватил его за бродяжничество и не отправил под стражей на Дон.

В тот же день войсковой писарь от имени Наума Васильева отписал государю в Москву грамоту. В ней говорилось: «Государю царю и великому князю Алексею Михайловичу всеа Русии холопи твои атаманы и казаки Наумко Васильев и все войско Донское челом бьет. В нынешнем, государь, во 161-м году ноября в пятый день бил челом… Стенька Тимофеев сын Разин… чтоб ты, государь, пожаловал ево, Стеньку, отпустить… помолитися преподобным отцам Изосиму и Савватию… И мы, государь, того Стеньку отпустили в Дону к тебе, государь, к Москве по обещанью ево помолитися чудотворцам ноября в 5 день»⁴¹.

Стоял ноябрь. Поздняя осень властвовала на притихших донских просторах. Птицы давно улетели в теплые края, деревья стояли голые, унылые, лишь на дубах сухо и неприятно шелестели буро-коричневые листья. Вода в Дону потемнела, стала холодной и свинцово-тяжелой. Нудные осенние дожди безжалостно расквасили дороги, по которым ехал Разин в Москву. Несмотря на печальную погоду, на душе Степана было весело и по-юношески светло. Его влекла и радовала неведомая дорога, а степь необъятная, что раскинулась под осенним небом, будила мысли о прошлом. Когда-то здесь обитали различные народы, сгинувшие в бездне времени. Тысячи лошадиных копыт оставили невидимые следы на донском раздольи, в бурой степной земле Степану чудилась кровь людей, пролитая в жесточикх битвах, которые многократно громыхали здесь в течение долгой истории донской земли. На пути встречались молчаливые курганы с безразличными ко всему каменными бабами на вершинах – метами прошлого времени. «Что скрыто в этих курганах, что покоится там?» – думалось Степану. – Крестный сказывал: богатыри древние схоронены в курганах!» Степан поднял голову: в хмуром неласковом небе кружил одинокий орел, выискивая добычу, а вдалеке, на краю неба, печально тянулся в теплые края птичий клин, унылыми криками иногда врываясь в осеннюю тишину степи… Осень… На душе у Степана лежала печать тревожной радости: что там впереди?! Дорога, дорога, дорога…

В те поры дорога из Черкасска до Москвы занимала от трех до пяти недель. Летом путь в столицу шел по рекам до Воронежа, оттуда на лошадях ехали до Москвы. Зимой в первопрестольную двигались на Валуйку, оттуда на Оскол, Ливны, Дедилов, Тулу, Серпухов.

Степан благополучно добрался до Воронежа, навестил свою бабушку Анну и дядю Никифора и, немного передохнув, отправился в Москву. Долгим был путь к русской столице, многое видел и запоминал Степан, копя увиденное в тайниках своей души.

Это было время, когда Россия преодолевала страшные последствия польско-шведской интервенции, во время которой, казалось, навсегда погибло Русское государство. Но народ российский нашел в себе былинные силы выстоять и победить. И вот теперь наступила сравнительно мирная полоса времени, за которой остались годы разорения начала семнадцатого века. Полным ходом шло освоение новых земель, и к описываемым временам территория Русского государства увеличилась в два раза, а численность населения достигла тридцати миллионов. Россия была почти сплошь крестьянской страной: крестьяне составляли свыше девяноста пяти процентов населения. Медленно, о неуклонно развивались производительные силы государства, в земледелии большое распространение получила комбинированная система, включавшая в себя переложную, подсечно-огневую и трехпольную системы. Но в центре страны постепенно господствующее положение заняло трехполье. Землю-кормилицу пахали, в основном, сохой с отвальным устройством – полицей. В лесостепных землях южной России распространялись орудия плужного типа. В большом ходу у крестьян были бороны, серпы, косы-горбуши, цепы, прясла-сушила. При сравнительном разнообразии зерновых культур, а сеяли рожь, овес, пшеницу, гречиху, коноплю – урожайность была низкой и составляла в среднем сам-три. Крестьяне разводили лошадей, свиней, крупный рогатый скот, овец, гусей, уток, кур. Но случалось, что крестьяне вообще не имели никакой живности, кроме кур. Одним из любимых занятий российских крестьян было рыболовство и бортничество, рыба и мед были частыми гостями на крестьянских столах. Занимались россияне и охотой…

Россия разинских времен имела уже и свою промышленность, причем мелкое товарное производство было отличительным признаком промышленного развития русского государства семнадцатого столетия. Вырастали села и даже целые города по производству промышленных изделий. Железоделательное и оружейное производство было сосредоточено в Туле, Серпухове и северо-западе России. Центрами по производству кожи, сала, пеньки стали Казань, Ярославль и Смоленск, с прилегающими к ним районами. Мастера литейного дела жили в Москве, Пскове и Новгороде. В городах, как центрах промышленности и торговли, появились первые русские централизованные мануфактуры с использованием вольнонаемного труда.

Помещики, опираясь на новые тенденции хозяйственного развития, в частности, товарное производство, стремились увеличить прибыли, для чего требовали от государя увеличить число крепостных крестьян и земельные владения. И царь Михаил Федорович и его сын Алексей Михайлович шли навстречу требованиям помещиков: в короткий срок огромные земельные массивы центральных уездов, земли Дикого Поля, Поволжья оказались в руках крепостников. При этом царь не скупился передавать помещикам земли с крестьянами. Владельцами огромного числа крепостных стали бояре Морозовы, Салтыковы, родственники царя Милославские, бояре Воротынские, Шуйские… Значительно прирастила свои богатства православная церковь.

Распространение крепостничества вширь сопровождалось резким усилением гнева эксплуатации. Кроме работы на пашне помещика от двух до четырех дней в неделю, выполнения подворной и прочей повинности, крестьяне должны были работать на кожевенных, поташных, соляных и других предприятиях своих хозяев. Неуклонно росли и натуральные повинности: хлебом, зерном, мясом, яйцами и другими продуктами и изделиями.

Все это вызвало озлобление крестьян: в одиночку, семьями, ватагами бежали они от помещиков в вольные, незаселенные края. В свою очередь помещики требовали окончательного и полного закрепощения крестьян, что и было сделано «тишайшим» Алексеем Михайловичем в 1649 году, когда появилось знаменитое Соборное уложение. С этого момента помещики могли безгранично вершить суд и расправу над крестьянами, у которых не оставалось никаких прав и возможности жаловаться верховному правительству. Наиболее смелые и решительные из крестьян убивали ненавистных помещиков, пускали под боярские крыши «красного петуха» и уходили на Дон искать вольную-волю…

«Мир качается!» – так определял положение в Московском государстве один из современников Алексея Михайловича. «Качался» мир городской, «качался» мир деревенский. В адрес царя сыпались сотни, тысячи проклятий и угроз. «Кляну я государя! – с яростью восклицал один из крестьян, попавший затем в лапы сыскного отряда. – Чтоб ему пропасть. Прежние государи, бывало, выход давали и тюрьмам роспуск бывал, а нынешний государь к нам немилостив, чтоб ему пропасть!» Хульные словеса в адрес царя и помещиков быстро множились, год от года росли политические дела по «слову и делу государеву». Росли и увеличивались многочисленные налоги, а правительство, неистощимое на выдумки, изощрялось в сочинении новых поборов: «ямские деньги», «стрелецкий хлеб» – и несть им числа, этим поборам!..

Многое из всего этого видел Степан, путешествуя по Руси, и страдания народные крепко запали в его неравнодушную к чужому горю душу…

В декабрьскую лютую стужу и непогодь 1652 года Степан Разин прибыл в первопрестольную. По узким московским уличкам с трудом добрался он до Посольского приказа, в ведении которого находилось Войско Донское и подал отпускную грамоту⁴². Она, эта грамотка, дошла до наших дней и хранится ныне в Государственном архиве древних актов. На ней следы разинских рук…

Долго ли пробыл Степан в Москве и дошел до студеных Соловков, документы об этом молчат, а впрочем, их попросту нет. Время, полное войн и социальных потрясений, пожары, наводнения и недобрые люди постарались уничтожить эти бесценные документы. Сведения о Степане Тимофеевиче снова «выныривают» из тьмы неизвестности только в ноябре 1658 года.

И снова на дворе холодный ноябрь, над куренями, погостами, майданом и собором Черкасска лютует осенняя непогодь… В стольном граде донских казаков собрался шумный казачий круг. Предстояло выбрать зимовую станицу в далекую Москву, которая одаривала донцов жалованьем, начиная с 1570 года, когда государь русский Иван Васильевич Грозный предложил воинственным и храбрым донцам службу, за кою и обязался платить жалованье. Казаки согласились, тем более, что служба была необременительной и состояла в ведении разведки на юге государства, встрече и проводах государевых послов. Царское жалованье сначала выдавалось в Москве, а в более поздние времена казаки получали его в Воронеже. «За свои службы великому государю» казаки имели хлеб, которого не выращивали на Дону вплоть до конца семнадцатого века. Кроме этого им выдавались деньги, «зелье» (порох), свинец, оружие, селитру и другие воинские припасы, столь необходимые казакам в их нелегкой боевой жизни. В начале XVII века жалованье делилось на две тысячи человек, а к разинским временам эта цифра возросла до пяти тысяч. Хлеба в те поры присылалось 200 тонн.

Зимовые станицы, ежегодно посылаемые в Москву за «государевым жалованьем», были различными по числу казаков. Самая малая станица включала в себя несколько донцов, но были станицы и по сто-сто пятьдесят человек. Воеводам приграничных с Доном городов вменялось в непременную обязанность проверять число казаков, проезжавших через их города по пути в первопрестольную. «Лишних», против разрешенного числа, казаков, полагалось «возвертать» обратно на Дон. Но казаки всякими хитростями умудрялись прорываться к Москве в большем числе, тогда в Москве чиновники Посольского приказа не выдавали «лишним» казакам кормовое и жалованье. Несмотря на эти государевы запреты, донцы почти всегда являлись в столицу в большем, чем полагалось, составе, и царь вынужден был мириться с этим, выдавая нужным ему казакам оружие, серебряные ковши и даже коней с государевой конюшни.

Вот потому так яростно и страстно, иногда до нешуточных столк-новений, кипел-шумел казачий круг в один из слякотных ноябрьских дней 1658 года, выбирая зимовую станицу. Наконец, страсти понемногу улеглись, «зимовейцы» были выбраны. Попал в станицу – какая честь! – и Степан Разин, что говорило о его авторитете в среде донских казаков. Не последнюю роль в его избрании в зимовую станицу сыграли ратные дела покойного батьки Тимофея и авторитет крестного Корнилы.

Атаманом зимовой станицы казаки избрали Наума Васильевича Васильева. Это был авторитетный, опытный, заслуженный воин и вожак донцов, несший нелегкий крест атаманский в суровые годы азовского «осадного сидения» – в 1639–1641 годах. Затем еще дважды, в 1650 и 1656 годах, казаки оказывали ему высокую честь, вновь избирая своим атаманом.

В дорогу дальнюю собирались надолго и тусклым неласковым днем второго ноября зимовая станица донских казаков отбыла из уныло стоявшего на холодном ветру Черкасска в белокаменную Москву.

Осень… Природа решила всерьез испытать казаков: в дороге зарядили промозглые дожди, пронизывающий ветер продувал нехитрую казачью одежду, многие из станицы Васильева заболели. Простудился и Степан. Его трясло, нудно ломило в костях, болела голова. Кое-как добрались до Валуйки, споро подъехали к каменному воеводскому дому. Атаман сдержанно приветствовал воеводу Ивана Языкова, в теплой шубе вышедшего на резное деревянное крыльцо.

– Здорово! Как доехали Наум Васильевич? – кивнул в ответ воевода, ежась на промозглом ветру.

– Тяжел ноне путь, Иван Степаныч, – смуро ответил уставший Васильев, – кони притомились, обессилели, казаки вконец разбиты, а один и вовсе тяжко занемог.

– Кто таков? – поинтересовался Языков, приглашая казаков в теплую горницу.

– Стенька Разин, черкасский казак, сынок покойного Тимоши Рази и крестник Корнея Яковлева, – все так же невесело протянул Васильев, усаживаясь в горнице на деревянную скамью и разминая озябшие и затекшие руки. – Дозволь, Степаныч, его, Стеньку, стал быть, покамест у тебя оставить, пока обмогнется малость. А после отправишь его к Москве, а нам надобно поспешить к великому государю, в стольный град!

– Лады, атаман, пущай останется твой казак Стенька, разве нехристи мы, што ли. Ну, а сами-то подкрепитесь, чем бог послал, милости прошу к столу…

Пока «зимовейцы» закусывали, запивая нехитрый обед вином, челядин воеводы отвел Степана в соседнюю, жарко натопленную комнату, уложил в постель, напоив терпким отваром целебных трав.

Отдохнув и подкрепившись у хлебосольного воеводы, казаки скрылись в осенней моросящей мгле. Степан, страдая душой и телом, остался в Валуйке на попечении слуг сердобольного воеводы.

Прошло несколько дней. Степан постепенно обмогся от болезни, отлежался в теплой комнате, окреп. В один из ноябрьских дней Степан подал челобитную в съезжую избу с просьбой помочь ему добраться до Москвы к своим казакам, к атаману Науму Васильевичу.

– Здоров ли ты, Степан? – участливо спросил воевода, прочитав Степанову челобитную. – Могешь ли одолеть тяжкий путь к Москве?

– Здоров я, здоров, воевода, – торопливо, словно боясь, что воевода не отпустит его, заговорил-засуетился Разин. – Сделай божескую милость, Иван Степанович, отправь меня к Москве к казакам и атаману Науму Васильеву, поди, беспокоются уже обо мне.

Языков улыбнулся, посмотрев в слюдяное оконце, поежился от вида бушующей непогоды и велел кликнуть писаря. Когда тот пришел и уселся за низеньким столиком, воевода начал диктовать: «Государю царю и великому князю Алексею Михайловичу холоп твой Ивашко Языков челом бьет». Воевода передохнул, прошелся по комнате, прислушался к вою ветра за окном и продолжал: «В нынешнем, государь, во 167-м году ноября в второй день выехали, государь, с Дону на Валуйку станица, донские казаки всево Донского войска атаман Наум Васильев с товарыщи». Языков снова замолк, вопросительно посмотрел на Степана, напряженно и тревожно следившего за его словами и действиями, и продолжал диктовать: «И то, государь, время, ево Наумовой станицы Васильева донской казак Степан Разин волею божию на Валуйке залежал, а войсковой, государь, атаман Наум Васильев с товарыщи по твоему великого государя цареву указу с Валуйки на твоих государевых на ямских подводах отпущон к тебе, великому государю, к Москве тово ж числа. А подвода атаману Науму на тово казака на Степана Разина не дана. А ныне, государь, тот казак от болезни своей обогся и бил челом тебе, великому государю и великому царю и великому князю Алексею Михайловичу, а мне, холопу твоему, на Валуйке в съезжей избе подал челобитную тот донской казак Наумовой станицы Васильева Степан, а в челобитной ево написано, чтоб ты, великий государь, пожаловал, велел ево с Валуйки отпустить к тебе, великому государю, к Москве. И по твоему великого государя царя и великого князя Алексея Михайловича указу я, холоп твой, тово донского казака Наумовой станицы Васильева Степана Разина на твоей великого государя на ямской подводе с Валуйки отпустил к тебе, великому государю, к Москве»⁴³. Подьячий, закончив шуршать тонко очиненным пером, степенно и с достоинством посыпал написанное мелким песком и почтительно передал воеводе валик письма. Тот, взвесив послание на руке, вручил его Степану.

– Езжай, Степан, – сказал Языков. – А грамоту сию береги пуще глазу, передашь ее в государев Посольский приказ. Ну, с богом, кони готовы!

Степан быстро схватил заветную грамоту, торопливо поблагодарил воеводу и вихрем сорвался с места. Через час он уже ехал на ямской подводе по дороге на Москву.

В первопрестольную Степан Разин прибыл морозным вечером семнадцатого декабря и сразу же направился в Посольский приказ, отыскать который ему помогли встречные прохожие. Здесь он предъявил грамоту воеводы Зыкова. Полный, с круглым румяным лицом здоровяка дьяк Приказа равнодушно взял грамоту у закоченевшего от мороза Степана, прочитал и неторопливо вывел на ней: «Подана 167-го декабря в 17 день з донским казаком с Стенькою Разиным. чтена. К отпуску взять». Степан молча наблюдал за негостеприимным дьяком, наполняясь неприязнью к этому напыщенному чиновнику. Тот, словно почувствовав Степаново раздражение, поднял на него сумрачные глаза и скрипучим голосом проговорил:

– Что стоишь, казак, иди на Замоскворечье, на Ордынскую улицу, там твои земляки с атаманом Наумом Васильевым ждут тебя. Днями находил сюда Наум Васильич, справлялся: не прибыл ли? Иди…

Степан, оттаивая душой, сдержанно поклонился и быстро покинул Посольский приказ.

Уже было совсем темно, когда Степан нашел своих дорогих земляков, размещавшихся на Ордынской улице Замоскворечья по четыре человека в одном доме. Его усталого и озябшего, радостно принял атаман Васильев, давно тревожившися за судьбу юного казака, радостно загомонили вокруг Степана остальные казаки зимовой станицы. За широким дубовым столом в доме атамана устроили обильный ужин с терпкими винами и медами. В затемненной зимними сумерками комнате особенно ощущался уют и потому, что здесь, вдалеке от родных станиц, собрались все свои, родные донцы, и потому, что окнами бесилась и свирепствовала синяя зимняя вьюга, а здесь в доме было тепло, в печке озорно плясал веселый огонек, лились сладкие, хмельные меды, весело текли речи друзей-товарищей. Степан отогревшись огнем и медом, рассказывал о своем житье-бытье у воеводы Ивана Степановича Языкова, о том, как скучал-томился по своим товарищам, как рвался попасть в первопрестольную. Когда слегка устали от разговоров, пришло время песни, затянули старинную песню про Ермака Тимофеевича, про вольный тихий Дон, потом еще и еще. Ближе к полуночи Наум Васильев объявил захмелевшим казакам, что скоро их станица зимовая удостоится чести лицезреть великого государя Московского Алексея Михайловича, что ждут всех донцов богатые государевы подарки, а пока надлежит тщательно и надежно нести положенную караульную службу. Разошлись за полночь… В ту ночь Степан спал глубоко и крепко…

…Московская жизнь Степана Разина текла мирно и однообразно. Вместе с казаками он старательно нес, где прикажут, караульную службу, днем бродя по столице, знакомясь с многообразной жизнью великого русского города. Наум Васильев иногда заходил в Посольский приказ, к знакомому дьяку, узнавая точный день встречи с «великим государем», но встреча все откладывалась и откладывалась. Наконец долгожданный день наступил.

– Государь ждет нас! – объявил торжествующий атаман своим казакам…

Царский прием состоялся в малом тронном зале. Донцы во главе с атаманом Васильевым, одетые во все лучшее, были впущены дьяком-распорядителем в зал, в глубине которого на резном троне сидел царь Алексей Михайлович. Поклонились поясно, разогнулись не сразу, а выдержав почтительную паузу. Степан, устроившись сбоку казачьего посольства, тайком разглядывал царя, стараясь запечатлеть в своем сознании облик того, кто повелевал миллионами людей громадного государства, имя которого с любовью, злобой и яростью произносилось по всему обширному и многоязыкому государству Московскому.

Алексей Михайлович, спокойно сидевший на невысоком троне, имел довольно привлекательную наружность: белый, румяный лицом, с красивой окладистой бородой, но с низким лбом, крепкого сложения, с кротким и печальным выражением глаз. Добродушный от природы, царь получил от придворных лизоблюдов прозвище «Тишайший», хотя многие знали, что бывал государь часто вспыльчив и позволял себе грубые выходки по отношению к придворным, а однажды, разойдясь в гневе, оттаскал за бороду своего тестя боярина Милославского, в чем потом искренне раскаивался. Любимым развлечением «тишайшего» государя было купание своих стольников в холодной воде коломенского пруда, а также выдумывание различных, часто обидных, кличек придворным. Всем, кто знал царя, хорошо была известна набожность Алексея Михайловича. Царь любил читать священные книги, многие знал наизусть, цитируя их в повседневной жизни и политической деятельности. Никто из ближайшего окружения царя не мог превзойти своего господина в соблюдении изнурительных постов: в великую четыредесятницу царь каждый день отстаивал по пять часов в церкви, неутомимо и истово кладя бесчисленные и искренние поклоны. Блюдя посты, он по понедельникам, средам и пятницам вкушал только ржаной хлеб, запивая чистой водицей. Алексей Михайлович отличался трезвостью и умеренностью в еде, хотя к царскому столу иногда подавалось до 70 блюд. «Тишайший» был примерным семьянином, хорошим хозяином, любил природу и, как отмечали современники, был не лишен поэтического дара. Особую страсть питал царь к соколиной охоте. Алексей Михайлович любил приемы и находился сейчас в хорошем расположении духа.

Когда донцы, волнуясь и подталкивая друг друга, выстроились в зале перед троном, вперед степенно вышел дьяк и уверенным голосом произнес:

– Вам, великому государю, вашему царскому величеству донские казаки, станичный атаман Наум Васильев с товарыщи челом ударили!»

Казаки, предупрежденные накануне, поясно поклонились. Дьяк, удовлетворенно кинув на них взгляд, опять «запел»:

– Великий государь, его царское величество, жалует тебя, атамана Наума Васильича с товарыщи к своей государевой руке.

Один за другим донцы подходили к резному трону и тихо и осторожно прикладывались к пухлой руке царя, который, блюдя ритуал, сидел неподвижно и безучастно, словно церемония эта не касалась его. Приложился и Степан… Наконец, обряд целования государевой руки закончился. Алексей Михайлович кивнул дьяку и тот, зная ритуал назубок, снова заговорил:

– Великий государь, его царское величество, жалует атаманов и казаков Наума Васильева и все великое войско Донское и велел спросить о здоровьи и службу вашу милостиво похваляет.

Казаки, польщенные, снова поклонились. Потом с ответной речью вышел атаман.

После этого напряженная церемония закончилась, и казаков пригласили к царскому столу отведать государевых угощений. Слуги расторопно и сноровисто обносили казаков сладкой романеей, другие споро расставляли большие серебряные блюда с диковинными птицами, другими редкостными яствами. Во время обеда атаману, есаулу и всем казакам станицы – каждому в отдельности – преподнесли подарки: деньги в кожаных мешочках, тафту, добротное сукно, драгоценные шкурки соболей. Науму Васильеву вручили прекрасной работы серебряной ковш с надписью, который порозовевший от вина атаман принял не без удовольствия. Прием закончился…

Всю долгую зиму провела казачья станица в Москве. Донцы старательно несли караульную службу, знакомились с первопрестольной, участвовали в свободные дни в различных празднествах, которыми всегда была богата и обильна зимняя Москва. Наум Васильев, помня о главной цели своего приезда в государеву столицу, вел переговоры в Посольском приказе о размерах казачьего жалованья и порядке его доставки на Дон, в Черкасский городок.

Наконец утомительная и всем надоевшая зима прошла, наступили дни ранней весны, пора было собираться домой. Снова последовала церемония встречи с государем, на сей раз прощальная, снова было царское угощение и подарки казакам зимовой станицы. Щедро одаренные, зревшие «божественную» особу «тишайшего» царя, казаки с богатым жалованьем для всего войска Донского вернулись на берега родного Дона, по которому ох как соскучились!

Дон встретил своих сынов обильным половодьем. Черкасск смиренно стоял в мутных потоках весенней воды, жители, привыкшие к этому, сообщались друг с другом по шатким деревянным мосткам, проложенным по всему городу. Гораздо более опасным врагом, чем вода, были турки и татары, значительно укрепившие свои позиции на юге России. Чтобы воспрепятствовать выходу казаков в Азовское море и далее на черноморские просторы, которые считались внутренними водами Османской империи, и прекратить нападения настырных казаков на побережье Анатолии, на Крым и Константинополь, турки построили по обеим сторонам Дона, двумя верстами выше Азова, крепкие каменные башни-каланчи, соединив их между собой мощными цепями. Выход в Азовское море был закрыт. Кроме этого, на Мертвом Донце – одном из притоков Дона – турки соорудили небольшую крепостицу-заносу Лютик. Многочисленные мелкие протоки турецкие солдаты тщательно пересыпали галькой и песком, в большой степени затруднив движение в них казачьих лодок.

Казаки не остались в долгу. В марте 1661 года донцы совместно с прибывшим на Дон во главе сильного отряда солдат стольником Иваном Хитрово пытались штурмовать «новый ханов донецкий городок». Мужественно и стойко бились казаки и стрельцы, но отсутствие штурмовой артиллерии и невозможность сделать подкоп из-за грунтовых вод не дали возможности взять городок и выдернуть эту ханову занозу из тела донской земли. Одновременно казачья разведка с помощью запорожцев исхитрилась добыть вести, что по весне крымский хан с сильным войском татар и «турскими людьми» собирается нагрянуть на Дон. Казаки смекали, что без надежных союзников им трудно будет сладить с новым натиском неприятеля, надо было искать друзей. Таковые нашлись в лице калмыков, которые постоянно враждовали с ногайскими татарами Малой Орды, вассалами Крыма и злейшими врагами донских казаков. Начались дипломатические переговоры…

К середине дня двадцатого февраля 1661 года по предварительной договоренности в заснеженный Черкасск от предводителя калмыков Дайчин-тайши прибыл молодцеватого вида посол Баатыр Янгильдеев, разодетый празднично и торжественно. Войсковой атаман Корнила Яковлев, тоже одетый в лучшее, что у него было, старшины и казаки с почетом, но без подобострастия, приняли посольство влиятельного тайши. В знак дружбы и расположения казаки одарили Янгильдеева дорогим оружием, добротными сукнами, выстоявшимися медами и винами в деревянных пузатеньких бочоночках. Калмыцкий посол, смущенно кланяясь, принял дары и в свою очередь щедро одарил Корнилу и старшин. После обмена дарами начались переговоры.

Опытный Корнила, ведший переговоры, взял с собой Степана и велел крестнику внимательно слушать и учиться нелегкому искусству дипломатии. Далеко вперед смотрел крестный, приучая Разина к мысли о скорой дипломатической поездке к калмыцким тайшам.

Переговоры длились несколько дней, их результатом было заключение договора о совместных действиях казаков и калмыков против крымских татар и ногайцев. Для окончательного закрепления этого договора было решено, что донские казаки пришлют ответное посольство к тайше Дайчину. Выбор пал на Степана Разина и Федора Будана.

В то время Степану Разину было немногим более тридцати лет – возраст сравнительно молодой для выполнения столь ответственного поручения. Но казаки доверили ему это, весьма важное для всего Войска, дело, значит, надеялись на его благоразумие и дипломатический талант, да и крестный Корнила, конечно, посодействовал… Впрочем, это не было главным: Разин и без содействия Корнилы подготовил себя к выполнению столь важного дела, он знал калмыцкий язык, считался прекрасным оратором, умел увлечь собеседников словами. Один из историков в этой связи отмечал: «Разин обладал всеми физическими и психическими данными, чтобы оказать могущественное влияние на людей… Обладатель физической мощи древнего исторического богатыря, Разин совмещал в своей психике острый ум с непреклонной волей. Это была натура столь же широкая, как и необозримая, ее породившая, русская степь. Это, несомненно, был один из тех самородков, которые иногда выбрасываются из таинственных недр народной жизни и поражают какой-то истинно богатырской неукротимостью воли. Постоянная кровавая борьба… постоянные опасности и беззаботно-презрительное отношение к своей и чужой жизни и смерти создавали путем наследственности самородки воли, в то же время и закаляли их до такой твердости, что смять их, согнуть не оставалось никакой возможности: их можно было разбить чем-нибудь крепким… Разин был прирожденным и закаленным условиями жизни и среды стальным характером, богатырем воли и действия»⁴⁴.

В середине весны Степан Разин и Федор Будан с небольшим казачьим отрядом выехали к калмыцким кочевьям. Стояла удивительная погода, в небе, торжественно-голубом и необъятном, весело заливались неутомимые жаворонки. Застоявшие за долгую зиму кони свободно и раскованно шли по изумрудной траве, обильно украшенной пунцовыми, щевелящимися по ветру, тюльпанами. Из травы то и дело вспархивали птицы, а иногда стремглав вылетали большеухие зайцы. Казаки озорно свистели и улюлюкали, испуганный косой давал стречка, с огромной скоростью скрывались в ближайших кустах. Ехали весело…

Наконец достигли границ калмыцких кочевий. В условленном месте Степана с казаками ждали калмыцкие всадники, чтобы сопроводить к своему предводителю. Быстро пройдя большой участок степи, всадники прибыли к богатой кибитке тайши. После обмена традиционными приветствиями, Разин с казаками вошел под своды роскошной кибитки. Тайша грузно и неподвижно сидел на ворохе разноцветных подушек, с которых встал, когда Разин и Будан приблизились к нему. Снова последовали церемониальные приветствия, после чего тайша усадил Степана и Федора на почетном месте. Заняв свои подушки, тайша негромко хлопнул в ладони: из-за плотного тяжелого полога сноровисто вынырнули стоявшие там наготове слуги, неся на широких деревянных блюдах дымящееся ароматное мясо, а в кувшинах крепкий кумыс. Закусили. И, омыв руки в специально для этого принесенных тазах с водой, приступили к переговорам. В неторопливой беседе, ведшейся на калмыцком языке, были решены все вопросы, подтвержден договор о совместных действиях против ногайских и крымских татар, заключенный в Черкасске. Молодого дипломата Степана Разина и его сотоварищи Федора Будана можно было поздравить с большим успехом, ибо договор, заключенный им, был важен не только для войска Донского, но и для Русского государства: отныне калмыки из силы враждебной России, превращались в ее союзников.

На Дон Степан с Федором вернулись в радостно-приподнятом настроении, степенно, несмотря на молодость, доложили Корниле Яковлеву об успехе, а потом на казачьем кругу рассказали о подтверждении калмыками договора о мире и совместных действиях против татар. Корнила был доволен и горд за крестника, сердечно похвалил Степана и велел спешно снарядить легковую станицу в Москву с известием о столь важном деле. Выбор возглавить посольство пал на Дмитрия Афанасьева. Ему в день отъезда в первопрестольную Корнила вручил грамоту для государя, в которой, кроме прочего, писал: «А для, государь, мирного подкрепленья и для подлинных вестей послали мы, холопи твои, к самим гим, калмыцким тайшам, сы их калмыцким посланцами з Баатырком мурзою с товарыщи, выбрав своих донских казаков Федора Будана да Степана Разина. А которые, государь, гих полоненные калмыки прежних годов были у нас, холопей твоих, в войске Донском, и тех полоненных калмыков на миру договорились мы, холопи твои, отдать гим в то число, как они будут на твою государеву службу, куда ты, великий государь, укажешь. А одного, государь, гих полоненного калмыка послали мы, холопи твои, к ним, калмыцким тайшам для прямого имоверства с своими донскими казаками и с гих калмыцкими посланцами вместе»⁴⁵.

Казачье посольство уехало, а вскоре из Москвы прибыла государева грамота, в которой правительство одобрило результаты переговоров донцов с калмыками, успешно проведенные Степаном Разиным и Федором Буданом. Двадцать пятого октября 1661 года Корнила получил еще одну грамоту из Посольского приказа, в которой снова выражалось одобрение дипломатическим итогам миссии Разина и Будана к калмыкам.

После успешного свершения дипломатической миссии к калмыцким тайшам Степана снова потянуло на Русь, снова в его пытливой душе возникло неистребимое желание пройтись по российским просторам, увидеть жизнь люда русского. В начале ноября 1661 года Степан обратился к атаману Осипу Петрову с просьбой отпустить его к знаменитым чудотворцам из Соловков Зосиме и Савватию помолиться. Просьба середнего сына Тимофея Рази была рассмотрена, и через два дня казаки на своем кругу важили челобитную Степана, благословив в дальний путь. Наскоро собравшись, Разин со своим напарником Прокофием Кондратьевым выехал из Черкасского городка. За пазухой приятным теплом давила грудь войсковая грамота, в которой войсковой дьяк Дементьев от имени атамана Осипа Петрова писал, что «в нынешнем, во 170-м году ноября в 2-й день били челом великому государю., и в круга нам, всему войску Донскому, донские наши низовые казаки Степан Разин да Прокофий Кондратьев, а сказали. – Обещалися де оне Соловецким чудотворцам Изосиму и Савватию помолиться, и чтоб ты, великий государь, пожаловал, велел гих отпустить к Соловецким чудотворцам Изосиму и Савватию по обещанию гих помолитися. И мы тех казаков Стефана Разина, да Прокофия Кондратьева отпустили з Дону из Черкасского городка ноября в 4-день»⁴⁶.

Двадцать девятого ноября, проделав большой и многотрудный путь, Степан Разин прибыл в Москву и подал отписку в Посольский приказ. Некоторые историки считают, что эта поездка Степана Разина в столицу была связана с его посольством к калмыкам, а богомолье послужило только поводом для путешествия. Возможно, так оно и было, ибо до Соловецкого монастыря Степан так и не дошел.

Снова, как и в прошлую поездку в Москву, Степан видел нелегкую жизнь русских крестьян, наблюдал серую и невеселую суету городского тяглового населения. Цепким умом запоминал казак виденное, копя обиды народные в тайниках своей души, дожидаясь часа, чтобы предъявить счет угнетателям народным, чтобы за все обиды людские сквитаться с боярами, купцами, воеводами и чиновной оравой, лютой на правеж.

Снежной зимой 1662 года заметно возмужавший, нагруженный впечатлениями о московской жизни, Степан вернулся в родной Черкасск и тут же был направлен в составе нового казачьего посольства к калмыкам. Возглавлял его атаман Иван Исаков. Быстро преодолев на крепких конях безмолвные степные пространства, казачье посольство прибыло в Астрахань. Проплутав чуть-чуть по городу, нашли приказную палату и остановились в ней. Несколько дней прошло в ожидании приема у воеводы Григория Черкасского, который, наконец, снизошел к казачьему посольству.

После взаимных приветствий атаман Иван Исаков, чуть волнуясь, объяснил цель своего посольства. Григорий Черкасский, молча и насуплено сидевший в кожаном деревянном кресле, выслушал атамана, потом степенно, будто сообщал новость государственной важности, разомкнул губы:

– Дайчин-тайша, к коему вы едите, ушел ноне сражаться с дальними калмыками, кои не хотят признавать его власть. С ним же вместе ушли и другие тайши калмыцкие, так што переговоры вести вам, казаки, не с кем!

– А што ж нам делать ноне? – после некоторого молчания растерянно промолвил Исаков. – Здесь оставаться аль возвернуться обратно на Дон?

– Долго ждать придется, – с усталым равнодушием возразил воевода, – опять же, где жить-кормиться будете? Запасу продовольствия в Астрахани мало ноне. Езжайте на Дон с богом, вдругорядь приедете!

И казаки – делать нечего! – вернулись домой…

Итогом дипломатических переговоров казаков с калмыками был совместный их поход на извечных казачьих врагов агрессивных крымцев. Уже в феврале 1663 года из калмыцких улусов к Молочным Водам двинулся подвижной отряд калмыцкой конницы. Во главе отряда шли «головщики» (вожаки) Шогаша Мерген и Шербет Бакши – храбрые, опытные воины и одаренные командиры. Быстро пройдя урочище Салы, они прибыли в условленное место у Молочных Вод и остановились здесь, поджидая своих союзников – донских и запорожских казаков. Ждали недолго, вскоре заметили, как вдалеке над степью заклубилась снежная пыль и подошли соединенные сотни донских и запорожских казаков. Каждый отряд имел своего предводителя – «головщика». Над лихими запорожцами верховодил отчаянный «черкес-запороженин Сары Малжик», донских казаков возглавлял жаждавший подвигов и славы тридцатитрехлетний Степан Разин.

Пять сотен донцов и запорожцев, «сложась» с калмыками, блюдя осторожность, двинулись «к Крымской Перекопии» – Крымскому перешейку с укреплениями на нем. Пройдя несколько километров, разведчики заметили татарский обоз, спокойно тащившийся с очередного грабительского похода на украинские и польские земли. Незаметно, балками и оврагами, подойдя к татарам, союзники с яростным гиканьем обрушились на разбойников. Тяжкий звон сабель слился с воинственными кличами, мольбами о пощаде, предсмертными хрипами всадников, валившихся на мерзлую землю под тяжкие безжалостные копыта взнузданных лошадей. Татары, не выдержав согласованного натиска союзников, быстро ускакали в спасительную степь, бросив все. Триста пятьдесят украинских и польских пленников – женщин, детей, мужчин, стариков – жалких и истерзанных дурным обращением и тяжкой дорогой, были освобождены и отпущены на свободу. Падая на колени, целуя ноги и руки своим великодушным спасителям, поляки и украинцы на телегах уехали в обратный путь, на милую родину. Казаки, захватив лошадей, баранов и овец, которых гнали татары в Крым, медленно повернули к Молочным Водам. Каждый знал, что скоро последует новое нападение татар, чтобы вернуть себе добычу.

Вскорости вдалеке, на горизонте со стороны Крыма, тревожно заклубилось небольшое снежное облачко, потом над изломом дальней степной линии выросла туча татарской конницы, с разбега мощно врезавшейся в боевые казачьи порядки. Ведомые взъяренным Сафар Казы-агой, татары, махая сверкающими саблями, остервенело лезли на казаков, стремясь быстрее вернуть утраченное в недавнем сражении. Донцы и запорожцы с калмыками быстро доказали басурманам, что спешка в воинском деле приводит к печальным результатам: они уверенно отбили первый натиск с большим уроном для татар. Сафар Казы, крутясь средь сутолоки боя на бешеном коне, ввел в дело новые силы. Бой вспыхнул с небывалым ожесточением, разгораясь, как костер, в который опытный костровой подбросил свежую порцию смолистых дров.

Степан Разин находился в гуще сражения, успевая зорко следить за действиями басурман. Он видел, что пало до трех десятков татар, что ранен храбрый Сафар Казы-ага, но натиск врага не ослабевал, в то время как донцы и запорожцы с калмыками стали изнемогать от яростного напора превосходящего врага. Степан пошел на хитрость…

– Фрол! – крикнул он одному из ближних казаков так, что его было слышно и татарам, – зови на помощь калмыков, что у Молочных Вод обретаютца! Зови немедля!

И хотя у Молочных Вод уже не было свежих казачьих сил и их союзников, донцы быстро смекнули, чего хочет их хитрый атаман, и многократно повторили призыв о помощи. Казачий клич дошел до сознания басурман, и в ожидании удара свежих казачьих сил их боевой пыл стал медленно угасать, все чаще и чаще татарские всадники стали оглядываться на свои тылы, норовя выйти из боя. А тут еще донцы и запорожцы, уловив выгодный для себя перелом в боевом настроении врага, усилили натиск. Басурмане дрогнули, изнемогающие от многочасового боя, татары один за другим стали отрываться от сражающейся и копошащейся на истоптанном снегу массы и уходить скорым наметом в мглистые спасительные сумерки степи. Сражение было выиграно союзниками…

Добравшись до Молочных Вод, усталые донцы и их сотоварищи устроили круг и, поделив добычу, медленно разошлись каждый в свою сторону. Степан Разин с поредевшим после боя отрядом вернулся в родной Черкасск, нахохлено стоявший на стылом степном ветру под распахнутым неласковым небом.

Прошло два года. С берегов Дона на запад, под Киев, воевать против ляхов ушел отряд донских казаков, где походным атаманом был Иван Разин, старший брат Степана. Мог ли жаждавший подвигов Стенька усидеть в Черкасске в то время, когда брат Иван с сотоварищами шел сражаться с поляками?! Вряд ли! И некоторые авторы прямо указывают на то, что Степан Разин находился в отряде своего старшего брата, занимавшего позиции под Киевом в роковом 1665 году. Ссылаясь на воспоминания голландца Яна Стрейса, об этом пишет в своей книге «Бунт Стеньки Разина» знаменитый историк Николай Костомаров. А автор статьи «Рассказы по истории войска Донского», опубликованной в двадцать втором номере «Донских епархиальных ведомостей» за 1887 год, прямо указывает, что Степан Разин был под Киевом в тот последний для брата Ивана 1665-й год, когда по приказу князя Юрия Долгорукова Иван Разин был повешен за самовольный уход осенью из-под Киева. И Степан, возможно, являлся свидетелем жуткой сцены казни родного братушки…

На Дон он вернулся в начале зимы, затаив ненависть к убийцам брата. А на земле донской уже назревали бурные события, вылившиеся в поход казаков во главе с атаманом Василием Усом к Москве, а затем в грандиозный поход Степана Разина в Персию.

Поход Василия Уса к Москве зрел долго и основательно, и тому были свои причины…

После добровольного оставления Азова казаками в 1642 году, турки, вновь занявшие крепость, тщательно укрепили ее. По приказу султана усилился янычарский гарнизон, заметно возросло количество султанских судов, курсировавших в неспокойной дельте Дона. Для донских казаков наступили тяжкие времена: выход в Азовское и Черное моря был наглухо закрыт. Лишь отдельные удачливые партии казаков с хитроумными и опытными атаманами во главе чудом прорывались к заветным морям сквозь турецкие заслоны. На Дону «учала быть скудость», вполне реальной и зримой перспективой стал голод – гость на Дону нередкий.

Надо было что-то предпринимать, и из Черкасска в Москву срочным порядком собралась зимовая станица «бить государю челом» и просить выделить жалованье, потому что «крымский хан реку Дон закрепил и ходить им, казакам, для промыслу на море нельзя». Вопль казачий был услышал в русской столице: заинтересованные в донцах, как сдерживающей врага силе на юге государства Российского, кроме хлеба, сукна и вина, увеличило донцам денежное жалованье.

Казалось, жить и радоваться донским казакам, пользуясь щедротами «тишайшего» царя. Жили и радовались… Только не все казаки, а только богатая верхушка, в руки которой попадала львиная доля всех даров московского государя. Основная же казачья масса – а на Дону в то время жило до двадцати тысяч человек – вынуждена была искать пропитания и «зипуна» на Волге и далеком Каспийском море. Казакование на Волге и «Хвалыни» издавна практиковалось донцами, там всегда находились орленые царские корабли, суда купеческие и астраханского митрополита, которые можно было с пользой для себя «пощупать» темной ночкой, а то и белым днем. Особой активности «казакование» достигло в пятидесятых-шестидесятых годах бунташного семнадцатого века, когда многочисленные партии донских казаков «шарпали» на матушке-Волке богатые караваны судов. Лихой атаман Ивашка Кондырев с небольшим, но боеспособным отрядом молодцов громил и опустошал торговые караваны московских «гостей», доходя до далеких «кизылбашских» земель. Туда же ринулись отважные казачьи отряды во главе с опытными и храбрыми атаманами Парфеном Ивановым, Тимофеем Родионовым и другими популярными и удачливыми вожаками беспокойной казачьей голытьбы.

Промышлявшие на Волге и Каспийском море донские казаки, основали на Дону, ниже Иловли, свой небольшой городок под названием Рига. Опираясь на него, они совершали успешные походы на Волгу и нескопойное Хвалянское море. Этот разгул «шатких» казачьих партий пришелся не по душе «тишайшему» Алексею Михайловичу, его боярам, купцам и патриарху с клиром, имевших свои интересы на Волге и Каспии. Нападения казачьей голытьбы на торговые караваны разоряли торговлю Московского государства с богатыми странами Востока, нарушали столь нужные мирные связи России с Персией и княжествами Кавказа. Но главное, и это особенно беспокоило царя и бояр, они несли огромные убытки от донских казаков, грабивших государевы орленые корабли, обильные всевозможными товарами струги патриарха и бояр. С этим богатеи не могли смириться, и на Дон, в Черкасский городок, полетела гневная царева грамота, требующая незамедлительного разрушения «воровского Рыгина городка» и примерного наказания «воровских» отрядов голытьбы. Донская старшина с готовностью выполнила государев приказ: Рига была сожжена дотла, а ее обитатели частью побиты, частью разогнаны.

Одновременно с этими карательными акциями, царь значительно увеличил гарнизон Царицына, что стало дополнительным препятствием на пути казачьих отрядов, стремившихся прорваться на просторы Волги, Каспия и далее в богатые «кизылбашские» земли шаха.

Донская казачья голытьба, голодная и злая, открыто и шумно выражала недовольство этими жесткими мероприятиями правительства и старшины, с горечью заявляя, что на Дону «учала быть скудость», что сидят они взаперти и «зипуна им негде взять». Посколь говорилось это открыто, то сведения о «невежливых словах и изменнических речах», шатости среди донских казаков докатились до высочайшего слуха государя и сановников, то они не видели в этом большой для себя опасности, лениво и неэнергично реагировали на «воровские» казачьи речи.

Чтобы не умереть с голоду и хоть как-то прокормить себя и свои семьи, донцы ударились было в рыболовецкий промысел и охоту. Но это не принесло желаемых результатов. Раньше казаки весьма удачно рыбачили в богатой дельте Дона, вылавливая огромное количество прекрасной, вкусной рыбы, но отныне в тех рыбных местах прочно утвердились турки и татары и за возможность полакомиться рыбкой казакам часто приходилось платить своей кровью, а то и буйными головами. Ко всему, турки исхитрились так плотно перегородить Дон прочными сетями, что рыба практически не могла, как ни билась, прорваться сквозь них вверх по Дону к районам казачьих городков. «Скудость» и обнищание на Дону усугублялись тем, что земледелием казаки сами не занимались, считая, что промысел сей мешает воинскому делу, призывая вольных донцов к земле. Запрет этот строго соблюдался и вплоть до девяностых годов семнадцатого века ослушникам этого неписаного закона грозила смертная казнь.

Ко всем бедам добавилось множество ртов – беглых крестьян, которые в условиях изнурительной войны России с Речью Посполитой спасались от усилившейся эксплуатации и военных невзгод бегством на Дон, где еще не иссяк дух вольности. Крестьяне, холопы, беднейшие посадские служилые люди не только России, но и Украины, откуда приток беглых особенно усилился после присоединения в 1654 году Украины с Русским государством, искали спасения на Тихом Дону, не ведая, что здесь их ждет голод. Беглые пополняли собой ряды донской голытьбы, злой и готовой на самые решительные действия…

Голытьба Дона, видя отчаянность своего положения, решила идти походом на Москву, чтобы прорваться к великому государю и просить его об улучшении своего положения. Во главе отряда встал Василий Ус, весьма авторитетный и известный атаман, будущий сподвижник Степана Разина. Боец по натуре, Василий Ус участвовал с отрядом казаков в войне с поляками, отличился и был отмечен за боевую доблесть. Обогащенный жизненным опытом, познавший нужды черного люда России, вернулся Ус на Дон, где пользовался почетом и уважением казаков. Он то и возглавил поход к Москве.

Забурлил, зашумовал тихий Дон, казаки быстро верстались в отряды, чтобы двигаться в Москву, просить государя не дать умереть им с голоду, принять на царскую службу, одарить спасительным жалованьем. Войсковой атаман, многоопытный Корней Яковлев, и домовитые казаки, смекнувшие, что государь Алексей Михайлович не пожалует их за самовольный поход голытьбы к Москве, кинулись всячески препятствовать выходу отряда Уса с Дона. Хорошо знал Корней, что «тишайший» враз станет грозным, лишь только проведает, что не смогли удержать «гультяев» домовитые. И войсковой атаман принялся энергично отговаривать голытьбу от этого рискованного мероприятия. Однако все настойчивые попытки Яковлева задержать казаков Уса на Дону не имели успеха. Пятисотенный отряд донцов неожиданно снялся с места и быстро двинулся из пределов Дона на Воронеж. Здесь вольницу пытался задержать воронежский воевода Василий Уваров. Казаки остановились. Начались переговоры, результатом которых было воеводское разрешение послать к государю в Москву легковую казачью станицу из шести человек для объяснения мотивов похода. Так и сделали: станица уехала в Москву, а оставшиеся казаки расположились лагерем и стали ждать.

Время шло, один за другим летели дни, а станица из Москвы не возвращалась. Решительный Ус, не дождавшись ответа от царя, скрытно от воеводы снялся с места и двинулся к Москве, по пути стремительно «обрастая» все новыми и новыми бунташными людьми. Звойным днем девятого июля 1666 года казаки остановились в восьми верстах от Тулы, куда подоспела казачья легковая станица с вестями из Москвы. Она привезла небольшое жалованье и царскую грамоту с приказом немедля вернуться на Дон.

Атаман Ус собрал круг, чтоб принять решение. Долго бушевали казаки, обсуждая государеву грамоту и прикидывая, как сподручней поступить. Наконец после долгих споров атаман предложил послать в Москву новую станицу для более настойчивого и обстоятельного изложения своих нужд. Во главе посольства встал сам Василий Ус.

Пока казаки добирались до первопрестольной и вели там бесплодные переговоры, отряд, стоявший на берегу реки Упы, быстро пополнялся крестьянами и холопами из окрестных сел и деревень. К концу июля он вырос до трех тысяч человек. Местные помещики забили тревогу. Испуганные слухами о злых намерениях казаков, они спешно покидали свои поместья и прятались за надежными стенами Москвы, Тулы и других близлежащих город. На имя царя посыпались многочисленные челобитные, в которых перепуганные помещики умоляли государя послать войска, чтобы подавить этот «мятеж», хотя никакого мятежа в действительности не было. Казаки брали только необходимое количество съестных припасов, чтобы не умереть с голоду, а поместья не трогали. Но тем не менее подмосковные помещики были убеждены, что мятеж черни опасно вздул паруса и его надо немедля погасить, пока он не набрал мощи и не качнул помещичью Россию с разрушающей силой.

Первейший и богатейший из владетелей, царь Алексей Михайлович, двинул на казаков карательный отряд во главе с воеводой Юрием Барятинским, который получил приказ окружить казачий лагерь, пригласить к себе десять «лутших» казаков, вручить им жалованье на семьсот человек – по полтине на брата – и уговорить немедленно вернуться на берега Дона. Беглых, присоединившихся к отряду, велено было, не мешкая, выдать для возвращения помещикам.

В это время из Москвы ни с чем вернулся Ус. Он спешно поднял казаков и вместе с беглыми крестьянами и холопами стал быстро уходить на Дон. Барятинский засуетился, кинулся преследовать донцов, но Ус, проходя за сутки до пятьдесят верст, быстро оторвался от преследователей и прибыл на Дон.

Здесь его встретил взволнованный атаман Корнила Яковлев, крайне недовольный новым притоком беглых, ибо Ус вместо пятисот человек, с которыми ушел к Москве, привел назад три тысячи. За самовольный поход казаки Уса и сам атаман были лишены своей доли государева жалованья.

Царю же Корнила отписал, что они, домовитые казаки, сурово наказали «воровского» атамана Уса⁴⁷ и его казаков, но суровость эта была только на бумаге, слишком сложным оставалось положение на Дону, чтобы домовитые решились всерьез наказать «воровских» казаков Уса. Корнила – весьма неглупый человек! – прекрасно видел это и сознательно не применил к Усу и его сподвижникам жестких мер наказания. Домовитым во что бы то ни стало нужно было погасить накал страстей, выпустить лишний пар из котла социальных страстей. Однако события принимали иной, чем хотели богатеи, оборот. На историческую арену выдвигался Степан Тимофеевич Разин…

Персидский поход

 
Как по Волге-реке по широкой
Выплывала востроносая лодка;
Как на лодке гребцы удалые,
Казаки, ребята, молодые.
На корме сидит сам хозяин
Сам хозяин, грозен Стенька Разин.
 

А. С. Пушкин⁴⁸

Наступил мятежный 1667 год. Обстановка на Дону была по-прежнему неспокойной. Казачество глухо волновалось, придавленное недавними репрессиями Московского правительства и домовитых казаков, но постоянно готовое к новым походам. Нужен был только вождь – храбрый, и умный, волевой и напористый. Прежний атаман голытьбы Василий Ус, по-прежнему деятельный и храбрый, был несколько не в фаворе у казаков: сказывалась неудача похода 1666 года к Москве.

В таких условиях на первое место среди казачьих атаманов выдвинулся Степан Разин, сама обстановка на Дону, дух брожения среди казаков указали на этого человека. Вся предыдущая деятельность Разина была приготовлением к 1667 году и последующим трем годам жизни и борьбы, навсегда яркими красками вписанным в революционную летопись России.

К этапному 1667 году мы видим Степана Разина человеком гигантской силы воли, большого мужества, физически крепкого телом, что имело огромное значение в условиях беспрерывных походов и сражений. Степан был прекрасным оратором, речи его влекли и завораживали людей, магически действуя на них. «В его речах, – писал историк Николай Костомаров, – было что-то обаятельное, дикое мужество отражалось в грубых чертах лица его, правильного и слегка рябоватого; в его взгляде было что-то повелительное, толпа чувствовала в нем присутствие какой-то сверхъестественной силы, против которой невозможно было устоять»⁴⁹.

«Разин был росту высокого и уроди красной», – пишет о Степане Тимофеевиче «Летопись» Самуила Величка.

«Всегда молчалив и строг к подчиненным, он умел привязать их к себе и заставить безропотно ему подчиняться», – добавляет голландец Ян Стрейс, лично знавший Разина – человека, как он писал, «с величественной, благородной осанкой, высокого роста и с гордым выражением лица»⁵⁰.

А по определению неизвестного автора «Начертания Московии, посвященного кардиналу Альтиери», явного недруга Разина, Степан «обладал такими талантами, что на мировой сцене он занял бы место героя, если бы из честолюбия не стал предателем»⁵¹. Оставим на совести этого анонимного врага Степана клеймо предателя, которым он столь щедро наградил вождя повстанцев, тем более, что на мировой исторической арене Разин действительно занимает место героя. Важно другое: даже явные враги Степана Тимофеевича вынуждены признать его несомненные выдающиеся качества полководца, оратора, бойца.

Как настоящий казак, закаленный в битвах и походах, коими пестрела жизнь донского казачества, Степан Разин был искусным бойцом, он виртуозно владел саблей, умело пользовался пистолетом и другим оружием, имевшимся на вооружении у казаков. За многолетнюю практику боев и походов, яростных и кровопролитных, он всего лишь раз, да и то в конце жизни, в неравном октябрьском бою 1670 года под Симбирском, был серьезно ранен, что говорит о ярком боевом мастерстве Разина.

Степан, безусловно, был крупным полководцем и умелым организатором народных масс, умел верно угадать настроение своего войска, зная его душу, четко распознавая врага, умело скрывая при этом свои замыслы.

Одежда и богатые украшения не играли значительной роли в его жизни. Он одевался скромно, так же, как и большинство его беднейших сотоварищей. Но этим не бравировал – это было естественным выражением его незаурядной натуры. Из грехов, осуждаемых православной церковью, Разин имел два: он курил трубку и любил играть в зернь – азартную игру в кости или зерна. Но на вольном Дону эта игра была в большом ходу, она была естественным атрибутом казачьей жизни.

Таким был Степан Разин, когда ранней весной 1667 года угадал, душой и разумом уловил мятежный настрой донской голытьбы, ее необоримое желание «иттить на Волгу реку покормитца» Неуемная энергия, переполнявшая Степана Разина, требовала выхода, настоятельно искала необходимого приложения, он жаждал подвигов и стремился к ним, а Корнила Яковлев и домовитые казаки не пускали его на простор, стараясь держать под контролем все военные предприятия «шаткой» голытьбы. Только с донской беднотой мог вольно «казаковать» Степан Тимофеевич. Не последнюю роль в сближении Разина с донской вольницей сыграло и то, что во время своих путешествий по Руси он глубоко познал нелегкую жизнь трудового люда Московского государства, успел душой и сердцем прикипеть к простым людям связав с ними свою судьбу. Недаром в поэтической форме это было отмечено в народной песне:

 
У нас-то было, братцы, на Тихом Дону,
Породился удал добрый молодец,
По имени Степан Разин Тимофеевич
Во казачий круг Степанушка не хаживал,
Он с нами, казаками, думу не думывал;
Ходил-гулял Степанушка во царев кабак,
Он думал крепку думушку с голытьбою:
“Судари мои, голь кабацкая!
Поедем мы, братцы, на сине, на море гулять,
Разобьем, братцы, басурмански корабли,
Возьмем мы, братцы, казны сколь надобно,
Поедем, братцы, в каменну Москву
Покупим мы, братцы, платье цветное,
Покупивши цветно платье, да на них поплывем.
 

Весной 1667 года по призыву Степановых гонцов в окрестности казачьих городков Паншина и Качалинского стали собираться ватаги донской казачьей голытьбы и пришлых бедняков, формируясь в отряд для похода на волжские просторы. В этом намерении голодного люда не было ничего необычного: и раньше лихие казачьи ватаги в двести-триста человек «боевого люду» многажды хаживали на Волгу-матушку «покормитца», пошарпать государевы, митрополичьи и купеческие суда. Но на этот раз все было по-иному, размах, с которым готовился этот поход, встревожил правительство, которое помнило о недавней дерзкой вылазке Василия Уса к Москве. Тогда обошлось, обойдется ли теперь, лишь богу ведомо!

Слухи о большом походе казаков на Волгу бойкой молнией полохнули по степям и рекам земли донской. Кое-кто из наиболее нетерпеливых донцов, почувствовав, что на Дону собирается сильная ватага молодцов, начал «шалости» на Волге, своими действиями предварив поход Степана Разина. Один из нижегородских торговых людей, у которого «воровские казаки» отобрали товары, с трудом добравшись до Царицына, взволнованно поведал в здешней приказной палате: «Застигли нас на Волге заморозки и стали мы в зимовнике между Царицыным и Саратовом, как вдруг напало на нас двое воров: один с Дона, другой из Шацка, беглый крестьянин. Сперво они ограбили струг с икрою, потом напали на меня и все животы у меня отняли, да еще хвалились, что весною будет у них большое воровское собранье и пойдут воровать на Волгу. Верно эти, что нас ограбили, приходили проведывать, нет ли по Волге стругов, чтоб захватить».

Напуганный этим невеселым рассказом и тревожными слухами о готовящемся большом походе донской голытьбы на Волгу, царицынский воевода Андрей Дементьевич Унковский спешно разослал сполошные письма в далекую Москву и соседнюю Астрахань, а также в Саратов и Черный Яр с просьбой прислать на подмогу Царицыну дополнительно войско. В Москве, получив тревожную грамоту Унковского, старательные приказные спешно разослали грамоты в поволжские города с приказом всем воеводам государевым немедленно готовиться к отпору «воровским казакам», кои грядут ныне с Дона-реки.

Степан Разин готовился к походу. Готовился добротно и тайно, скрывая предполагаемое направление движения, и никто, кроме него самого, не знал о подлинном пути разведывательного отряда. Весной 1667 года разное гутарили на Дону: ходили упорные слухи, что Разин с доброй ватагой собирается двинуться на басурманский Азов, занозой торчавший в теле земли донской. Через это азовский гарнизон находился в постоянном напряжении и готовился дать отпор «воровским казакам». Ходили и другие слухи, но никто не знал точно истинного направления движения разинского отряда. И только позже, когда разинцы двинутся на Волгу, Степан прямо скажет посланцу царицынского воеводы Унковскому, что «в войске им пить и есть стало нечево, а государева денежного и хлебного жалованья присылают им скудно, и они пошли на Волгу реку покормитца».

Время идет, торопится… Вокруг Разина тесной, сплоченной ватагой собираются единомышленники, из его стана раздаются призывы к казачьей голытьбе попытать удачу в вольном походе на матушку-Волгу. А то, что поход сей будет удачным, никто из разинцев не сомневался. Призыв Степана нашел мгновенные отклики в душах вольных казаков, в отряд Разина со всех сторон шли не только голутвенные казаки, но и бедняки-крестьяне. Отряд стремительно рос, шумными возгласами наполняя окрестности городка…

В первой половине апреля, стремясь еще больше увеличить войско, Степан со товарищами на легких стругах не спеша проплыли вниз по Дону до стольного Черкасского городка, призывая всех желающих в поход на волжские просторы. От Черкасска разинцы поворотили вверх по реке и возвратились к Переволоке. Сотни голутвенных казаков влились за это время в ряды атаманова войска.

Угрюмо-настороженно и с явным неудовольствием смотрели на эти приготовления суматошной голытьбы домовитые казаки во главе с крестным отцом Стеньки Корнилой Яковлевым. Атаман «дюжих» был в великом затруднении: настойчивая попытка запретить поход голытьбы грозила ему неприятностями на месте, но, с другой стороны, трудно было предугадать реакцию Московского правительства, если «воровское собрание» Степана уйдет с Дона на Волгу. Крепко надобно было думать Корниле, ох крепко!..

Тем временем Степан Разин со своим отрядом привольно расположился недалеко от Паншина городка в труднодоступном месте, куда не смели и не могли пробраться воеводские лазутчики, чтоб разузнать о намерениях казаков. Все терялись в догадках, лихорадочно соображая и прикидывая, куда двинется вольное разинское войско. Никто точно не ведал. Это важное качество Разина – не открывать своих замыслов до их свершения – отмечали и враги и друзья Степана Тимофеевича. «Стенька мысли своей прямым донским казакам ведать не дает!» – с гордостью за своего атамана отмечал разинец Сергей Иванов.

…Весна набирала силу, привольно разлились донские речки и ереки, заполонив мутной водой необозримые пространства. На деревьях появились первые, робкие еще, изумрудные листочки, с юга вернулись гомонливые стаи птиц. Природа благоухала, настраивая и казаков на взбодренный лад.

К Паншину городку «тайным обычаем» со всех сторон шли новые и новые люди, вольнолюбивые сторонники Степана, жаждавшие приключений, битв и ратных подвигов, горя желанием «потрогать кошели» богатеев. Всех принимал «батька» Степан, всем находил место в своем разномастном отряде, выросшем уже до тысячи человек. А голытьба все шла и шла…

Было у Степана Тимофеевича еще одно важное качество: он скрупулезно готовил любое свое боевое предприятие. Так было и теперь, в Паншине, так будет и потом, на просторах Волги. Степан запасался оружием, одеждой, покупал продовольствие, казаки тщательно конопатили, ремонтировали и смолили струги, готовясь к нелегкому водному пути. Оружия и продовольствия не хватало, не было и денег на его покупку. Степан обратился с просьбой о помощи к крестному бате на его покупку. Степан обратился с просьбой о помощи к крестному бате и его богатым сотоварищам. «Помогите, мол, деньгами! Из похода воротясь, рассчитаемся сполна!» Домовитые, стремясь побыстрее спровадить с донской земли беспокойное Стенькино воинство, дали разинцам одежду и оружие. Воронежские посадские люди ссудили Разина порохом и свинцом, кое-что дала собственная торговля. Войско было готово к походу.

– Идите с богом! – хмуро пожелал на прощанье Корнила.

«Может, сгинете в чужих землях», – уже про себя добавил он.

– Даст бог, возвернетесь обратно на Дон, не забудьте расплатиться за данное вам оружие и животы! – пеклись о своем домовитые, провожая разинцев и втайне надеясь, что они сгинут в кизылбашской земле.

– Возвернем ваше добро, сторицей одарим вас за доброту вашу! – не без ехидства отвечали разинцы, махая домовитым и стремясь поскорее вырваться на волжские просторы.

Окончательно определив для себя направление похода, Разин быстро и сноровисто организовал разведку на Волге, завязав тесные связи с яицкими казаками. Симпатизирующий Степану Тимофеевичу казак Федор Сукнин из Яицкого городка писал ему, чтобы «батька», не мешкая, шел к Яику со своими молодцами, чтобы взять эту крепость и, опираясь на нее, действовать на просторах Волги-матушки. Это отвечало задумке Степана выйти на Волгу у Царицына, прорваться мимо сильноукрепленной Астрахани, захватить Яицкий городок, превратив его в свою опорную базу и действовать на Волге и Каспии, «щупая» купцов и нападая на близлежащие шахские владения.

В конце 1667 года, тусклым, пасмурным днем, астраханский воевода Иван Андреевич Хилков получил из Москвы государеву грамоту и, душой и сердцем чувствуя недоброе, торопливо взломал дрожащими руками государскую печать черного воска. Грамота была из Приказа Казанского дворца и справил ее дьяк Андрей Немиров. Воевода быстро подошел к окну и, вглядываясь в торопливый почерк дьяка, прочитал: «От царя и великого князя Алексея Михайловича в нашу отчину в Астрахань боярину нашему и воеводе князю Ивану Андреевичу Хилкову… Марта в 14 день писал к нам, великому государю, с Царицына Ондрей Унковский. – Ведомо де ему учинилось от донских казаков, что на Дону в Паншине и Качалинском городках збираются воровать на Волгу многие воровские казаки, а чаять де, их будет с 2000 человек. И хотят, взял под Царицыным струги, и лотки в день за боем идти для воровства. А только де учнут царицынские стрельцы битца, и они де побьют з 20 или 30 человек, и царицынцы, того убоясь, прочь от них пойдут. И во многие де донские городки пришли с Украины беглые боярские люди и крестьяне з женами и з детьми и от того де ныне на Дону голод большой». Хилков, недовольный наступившими сумерками – плохо видать государев приказ! – ближе подвинулся к окну и с удвоенным вниманием впился в текст: «И как к вам ся наша великого государя грамота придет, и вы б от воровства казаков в Астрахани и на Черном Яру велели жить с великим береженьем и от приходу тех воровских казаков на Волге и на море и на морских проливах велели проведывать всякими мерами. Да будет где объявятца на Волге и на море и на морских проливах воровские казаки, и вы б о поиску над теми воровскими казаками чинили по нашему великого государя наказу и по указным нашим великого государя грамотам»⁵².

Хилков медленно скатал грамоту в упругий валик, бережно положил ее на тяжелый дубовый стол. Печальная складка тяжело легла на князево чело, он в глубоком раздумье прошелся по комнате, громким голосом позвал подъячего. Тот, словно ждал вызова за дверью, тут же явился.

– Сию грамоту государеву записать в книгу и отписать к великому государю к Москве, что по вестям за воровскими казаками посланы ратные люди на море судами и сухим путем. А против сего государева указа на Черной Яр немедля отписать⁵³.

Сухощавый, бледноватый лицом подъячий, почтительно кланяясь, удалился исполнять князев приказ, а воевода в задумчивости и тревоге уставился в окно, и мысли его были о Степане Разине…

В Черкасск, столицу донского казачества, пришла весна. Ветры с Азовского моря принесли долгожданное тепло, вода в Дону поднялась на полтора метра и мощным валом залила окрестности городка. На островах появились шумные стаи теплолюбивой птицы, прикочевавшей откуда-то с юга. Жизнь, сбросившая зимнюю серость и спячку, оживилась и повеселела.

Но не весело было на душе войскового атамана Корнилия Яковлева, только что получившего грамоту из Москвы, из Посольского приказа. В ней речь велась о крестнике, о Стеньке… Цепкими пальцами, привыкшими держать и саблю и перо, Корнила взял со стола грамоту и снова перечитал. «От царя и великого князя Алексея Михайловича на Дон в нижние и верхние юрты атаманам и казакам Корнилу Яковлеву и всему войску Донскому, – пробежал глазами Корнила традиционное начало. – Ведомо нам, великому государю, учинилось, что на Дону в Паншине и Качалинском городках збираютца на Волгу многие воровские казаки, а чаять, что будет их з две тысячи, а хотят, взяв под городом Царицыным струги, идти для воровства. И мы, великий государь, указали вам, атаманам и казакам и всему войску Донскому, тех воровских казаков, которые сбираютца в Паншине и в Качалинском городке, от воровства унять. И как к вам ся наша великого государя грамота придет, и вы б послали от себя в Паншинский и Качалинский городки, выбрав из войска атамана и есаула и с ними казаков добрых, сколько человек пригоже, и велели им заказ чинить крепкой, чтоб они под Царицын и в иные места не ходили, и задоров никаких с царицынскими стрельцами не чинили, и стругов не имали, и от всякого дурна и воровства велели их унять. А буде из тех казаков, которые учинятца непослушны, и вы б тем за их непослушанье велели учинить наказанье по нашему великого государя указу и по войскому праву, хто чего доверетца»⁵⁴.

– Учинить наказанье! – недовольно пробурчал Корнила, потрясая грамотой. – Просто гутарить, но ох как трудно сделать. Да откуль вам это знать, сидя в Москве, Дону не видно!» Вслух поругав московских чиновников за их недальновидность и недомыслие, Яковлев собрал своих единомышленников, и сообща они решили не чинить Стеньке и его казакам препятствий, пусть катятся на Хвалынское море, авось сложат там свои не в меру буйные головушки, может и приберет их всевышний! Дай-то бог!..

Помимо Корнилы Яковлева непозволительно медлили с выполнением царского приказа и воеводы Астрахани и Черного Яра. Они, по нерадивости ли, иль недомыслию, ограничились только неэнергичными попытками отговорить Разина от намечавшегося «воровского» похода. Однако Степан, уже давно и твердо решивший во что бы то ни стало вырваться на матушку-Волгу, даже не принял посланца царицынского воеводы Ивана Бакулина. Отняв у незадачливого посланца «разные запасы», Разин вытолкал его обратно к воеводе. «Передай своему воеводе, чтоб не посылал он напрасно своих служилых людей ко мне, а то всех потеряет напрасно, – услышал вслед себе Бакулин. – А город ево Царицын я велю сжечь!» – донеслось уже издалека.

Поздно вечером встревоженный и подавленный происшедшим возвратился Баулин в Царицын и сразу, как был в измятой, измазанной грязью одежде, поспешил к воеводскому дому. Здесь его нетерпеливо ждали. Унковский кинулся к Степану и, волнуясь, выдохнул:

– Ну, что там?!

– Плохо, воевода! – печально проронил слегка успокоившийся Бакулин. – Стоит вор Стенька Разин на высоких буграх, а кругом тех бугров полая вода: ни пройти, ни проехать, ни проведать, сколько их там есть, воров, ни языка поймать не можно, а, кажись, человек с тысячу будет, а может быть, и больше.

Наступило тягостное молчание.

– Ужо и в самом деле плохо! – растерянно и тихо протянул воевода.

Потом, минуту поразмыслив, намеренно бодрым голосом крикнул слугам:

– Позовите сюда соборного протопопа отца Лаврентия и монаха Троицкого монастыря Илиодора, – и доверительным голосом добавил, обращаясь к Бакулину, – Пусть божьим словом и с помощью божьей отговорят Стеньку-вора от воровства.

Явились слуги господни. Унковский кратко объяснил ситуацию, напутствовал их, снабдив грамотой. Протопоп и монах в сопровождении нескольких слуг отправились к Стеньке.

Прошло несколько томительных дней, наконец, посланцы воеводы Унковского вернулись от Разина. По их хмурым лицам воевода понял, что удача не сопутствовала его посланцам, не помогло им ни слово божье, ни сам Господь Бог…

– Отец Лаврентий, не томите душу, говорите, бывали ли у воровских казаков Стеньки Разина, што там?! – возбужденно заговорил Унковский.

От полы его роскошной шубы, раскинувшейся, когда он садился в кресло, слегка заколебалось пламя свечей, по воеводской горенке причудливо запрыгали быстрокрылые тени.

– Пытались мы добраться к ним, воевода, – усталым голосом пробасил протопоп Лаврентий, – но не было на то воли божьей. Хотели мы стругами в Паншине в Стенькин лагерь переехать, но никто нас к вору не повез, боятся ево окаянного. Паншинский же атаман нам по секрету сказывал, што хочет вор Стенька иттить на Волгу, а оттуда податься на Яик-реку, чтобы воевать тарковского шамхала Суркая⁵⁵. Вот и все, воевода. Уж не взыщи, старались мы…

Протопоп неуверенно отступил назад, сокрушенно развел руками, виновато уставившись в пол. Унковский, тяжко склонив голову, молчал, думая о чем-то нерадостном…

Перед выходом на Волгу Степан Разин провел реорганизацию своего войска, построив его по испытанному казачьему порядку. Весь отряд был разделен на десятки, сотни, соединенные в тысячи. Соответственно низшими начальниками были десятники, повыше сотники. Во главе всего отряда стал Разин, назначив своим помощником Ивана Черноярца. Настало время действовать.

В первой половине мая 1667 года, когда стояла солнечная и ясная, радующая души казаков, погода, двухтысячный отряд Разина с шумным весельем покинул лагерь у Паншина и споро двинулся на волжские просторы. Быстро перетащив на котах – специальных деревянных катках – лодки с Дона на Волгу, разинцы вышли к Царицыну.

 
А по славной было матушке-реке
Как плыли-то, выплывали все нарядные стружки
Уж на тех ли на стружках удалые молодцы,
Удалые молодцы, все донские казаки;
На них шапочки собольи, верхи бархатные,
На них беленьки судочки, сафьянны сапожки,
На них штаники кумачны во три строчки строчены
На них тонкие рубашки с золотым голуном;
Как и сели да гребанули, песенку запели.
 

С веселой казачьей песней один за другим двигались разинские струги по уже теплым водам величавой красавицы Волги, первой из рек русских. Стояла благодатная погода, берега зазывно зеленели густой травой и ожившими с приходом весны деревьями, настроение казаков было радостно-приподнятым. И только Степан Разин хмуро и неподвижно сидел на специально для него сделанной табуретке, размышляя о том, какой будет встреча с воеводскими войсками и чем она кончится…

У берегов Царицына разинцы появились днем двадцать пятого мая. Один за другим юркие казачьи струги причаливали к берегу, мягко и послушно утыкались в светло-желтый прибрежный песок. С них выпрыгивали возбужденные казаки, сноровисто крепили струги веревками и якорями, быстро верстались в десятки и сотни. На берегу уже шумовали простолюдины, восторженно приветствуя Степаново войска. Вдруг со стороны города прибежало несколько человек, крича:

– Атаман, воевода сейчас учнет палить из пушек, спасайтесь!

– Не бойсь, атаманы молодцы, – успокоил своих людей Разин. – Не возьмут пушки нас, я знаю заветное слово!

– Пали! – надрывался Унковский на валу. – Пали, изменники!

Но пушки молчали. И дело тут было не в «чародействе и ведовстве» Степана Разина, а в том, что пушкари, симпатизировавшие казакам и их лихому атаману, отказались стрелять по ним.

– Жди, воевода, в гости сейчас придем! – крикнул Разин Унковскому, выпрыгивая из струга и посылая в город своего помощника Ивашку Черноярца.

Учитывая настроение царицынской голытьбы, откровенно принявшей сторону разинцев, Унковский вынужден был не только принять и выслушать Черноярца, но и отдать ему на суд и расправу ненавистного народу служилого человека Льва Плещеева и одного «купчину кизылбашского», дравшего с голытьбы последнюю рубашку. И вот теперь пришел час расплаты… Предприимчивый Ивашка Черноярец велел прихватить на струги столь нужные в дальнем походе наковальню, кузнечный мех и кое-какую «кузнечную снасть».

Донельзя униженный собственным бессилием перед напором разинцев Андрей Унковский оправдывался перед государем и приказными чиновниками тем, что винил во всех бедах стрельцов и «колдовство и ведовство» Степана Разина. В отписке, посланной царю в тот же вечер, воевода плакался: «Что я буду делать, государь, коль этого есаула Черноярца, как и его воровского атаману Стеньку Разина, ни сабля, ни пищаль не берет, и они своим ведовством все свое войско берегут». В Москве не оценили причитаний воеводы Унковского, Москве нужно было дело, Москва слезам не верит…

Покинув Царицын, Степан остановился на песчаном Сарпинском острове. Здесь казаки собрались в круг, по-братски подели захваченную у царицынских богатеев добычу. После этого отряд двинулся к Черному Яру, намереваясь как можно скорее прорваться на просторы Хвалынского моря. Захваченные на Волге купеческие корабли двигались сзади казачьей флотилии. Солнечным светлым днем тридцать первого мая казаки достигли Черного Яра. Здесь их уже поджидали: два сильных стрелецких отряда во главе с астраханским стрелецким головой Богданом Северовым и головой приказа астраханских стрельцов Василием Лопатиным прочно перегородили путь казакам, намереваясь или мирно поворотить их назад или уничтожить в бою. Казаки приостановились.

Разин неторопливо осмотрел построение противника и тихо бросил Черноярцу:

– Что делать будем, Иван?

– Вдарим по ним, атаман! – закипая злостью, воскликнул прямодушный Ивашка Черноярец.

– Дурость гутаришь! – спокойно возразил Степан, все так же внимательно рассматривая стрелецкий строй. – Уходить будем. Пока еще мы слабы для крепкого боя! Уходим, развертай!

Он махнул рукой, давая условный сигнал, и струги, упруго развернувшись на воде, один за другим мощно заскользили по водной глади, уходя вниз по реке.

Но уйти от противника не удалось: ниже Черного Яра разинцев поджидал с отрядом стрельцов черноярский воевода Семен Беклемишев. Твердо уверенный в своих силах, он решительно перегородил судами протоку, по которой стройной линией двигалась казачья флотилия. Разин моментально сориентировался в обстановке: понимая бесполезность лобового удара, он пошел на хитрость.

– Семен! – раскатисто крикнул он воеводе, – давай мирно переговорим штоб не лить понапрасну кровь христианскую.

Беклемишев, стоя на песчаном берегу, пристально вглядывался в строй казачьих лодок, прикидывая, что предпринять. Войско стрелецкое ропотом возмущения, заставило воеводу принять атамановы условия, и он разрешил Степану высадить свое войско на сушу. Ближайшее будущее показало, что это была непростительная оплошность для столь опытного воина и руководителя, каким был Семен Беклемишев. Едва высадившись на берег, разинцы неожиданно и предельно стремительно атаковали опешивших от изумления стрельцов. Все смешалось, под мирным небом разгорелось кровавое сражение. Стонала земля, гремели выстрелы, звенели сталкиваясь сабли. Исход боя решил сокрушительный натиск группы казаков во главе во Степаном в центр стрелецкого войска. Часть их сдалась разинцам, часть бросилась наутек. Беклемишева, стоявшего до конца, схватили и приволокли к Разину, невежливо бросив тучного воеводу к ногам атамана. Еще не остыв от боя, тяжело дыша, Степан недобро сверкнул черными очами на поверженного воеводу. Минуту он молчал, вытирая рукавом кафтана обильно струившийся по лицу пот, затем вложил тяжелую саблю за широкий цветастый пояс и коротко кивнул Черноярцу:

– Подвесить на мачту!

Беклемишев молчал, мужественно перенося унижение. Сильные, грубые руки подхватили воеводу, ловко опоясали ноги веревкой, еще мгновение – и воевода закачался на мачте, почти касаясь головой палубы. Казаки молча и напряженно наблюдали за недавним супротивником, воевода мужественно терпел боль и унижение. Степану понравилось достойное поведение противника, лицо атамана, разгладившись от вражды, стало спокойным и почти доброжелательным.

– Ладно, воевода, повисел и будя! – намеренно ворчливо сказал Степан. – Сыми его, Иван!

Черноярец кивнул казакам, три дюжих молодца мигом перерезали веревки, и воевода, поддерживаемый сильными руками казаков, тяжело сполз на дно струга. Разин, стоя над ним, багровым от прилива крови, твердо сказал:

– Иди, Семен, восвояси, иди с богом, да не воюй с нами боле, мы тебе зла не желаем, не замай и ты нас!

– А то в реку посадим! – озорно выкрикнул кто-то из казаков, поддержанный одобрительным гулом десятков казачьих голосов.

После этого короткого напутствия Беклемишева посадили на лошадь, Степан твердой ладонью хлопнул коня по крупу, и он понес несчастного воеводу в сторону Черного Яра.

Отдохнув малость после боя, похоронив убитых и перевязав раненых, Разин повел отряд к Красному Яру, выбрав путь по низовой протоке Волги, Бузани.

Красный Яр возник незадолго до появления в этих краях отряда Разина. Городок защищал Астраханский край от набегов воинственных кочевников с неспокойного юго-востока, откуда регулярно выплескивались хищные кочевые отряды недругов России. Кроме этой обязанности, была у стрельцов красноярского гарнизона и другая задача: препятствовать прорыву казачьих ватаг, стремившихся в Хвалынское море в богатым кизылбашским провинциям. С виду Красный Яр представлял собой деревянную четырехугольную крепость, в которой сидел пятисотенный гарнизон стрельцов с достаточным запасом пороха, свинца, ядер и рубленного железа для пушек.

К исходу солнечного дня разинцы появились под крепостью. Стрельцы, сидевшие в городке, высыпали на стены, не решаясь напасть на казаков. Разин не стал штурмовать крепость, ибо стремился как можно скорее и без потерь прорваться в открытое море, для чего за хорошую плату нанял опытных и знающих лоцманов из местного населения. Они и вывели разинские струги в Хвалынское море.

Астраханский воевода Иван Андреевич Хилков пришел в совершенную ярость, когда ему доложили, что стрелецкие начальники не выполнили его приказ и не сумели задержать «воровской» отряд Стеньки Разина. Особенно досталось от разъяренного воеводы стрелецкому голове Богдану Северову.

– Ты под Черным Яром своею несусветною дуростью с воровскими казаками государевым служилым людям боя не дал, – зло отчитывал несчастного Северова Хилков, – а за ними для поиску не ходил! Езжай, голова, тотчас на море, днем и ночью безо всякия мешкоты и над воровскими казаками Стеньки Разина поиск чини немедленно, чтоб однолично их переимать или побить! Без победы не возвертайся!

В помощь Северову Хилков послал отряды других стрелецких голов, которым строго-настрого приказывалось действовать в тесном взаимодействии друг с другом, без злобы и зависти… И обязательно привезти воеводе победу…

Приказать легко, выполнить значительно труднее, особенно если перед тобой умный, решительный и отважный противник, каким был Стенька Разин. В этом очень скоро убедились стрелецкие начальники: уже знакомый нам Богдан Северов, Иван Ружинский и Иван Авксентьев – у которых совместных действий, несмотря на строгий приказ воеводы Хилкова, не получилось. Да и стрельцы, как вскоре выяснилось, не горели особым желанием сражаться с казаками. У них были на то свои причины: подневольные люди, собранные со всех концов русского государства, они постоянно испытывали начальнический гнев и издевательства, не получая к тому же регулярного жалованья за свой нелегкий труд. Не мудрено, что в разинцах они увидели своих сотоварищей и освободителей от тягот и невзгод службы. Среди астраханских стрельцов были и участники знаменитого московского восстания 1662 года, сосланные сюда после кровавого подавления мятежа. Заброшенные волей государя и его чиновников на далекую окраину Русского государства, они, конечно, не забыли своего бунташного прошлого. Среди стрельцов находились беглые крестьяне, холопы, «гулящие люди» и даже голутвенные казаки, нанявшиеся на службу для прокормления себя и своих семей. Ясно, что в «в Стеньки Разина работничках» они видели не врагов, а единокровных друзей и союзников, боровшихся против их же недругов.

Прошло несколько напряженных дней, снова сошлись казаки Степана Разина и стрельцы Богдана Северова. У широкого устья полноводного Яика отряду Северова снова крупно не повезло. В упорном, злом и напряженном бою разинцы разгромили воеводское войско и подошли к Яицкому городку, куда давно стремились.

Уже издалека, в степном жарком мареве разинцы увидели неприхотливые укрепления Яицкого городка, который переживал не лучшую пору в своей истории. Разину, обращавшемуся с яицкими казаками через своих разведчиков, было известно, что оборонительные сооружения городка находятся в упадке, их давно не ремонтировали, не ожидая крупных нападений неприятеля. Беспечный комендант крепости стрелецкий голова Иван Яцын отпустил большую часть гарнизона на работу по найму, а оставшиеся в городе стрельцы, сочувствуя разинцам, давно ждали их, как желанных друзей. Зная это, Степан не пошел на открытый лобовой удар, сохраняя казаков для будущих сражений с басурманами. Он в очередной раз пошел на хитрость.

В один из солнечных июньских дней, когда благоухающая природа и веселый гомон птиц располагали к приятному отдыху, в дубовые ворота Яицкого городка раздался вежливо-настойчивый стук. Сонная стража нехотя и неторопливо приоткрыла тяжелую дубовую калитку крепостных ворот. Здесь в смиренной позе богомольцев, а главное, без оружия, стояли Степан Разин с Иваном Черноярцем, а за ними густой толпой чернели казаки, застывшие в спокое и смирении, как и их атаман.

– Кто такие и зачем пожаловали к городку? – привычно-грозным тоном спросил начальник караула, стараясь произвести впечатление на казаков.

– С Дона мы, казаки тамошние! – смиренно ответил Разин, чуть выйдя вперед. – Пришли с миром, без оружия, разговор есть: кликни коменданта!

Начальник караула с минуту молча разглядывал гостей, подозрительно шаря по одежде, стараясь отыскать признаки спрятанного оружия, но не обнаружив их, захлопнул неподатливую калитку и послал ближайшего стрельца за комендантом. Яцын, сонный и недовольный, появился вскоре в сопровождении нескольких стрельцов. Караульный начальник изложил ему суть дела, слегка приоткрыв калитку, за которой в той же позе смиренных богомольцев стоял Степан Разин с казаками.

– Што вам надобно? – настороженно окинув разинцев цепким взглядом, неприветливо спросил Яцын.

Разин тихо и смиренно ответил:

– Мы просим тебя, голова, допустить нас в твой городок всемилостивейшему богу помолиться, ибо давно не сполняли мы святого обета, не молились в храме святом.

Смиренный тон разинской речи окончательно сбил воеводу с толку, он заметно смутился, не зная, что предпринять. Потом, после некоторого замешательства и раздумья, он, обернувшись к страже, разрешил:

– Открыть ворота, впустить странников молящихся!

Дубовые ворота медленно поползли в разные стороны образую широкую щель, в которую, толкаясь, протискивались разинцы. Иван Яцын, некоторое время наблюдавший за казаками и собравшийся уже уходить в свои покои, вдруг увидел, что смиренные «аки овцы» разинцы мгновенно, на глазах, превратились в свирепых, «аки волки», бойцов. Быстро сбросив с себя широкие одежды, казаки выхватывали спрятанное оружие, спеша в бой. Яцын, мигом взобравшийся на крепостную стену городка, с ужасом увидел, как из близлежащих камышей и густого кустарника на помощь своему атаману с криками: «Бойсь!» ломились сотни казаков, в руках их хищно сверкали острые сабли, вороненно поблескивали пистоли.

– Эй, там, внизу, закрыть ворота! Быстро! – надрывался Яцын, стремительно скатываясь по лестнице с крепостной стены.

Но некому уже было выполнить его приказ, ибо на узком дворике шла ожесточенная рукопашная сеча. Новые толпы казаков с посвистом и гиканьем врывались в городок, тут же ввязываясь. Но кровопролитие шло недолго: поняв бесполезность сопротивления, стрельцы положили оружие. Солнце еще не добралось к зениту, как рубка завершилась.

– Стрельцы! Братья мои! Даю вам всем волю! – вынырнув из толпы казаков, громко возгласил Разин.

Пот обильно покрыл его лоб, стекая широкими струйками по разгоряченному лицу атамана. Тыльной стороной руки он смахнул пот, хрипло добавил:

– Я вас не силую, братья, хотите – идите за мной в вольные казаки, хотите – ступайте себе в Астрахань! Но боже вас упаси снова взяться за оружие и выступить супротив нас! – Разин выразительно помолчал и закончил: – Клянетесь не воевать с нами?!

Гул одобрения был ему ответом. Большая часть стрельцов с ликованием вступила в разинское войско, некоторые, опасаясь воеводского и государева гнева, ушли к Астрахани, неся тамошнему воеводе нерадостную весть…

Воевода Иван Хилков получил известие о взятии Степаном Разиным Яицкого городка, когда писал очередное послание в Москву, государю, уверяя «тишайшего», что очень скоро покончит с «воровским» отрядом Стеньки Разина. Но тут приспели разбитые казаками стрельцы с горькими вестями. Выслушав их торопливый и сбивчивый рассказ, воевода бессильно опустился в податливые объятия кожаного кресла. Минуту тягостно молчал. Когда силы и способность анализировать вернулись к Хилкову, он кликнул писаря и начал диктовать новое послание Алексею Михайловичу, сообщая тяжелые вести о падении Яика и обвиняя в этом стрельцов, которые, презрев присягу, «с казаками не бились и по воровским казакам из пушек и ружья не стреляли». Отправляя это послание с надежным человеком в Москву, Хилков остро, всем нутром, почувствовал, что неотвратимо близится роковой момент его отставки, ибо не смог Иван Андреевич выполнить ни одного из бесчисленных государевых приказов о задержании Стеньки Разина и его воровских казаков. В тяжком раздумье воевода весь вечер молча просидел в кожаном кресле. Мыслей не было, был страх перед Разиным, его казаками, страх перед гневом государевым.

Тем временем Степан Разин прочно обосновался в захваченном Яицком городке, чинил струги, запасался продовольствием, готовясь к скорому выходу в бурное, манящее и притягивающее казаков Хвалынское море. В один из пасмурных летних дней под стенами городка неожиданно появился Иван Ружинский с стельцами. Он бодро покружил вокруг Яика, затеял легкие стычки с казачьей разведкой и, уловив небоевое настроение своего немногочисленного войска, благоразумно отошел от городка. Разинцы с облегчением вздохнули и снова занялись починкой судов, ружия и снаряжения.

Жизнь в городке входила в нормальное русло. К Яику торговать с казаками и жителями городка подошли на конях кочевники, с которыми Разин завязал дружеские связи. Начался оживленный обмен товарами. Так прошло лето.

Осень пришла с дождями и сильными шквалистыми ветрами. Они яростно налетали со стороны моря и низовья Волги, принося слякоть и непогоду. Но жизнь в городке не прекратилась. Разин, войску которого угрожали ударом в тыл едисановские татары, снарядил экспедицию в ветвистое устье Волги, где обитал этот загадочный кочевой народ с короткими лицами, темно-желтой морщинистой кожей и маленькими глазами. Одетые в длинные серые балахоны или овчины, вывернутые шерстью вверх, летом они занимались скотоводством, охотились и ловили рыбу, зимой же кучно теснились под Астраханью, где жили в шалашах, поставленных на высоких земляных насыпях. Разинцы стремительно прошлись по улусам едисановского князя Алея, освобождая русских полонянников и забирая оружие. Зимовать экспедиция вернулась в Яик.

Тревожные вести об успехах Степана Разина на Волге и Яике-реке докатились тем временем до белокаменной Москвы. Царь Алексей Михайлович и его ближние бояре, встревоженные этими вестями, решили немедля предпринять срочные меры, чтобы ее в нынешнем 1667 году, на худой конец к началу будущего года, покончить в «воровским собраньем» Стеньки Разина. По указу государя срочно объявлялась мобилизация стрельцов московского приказа. Жарким днем девятнадцатого июля «тишайший» собрал в Москве специальное совещание ближних бояр. Сидя на широких дубовых скамьях, бояре трясли длинными широкими бородами, возмущались «воровскими» действиями Стеньки Разина и постановили и приговорили покончить с его отрядом. Серьезное недовольство царя и бояр вызвала медлительность и нерасторопность воеводы князя Хилкова, допустившего по их мнению ряд грубейших, непростительных промахов. В вину ему ставилось и то, что он медлил с сообщением царю о происходивших на Волге грозных событиях, а то и попросту «забывал» сообщить царю о «воровских» действиях Степана Разина. Крайне раздраженный отсутствием полной и достоверной информации о положении дел на волжских просторах, Алексей Михайлович сетовал князю Хилкову: «А вы к нам, великому государю, о том ни о каких делах не писывали». Участь воеводы после этого решилась быстро: царь решил, а бояре приговорили заменить князя Хилкова и назначить Астраханским воеводой князя Ивана Семеновича Прозоровского. Ему в помощники бояре определили брата его Михаила Семеновича да князя Семена Ивановича Львова. Новый воевода получил дополнительно к уже стоявшим в Астрахани стрельцам, еще четыре полнокровных стрелецких полка. Но и это не все: государь обещал князю Ивану направить в неспокойное низовье Волги «салдацкого строю полковника с начальными людьми» и служилых пеших людей из Самары, Симбирска и Саратова. Князь Хилков, пока оставшийся в Астрахани до приезда Прозоровского, получил царский приказ спешно, «без мешкоты» собрать полуторатысячный отряд стрельцов, да «конных астраханских, нагайских и едисановских юртовых мурз и татар, сколько человек доведетца…»

Теплым погожим днем шестого августа 1667 года в Москве состоялся торжественный смотр войск, собранных для похода против Степана Разина. Стройно, бодро и внушительно-монолитно прошли стрелецкий сотни, одна за другой, перед воеводой и боярами, вселяя уверенность в своей непобедимости. Князь Иван Прозоровский остался чрезвычайно доволен увиденным и нимало не сомневался, что с такими молодцами-стрельцами он быстро покончит с «воровским» собраньем Стеньки Разина, бунтовщика, вора и государева супротивника! Иван Семенович считал Разина и его казаков досадным эпизодом в своей жизни, но судьба готовила иной жребий: гибель воеводы от руки Степана Разина в Астрахани. Но всего этого не ведал, да и не мог ведать князь Иван. Погожей осенью 1667 года он в сопровождении огромной свиты торжественно прибыл в Астрахань и вступил в должность воеводы, получив от вконец расстроенного князя Хилкова необходимые бумаги и «печать царства Астраханского».

Готовя значительные воинские силы для разгрома разинского отряда, царь Алексей Михайлович не отказался и от дипломатических путей ликвидации опасного отряда бунташных казаков, во главе которых встал, а царь и бояре видели это, умный, волевой и весьма предусмотрительный атаман. Летом 1667 года государь в очередной раз обругал атамана Корнея Яковлева и его домовитых сподвижников за бездеятельность и самоустранение от столь серьезной помехи, как разинский отряд. Сурово и нелицеприятно «тишайший» писал Корниле Ходневу: «З Дону множатца воровские люди на всякие злые дела, имеятца от вас в нераденьи быти, что не остерегаете таких и не разрушаете таких сборов, и перед прежним вашим войсковым донским правом попустились злые и богоотступные люди в погибель вечную. А от вас ни проезжих станиц, ни ведомства никакова в присылках к нам, великому государю, нет, и на Волгу к воеводам нашим не пишите и за теми ворами не посылаете и злаго того совету их не разоряете. И такое забвение есте на ся запомнением страшного суда божия, также и нашие великого государя опалы не боясь. А вручены есте нам богом, и в таком прогневании отчуждением християнского послушания де явитесь, прибежищем крепким и кто обороною вам будет?»⁵⁶ Постращав домовитых казаков, царь велел Корниле немедленно направить в Яицкий городок, где расположился разинский отряд, нескольких авторитетных в войске Донском казаков, чтобы постараться убедить Степана Разина «отстать от воровства» и вернуться на Дон. При этом условии «тишайший» милостиво соглашался простить Степановым молодцам их прегрешения, что и подтверждалось в государевой грамоте, которую везли с собой в Яицкий городок посланцы Корнилы Яковлева и домовитых казаков во главе с Леонтием Терентьевым.

Медленно и с неохотой, мало веря в успех своей миссии, посольство Терентьева «приволоклось» в Астрахань, а уже оттуда направилось в Яицкий городок к Степану. Разин – даром что ли был дипломатом! – вежливо встретил Леонтия, тут же собрал своих казаков на круг, пусть посол от крестного погутарит с атаманами молодцами… Когда гомон собравшихся стих, Разин представил послов из Черкасска.

– Гутарь, Леонтий, зачем пожаловал! – нетерпеливо кричали казаки, торопясь поскорее узнать цель приезда посольства, впрочем и так догадываясь, зачем Корниловы посланцы проделали столь длинный путь.

Терентьев степенно вышел в середину круга, щегольски подкрутил усы и начал говорить о том, что послан он от войска Донского и от атамана Корнея Яковлевича с государевой милостивой грамотой, а в грамоте той имеется казакам Степана Разина приказ царский отстать от воровства и возвернуться тотчас на Дон. Казаки молча слушали надтреснутый голос Леонтия, но, по мере того, как от них требовали отказа от давно задуманного похода на Хвалынское море, среди разинцев зрел ропот, усилившийся к концу непопулярной речи Терентьева. С горем пополам, путаясь и заикаясь, Леонтий закончил речь и хмуро глядя на донцов, замолчал. В круг вышел Степан:

– То добре, что ты нам прочитал, Леонтий. Есть сумления у казаков: настоящая ли это грамота, от государя ли она, иль от его супротивников, кои хотят поссорить нас с великим государем? Я так разумею, что нам, казакам, надобна грамота от великого государя, коя подтвердит, что сия, привезенная тобою, Леонтий, грамота есть настоящая!

Леонтий Терентьев минуту соображал, пытаясь понять скрытый смысл Степановой речи, потом возмущенно загомонил:

– Да подлинная эта грамота, подлинная! Верь мне, Степан Тимофеевич. Стал бы я тащиться в такую даль, ежели б грамота сия была не от государя! Вот ей-богу подлинная!

Эта горячность в речи Леонтия заронила еще большие сомнения в души казаков.

– Охолонь трохи, Леонтий! – недружелюбно заметил Терентьеву Разин. – Я сказал, а казаки подтвердили, когда придет настоящая великого государя грамота ко мне, тогда мы все свои вины принесем великому государю и стрельцов отпустим. А теперь не пустим никого, не обессудь, Леонтий!

Степан решительно замолк. Растерянный и окончательно сбитый с толку Корнилов посланец попытался было возразить Степану, но укололся о пронзительно-недобрый взгляд Разина, не сулящий ничего хорошего. Леонтий торопливо собрался и быстро покинул круг, сопровождаемый своим напарником.

Так умело и надежно отбился Степан Разин от необходимости возвращения на Дон в самом начале задуманного похода. Причем сделал это, сохраняя видимость почтения к царю и войсковому начальству в лице Корнилы Яковлева и казачьего черкасского круга. Это внешне почтительное отношение к особе «великого государя» и в дальнейшем будет характерно для деятельности Разина. В своих «прелестных» грамотах он всегда будет обращаться к голытьбе, призывая ее «государю послужить, да и великому войску Донскому, да и Степану Тимофеевичу». Борьба против «мирных кровопивцев», «изменников бояр», якобы предавших и изолировавших «доброго государя» от народа – все это делало законным в глазах людей борьбу Степана Тимофеевича против феодалов, вовлекало в ряды его войска многие тысячи подневольного люда, которые еще искренне верили в доброго царя-батюшку, радетеля народного. Сам Разин не испытывал особого благоволения перед царем и даже впоследствии грозился «передрать все дела» у государя, как только ворвется во главе победоносного войска в стольный град Москву. А пока Степан, пытаясь выиграть время, делал вид, что уважает «великого государя» и благоговеет перед его царскими грамотами.

День за днем уходило время. В Астрахани вступил в свои права новый воевода князь Иван Прозоровский. Продолжая дипломатическую игру с казачьим атаманом, новый воевода отправил к Разину свое посольство с предложением признать свои вины перед государем, вернуться на Дон, за что «им будет великая милость государева». Но Степан на сей раз, отбросив дипломатию, круто обошелся с воеводскими посланниками. Один из них, стрелецкий сотник Никита Сивцов, был убит, второго, постращав для порядку, разинцы отпустили, наказав идти к воеводе и рассказать о печальной участи своего товарища и неудаче дипломатии уговоров.

Получив эти страшные вести, разъяренный князь Иван перешел в наступление. В студеные дни февраля 1668 года под стенами Яицкого городка с трехтысячным отрядом стрельцов появился товарищ (заместитель) астраханского воеводы Яков Безобразов. Быстро окружив городок, он послал в Яик стрелецких голов Семена Янова и Никифора Нелюбова – людей неробкого десятка. Им было велено во что бы то ни стало добиться от разинцев присяги на верность государю и возвращения всего отряда на Дон.

Степан снова показал характер: оба посланца были повешены принародно. Сразу же после расправы с Яновым и Нелюбовым Разин значительными силами стремительно напал на неготовых к атаке стрельцов. Стремительный, ошеломляющий удар – и отряд Безобразова, рассеченный казаками надвое, распался. Одна часть перешла на сторону казаков, другая в великой панике отступила.

Все попытки царя и воевод уничтожить отряд Степана Разина или нарушить его планы похода в Персию потерпели полный провал.

Зима, хотя ее и ждали, пришла неожиданно: ударили жгучие морозы, выпал колючий обильный снег. Замерзли реки, степи стали непроезжими, Снежные бураны вихрями вскипали в неласковых степных просторах, вторя злому и голодному вою волков. Горе путнику, заплутавшемуся в это смутное время в степи! Смерть, лютая и страшная смерть ждет его. И, зная это, люди предпочитали отсиживаться в теплых, надежных домах. На юго-востоке Русского государства наступило предгрозовое затишье, впереди лежало беспокойное будущее…

Зимуя в Яицком городке, Степан Разин не забывал готовиться к весеннему походу и будущим сражениям. В поисках надежных союзников он обратил свой взор на далекую Украину, которая всегда помогала братьям-донцам в их общей борьбе: на сей раз Разин обратился к Петру Дорофеевичу Дорошенко, под чьей тяжелой, ухватистой рукой находилась вся Правобережная Украина. Степан знал, что Дорошенко занимает враждебную государю позицию, пытаясь использовать в своих корыстных интересах противоречия между Россией, Речью Посполитой и Турцией. В конечном итоге деятельность Петра Дорошенко принесла украинскому народу большие бедствия, так как результатом политики гетмана явилось грабительское разорение турецкими полчищами Правобережной Украины. Но всего этого не мог предвидеть Степан Разин и пока пытался найти в лице Петра Дорошенко надежного союзника в своей борьбе против царя, воевод, бояр и купцов.

В конце ноября 1667 года, хмурого и дождливого, в каменном доме Степана в Яицком городке собрались казаки. Их было десять человек, сильных и выносливых. Это собралось посольство на Украину к гетману Дорошенко. Этим десятерым храбрецам предстояло спешно «о дву конь» скакать в гетманскую ставку в далекий Чигирин. Степан долго беседовал с казаками, растолковывая им суть своих предложений хитрому владыке Правобережной Украины.

– Поклонитесь от меня Петру Дорофеевичу, – сказал Степан, – и попросите гетмана ударить с войском Муравским шляхом на великого государя украинные городы, чтобы полки государевы оттянулись отсель, с волжских мест. А мы, донские казаки с яицкими вместе, ударим здесь, на Волге и на Дону, – расхаживая по просторной избе, негромко говорил Степан. Потом остановился, обнял каждого, привычно бросив:

– Ну, с богом!

Казаки быстро, но без спешки, спустились по скрипучей деревянной лестнице во двор, по-казачьи ловко вскочили на приготовленных в дальний путь коней и споро умчались навстречу неизвестности, твердо веря в успех своего предприятия.

В Чигирин, лежавший в глубоком снегу, разинские посланцы прибыли несколько недель спустя. Остановившись у знакомых запорожских казаков, живших в гетманской столице, донцы тайно связались с гетманом, а вскоре встретились с ним. Передав Петру Дорофеевичу разинские слова приветствия, они, поклонившись, просили гетмана ударить со своими казаками «по украинным государевым городам». Хитрый Дорошенко молча и терпеливо слушал разинцев, кивал, будто соглашаясь с просьбой казаков и отпустил, обнадежив. Но напрасно ждали разинцы помощи от гетмана Дорошенко: открытых действий против царя он так и не предпринял.

Государевы лазутчики работали весьма неплохо, и вскоре вести о связях Степана Разина с Петром Дорошенко стали известны «тишайшему». Через своих людей эти тревожные сведения доставил царю белгородский воевода Юрий Барятинский, волновавшийся еще и за себя, потому что ударь гетман Дорошенко по «украинным государевым городам», как просил его Разин, первый кому надлежало принять удар, был бы Юрий Барятинский. А предсказать последствия этого гетманского удара не мог никто, потому что не имел белгородский воевода ратных людей, распущенных на зиму по домам. Но вскоре страхи воеводы рассеялись, потому что доподлинно стало известно: гетман Дорошенко не собирается выступать против царя…

В течение последующих трех лет Степан Разин неоднократно будет пытаться завязать дружеские связи с гетманом Дорошенко, но тот, ведя свою сложную политическую игру, так и не окажет Степану реальной поддержки.

Хмурое декабрьское утро медленно вставало над Москвой, Люд московский, просыпавшийся по обыкновению рано, уже заполнил узкие улички города, растекаясь по белокаменной. Особенно много народу топилось на Красной площади, уставленной лавками с различными товарами. Здесь были ряды: пушной, заваленный перинами и подушками, образной, где в изобилии продавались иконы, птичий, бельевой, сапожный; отдельно продавались ножи, меды, шелка, мясные продукты. Тут же можно было починить обувь, подлатать одежду, заказать модное изделие у золотых дел мастеров. В Китай-городе располагался «свежий рыбный ряд», а еще один подобный был устроен на берегу Москва-река. В летние дни здесь стояло зловоние, а теперь в декабрьскую стужу отсюда доносились дразнящие запахи свежей рыбы. Любители выпить-закусить с утра уже заваливались в многочисленные «товарные избы», где угощались сбитнем, горячими блинами, вкусными пирогами, терпким квасом, жареной рыбой, жарким… Недалеко от Кремля притулились небольшие лавчонки, владельцы которых торговали «фряжскими» винами, отпуская их оптом и в розницу.

Нынче была суббота – особый день. Алексей Михайлович, большой ревнитель христианского благочестия указал по субботним дням прекращать торговлю, «лишь начнут в соборе благовестить к вечерне». Поэтому люди торопились сделать необходимые покупки до трех часов пополудни, когда малиновый колокольный звон призовет всех в храмы, когда закроются винные погреба и бани, лавки и трактиры, когда наступит время подумать о душе. И горе тому, кто нарушит государев указ: беспощадные стражи порядка оштрафуют провинившегося на четыре рубля – немалые деньги! – и на неделю посадят в тюрьму. Сегодня была суббота…

Государь Московский Алексей Михайлович, воспрявший ото сна, усердно клал истовые поклоны перед святым углом, с серьезно умиленным лицом о чем-то прося бога. Царя тревожили неприятные вести с Волги, где воровская шайка Стеньки Разина будоражила этот огромным край, и теперь Алексей Михайлович, готовясь к утренней встрече с ближними боярами, ничего приятного не ожидал от очередного доклада дьяков о положении на юго-востоке его державы.

Тревожные предчувствия царя оправдались: с Украины пришли вести о связях вора Стеньки с отступником Петром Дорошенко. Воевода Белгородского полка Юрий Барятинский в челобитной доносил: «Писал решетиловский атаман Левко с товарищи к полтавскому полковнику, что в Чигирин к изменнику Петрушке Дорошенку прислал станицу вор Стенька Разин десять человек о дву конь. А пишет он, Стенька, к нему, Петрушке, чтоб он шел наскоро Муравским шляхом на твои великого государя украинные городы войною, и Дорошенко послал в Крым для татар Жуленка тому три недели. А которые приехали к Дорошенку от вора Стеньки посланцы, они поставлены в Крылове». Дальше шла информация о черном дьконе Савастьяне, но царь уже не слушал, пораженный вестью о связях Разина с Дорошенкой. Алексей Михайлович знал, какими несчастьями грозит ему и его царству, его боярам и церкви совместное выступление двух бунтовщиков, знал и тревожно думал, что предпринять в этот тяжкий момент. К вечеру того же дня Алексей Михайлович отдал много распоряжений на этот счет, но успокоиться не мог, душу по-прежнему жгла тревога. О Господи, что же будет?!.

Степан Разин, сидя в Яицком городке, ждал вестей из Чигирина, не забывая готовить казаков к весне, обучая их рукопашному бою, меткой стрельбе из пищалей, пушек и ружей. Зимовка разинцев в Яике породила в народе многочисленные слухи о возможном направлении движения Степана по весне. Разное говорили в городке. Одни утверждали, что несмотря на близость Хвалынского моря, Степан Тимофеевич не пойдет туда, а двинется на Азов-город, потому как на Дону его ждет в помощь несколько казачьих отрядов. Слухи имели под собой определенную почву, потому что в это время на Дону предприимчивый казак Сенька Волоцкий сколотил отряд-ватагу в полсотни добрых казаков и собирался объединиться с Разиным, чтобы совместно «чинить промысл над неприятелем». Кроме этого, в конце 1667 года к Степану ушли два стрелецких сотника – Щеголев и Мохов – с ратными людьми. Из-под Острожская, что располагался на реке Калитве, на помощь Разину спешно двигались три сотни казаков и крестьян. А несколько позже отряд голотьбы сформировал на Дону известный атаман Василий Ус. Все это, вместе взятое, говорило о том, что на донской земле начиналось массовое движение голотьбы, «верставшейся» в отряды, ватаги, десятки и направлявшейся на соединение с казаками Степана Разина, слухи об успехах которого уже достигли донских просторов.

Некоторая часть голытьбы двигалась к неспокойному Каспийскому морю старым, проверенным путем разинского отряда; большая же часть казачьей вольницы шла через бескрайние степи Северного Кавказа по Куме и Тереку. На Волге, в районе Царицына, к весне 1668 года активные действия развернул популярный народный вожак Сергей Кривой. Успешно прорвавшись через заслоны царских войск, этот отряд вскоре соединился с казаками Разина.

Изнурительная и всем надоевшая зима подходила к концу. Наступил март, теплый в этих краях. Солнце растопило снег на истосковавшейся по теплу земле, к концу месяца реки полностью очистились ото льда. Весь март разинцы готовили, конопатили и смолили струги, и к исходу месяца отряд Степана двинулся в Хвалынское море. Из Яицкого городка казаки забрали все пушки: легкие орудия остались на стругах, тяжелые пришлось утопить в море, чтобы не достались воеводе и стрельцам. И заскользили истосковавшиеся по воде струги по бурным волнам Хвалынского моря…

Струги, на которых разинцы вышли на неспокойные просторы Каспия, представляли собой неглубокие, но длинные и широкие по форме суда, построенные так, чтобы иметь возможность избежать столкновения с подводными скалами, которыми было богато Каспийское море. Струги погружались в воду всего на два-три фута, так что могли плавать даже по мелководью, там, где садились на мель персидские и стрелецкие суда. Две-три небольшие пушчонки составляли вооружение каждого судна. Современники удивлялись смелости и отваге донских казаков, не страшихся на таких стругах пересекать опасное для плаванья Хвалынское море. Путешественник того времени Энгельберт Кемпфер писал: «Удивительно, что они (разинцы. – М.А.) могли пересечь море на стругах. Чтобы проделать это, они защищали свои суда от волн, окутывая борта валиками, набитыми травой или соломой, что делало их легче и держало на волнах… Эти бусы были в человеческий рост высотой, один русский элл (около аршина. – М.А.) осадкой, восемь фатомов (шестифутовая сажень. – М.А.) длиной и один фатом шириной».

Уходя из Яицкого городка, Степан Разин оставил здесь небольшой отряд казаков, надеясь удержать городок, как свою опорную базу для дальнейших действий. Однако позже большая часть отряда во главе с Григорием Андреевым покинула Яицкий городок и двинулась на соединение с Разиным. С собой атаман Андреев захватил стрельцов сотника Данилы Тарлыкова, везшего значительные запасы муки, пороха, свинца, селитры. Уход отряда Григория Андреева из Яика значительно ослабил обороноспособность городка, и его вскоре заняли воеводские стрельцы, расправившись с верными Разину казаками. Попытка разинцев отвоевать Яик летом 1668 года закончилась неудачей. Лишившись надежной базы в Яицком городке, казаки в дальнейшем попали в трудное положение, поскольку потеряли возможность получать продовольствие от яицких казаков и местных кочевников. Все это, вместе с другими негативными факторами, привело к тяжелому положению, в котором оказались разинцы в конце 1668 года.

Оставив Яицкий городок и имея на стругах до тысячи двухсот казаков, Степан Разин сначала неспеша направился в ветвистое многопроточное устье Волги. Однако его разведка, побывавшая тут раньше, сообщила своему атаману о наличии здесь сильных отрядов правительственных войск. Прямо на водной глади, в стругах, Разин собрал круг, на котором было обсуждено сложившееся положение.

– Куда иттить определим, атаманы-молодцы? – пересиливая казачий говор и шум волн, терзавших струги, раскатисто крикнул Степан, стоя в раскачивающемся струге.

Донцы притихли, перешептываясь друг с другом.

– Куда велишь, туда и пойдем, Тимофеич! – несмело выкрикнул кто-то.

Степан довольно усмехнулся, зорко глядя из-под рыжих бровей на разномастно одетую ватагу. И хотя он и в самом деле уже решил куда идти, как опытный оратор, Разин выдержал длинную паузу, словно раздумывая, что предпринять. Потом, будто очнувшись от дум, мощно взметнул над головой правую руку:

– Пойдем, братья, на Терек-реку. Там поджидает нас мой друг и верный товарищ Сережка Кривой с отрядом добрых казаков. Они будут нам всем добрыми товарищами и хорошими помощниками по всех наших делах!

– Любо! Любо! – дружно всколыхнулись казаки, суетливо мостясь за весла и разворачивая струги вслед за тяжелой атаманской лодкой, уже выворачивавшей на волжский простор.

Свежие ветры носились над казачьей флотилией, предчувствие удачи жило в казачьих душах… Скорее, скорее на Терек! Там ждет их удача…

Пройдя огромное расстояние по бурному Каспию, разинские струги добрались до Терека, где к ним с веселым гомоном присоединилась лихая ватага Сережки Кривого. Соединение это увеличило отряд Степана Разина, но создало дополнительные трудности в снабжении разросшегося отряда. Не хватало продовольствия и боеприпасов. Каждодневно слыша жалобы казаков на отсутствие достаточного количества продуктов, Разин, в поисках выхода, обратился «с грамотками» к терскому воеводе Каспулату Муцаловичу Черкасскому, прося достопочтенного и уважаемого князя прислать казакам «запасу зелья⁵⁷, свинцу и вина». Каспулат Черкасский был внуком кабардинского князя Сунчалея Канклычева, в конце шестнадцатого века выехавшего на службу в Терский городок. Как верный слуга царя, князь Черкасский оставил без внимания и ответа дерзкую просьбу «воровского атамана». В дальнейшем Каспулат Черкасский примет деятельное участие в подавлении разинского восстания, за что получит царскую грамоту на право таможенного сбора в Терском городке.

Промаявшись еще некоторое время на негостеприимном Тереке, Степан вывел легкие струги в неспокойное Хвалынское море и уверенно двинул молодецкую ватагу на персидские города, мирно дремавшие в нирване и не оживавшие нападения казаков.

 
На стругах на быстрых вольница
Разряжена плывёт…
– Ой ли, вольное раздольице!
И горланит и поет…
– Ой ты, Волга, Волга-матушка
Верны други – Жигули!
Повелел нам атаманушка
Плыть до шаховой земли!»
Атаманушка – Степанушка
Ломит шапку набекрень:
– Разуважим басурманушку, –
Будет помнить наш кистень!⁵⁸
 

Персидское государство или, как его называли казаки, «Кизылбашская земля», к этому времени было значительно ослаблено внутренними феодальными межуусобицами и жестокими рознями, усилившимися с кончиной в 1666 году шаха Аббаса II. После этого деятельного и умного государя на персидский престол вступил его двадцатилетний сын Сулейман. Новый шах не отличался рвением к исправлению государственных обязанностей и утомительному занятию охотно предпочитал многообразные развлечения. Шумные пиры с обильными возлияниями сменялись грандиозными охотами, после чего снова следовали пиры, отдохнуть от которых молодой шах с многочисленной свитой уезжал на прохладное морское побережье.

О маршруте движения разинского отряда по персидскому побережью Каспия существуют различные, часто противоречивые, данные. Сохранившиеся документальные материалы русского происхождения, изданные в пятитомном собрании документов «Крестьянская война под предводительством Степана Разина», в основном представляют собой отписки городских воевод в Москву и друг другу в города. Поскольку отписки составлялись со слов других людей, а иногда и по слухам, то одни и те же события относятся часто к разным городам, сообщая разрозненные сведения, не связанные между собой эпизоды разинского похода. В отписках, путаются названия персидских городов и селений, в которых побывали разинцы, затрудняя точное установление маршрута Персидского похода Разина. Большое значение для написания полной и точной истории похода разинских казаков имела бы публикация персидских документов того времени, которые, безусловно, есть в иранских архивах. Некоторое дополнение к русским документам о походе Разина в Персию дают воспоминания иностранцев Людвига Фабрициуса, Дэвида Бутлера, Яна Стрейса, знавших разинцев и самого Степана Тимофеевича. Представляют интерес сведения, которые приводит о походе Разина в своих сочинениях француз Жан Шарден и немец Энгельберт Кемпфер, побывавшие в Персии в те времена.

На основе вышеперечисленных документов и воспоминаний мы и восстанавливаем историю персидского похода Степана Разина.

Из Терского городка, который казаки, по разным причинам, не смогли «добыть», Степан Разин направился к Дербенту, где находился большой невольничий рынок и томились пленники. Уже издалека казаки увидели большой красивый город, мощными уступами возвышавшийся над неспокойным морем. Верхняя часть Дербента была укреплена высокой и прочной каменной стеной, простроенной много лет назад и недавно отремонтированной.

На рассвете солнечного дня легкие казачьи струги, тихо вынырнули из голубого тумана, лежавшего над самыми волнами, один за другим причалили к еще сонному берегу невдалеке от крепостных стен Дербента. Весеннее солнце, щедрое в этих краях, уже золотило верхушки редких деревьев, когда казаки начали бесшумную и неожиданную атаку на город. Не ожидавшая нападения городская стража, была стремительно смята и после непродолжительного беспорядочного боя кинулась бежать. Разинцы споро захватили основную часть города, скорым ходом докатившись до мощной цитадели. Здесь, перед почти неприступными каменными стенами, они остановились, как споткнулись. Разин, все время бывший впереди отряда, опасливо посмотрел вверх: на крепостной стене враждебно суетились вконец проснувшиеся персы, что-то лопоча на своем языке. Разин сразу смекнул, что без специальных штурмовых лестниц, которых у донцов не было, эту твердыню не взять. Поняв это, Степан дал сигнал к отходу.

В захваченной части Дербента разинцы прежде всего освободили русских невольников, томившихся здесь по многу лет. Слезы радости, крики благодарного восторга, проклятия в адрес прежних мучителей и обещания отомстить за полонные издевательства – все смешалось на площади Дербента. Бывшие пленники, а ныне свободные люди, подбирали оставленное убегающими и убитыми персами оружие и вступали в разинский отряд, с веселой суетливостью обмениваясь дружескими фразами со своими спасителями.

Отдохнув немного в городе, Степан с казаками на рассвете покинул Дербент. Впереди были новые города и крепости. И хлынула разинская ватага по западному побережью Каспийского моря, от Дербента к солнцеобильному Баку, уничтожая персидские силы противодействия, на время захватывая селения и освобождая там русских полонянников и захватывая трофеи.

К Баку подошли на рассвете, когда город не спал. Здесь Разин ограничился разорением посада и освобождением пленников-россиян, содержавшихся персами в окрестностях города. Сам город, хорошо укрепленный и готовый к отпору, Степан благоразумно не стал штурмовать.

Наутро следующего дня казачьи челны двинулись на южное побережье Каспия к городу Решту. Тут казаков ждали суровые испытания.

Слухи о стремительных набегах разинцев, прокатившиеся по извилистому побережью Хвалынского моря, быстро добежали до Решта. Здесь начальствовал умный, расторопный и весьма решительный наместник шаха Будан-хан. Скрупулезно поразмыслив над данными своей разведки, наместник шаха понял, что перед ним не обычная толпа бродяг, как считали казаков многие персидские военачальники, а сильное и боеспособное войско во главе с решительным, умным и находчивым вожаком. Именно с таких позиций оценил разинцев и опасность которую они несли Будан-хан, основательно подготовившись к предстоящему бою.

Степан Разин, не имея никаких вестей о том, какая встреча приготовлена ему в Реште, намеревался быстрым и неожиданным ударом захватить город, но к изумлению своему увидел перед Рештом готовое к бою персидское войско. Впереди на резвом коне необычного лилового цвета уверенно гарцевал разодетый в белое Будан-хан. Не успели удивленные казаки перестроиться в боевой порядок, как персы начали стремительную атаку. Она была сильной и напористой, казаки подались назад, потеряв несколько десятков своих товарищей, находившихся в передовой линии. Разин, сумевший быстро оценить силы противника, быстро собрал в кулак несколько сотен казаков и, выбрав удобный момент, контратаковал Будан-хана. Мощная эта атака опрокинула храбро сражавшихся персов, загнав их с потерями в город.

Кровопролитный бой затих… Солнце, поднявшееся к зениту, печально освещало тусклыми лучами печальную картину побоища. Всюду на мокрой каменистой земле в неестественных позах лежали окровавленные люди в казачьей и персидской одежде, стоны раненых неприятно резали слух живых и невредимых. Донцы ходили по полю, находили своих, бережно поднимали их за одежду и осторожно сносили в струги. Здесь раненым давали глоток живительного вина и наскоро перевязывали. Чуть в стороне от поля недавней битвы группа казаков с мрачными лицами саблями ковыряла неподатливую землю, собираясь предать земле погибших товарищей своих.

Заметно сутулясь, на пригорке стоял Разин, думая о чем-то тяжком и неприятном. Рядом, на шаг отступив, тяжело дыша притулились Сергей Кривой, Иван Черноярец и другие атаманы. все были откровенно удручены, ибо более четырех сотен казаков – и каких казаков! – пало в сражении. Каждый понимал, что если так и дальше пойдет, то оставшегося разинского войска едва хватит на два подобных сражения. Степану нужды были живые и здоровые казаки, ведь только с живыми можно было добыть славу и богатство. Атаман решил переменить тактику…

Вскоре из разинского стана к персидскому шаху направилось Степаново посольство. Несколько дней спустя с риском для жизни посланцы добрались до Исфахана и сумели добиться приема у первого министра шаха. Из дипломатических соображений преувеличивая собственную силу и мощь, разинцы уверенно заявили, что прибыли они от шести тысяч казаков, кои сейчас стоят на Хвалынском море в ожидании результатов их посольства.

– Мы и вправду являемся поданными его царского величества русского государя и царя Алексея Михайловича, но утомленные дурным и неправедным обращением, которое мы там претерпели, решились мы из своей страны с детьми, женами и имуществом, которое смогли увезти с собой, бежать. И вот мы нижайше просим его величество шаха персидского – пусть живет он вечно! – принять нас в свое подданство, – сказав это, глава посольства отступил в сторону…

– И где бы вы желали поселиться, казаки? – после минутного раздумья спросил разинцев первый министр шаха.

Его черные умные глаза иронически буравили главу посольства. Было видно, что министр прекрасно осведомлен о действительном числе разинской ватаги.

– Если будет на то воля шаха, то мы мечтаем поселиться на славной реке Ленкорани, что на благодатном побережье Хвалынского моря, – откликнулся атаман после некоторого размышления.

– О вашей просьбе будет доложено великому шаху, да продлит аллах его благословенные дни! – заключил встречу министр и, степенно поднявшись, неторопливо скрылся за темной портьерой, висевшей недалеко от кресла, на котором он сидел.

Казаков разместили в одном из просторных домов Исфахана, накормили, напоили и велели ждать шахского ответа. Казалось, все шло хорошо…

Ветры перемен дули в тех краях чаще, чем ветры постоянства… Это на собственной судьбе испытали разинские посланцы: перемены в их судьбе наступили вдруг с приходом в Исфахан людей от государя Московского Алексея Михайловича. Добившись аудиенции у шаха, глава царского посольства англичанин Томас Брейн подал грамоту, в которой государь русский призывал своего «брата» шаха не верить речам «воровских казаков и побивать их везде и смертию морить без пощады». Долго размышлял шах со своими министрами над сложившимся непростым положением, да так и не поверил Алексею Михайловичу, считал, что это он специально наслал на Персию безбожных казаков во главе с атаманом Стенькой. Государственный канцлер и первый советник шаха – «ихтимо довлет» – в секретной беседе с представителем армянской торговой кампании Григорием Лусиковым открыто признавался, что они в Персии считают, что «воровские казаки в шахову область войною ходят и разорения чинят с повеления царского величества». Верноподданный Лусиков осторожно пытался возразить, но «ихтимо довлет» решительно прервал:

– Ты потому так говоришь, что веры с ним одной и называешься царского величества подданным и во всем добра своему господину хочешь!

Лусиков скромно промолчал…

С другой стороны, шахское правительство было осведомлено о том, что персидская беднота вовсе не считает разинцев своими врагами, потому что казаки колотили их же угнетателей. Наблюдались случаи, когда беднота некоторых персидских селений переходила на сторону Степана Разина и сражалась против персидской элиты рука об руку с казаками. Все это весьма тревожило молодого шаха и его опытных советников, которые решили расправиться с воинственными пришельцами. Разинские посланцы были схвачены и брошены в темницу.

Долго не получая вестей от своего посольства, Степан в один из солнечных дней погрузил войско на струги и вышел в открытое море. Пройдя семьдесят верст вдоль извилистого берега, он высадился близь Ферабата, являвшегося главным городом провинции Мазендаран. Помятуя о катастрофической встрече с войском Будан-хана и не желая больше рисковать, Степан выслал вперед разведку, которая вернулась с неутешительными вестями: город прекрасно укреплен, гарнизон, судя по всему, силен и настроен весьма решительно. Разин собрал на своем струге ближайших сподвижников и о чем-то долго совещался с ними.

Тем временем солнце величаво поднялось к зениту, город проснулся, возбужденно и многоязыко гомоня. Казаки, освоившись с обстановкой, во главе с Разиным, подошли к городским воротам. С главной крепостной башни тревожно высунулся начальник стражи, вопросительно уставившись на стоявшего в смиренной позе Степана Разина с товарищами.

– Привет тебе, почтенный Ага-хан, – с полупоклоном начал Разин. – Мы просим впустить нас в славный город Ферабад торговать нашими товарами. У нас имеется много хороших товаров и торговля сия будет выгодна вам.

Подивившись прекрасному персидскому языку Степана Разина, начальник велел казакам подождать.

– Совещаются! – тихо обронил Степан своим спутникам, когда голова перса проворно исчезла в узком оконце башни. – Ну што ж, подождем!

Ждать пришлось недолго: ворота города со скрипом отворились, стража пропустила казаков в город. Разинцы, не спеша пройдя под сводами древних ворот Ферабада, направились к торговой площади. Начался бойкий торг.

Это была странная торговля. Казаки, словно малые и неразумные дети, за ничтожные по цене покупки, сущие безделицы, щедро платили полновесными золотыми дукатами. Персы насторожились, подозревая подвох. Но на лицах донцов была написана такая искренность и естественность, что подданные шаха вскорости успокоились, отнеся щедрость казаков за счет их фантастического обогащения за время похода по Каспийскому побережью. Жадность взяла верх над предосторожностью. Так продолжалось пять дней.

К вечеру пятого дня этой необычной торговли на струге Степана Разина собрались его ближайшие соратники. Атаман больше молчал, слушая собравшихся. Нетерпеливей всех вел себя энергичный Сережка Кривой.

– Што, атаман, – кричал он, махая руками, – долго ль ишшо будем потешать персюков, долго ль будем пущать по ветру нажитое кровью и жизнями дорогих товарищей наших? Надобно вдарить по басурманам и возвернуть все, что мы им спустили!

Степан иронически посмотрел на верного сподвижника и незлобиво сказал:

– Храбростью и отвагой Господь Бог наделил тебя щедро, друг мой Серега, а хитрости и смекалки пожалел на тебя создатель наш. Пойми, умная голова, надобно заманить персюков, крепко завоевать их к нам доверие, потом сторицей вернутся к тебе твои дукаты золотые! Но в одном ты прав – пора кончать игру! Завтра прихлопнем басурман. Начнете по моему знаку. А знаком тем будет момент, когда я поправлю шапку на голове. Вот так… – Разин быстрым движением сдвинул шапку и добавил: – А теперь сообщите об этом казакам.

Наутро снова закипел в Ферабаде странный торг, снова обогащались жадные до злата-серебра персы, не подозревая скорого конца. Когда азарт выгодного товарообмена достиг апогея, Разин демонстративно сдвинул шапку на бок своей волосатой головы, и тут же казаки, внимательно следившие за своим атаманом, обнажили сабли и бросились отбирать у персов свои дукаты. Закипел бой, зазвенели сабли, крики, вопли, плач повисли над мирным торжищем. В разгар сражения со стороны громадного невольничьего рынка раздались крики:

– Христос! Христос! Мы свои, помогите, братья!

– Наши полонянники! – возбужденно закричал Серега Кривой, обернувшись на крики.

– Точно! – подтвердил Степан. – Вперед, освободим своих братий, за мной!

И бой закипел с новой силой.

Вскоре пленники были освобождены, казаки набросали им кучу одежды, предлагая сменить лохмотья, в которых их обрядили персы.

Схватка затихла, и странная, гнетущая тишина повисла над еще недавно шумной торговой площадью…

На следующее утро Степан Разин двинул свой отряд на Астрабад – главный город одноименной провинции, лежавший в пятнадцати километрах от Астрабадского залива. В этом городе располагалась летняя резиденция шаха, куда прежде всего и заглянули казаки. Немногочисленная шахская охрана, не ожидавшая появления казаков, в страхе разбежалась, и разинцы, ничего не опасаясь, разгуливали по городу, добравшись до великолепного дворца, расположенного в середине города. Здесь хранилась богатая, изумительная по красоте коллекция китайского фарфора, а также резные чаши из сердолика, коралла, янтаря и прекрасная коллекция посуды из горного хрусталя. Многочисленные комнаты дворца были пусты, гулки и неприветливы. казаков поразил богатством огромный бассейн, расположенный в центре дворца и выложенный золотыми пластинами⁵⁹. Привыкшие к простоте и бедности, казаки с удивлением рассматривали диковинные вещицы, которыми был богат дворец, совали, что можно, в переметные сумы, унося с собой на струги.

Степан не взял себе ничего…

Незаметно пролетело теплое лето. Небо, еще недавно чистое и радостно-голубое, покрылось мрачными свинцовыми тучами. Они тяжко приходили со стороны моря, принося холод и неприятный, пронизывающий дождь. Несколько раз казаки выходили в бурное море, совершая набеги на небольшие персидские селения и каждый раз возвращались с потерями на обжитое место.

В постоянной боевой суете прошла осень. Суровым и неприветливым сделалось зимнее море, грозные волны зло и неистово накатывались на притихший берег, швыряя на обкатанные водой прибрежные камни легкие казачьи струги, наровя раскрошить их об скалы. Частым гостем в эти дни стал ураганный ветер, приносивший дождь, быстро переходящий в снег. Наступила зима…

Разин прекратил движения по скалистому побережью и стал подыскивать надежное место для предстоящей зимовки. Тщательные поиски привели его на полуостров Миян-Кале, что притулился у моря недалеко от Ферабада. Степан с ближайшими соратниками неторопливо обошел его. Узкой песчаной полосой полуостров уходил на большую глубину в Каспий; короткий вояж по прибрежной полосе показал, что здесь в относительном изобилии водилась олени, кабаны, газели, вдосталь хватало пресной воды. Степану понравилось это место.

– Здесь и зазимуем! – удовлетворенно бросил он Сергею Кривому, стоявшему тут же.

– Укрепить ба энто место, атаман! – с тревогой в голосе откликнулся Сережка. – Ан персюки нагрянут, туго нам придется!

– Вестимо, надо! – думая о чем-то своем, протянул Степан. – Этим вскорости и займемся…

Два дня спустя разинский отряд быстро перекочевал на Миян-Кале, начались работы по сооружению укреплений будущего места зимовки. Первыми начали рыть тяжелый грунт пленные, потом в работу включились сами казаки. День и ночь, сменяя друг друга, вгрызались донцы в неподатливую почву, торопясь закрепиться на новом месте. Прежде всего был вырыт широкий и весьма глубокий ров, наметан вал, для прочности и труднопроходимости укрепленный деревьями и обложенный дерном. На возвышенных местах вала, где стояли специально сооруженные деревянные помосты, казаки поставили легкие пушки. Но завершить работы и полностью укрепиться на полуострове казакам не дали воины шаха. В один из серых ненастных дней персы крупными силами пехоты неожиданно напали на разинцев. Бросив лопаты и кирки, казаки взялись за сабли и пистолеты: разгорелся яростный бой. Он шел с переменным успехом, но персы, пользуясь своим численным преимуществом, сумели вытеснить казаков, в рядах которых появились раненые и убитые. Разин, внимательно следивший за схваткой, понял, что этих позиций ему не удержать, и велел не спеша отходить, а сам с несколькими десятками казаков стал прикрывать отступление. Донцы, отойдя в глубь полуострова на песчаную оконечность, отделенную от лесной части суши, закрепились и остановили натиск басурман. Наступило временное затишье, часто прерываемое неожиданными нападениями персов.

Снова закипела работа, снова застучали лопаты и заступы, снова на ровном месте взметнулся вал с глубоким рвом. Степан обошел укрепления, удовлетворенно улыбнулся: зимовать можно.

И потянулись дни зимовки в неприятном соседстве с персами, с которыми мало-помалу наладились взаимные связи: человеки все ж, хоть и басурмане! – да и никому не хотелось воевать в холодную и слякотную погоду… Разин предложил персидскому начальнику обменяться пленными, и тот быстро согласился. Скоро на полуострове, где недавно кипел кровопролитный бой, теперь под завыванье холодного ветра начался оживленный обмен пленными. Степан, имея у себя незначительное число персидских пленников, сумел в полную силу использовать свои дипломатические способности, склонив басурманского военачальника к согласию обменивать одного перса за троих казаков. Иногда снова вспыхивало злое поветрие боев, но казаки острыми саблями быстро остужали горячие головы персов, наглядно доказывая, что даже худые дни мира значительно привлекательней хороших войн. Еще более страшным и настырным врагом, чем персы, был для казаков нездоровый климат этой части полуострова, где в изобилии гнездились тяжкие болезни. Один за другим выбывали из строя казаки, заболевая непонятным недугом, и немало христианских душ унесли болезни в ту тяжкую зимовку…

Наконец тоскливые дни тягот и невзгод закончились, зимовка подошла к концу. С морских просторов благодатно дохнул долгожданный теплый ветерок. Солнце, редко выглядывавшее из своих поднебесных глубин зимой, ныне щедро дарило казаков своими живительными лучами. Набухли почки на деревьях, веселей застрекотали птицы. наступила весна.

Казаки бодро расправляли затекшие за зиму спины, сноровисто готовили струги к новым походам. Повеселел и Разин, почти всегда молчаливый и строгий. Ныне за хлопотами по подготовке к морскому походу донцы часто видели на суровом лице атамана подобие улыбки.

Прошло две недели, и разинская флотилия крепкобоких стругов вышла в море, двинувшись к восточному побережью. Здесь казаки пограбили богатства туркменской знати, заставив многих богатеев расстаться с золотом и драгоценными камнями. Повернув затем на запад, Разин остановился недалеко от Баку, на острове Свином, одном из небольших островов из группы Бакинских островков, лежавших к северу от неспокойного устья Куры. Десять долгих недель оставались здесь казаки, совершая молниеносные набеги на богатый и щедрый товарами Баку, Дербент и многочисленные окрестные селения. Здесь Степана настиг тяжкий удар: во время одного из сражений с войсками шаха погиб любимый товарищ, славный атаман Сережка Кривой. Разин мучительно переживал потерю друга и на долгое время отменил походы.

Наступило лето. Побережье Каспия огласилось криками птиц, пришло настоящее тепло. Лето принесло новые тревоги, ибо началось давно подготавливаемое наступление сильного персидского флота на поредевшую в боях разинскую флотилию. Персидский флот возглавил честолюбивый наместник шаха в тамошнем крае Мамеды-хан. В изнурительно жаркие дни июля 1668 года пятьдесят персидских кораблей, имея три с половиной тысячи солдат на борту, настигли разинцев. Взбодренный первой удачей, Мамеды-хан не сомневался, что окончательная победа будет за ним: единственно, чего он опасался – как бы Разин не уклонился от боя, испугавшись его грозной флотилии. Стремясь охватить все казачьи струги сразу в большой корабельный загон, хан велел соединить свои суда прочными цепями. Словно гигантская сеть, шли скованные цепями персидские корабли на, казалось, обреченные струги донцов. Шахские пехотинцы, сгрудившись у бортов, победно-язвительными криками осыпали молчаливых донцов, шедших в ловушку. Наступила решительная минута… И здесь Степан снова показал себя великолепным тактиком: определив по знакам флагманский корабль, он приказал сосредоточить на нем пушечный и ружейный огонь нескольких своих стругов. Счастье любит настойчивых; повезло и Степану: одно из казачьих ядер точно угодило в пороховой погреб флагмана. Мощный взрыв расколол чистое небо, черный дым и обломки корабля взметнулись ввысь, разрушенный остов корабля со страшным хлюпающим шумом уходил под воду. На кипящей поверхности воды плавали визжавшие от ужаса персы, барахтаясь в месиве бочек, изорванных парусов, поломанных весел, канатов и прочего корабельного хлама. Грозная паника мощной волной прокатилась по обреченным судам шахского наместника, его корабли один за другим уходили в пучину, куда их неудержимо влек взорванный разинцамии тяжеловесный флагман. Казаки, воспользовавшись паникой, кинулись к тонущим кораблям. Длинными шестами с тяжелыми ядрами на концах они сбивали снующих на палубах персов в воду, впрочем, те и без понуканий десятками, сотнями бросались в кипящее море, пытаясь хоть как-то спастись.

Прошло два часа, шум боя затих. Море полнилось обломками кораблей, еще недавно гордо-красивых, и различной корабельной оснасткой. Почти весь персидский флот погиб в сражении, лишь три быстроходных корабля сумели ускользнуть от казачьей погони. На одном из них, сутулясь, сидел рыдавший от горя Мамеды-хан…

Среди досок, бочек, веревок и парусов, в огромном количестве плавающих на поверхности неспокойного моря, Разин собрал в огромный круг свои ладьи и скупо благодарил своих сотоварищей за воинское умение и храбрость.

– Геройство ваше, братья, – крикнул атаман, – даст бог, будет воспето в песнях народных!

Как в воду глядел атаман: такая песня, и не одна, а целый цикл, вскоре появились:

 
Уж как по морю, по морю синему,
По синему морю Хвалынскому,
Туда плывет Сокол-корабль;
Тридцать лет корабль на якоре стаивал,
ко крутому берегу не причаливал,
И он желтого песку в глаза не видывал,
А бока-то сведены по-туриному,
А нос да корма по змеиному;
Атаман был на нем Стенька Разин сам,
Эсаулом был Илья Муромец;
А на Муромце кафтан рудожелтый цвет,
Как на синем море было на Хвалынском,
Что на славном было острове персидском,
Собирались казаки добры молодцы;
Они думушку гадали все великую,
Думу крепкую гадали заединую:
Вот кому из нас, ребятушки, атаманом быть?
Да кому из нас, ребятушки, эсаулом слыть?
Атаманом быть – Степану Тимофеевичу,
Эсаулом быть Василию Никитичу
Атаман речь возговорит, как в трубу трубит,
Эсаул-то речь возговорит, как в свирель играет:
Не пора ли нам, ребятушки, с синя моря
Что на матушку на Волгу, на быстру реку?
 

Несмотря на внушительную победу в морском бою, разинцы не имели достаточно сил, чтобы сразиться с новым противником, и атаман, поразмыслив с верными соратниками, принял решение немедленно уходить с острова Свиного.

Перед казаками было два пути возвращения на тихий Дон. Первый – обратно через Волгу, как шли сюда, но здесь разинцев поджидали воеводские стрельцы. Второй путь – по реке Куме, где продолжали действовать отряды голытьбы. После долгих споров на кругу было решено идти Волгой, в Астрахань, где Разин надеялся получить «государеву милостивую грамоту», прощавшую ему и его казакам «вины их».

В конце июля, когда вовсю продолжали лиховать зной и жара, казаки покинули надоевший им остров Свиной, где остались родные могилы, и смело ринулись в бурные воды Каспия. Через десять дней, просоленные морской водой и ветрами разинские струги с изможденными от изнурительной гребли и отсутствия пресной воды казаками показались невдалеке от Астрахани, незаметно и тихо вошли в устье Волги Басаргу, где располагался учуг, принадлежавший преосвященному Иосифу, митрополиту Астраханскому. Казаки прошлись по хозяйству духовного владыки края, дивясь его обширности. Митрополичий учуг – крупное рыболовецкое хозяйство – состоял из городка-стана и собственно учуга – прочного деревянного забора, поставленного старательными мастеровыми митрополита поперек русла реки, имевшего ловушку для рыбы. Стан был огражден крепким забором и охранялся митрополичьими слугами. Увидев казаков, они сочли за благо убраться восвояси, оставив все донцам. Один из слуг, малый саженного роста с огромными ручищами и заросший бородой, вышел навстречу казакам. Степан, не желая обижать детину, затеял с ним разговор. Тот рассказал, что учуг этот некогда принадлежал государю и назывался Басаргинским, но в 1645 г. перед своей кончиной царь Михаил Федорович, отец нынешнего государя Алексея Михайловича, пожаловал учуг астраханскому архиепископу, вскоре ставшему митрополитом. Иосиф, получавший большой доход с учуга, добился от государя освобождения его от пошлин и получил право держать здесь три сотни работников. Когда в Москве состоялся знаменитый церковный суд над бывшим всесильным патриархом Никоном, преосвященный владыка Иосиф уехал туда, рассчитывая вернуться вскорости назад. Но обстоятельства сложились так, что митрополит задержался в первопрестольной, испытывая некоторое затруднение в роскошном питании, к которому успел привыкнуть, находясь на посту митрополита. Вот тогда-то учуг астраханский в очередной раз сослужил ему добрую службу: верные слуги преосвященного владыки прислали ему с нарочными «лукошко икры зернистой пуда в четыре, пять сот вязиги, кадушечку тешек междукостных, провесных белужных спинок двадцать пять да осетровых спинок двадцать пять же…» Митрополит весьма дорожил Басаргинским учугом, берег его от посторонних глаз и вторжений, и вот эти «посторонние», которых так боялся преосвященный Иосиф, пожаловали на учуг.

Выслушав рассказ бородатого детины, Степан сказал, что чинить разорение учуга владыки они не будут, но возьмут для собственного пропитания немного икры, рыбы и вязиги. «Еще нам надобны снасти рыболовные и багры на случае, ежели придется самим ловить рыбу! И за все это, чтоб не было гнева митрополичьего, мы заплатим полновесными золотыми дукатами, окладами и утварью церковной. Эй, братья, тащите дары владыке митрополиту!» Проворные атаманы-молодцы принесли и бросили к ногам бородатого малого дорогую церковную утварь, иконы в серебряных окладах. От себя Степан добавил несколько золотых монет:

– Вот, бери для своего господина! – широким жестом окинул Разин груду богатств.

Детина умолк, не зная, что предпринять. Разинцы, запасшись рыбными продуктами, ушли, оставив в удивлении и растерянности слугу Иосифа.