Kitobni o'qish: «Атаман Платов. К 270-летию со дня рождения (1753–2023)»

© Астапенко М. П., 2023

© ООО «Мини Тайп», 2023

* * *

Жизни разбег…

В самых еще младенческих летах Платов являл уже необыкновенный ум и понятие; казалось, все в нём предвещало человека, сотворенного для громких подвигов, которыми… прославил себя перед глазами Отечества и всей Европы…

Смирный Н. Ф., биограф М. И. Платова¹

В военной истории России, столь богатой блистательными победами и именами знаменитых полководцев, имя и деяния Матвея Ивановича Платова, атамана Войска Донского, графа Российской империи, полного генерала императорской российской армии, героя Отечественной войны 1812 года, почетного доктора права Оксфордского университета, занимают особое место. В истории же донского и всероссийского казачества он был и остается самым известным, покрытым дымкой легендарности, деятелем.

В биографии Платова, как и в жизни каждого выдающегося человека, много тайн и загадок. И первая из них – дата рождения знаменитого атамана.

Первый биограф Платова Николай Смирный, его многолетний адъютант, касаясь даты рождения Матвея Ивановича, писал: «Платов Матвей Иванович родился 1751 года августа 6, в Старо-Черкасской станице»².

Те же данные приводятся в шестом номере журнала «Дон» за 1887 год: «Матвей Иванович Платов родился 6 августа 1751 года»³. В дальнейшем эта дата рождения Платова повторялась практически во всех исторических исследованиях (П. Н. Краснова, Л. М. Савельева и др.) и энциклопедиях, в том числе в «Большой Советской энциклопедии» и «Исторической энциклопедии».

Многотомный «Казачий словарь-справочник», изданный в США в 1968 году, указывал другую дату рождения М. И. Платова – 6 августа 1761 года⁴.

Все эти исследования страдали одним важным недостатком: они не указывали источник, откуда бралась дата рождения знаменитого атамана.

Одним из первых назвал первоисточник донской краевед Иван Михайлович Сулин⁵. В первом номере газеты «Донские областные ведомости» за 1902 год он привел запись из метрической книги Петропавловской церкви города Черкасска (ныне станица Старочеркасская), за 1753 год, где под номером 22 записано, что «8 августа родился у казака Ивана Платова сын Матвей»⁶.

Дореволюционный историк А. А. Кириллов⁷ в своей статье «Войсковой атаман войска Донского граф Матвей Иванович Платов и его административная деятельность», опубликованной в одиннадцатом выпуске «Сборника областного Войска Донского статистического комитета» за 1912 год, писал: «…Время его рождения точно известно: по метрическим книгам церкви св. апостолов Петра и Павла г. Черкасска, ч. 1, о родившихся за 1753 г., под № 22 значится, что у старшины Ивана Федорова Платова 8 августа родился сын Матвей. Это и есть будущий войсковой атаман, стяжавший себе и всему Дону неувядаемую славу»⁸.

В монументальном издании биографий наиболее знаменитых казачьих генералов, ученых и общественных деятелей Донского края – «Донцы XIX века», вышедшем в Новочеркасске в 1907 году дата рождения Платова – 8 августа 1753 года – дается уверенно и безоговорочно⁹. Да и памятник Платову в Новочеркасске был открыт именно в 1853 году, в честь 100-летия атамана.

В юбилейной биографии М. И. Платова, вышедшей к столетию Отечественной войны 1812 года, ее автор В.Пузанов, ссылаясь на метрические книги Петропавловской церкви также указывает к тому времени прочно утвердившуюся дату рождения знаменитого атамана – «8 августа 1753 года»¹⁰.

Земля Донская, где посчастливилось родиться Платову, всегда была щедрой на бурные и неожиданные перемены, здесь всегда было место подвигу. В разное время десятки различных народов обитали на привольных донских степях, в старину называвшихся Диким Полем. Тысячами лошадиных копыт перепахана донская земля, реками крови человеческой политы ее необозримые ковыльные пространства.

В начале шестнадцатого столетия по необъятным просторам донских степей появились ватаги вольных людей, спасавшихся от крепостнического гнета, царившего в Московском государстве. Сюда бежали все, кто минуту вольности ценил дороже года рабской жизни. Их стали называть «казаками» – вольными людьми, храбрыми воинами.

Черкасский городок, в котором появился на свет Матвей Платов, был основан казаками в 1570 году, а с 1644 года стал столицей Дона – «Главным Войском». Здесь действовал казачий круг – высший орган законодательной власти у донцов – отсюда отправлялись казаки в морские и сухопутные походы, здесь помнили времена святой вольности, когда казаки сами правили Доном, живя по своим законам и обычаям. Здесь принимали иноземных послов, отсюда отправлялись казачьи посольства, здесь же появились первые на Дону храмы, первые школы, учителя и лекари, здесь впервые в истории России был дан военный салют в честь Азовской виктории над турками 1696 года.

Семейство Платовых появилось на Дону в начале восемнадцатого столетия. Братья Платовы, одним из которых был Иван Федорович, отец Матвея, пришли в Черкасск с плотами леса, справлявшегося по Дону. Отсюда, как считают исследователи, и возникла фамилия – Плотовы, позднее превратившаяся в Платовых¹¹. Дед Матвея Ивановича, Федор, являлся казаком Прибылянской станицы (располагалась вокруг Петропавловской церкви до реки Дон) города Черкасска, был похоронен на Преображенском кладбище Черкасска (ныне станица Старочеркасская)¹².

Известной на Дону эта фамилия стала в середине восемнадцатого столетия. Именно в это время в исповедальных метрических книгах Петропавловской церкви города Черкасска встречаются имена трех братьев Платовых: Ивана, Дмитрия и Демьяна Федоровичей¹³.

Старшим из братьев был Иван Федорович – отец Матвея. Год рождения отца будущего героя точно не известен, но на основании исповедальных росписей Петропавловской церкви города Черкасска можно предположить, что Иван Федорович родился между 1723 и 1725 годами¹⁴. Историк XIX века Михаил Сенюткин в своей книге «Донцы», вышедшей в Москве в 1866 году, конкретизируя дату рождения отца атамана, утверждал, что «Платов Иван, сын казака, родился в Черкасске в 1725 году»¹⁵.

Иван Платов вскоре оставил ремесло сплавщика леса и занялся более выгодным промыслом – рыболовством. Со временем он стал владельцем рыбных ловель и завода: частности, «при Щучьей тоне (где ныне Елизаветинская станица) имел рыбные ловли, при которых за ним состояло 28 душ мужского пола приписных крестьян, на крымской стороне Азовского моря на Семеновской косе имел «рыбзавод», при котором за ним состояло 7 душ мужского пола приписных малороссиян»¹⁶. В январе 1742 году отец Платова поступил на военную службу¹⁷. Сначала Иван Федорович находился с казачьим полком на Крымской линии, потом в так называемых Остзейских губерниях, затем в Грузии, откуда с полком был переведен в Пруссию, где полыхали бои с войсками короля-воина и философа Фридриха Второго. В составе казачьего полка под командованием донского войскового атамана Степана Ефремова¹⁸ он участвовал во многих сражениях этой войны и особенно отличился в битве под Кюстрином 4 августа 1758 года. По делам службы Платов-старший несколько раз выезжал в Петербург, потом был назначен сборщиком налогов с вольных малороссиян, поступивших в число донских казаков.

Примерная служба Ивана Платова была в дальнейшем высочайше отмечена двумя именными саблями и серебряной медалью. 13 июня 1770 года он получил чин войскового старшины и с полком отправился в Петровскую крепость, входившую в состав Днепровской укрепленной линии. Через год его перевели в Литву, где он принял участие в сражениях против поляков в так называемой Конфедератской войне. С 1772 года вместе с полком нес службу в Петербурге, а потом был переведен в Москву. Во время пугачевского восстания он с донским казачьим полком прикрывал «от разбойнических шаек, причинявших разорения, грабительства и убийства», Коломенский, Касимовский и Владимирский тракты, ведшие к Москве. В 1773 году Иван Федорович был награжден золотой медалью в 30 червонцев с портретом императрицы Екатерины Второй и надписью: «Войска Донского полковнику Ивану Платову за немаловременную его и добропорядочную службу»¹⁹.

В 1775–1776 годах Иван Платов, «пользовавшийся в среде казаков уважением за ум и твердый характер», являлся попечителем десятерых учившихся в Московском университете донских студентов, исполняя и «другие важные поручения от Войска». Вместе с сыновьями, братьями и племянниками Иван Федорович участвовал в сражениях русско-турецкой войны 1787–1791 годов, был ранен во время знаменитого штурма крепости Измаил²⁰. Скончался отец Платова в 1794 году в чине премьер-майора российской армии и был похоронен на Преображенском кладбище города Черкасска (с 1805 года – станицы Старочеркасской)²¹. Цветной портрет И. Ф. Платова, единственное изображение отца знаменитого атамана, помещен в книге В. А. Дурова «Русское наградное оружие»²².

Мать Матвея Платова Анне Ларионовне родилась в Черкасске в октябре 1733 года²³. Примерно в 1752 году она вышла замуж за Ивана Федоровича Платова, родив ему четырех сыновей: Матвея, Стефана (Степана), Андрея и Петра. После смерти мужа, скончавшегося в 1794 году, Анне Ларионовне по наследству перешли: «32 души мужского пола при хуторе Деркул, 90 душ мужского пола при хуторе на р. Крепкой, 128 душ мужского пола при пос. Щетовке и 108 душ мужского пола при «рыбзаводе» на Семеновской косе»²⁴. Скончалась мать Платова в 1804 году и была погребена в городе Черкасске (ныне станица Старочеркасская) на кладбище Преображенской церкви рядом со своим мужем Иваном Федоровичем²⁵.

У донских казаков издревле существовал своеобразный ритуал празднования рождения в семье первенца, поэтому, когда у Платовых родился Матвей, в гости к ним пришли родственники и знакомые казаки. Каждый из них принес новорожденному «на зубок» какой-нибудь предмет: стрелу, пулю, лук, а братья Ивана Федоровича принесли своему племяннику ружье. Эти предметы довольный отец разложил и развесил в комнате, где лежал новорожденный.

Лишь только минуло сорок дней после рождения Матвея, Анна Ларионовна пошла в свою приходскую церковь Петра и Павла, где крестили сына и прошла ритуал очистительной молитвы. По возвращении домой ее, согласно казачьим обычаям радостно встретил муж и поздравил с сыном-первенцем. Иван Федорович бережно взял малютку на руки, осторожно надел на него саблю и, несмотря на протесты жены, посадил сына на коня: таков был древний казачий обычай!

Когда же у Матвея прорезались первые зубы, отец и мать, посадив его на лошадь, повезли в Петропавловскую церковь, постоянными прихожанами которой они являлись. Здесь священник отслужил полагающийся молебен перед иконой Иоанна Воина, которого отец просил сделать сына храбрым, доблестным и удачливым воином-казаком и послать ему долгих лет жизни. Все воспитание сына в те короткие дни, когда он бывал дома, Иван Федорович направлял на то, чтобы Матвей стал настоящим воином. Неудивительно, что первые слова, которые он произнес, были «пу» – стрелять и «чу» ехать. В три года Матвей, как и многие его сверстники, ездил на лошади по двору, в пять бесстрашно скакал на коне по улицам и участвовал в детских маневрах.

Интересной и своеобразной была жизнь в казачьей столице того времени. Пытливый природный ум, неутомимость заставляли Матвея бывать в разных частях родного города, наблюдать его бурлящую жизнь, самому принимать в ней участие. Особенно интересно бывало в праздники. Шустрый Матвейка оббегал в такие дни все улицы Черкасска. Везде он встречал празднично разодетых казаков и казачек. Молодежь занималась борьбой, игрой в мяч, чехарду, бабки, айданчики (маленькие кости из бараньих ног). Взрослые казаки собирались в кружок, и песня о батюшке Тихом Доне лилась над городом:

 
Как ты батюшка, славный тихий Дон,
Ты кормилец наш Дон Иванович!
Про тебя лежит слава добрая,
Слава добрая речь хорошая
Как бывало ты все быстер бежишь
Ты быстер бежишь все чистехонек;
А теперь ты, кормилец, все темен течешь,
Помутился ты, Дон, с верху до низу.
Речь возговорит славный тихий Дон:
Уж как мне смутну не быть,
Распустил я своих соколов,
Ясных соколов, донских казаков:
Размываются без них мои круты бережки:
Высыпаются без них косы желтым песком.
 

Поскольку улицы Черкасска были тесны для веселых и деятельных мальчишек и юношей, компании малолеток выходили за город к палисаднику и крепостным стенам. Здесь они ставили цель и, одни с ружьями, другие с луками, соревновались в меткости стрельбы. Некоторые, особо меткие юноши, могли на расстоянии выбить пулей крупную монету, которую зажимал пальцами над головой его бесстрашный товарищ. После стрельбы устраивались бутафорские сражения.

Большая толпа малолеток в самодельных воинских доспехах, со знаменами, сделанными из окрашенной бумаги, с игрушечными пиками делились на две группы. В каждой имелся свой атаман. По знаку судьи из взрослых казаков оба отряда сходились в рукопашной схватке. Часто малолетки не на шутку «заводились», и сражение иногда принимало серьезный оборот. Наконец, одна из сторон не выдерживала накала борьбы и бросалась наутек. «Победители» преследовали «неприятеля», брали «в плен», захватывали трофеи и знамена. Под звуки бубнов и звон фанфарных тарелок казачата входили в город, вызывая похвалы стариков.

В большом почете у казаков были в то время скачки, которые многократно устраивались в окрестностях Черкасска. Победители скачек приобретали известность и популярность среди казаков. Казачья ребятня устраивала свои скачки по улицам. В каждом доме от зари до зари слышалась беспрерывная стрельба из ружей, пистолетов и маленьких пушечек. У кого не было оружия, те просверливали в пустых костях крупных животных «затравки» или заряжали камышинки.

Одним из непременных элементов военного воспитания у донских казаков являлась охота на дичь на конях. Она способствовала развитию у малолеток ловкой езды на лошадях и меткости стрельбы из различного оружия. Вокруг родного города Матвея Платова расстилалось обширное займище, где в изобилии водились зайцы, лисы, волки, кабаны, барсы, олени и прочая живность. Сотни казаков собирались на охоту, которую обычно открывали троекратные ружейные выстрелы. Охота развивала у молодых казаков зоркость глаз, чуткость уха, меткость и твердость рук, смелость и отвагу.

В часы отдыха и развлечений казаки делились на группы, устанавливали щиты с целями, и начиналась стрельба из луков и ружей по ним. Рядом со взрослыми устраивали свои игры и дети. Их непременным участником был резвый и не по летам смышленый Матвейка Платов.

Казачество постоянно заботилось о боевом пополнении своих рядов. Для этой цели по приказу войскового атамана в окрестностях Черкасского городка ежегодно собирались на смотр молодые казаки. Они прибывали на лучших конях, вооруженные пиками, саблями и ружьями. На обширной поляне недалеко от стольного града донских казаков разбивался лагерь, и здесь в течение нескольких недель в присутствии войскового атамана Степана Даниловича Ефремова происходили военные игры. Одна группа молодых казаков соревновалась в скачках, выявляя быстроту лошади и мастерство всадника, его ловкость. Другие малолетки на полном скаку стреляли в цель или, бросив на разосланную на земле бурку плеть или крупную монету, поднимали их на скаку. Многие казаки, стоя на лошади, могли атаковать противника, стреляя из ружей и луков.

Стремительной лавиной бросалась казачья конница в реку, стараясь быстрее преодолеть ее и атаковать «неприятеля». Отличившимся в меткой стрельбе казакам атаман дарил уздечки или оружие. Эти награды весьма ценились донцами, ибо указывали на меткость, ловкость и смелость их обладателя – основные качества, чрезвычайно уважаемые и ценимые среди казаков.

С наступлением вечера начинались захватывающие поединки – кулачные бои. Победители традиционно получали награды.

Так готовился юный Платов к будущей боевой жизни. Его родители не являлись богатыми людьми, поэтому не могли дать сыну хорошего образования, да и не было в то время на Донской земле постоянных школ. Но читать и писать («российской грамоте», как отмечает биограф Платова Николай Смирный) Матвей научился²⁶. С детства отличался он ловкостью, честолюбием, смелостью и остротой ума. Родители изо всех сил старались воспитать сына в духе любви к родному краю, славным боевым традициям донского казачества. И их усилия не пропали даром: Матвей рос смелым и храбрым казаком, истинным патриотом Дона и России.

На тринадцатом году жизни отец определил Матвея на службу в Войсковую канцелярию, а в апреле 1769 года он получил чин урядника²⁷. Все это время он много читал, совершенствуя свои знания. Биограф знаменитого атамана Николай Смирный отмечал, что «такая школа, не уступавшая всякой другой, вскоре из простого казака сделала уже довольно образованного воина, изощрила его, развила способности и приготовила в нем героя для будущности»²⁸.

Кроме старшего Матвея, в семье Платовых росли еще три сына. Стефан (Степан), Андрей и Петр. Степан Иванович (в документах иногда именуется – Платов 5-й) родился, согласно исповедальным росписям Петропавловской церкви г. Черкасска за 1774 год (ему было 11 лет), примерно в 1763 году²⁹. На службу вступил казаком в 1778 году. 10 июня 1782 года он был произведен в есаулы, а 2 мая 1784-го получил чин поручика российской императорской армии. Все это время Степан Платов нес службу в составе донского казачьего полка в Москве, Петербурге, на Кубани и Кавказской линии, став 1 января 1788 года старшиной Войска Донского; командир Донского казачьего полка своего имени с 15 марта 1789 года³⁰. Степан Платов, как его отец и братья, участвовал в сражениях русско-турецкой войны, в частности, в штурме и взятии неприступного Измаила в декабре 1790 года. В дальнейшем командовал казачьим полком, став войсковым старшиной (подполковником армии) 7 мая 1807 года. По архивным данным, в 1812 году С. И. Платов 5-й являлся командиром Донского казачьего полка своего имени³¹.

Еще один брат Матвея – Андрей Иванович Платов – согласно исповедальным росписям Петропавловской церкви города Черкасска за 1774 год (когда ему было 8 лет), родился в 1766-м году³². В архивных документах значился сыном старшины, казаком Прибылянской станицы города Черкасска. На службу поступил 1 марта 1786 года, а 27 марта 1787 года получил чин поручика императорской российской армии и служил по данным на 1789 год в Екатеринославской армии³³. Другие сведения о нем отсутствуют.

Младший брат Матвея – Петр Иванович Платов – согласно исповедальным росписям Петропавловской церкви города Черкасска за 1774 год (когда ему было 5 лет), родился в 1769-м году³⁴. В послужном списке значился как «сын штаб-офицера», вступив на службу 10 мая 1782 года в полк Ивана Янова сотником. Первые пять лет служил на Кубани и Кавказской линии, был в боях с татарами и горским народами. 30 июня 1787 года Матвей Платов перевел своего брата в казачий полк своего имени, находившийся в Екатеринославском войске. В грянувшей в августе того же года войны с турками Петр Платов, ставший поручиком 30 мая 1788 года, участвовал во взятии турецких крепостей Очаков, Каушаны, Аккерман, Бендеры. Поздней осенью 1790 года все донские полки были стянуты к сильноукрепленной крепости Измаил, штурмом захваченную А. В. Суворовым 11 декабря того же года. Старшина Петр Платов (с 22 декабря 1789 г.) отличился в этом штурме, был ранен и получил чин премьер-майора армии³⁵.

В феврале 1791 года он стал командиром казачьего полка своего имени, служил на границе с Польшей, став 15 мая 1793 года подполковником. В 1793–1797 годах вместе со своим полком Петр Иванович нес службу в Таврии, охраняя кордонные линии по Днестру. 12 декабря 1797 г. он был произведен в полковники императорской российской армии³⁶. Петр Иванович был женат на дочери бригадира Салунской Екатерине Ивановне, но детей не имел. Он был довольно состоятельным человеком: по данным на 1799 год за ним числилились хутора на реке Крепкой, Мокром Еланчике, на реке Деркул, «рыбзавод» на Семеновской косе, при которых состояло 14 душ крепостных мужского пола и 748 приписных малороссиян³⁷. После его смерти (приблизительно в 1802 году) все его имения перешли к старшему брату Матвею Ивановичу Платову. Петр Иванович покоится на Преображенском кладбище станицы Старочеркасской, о чем свидетельствует надпись на могильной плите, хранящейся в Старочеркасском музее³⁸.

В Черкасске проживала родня Матвея Платова по линии его отца Ивана Федоровича: его братья Демьян и Дмитрий и их дети.

Дядя Матвея Демьян Федорович Платов, родной брат отца, родился, как видно из исповедальных росписей Петропавловской церкви за 1765 год, примерно в 1725 году³⁹. Женатый на казачке Варваре Николаевне, он имел детей Ивана, Михаила и Николая.

Иван Демьянович Платов, двоюродный брат Матвея, родился около 1756 года, числился сыном старшины станицы Прибылянской города Черкасска⁴⁰. На службу поступил 10 января 1766 года, проработав четыре года писарем в Войсковой канцелярии. В 1770–1772 годах служил на Днепровской линии, воевал в Польше против конфедератов. Вернувшись в Черкасск, до 1783 года снова служил в Войсковом Гражданском правительстве. 8 сентября 1777 года получил чин сотника, а 11 апреля 1784-го – чин есаула. Три года (1783–1786) прослужил в Крыму. Участвовал в боях с турками, 29 июля 1788 года был произведен в капитаны российской армии⁴¹. К 1796 году Иван Демьянович был уже старшиной, у него и его жены Дарьи Матвеевны росли дети: двадцатилетний Иван, семнадцатилетний Петр, одиннадцатилетняя Елена, пятилетний Стефан, трехлетняя Ольга и годовалая Мария⁴². Дальнейшая его биография неизвестна.

Еще один двоюродный брат Матвея Платова – Михаил Демьянович Платов – родился в Черкасске около 1758 года⁴³. Его биография более насыщенная и разносторонняя, нежели биография его старшего брата Ивана. Поступив на службу 20 ноября 1778 года в полк Григория Поздеева, он служил на Моздокской линии. В сентябре 1782 года Матвей Иванович взял двоюродного брата «под свое крыло», в полк своего имени, где Михаил Демьянович прослужил до июля 1786 года, став сотником. В войне с турками он, в составе полка Василия Агеева, отличился при взятии крепости Бендеры, став в январе 1791 года полковым есаулом. Перейдя в полк своего брата, полковника Ивана Платова, нес кордонную службу в Екатеринославском войске до 1797 года⁴⁴. Вернувшись в Черкасск, Михаил Демьянович в 1800–1802 годах служил в экспедиции для полицейских дел, при заставе «у сбора пошлин с привозимого с разных мест в Войско горячего вина», на кордонах Миусской заставы. С 1804 года он снова в Черкасске – приставом при 1-й части донской столицы. С основанием в 1805 году Новочеркасска он трудился на строительстве этого города в составе Рабочего полка. 1 января 1806 года его назначили войсковым есаулом, а 24 ноября 1807 года он получил под свое начальство казачий полк своего имени. С этим полком сражался он с 1808 по 1811 годы в Валахии против турок, отличившись сражениях под Браиловым и Шумлой и получив рану в живот. За отличия в этих боях Михаил Демьянович был награжден орденами Святой Анны 3-й степени и Святого Владимира 4-й степени с бантом⁴⁵. Михаил Демьянович Платов был женат на черкасской казачке Мавре Андреевне и имел с ней детей Николая и Михаила⁴⁶.

Младший из двоюродных братьев М. И. Платова – Николай Демьянович – родился в Черкасске около 1764 года⁴⁷. Как грамотный человек, с 20 мая 1779 по май 1782 года служил писарем в Войсковом Гражданском правительстве. Затем в течение двух лет служил на Кавказской линии, участвуя в боях против закубанских черкесов. 1 июля 1783 года был назначен полковым писарем, но через год возвращен в Черкасск, где в течение четырех лет снова служил в Войсковом Гражданском правительстве. 15 января 1788 года он был произведен в сотники с зачислением в Екатеринославское войско. В сражениях русско-турецкой войны 1788–1790 годов, отличился в боях под Каушанами, Аккерманом и Бендерами. Затем два года служил в Молдавии и на польской границе (до 1794 г.). Вместе со своим знаменитым двоюродным братом Матвеем, уже генерал-майором, участвовал в Персидском походе 1796 года. 16 сентября 1798 года произведен в майоры и в течение двух лет служил в Литве. Получив 16 июня 1800 года чин подполковника, Николай Демьянович почти три года провел на Украине, возвратившись в апреле 1803 года в родной Черкасск, став вскоре начальником Донецкого начальства. В ноябре 1804 года он получил под свое начальство казачий полк своего имени, с которым нес кордонную службу в Бессарабии на Днестре. В вспыхнувшей в 1806 году новой войне с турками он принял участие, отличившись в сражении под Бендерами. Николай Демьянович был женат Анне Григорьевне, «из бывшего польского дворянства», с которой имел дочь Марию и сына Василия⁴⁸.

Был у Матвея Ивановича еще родной дядя Дмитрий, младший брат отца, о котором только известно, что он родился и жил в городе Черкасске и что у него имелся сын Яков, умерший в 1751 году⁴⁹.

В начале ратных дел

«Если кому-нибудь придется быть в таком положении, то путь приведет себе на память подвиг молодого Платова, и успех увенчает его оружие. Фортуна, не всегда слепая, возведет, быть может, твердого воина на ту ступень славы, на которую вознесла она маститого героя Дона».

Д. В. Давыдов

Вторая половина восемнадцатого столетия в истории государства Российского характерна прежде всего ожесточенными и длительными войнами, которые велись с извечным и упорным его противником – Оттоманской Портой, Блистательной Портой, как любили именовать Турцию ее государственные деятели. В это время особое значение для России приобрела черноморская проблема. Русское население, а вместе с ним и русская помещичья колонизация, осваивая плородные земли южной России, постепенно продвигались к границам Крымского ханства. Но этому освоению южнорусских степей постоянно препятствовали почти непрекращающиеся турецко-татарские набеги и нападения. Для русского купечества и дворянства в это время все важнее и необходимее становился выход к Черному морю для экспорта сельскохозяйственной и промышленной продукции, спрос на которую из-за слабой покупательской способности русского населения, оставался недостаточным. Северные порты России не могли уже удовлетворить потребности русского экспорта. К тому же основные рынки сбыта находились не на севере, а в странах черноморского и средиземноморского бассейнов. Но турки не допускали российское купечество в Черное море. Оставался путь торговли по суше через Польшу, однако такая торговля была крайне невыгодна, а потому и не получила должного развития. Ключом же к Черному морю являлся Крым, поэтому все эти проблемы могли быть решены либо присоединением Крыма к России, либо предоставлением Крымскому ханству независимости от Турции, которая становилась все более агрессивной, ибо пользовалась широкой поддержкой Франции, опасавшейся усиления России в Западной Европе и на Ближнем Востоке.

Русско-турецкая война 1735–1739 годов не решила тех внешнеполитических проблем, которые стояли перед Россией. Неизбежны были новые войны с Турцией. И одна из них вскоре грянула…

…Зимой 1769 года татарская конница совершила неожиданный опустошительный набег на Украину и Нижний Дон. То был последний татарский набег на Русь… Начались активные военные действия русских войск против турок и татар. Для борьбы с Турцией русское командование сформировало на юге России две армии под командованием генерал-аншефов П. А. Румянцева⁵⁰ и А. М. Голицына⁵¹. В составах этих армий находилось около четырнадцати тысяч донских казаков под начальством походных атаманов Сулина, Поздеева, Грекова и Мартынова⁵².

Война застала шестнадцатилетнего Матвея Платова на берегу Азовского моря, где он по приказу отца, находившегося в Петербурге, наблюдал за своим рыболовецким хозяйством. И. Ф. Платов являлся владельцем рыбных ловель и рыбзавода: частности, «при Щучьей тоне», недалеко от Елизаветинской станицы, имел рыбные ловли, при которых состояло 28 душ мужского пола приписных крестьян, на крымской стороне Азовского моря на Семеновской косе имел «рыбзавод», при котором состояло семь душ мужского пола приписных малороссиян»⁵³.

Матвей решил, что его долг казака – быть на войне! Оставив отцовское рыбное хозяйство на попечение приказчика, он на резвом коне прискакал в Черкесск, где присоединился к казачьему полку, отправлявшемуся на театр военных действий, навстречу битвам и славе…

Армией, куда прибыл Матвей, к тому времени командовал генерал-аншеф Василий Михайлович Долгоруков⁵⁴, в свите которого первое время и находился Платов. Потом он перешел в действующий полк и в ночь на четырнадцатое июня 1771 года принял участие в штурме Перекопа. Под ударами русских двадцать второго июня пала Евпатория, двадцать девятого – Кафа. В конце месяца Крым оказался во владении русских войск, и хан Сахиб-Гирей вынужден был подписать договор, по которому он согласился вступить в союз с Россией.

За отличия в боях с басурманами восемнадцатилетний Платов получил чин есаула⁵⁵.

И снова пошла полоса боев. Совместно с полками Уварова, Бухвостова и Данилова Платов напал на превосходящие силы неприятеля, сосредоточенные в районе города Копыла. Упорное сражение завершилось разгромом черкесс и захватом Копыла. Кроме массы пленных, победителям достались четыре исправных пушки, которые с общего согласия Платов отправил в Черкасск для укрепления родного города. Взятие Копыла весьма обрадовало главнокомандующего Второй армии генерала Долгорукова, который в специальном приказе по армии объявил «чувствительнейшую благодарность» войскам, участвовавшим в этом жарком деле⁵⁶. В начале января 1772 года Платов был произведен в полковники Войска Донского, получив в командование донской казачий полк⁵⁷.

Военная кампания 1771 года принесла русским ряд значительных успехов, что заставило турецкое командование запросить перемирия, подписанного 19 мая 1772 года в Журже и продолжавшегося год. Полк Платова за это время был переброшен на Кубань. Здесь давно готовились жаркие события, ибо вассал турецкого султана татарский хан Девлет-Гирей занял Тамань и готовился проникнуть в Крым. Однако его попытки не увенчались успехом. Он сам и турецкие отряды, посланные ему в помощь, были отброшены русскими войсками. И тогда Девлет-Гирей решил двинуться на Кубань, а оттуда на Дон.

В начале апреля 1774 года Платов вместе с полком казачьего полковника Алексея Ларионова, своего старшего земляка, жителя города Черкасска⁵⁸, – всего около тысячи человек – доставлял на Кубань из Ейскогоукрепления провиант и амуницию. Третьего апреля в устье реки Калалах произошло сражение с татарами, принесшее Платову широкую известность в русской армии.

Второго апреля после длительного и изнурительного марша под палящим солнцем казаки остановились на ночлег прямо в степи. Все шло нормально и спокойно, и донцы, образовав из телег укрепленный лагерь (вагенбург), торопливо располагались, чтобы скоротать недлинную апрельскую ночь. Вдруг в степи тревожно застучали копыта лошадей: к вагенбургу спешила казачья разведка. Старший, спрыгнув с коня, тут же доложил полковникам, что огромные конные массы татар собираются неподалеку, готовясь нанести по казакам неожиданный удар. Платов велел уточнить число татар, а остальным казакам приказал готовиться к отражению возможной атаки неприятеля. Вскоре вернулись разведчики. Взволнованно, но четко они доложили, что примерно двадцать тысяч татар движутся к месту казачьего лагеря.

Полковник Ларионов заметно побледнел, а Платов удивленно присвистнул и приказал готовиться к бою. Двоих казаков, отличавшихся ловкостью и бесстрашием, Платов с согласия Ларионова снарядил за помощью в полк Бухвостова, стоявший неподалеку. Матвей Иванович отвел в сторонку двоих смельчаков и тихо сказал:

– Братцы! Коли суждена вам смерть, то знайте, что положите, головы свои за край отцов ваших, за все, что есть на земле святого для русского чувства! Но еще лучше, если вы живыми и невредимыми доберетесь до полковника Бухвостова и приведете нам его полк на помощь. Ну, с Богом! Потом поочередно обнял казаков, тихо перекрестился, и ночь поглотила их.

Короткая апрельская ночь прошла в тревожном ожидании, но солнечное утро, наступившее вскоре, не сняло тревоги и ощущения чего-то страшного и кровавого. Казаки, за долгие годы, привыкшие к походам и битвам, на этот раз были устрашены бесчисленным множеством татар, грозно и нагло сновавших вдоль казачьего лагеря. Платов видел настроение казаков, но его больше страшило падение бодрости духа у своего сотоварища полковника Ларионова, который был откровенно сражен многочисленностью врагов. Платов собрал казаков, и его горячая речь вдохновенно-ободряюще полилась на земляков, поднимая их боевое настроение:

– Друзья мои! Братья казаки! Вы видите сами, какая сила басурманская окружает нас. Но нам нужно биться с этой силой и победить ее… Не будем же мы русские, не будем донцами, коль устрашимся проклятого врага. Тем более, что на помощь к нам беспременно придет полковник армии ее величества Бухвостов, коего я известил о нашем тяжком положении⁵⁹.

Казаки приободрились после этой речи Платова и заняли свои боевые места в укрепленном лагере.

Шел восьмой час утра, когда первые волны татарской конницы решительно двинулись на штурм казачьего лагеря. Впереди атакующих конных масс развевались разномастные боевые знамена. На небольшом пригорочке в окружении пестрой свиты под огромным ханским знаменем стоял Девлет-Гирей. Легкий ветерок шевелил его длинные темные волосы и богатые одежды. Положив руку на эфес дорогой сабли, хан пристально вглядывался вдаль, в сторону казачьего лагеря. Презрительная гримаса застыла на лице хана: неужели эта кучка безумцев собирается устоять против натиска его неукротимых джигитов?! И хан перевел торжествующий взгляд на равнину, на которой грозно-красивой лавиной с гиканьем катились его всадники.

Но что это?! Спорый бег татарской конницы неожиданно затормозился, один за другим падали ржущие кони, с воплями вываливались под копыта лошадей татары, образуя причудливое скопище людей, тучи пыли, лошадиную свалку. Это разящими выстрелами встретила атакующих татар единственная казачья пушка, которой хорошим подспорьем явились дружные ружейные залпы казаков.

Презрительная улыбка медленно сползла с лица хана, он посуровел. Ход событий его явно не устраивал и тревожил. Он чувствовал – дух противника не сломлен, а это значило, что неверные будут сражаться до конца. Хан, торопясь и ругясь, снова послал в огонь своих джигитов, которые вновь вернулись с потерями. Поле вокруг казачьего вагенбурга густо покрылось трупами коней и людей, стоны раненых и изувеченных татар неприятно резали уши хана, поднятая тысячами копыт пыль застилала небо, но Девлет-Гирей, сжав в ярости плеть, снова и снова гнал в пекло сражения новые тысячи своих всадников.

Платов с Ларионовым, к которому вернулось боевое состояние духа, обходили казаков, вселяя уверенность в скорую помощь и призывая драться за Дон и матушку-Россию. И казаки держались: восемь беспререывных атак татарской конницы были отбиты с большими потерями для хана.

Солнце уже поднялось и высоко стояла над полем боя, равнодушно взирая на человеческую бойню.

Хан снова бросил на казачий лагерь конницу, надеясь все-таки ворваться в вагенбург и в рукопашной схватке перерезать гяуров. Но татары снова и снова откатывались назад с большими потерями. Напряжение боя росло, атаки врага продолжались, у казаков появились убитые и раненые, наступал момент развязки…

…Ларионов нервно дернул Платова за рукав, давая знак отойди в сторону от казаков. Матвей Иванович устало провел по потному лицу рукой и, отойдя к телеге, вопросительно посмотрел на бледного Ларионова. Потупив глаза, тот виновато произнес: «Ты знаешь, Матвей, я не трус, не раз бывали мы с тобой в жарких переделках. Но ныне, сам зришь, что сражаться дале невозможно. У нас нету сил, а подкрепления от Бухвостова, похоже, не будет!»

Платов при этих неожиданных словах своего боевого сотоварища, недобро сверкнув глазами, хрипловато произнес: «Никогда не сдадимся басурманам! Лучше умрем, нежели покроем стыдом и позором честь нашего края, нашей Отчизны!»⁶⁰

Ларионов печально посмотрел на Платова и молча занял свое боевое место в вагенбурге, готовый к бою: впереди на лагерь катилась новая лавина татарских всадников. Татары, устлавшие своими телами истоптанную землю вокруг казачьего лагеря, теперь атаковали расчетливо, стараясь группками просочиться в лагерь и в рукопашной схватке покончить с казаками. Однако бдительные донцы были начеку, и снова закипало кровопролитное сражение…

Тем временем один из казаков, посланных Платовым за подмогой, сумел-таки пробиться к полку Бухвостова. Второй смельчак, продиравшийся сквозь плотную толпу татар, был на скаку сражен пулей.

Полковник Бухвостов, получив известие о тяжелом положении окруженных в вагенбурге казаков, тут же велел трубить тревогу и, подняв эскадрон ахтырских гусар и легкую драгунскую команду, двинулся Платову на помощь. Впереди себя, для скорости, он послал конный казачий полк Уварова. Он-то и вступил первым в сражение, подняв боевой дух казаков, сидевших в укрепленном лагере⁶¹.

Увидев долгожданное подкрепление, Платов громко скомандовал: «На конь!» И лавина донких всадников из вагенбурга ринулась на ошеломленных и измученных беспрерывными атаками татар, поражая их пиками и саблями. С барабанным боем подошедшие к полю сражения войска Бухвостова довершили разгром ханской армии, составленной из бойцов, несомненно, храбрых и умелых. Над весенней степью гуляла казачья победная радость…

Вечером при свете бивуачных костров полковник Бухвостов писал донесение командиру Кубанского корпуса бригадиру И. Ф. Бринку, извещая того о Калалахской победе: «Из числа неприятелей убиты два солтана, один каканский бей, несколько мурз, а черни более пяти сотен на месте похоронено. Наш урон весьма невелик, а именно: убиты восемь, без вести пропавших пятнадцать, да ранено пятьдесят четыре человека»⁶².

В донесении Бухвостов особо подчеркнул выдающую роль Матвея Платова в этой победе, его недюжинные организаторские способности и личное мужество. «Войска Донского полковник Платов будучи в осаде от неприятеля, оказался неустрашимым, ободряя своих подчиненных, почти в отчаянии находившихся и удерживал их в слабом своем укреплении до моего к ним прибытия, – отметил Бухвостов. – Затем, во время преследования, он с величайшей опасностью для жизни бросился на многочисленные толпы неприятеля, подавая пример своим подчиненным, особенно в лесном сражении близ Кубани, где ободренные им спешенные казаки оказали храбрость примерную»⁶³.

Эта великолепная победа сорвала широкомасштабные планы султана по активизации действий турок и татар на Северном Кавказе. Сам Девлет-Гирей после Кючук-Кайнарджийского мирного договора, подписанного в июле 1774 года, был арестован по приказу султана Абдул-Хамида Первого и доставлен в Константинополь, ибо новому повелителю турок было непонятно, как столь незначительные силы донских казаков и русских регулярных войск сумели нанести оглушительное поражение целой армии татар.

Долго еще вспоминали в русской армии Калалахскую победу казаков. «Если кому-нибудь придется быть в таком положении, – писал знаменитый Денис Давыдов, вспоминая Калалах, – то путь приведет себе на память подвиг молодого Платова, и успех увенчает его оружие. Фортуна, не всегда слепая, возведет, быть может, твердого воина на ту ступень славы, на которую вознесла она маститого героя Дона»⁶⁴.

Со времен Калалахской победы над татарами ярко взошла звезда военного таланта Матвея Платова, ярче и ярче разгораясь от сражения к сражению. «С той поры казаки заговорили о Платове, как о чем-то чудесном, – писал донской историк XIX века Михаил Сенюткин. – Начальство обратило на него особое внимание, даже вся армия. Двор и императрица стали знать Платова, но всех более полюбил его знаменитый князь Потемкин, который до самой смерти своей оставался истинным его благодетелем и покровителем»⁶⁵.

После окончания многолетней и изнурительной войны с турками Платов был награжден именной золотой медалью в 30 червонцев с надписью «За ревностную службу Донского войска полковнику Матвею Платову»⁶⁶.

Славная Калалахская виктория позже была опоэтизирована и воспета в исторических песнях:

 
Вот как хвалится-похваляется генерал Платов:
Есть у меня на тихом Дону слуги верные,
Слуги верные, донские казаки —
Вы орлы-то мои, орлы сизокрылые,
Соколы вы мои залетные!
Вы седлайте своих добрых коней, не замешкайте,
Вы поедемте в чисто поле, поотведаем,
Поглядим, посмотрим во все стороны:
Отчего-то наша армеюшка потревожилась
Потревожилась она от неприятеля,
От неприятеля, от злых черкес!⁶⁷
 

Русско-турецкая война 1768–1774 годов, на которую было мобилизованно почти все взрослое казачье население, завершилась. 21 июля 1774 года Османская империя подписала с Россией Кючук-Кайнарджийский договор, в результате которого Крымское ханство формально обрело независимость под протекторатом России. Турция выплатила России контрибуцию в 4,5 миллиона рублей, а также уступила северное побережье Чёрного моря вместе с двумя важными портами.

С окончанием войны казачий полк Платова был переброшен русским командованием на борьбу с отрядами Емельяна Пугачева. С конца 1774-го и вплоть до 1777 года Платов, подчиняясь воле высшего начальства, участвовал в военных действиях против повстанцев. Со своим полком он воевал в Муромском, Рязанском, Переяславском, Касимовском, Алатырском, Пошехонском и Вологодском уездах. Он захватил в плен повстанческого атамана Румянчихина и около пятисот бунтовщиков⁶⁸. Но, наконец, и здесь боевые действия завершились.

В начале 1777 года Матвей Иванович вернулся на берега Тихого Дона, поселившись в собственном доме, построенном на бывших ефремовских погребах около войскового Воскресенского собора⁶⁹.

В это время в личной жизни Платова произошли изменения: 12 февраля 1777 года Матвей Иванович женился на двадцатилетней Надежде Степановне Ефремовой, дочери опального войскового атамана Степана Даниловича Ефремова и его третьей жены Меланьи Карповны⁷⁰. Свадьба праздновалась по старинным казачьим традициям. Сначала были смотрины, когда Матвей под благовидным предлогом, с двумя родственниками, пришел в дом невесты. Она понравилась старшей родне Платова и, уходя, они многозначительно сказали: «Бог даст, она и нас полюбит!»

Через несколько дней после смотрин Матвей прислал к матери Надежды, знаменитой некогда казачке-красавице Меланье Карповне⁷¹ своих сватов, хватких и разбитных, которые понравились опальной атаманше. Получив ее согласие на брак, сваты ушли с рукопожатиями и словами:

– В добрый час!

Потом, до свадьбы, прошли сговор, во время которого веселились, пили вино, крепкие меды и танцевали танцы «казачек» и «журавель».

За два дня до свадьбы пришли смотреть приданое, и отпраздновали подушки. А накануне этого дня был девичник, который стал последним праздником для невесты-девушки Надежды Ефремовой.

Свадьбу, как и требовал обычай, праздновали в воскресенье. Невесту обрядили в свадебную одежду: богатый парчовый кубилек и парчовую рубаху. На голову Надежды подружки надели высокую шапку из черных смушек с красным бархатным верхом, украшенную цветами и шикарными перьями. Самые лучшие украшения из золота и серебра с драгоценными камнями блистали на ней.

Матвей, празднично разодетый, получив родительское благословение, вместе со священником, дружками и свахами направился в дом невесты, которая скромно потупив взор, сидела под образами святых, ожидая суженого. Отсюда Матвей и Надежда отправились в Воскресенский собор. В храмовом притворе невесту приготовили к венцу: сняв шапку, расплели девичью косу, разделив ее надвое так, как обычно носили замужние казачки.

После торжественного и долгого обряда венчания молодых на крыльце родового дома Платовых встретили родители жениха и мать невесты. Над головами новобрачных они держали хлеб и соль, под которыми прошли Матвей и Надежда, осыпаемые со всех сторон пшеницей, перемешанной с хмелем, орехами и мелкими деньгами. Родители щедро угостили свиту молодых, а Матвея и Надежду отвели в специально приготовленную брачную комнату, из которой они появились перед гостями только перед подачей жаркого. В 1778 году Надежда родила Матвею сына Ивана⁷².

В июне 1781 года на Дону началась мобилизация казаков для борьбы с ногайскими татарами. Собранное против ногайцев казачье войско было разделено на три отряда, командовать которыми были поставлены походные атаманы М. Греков, И. Денисов и О. Данилов. Под началом каждого из походных атаманов находилось восемнадцать полковников, каждый из которых командовал казаками трех станиц. Матвею Платову было поручено начальствовать над казаками Раздорской, Семикаракорской и Кочетовской станиц⁷³.

В 1782–1784 годах Платов, переброшенный с полком на Кубань, воевал против лезгин и чеченцев, напавших на местные кордонные линии русских.

К этому времени относится знакомство Платова с великим полководцем А. В. Суворовым, с августа 1782 по апрель 1784 годы командовавшего Кубанским корпусом. Два года полковник Платов состоял под началом Суворова, обучаясь у великого полководца умению бить врага.

В 1784 году в чине премьер-майора армии Матвей Иванович вернулся на Дон. Его, уже привыкшего к военному ремеслу, тяготила мирная жизнь, тем более, что и года не прошло, как 15 ноября 1783 года⁷⁴ умерла его жена Надежда, которую он не сумел проводить в последний путь, будучи на военной службе.

Как бы то ни было, семейную жизнь надо было налаживать и Платов, примерно в 1785 году⁷⁵, женился на Марфе Дмитриевне Кирсановой, дочери бригадира (с 1790 г. – генерал-майора) Д. М. Мартынова⁷⁶, которая была моложе Матвея Ивановича на семь лет. В первом браке была замужем за старшиной Павлом Фомичем Кирсановым⁷⁷, умершим в 1782 году, и имела от него детей Хрисанфа и Екатерину⁷⁸.

Завершив устройство семейных дел, Платов снова окунулся в служебные будни.

В БОЯХ С «ОСМАНЛИСАМИ»

Платов «оказал отличную храбрость при атаке крепости Очаков».

Из аттестата о награждении Платова орденом Святого Георгия.

К восьмидесятым годам восемнадцатого столетия на юге Российской империи сложилась довольно напряженная политическая обстановка. Еще 8 апреля 1783 года Екатерина Вторая своим указом присоединила к России некогда грозное Крымское ханство. Занятие Крыма было оформлено договором, заключенным с ханом Шагин Гиреем. Первоначально турецкие государственные деятели выразили протест против этого политического хода Екатерины, грозя войной. Но к концу 1783 года Турция, видя русскую силу, вынуждена была согласиться с присоединением к Российской империи Крыма. Однако полностью смириться с потерей некогда могущественного своего вассала Оттоманская Порта не могла и тщательно готовилась к новой войне с русскими. Не дремала и Россия…

В начале августа 1787 года Турция предъявила России ультиматум, в котором потребовала возвращения ей Крыма, восстановления вассалитета Блистательной Порты над Грузией, права осмотра русских кораблей, проходивших через Босфор и Дарданеллы. Этот явно провокационный ультиматум был, естественно, отклонен, и 13 августа 1787 года Турция официально объявила России войну. Для ведения военных действий по приказу Екатерины Второй были созданы две армии. Главная, Екатеринославская под командованием фельдмаршала Г. А. Потемкина должна была овладеть сильной крепостью Очаков и выйти к Дунаю. Вспомогательная Украинская армия под командованием фельдмаршала П. А. Румянцева должна была содействовать успехам главной армии.

Платов, горевший желанием поскорее вступить в бой, прибыл в действующую армию в конце 1787 года. К этому времени он был уже полковником российской армии, получив этот чин 2 июня 1787 года⁷⁹. Светлейший князь Григорий Александрович Потемкин, с которым он был знаком со времен Калалахской победы, поручил ему формирование полков из «охочих людей» (добровольцев). В начале 1788 года в селении Альбевское Платов собрал донских полковников, назначенных, как и он сам, для формирования полков. В числе сподвижников Матвея Ивановича здесь находился и Андриан Карпович Денисов, будущий герой Итальянского и Швейцарского походов Суворова 1799 года. «Он очень меня обласкал, – вспоминал Денисов в своих «Записках» эту встречу, – и скоро предписал… составить из мужиков казачий полк в 1400 человек»⁸⁰. Несмотря на ряд трудностей, весной этого же года полк был сформирован, обмундирован, укомплектован лошадьми и вскоре перешел под крепость Очаков. До этого времени Матвей Иванович лично провел учения полка и остался «всем и во всех частях доволен».

Очаков, располагавшийся на правом берегу Днепровско-Бугского лимана, являлся сильной турецкой крепостью с мощным гарнизоном и контролировал весь Днепровский лиман. Под руководством опытных французских инженеров турки возвели со стороны суши многочисленные земляные укрепления полевого типа. На крепостной стене и валах Очакова стояло около 300 крепостных пушек, а в ретраншементе – до 30 полевых орудий. Гарнизон крепости составлял около 20 тысяч бойцов⁸¹.

Еще в июне 1788 года главные силы Екатеринославской армии князя Потемкина, куда входили донские казачьи полки Мартынова, Денисова, Кумшацкого, Исаева, Грекова, Машлыкина, Астахова, Иловайского, Мартынова, Платова осадили Очаков, но турки успешно отбили все атаки русских.

Прошло жаркое лето, наступила осень, а с ней пришли дожди, туманы и холода. Вскоре выпал обильный снег. Ноябрь 1788 года под Очаковым отличался большой стужей и чрезвычайно сильными метелями. Спасаясь от холода, казаки Платова рыли землянки, утепляли их сухим камышом, заготавливали дрова, топливо из высокой травы и камыша. Полуголодные казачьи лошади бродили по степи и, не находя корма, слабели, падали и, случалось, гибли. Да и сами казаки жестоко страдали от недостатка пищи, подвоз которой был чрезвычайно затруднен из-за глубоких снегов и слабости казачьих лошадей. В соседнем полку Василия Орлова замерз от лютого холода один казак. Однако и в таких условиях действовала знаменитая казачья разведка, доставляя русскому командованию «языков», а себе скот для пропитания.

Наконец, пятого декабря Потемкин решился на штурм, ибо зимовка под стенами Очакова могла обернуться для русской армии большими потерями от холода и болезней. Для штурма было сформировано шесть колонн. По диспозиции, объявленной войскам накануне штурма, Платов со своим полком должен был занять место на правом фланге колонны генерал-майора Палена и штурмовать крепость «по обстоятельствам и рассмотрению генерала Меллера». В четыре часа утра шестого декабря при двадцати трех градусном морозе русские войска построились перед фронтом своего лагеря. Уточнялось месторасположение различных колонн армии. Два часа спустя колонны бесшумно заняли свои места и изготовились к штурму. Строжайше предписывалось хранить полное молчание во время перехода от траншей к городу. Сигналом к атаке должны были служить три выстрела бомбами из орудий. По первому выстрелу солдаты и офицеры сбрасывали на землю шубы и меховые башмаки. Взрыв третьей бомбы являлся сигналом к атаке.

Шестая колонна, в которой со своим полком находился Платов, имела при себе деревянные лестницы. По сигналу к атаке его казаки, несмотря на глубокий снег, быстро преодолели расстояние до крепостных стен. Турки встретили донцов ожесточенным ружейным и артиллерийским огнем. Тогда Платов стремительно изменил направление атаки и зашел противнику в тыл со стороны земляных окопов, располагавшихся перед замком Гассан-паши. Завязалась кровавая рукопашная схватка. Крики сражающихся, предсмертные стоны убитых покрыли поле сражения, валы и крепостные стены. Наконец, турки были выбиты из земляного ретраншемента, а вскоре общими усилиями русские ворвались в крепость. Бой в самой крепости длился около часа. К девяти часам дня Очаков пал.

Убитыми турки потеряли 8700 человек, в том числе 283 офицера. В плен попало 4000 турок вместе с комендантом Гуссен-пашой, три паши и 448 офицеров⁸². В качестве трофеев было захвачено 310 орудий и 180 знамен. У русских во время штурма погибли генерал-майор С. А. Волконский, бригадир И. П. Горич, три штаб-офицера, 25 обер-офицеров и 936 солдат; ранено было почти 5 тысяч человек⁸³. По другим данным, общие потери русских убитыми и ранеными составили 4800 человек⁸⁴.

Взятие сильноукрепленного с опытным, храбрым и многочисленным гарнизоном Очакова произвело гнетущее впечатление на европейские государства, завидовавшие воинской славе россиян. Союзники-австрийцы говорили, что теперь «русский флот из Очакова в два дня может приплыть к Дарданеллы»⁸⁵. Российский посол в Турции Булгаков с радостью сообщал светлейшему князю Потемкину: «Взятие Очакова привело здесь не только турок вообще, но и известных наших врагов и завистников в крайнюю робость. Султан, совет, большие бороды – плачут; все желают мира»⁸⁶. Вскоре султан Абдул-Гамид, уверенный в неприступности Очакова, скончался при ошеломляющем известии о падении этой крепости.

Россиян же взятие Очакова весьма обрадовало. В восторге от долгожданной победы Екатерина Вторая писала князю Потёмкину: «За уши взяв тебя обеими руками, мысленно тебя целую, друг мой сердечный… С величайшим признанием принимаю рвение и усердие предводимых вами войск, от высшего до нижних чинов. Жалею весьма о убитых храбрых мужах; болезни и раны раненых мне чувствительны; жалею и Бога молю о излечении их. Всем прошу сказать признание мое и спасибо…»⁸⁷.

Командный состав русской армии и часть наиболее отличившихся солдат были награждены боевыми орденами и медалями. Георгиевский крест 4-й степени, указом от 14 апреля 1789 года с формулировкой «за отличную храбрость, оказанную при атаке крепости Очаков», получил и Матвей Платов⁸⁸. К награждению его представил императрице Екатерине Второй светлейший князь Г. А. Потёмкин⁸⁹. Сам князь получил орден Святого Георгия 1-й степени, шпагу с алмазами на золотом блюде и сто тысяч рублей.

В штурме Очакова участвовали младший брат Платова Петр, старший сын Иван и племянник Николай Демьянович⁹⁰.

Раздраженный упорным многомесячным сопротивлением Очакова, князь Потемкин велел разрушить город и крепость. В письме Екатерине Второй он мотивировал это, казалось, нелогичное, решение желанием «истребить предмет раздора, который при заключении мира мог бы произвести вредное замедление в переговорах». Впрочем, опасения эти были напрасны, ибо по Ясскому мирному договору 1791 года Очаков остался во владении России.

С начала 1789 года Платов с казачьим полком находился на левой стороне Днепра в составе Первой дивизии русской армии. В расписании армии говорилось: «Казачье войско левой стороны Днестра, команды казачьего атамана Платова»⁹¹. В военной кампании этого года одной из важнейших задач являлось овладение нижним течением Днестра. Здесь у турок имелось две сильных крепости – Бендеры и Аккерман. Русской армии предстояло по возможности быстро овладеть обеими крепостями и очистить нижнее течение Днестра. Для разрушения неприятельских коммуникаций между Бендерами и Каушанами князь Потемкин направил к Каушанам два отряда. Первым командовал однофамилец светлейшего князя генерал-поручик Павел Потемкин, во главе второго стоял принц Ангальт-Бернбургский. В составе этого отряда находился с двумя донскими казачьими и Чугуевским полками Матвей Платов.

Тринадцатого сентября оба отряда подошли к Каушанам. После непродолжительной разведки Платов совместно с конными егерями бросился на окопы, расположенные перед городом, в которых укрепились турки. Несмотря на сильный артиллерийский и ружейный огонь, быстрота натиска казаков Платова решила исход сражения в его пользу. Потеряв около семисот человек, турки оставили окопы. Казаки Платова захватили сто шестьдесят пленных вместе с их командиром Сангала-пашой. Весь неприятельский лагерь достался победителям, а в качестве боевых трофеев – два знамени и три орудия. Вскоре Матвей Иванович захватил и саму крепость Каушаны: казакам досталось 32 знамени и 89 пушек⁹². Интересно, что в штурме этой крепости участвовал и отличился секунд-майор Барклай де Толли, будущий российский фельдмаршал, в ту пору находившийся под командой полковника Платова⁹³. За отличия в этом сражении Матвей Иванович получил чин бригадира русской армии, указ о котором последовал 25 сентября 1790 года⁹⁴.

После взятия Каушан приспела очередь Аккермана. В случае взятия этой крепости другая важная крепость – Бендеры – оказалась бы в критическом положении. Для штурма Аккермана князь Потемкин назначил отряд во главе с генерал-аншером Долгоруковым. В состав этого отряда вошел и казачий полк Платова.

Двадцать третьего сентября отряд выступил из Каушан. По пути движения к Аккерману необходимо было овладеть замком Паланка, располагавшемся на Днестре. Решение этой нелегкой задачи было возложено на Платова. Отряд, которым он командовал, был усилен и состоял из двух донских казачьих, Чугуевского полков и небольшого кавалерийского отряда майора Гиржева. Быстрым маршем Платов достиг Паланки и стремительным ударом захватил этот замок. Множество различных боеприпасов и восемь пушек досталось Платову в качестве трофеев⁹⁵.

Оставив в Паланке Чугуевский полк, Платов скорым маршем двинулся к Аккерману. Турки заблаговременно укрепили эту фортецию, дополнительно усилив и вооружив гарнизон. Подойдя к крепости, Матвей Иванович осмотрел ее. Аккерман представлял собой замкнутое укрепление, имевшее выдвинутые вперед крепкостенные каменные башни. С равнинной стороны крепость была обнесена глубоким рвом, в северной ее части возвышался каменный замок – цитадель крепости. По окраине, где располагались городские здания, оборона крепости усиливалась земляными ретраншементами, прикрывавшими эти здания с равнинной стороны. Под крепостью, у берега моря, стояла часть турецкой флотилии, усиливавшая оборонительные возможности аккерманского гарнизона.

Двадцать пятого сентября отряд Платова обложил Аккерман, после чего Матвей Иванович выслал парламентеров с требованием сдать крепость. В ответ турки открыли сильную канонаду из корабельной и крепостной артиллерии. Тогда Платов приступил к правильной осаде. На удобных позициях он приказал поставить орудия и открыть артиллерийский огонь. Канонада, продолжавшаяся непродолжительное время, оказалась весьма удачной, и точным огнем казакам удалось подавить многие крепостные орудия турок.

Вскоре сюда подошли главные силы русской армии во главе с князем Потемкиным. Под крепостью сконцентрировались довольно внушительные по ударной мощи русские силы. Поняв бесполезность и опасность сопротивления, турки тридцатого сентября затеяли переговоры, а два дня спустя сдались на условиях свободного отхода к Измаилу⁹⁶.

После падения Аккермана Бендеры, как и предполагало русское командование, оказались в полной изоляции. Кольцо блокады вокруг этой важной крепости сжималось с каждым днем. Потемкин стал готовить войска к штурму. Платов ежедневно проводил учения с казаками, готовя их к взятию крепости. Однако до решительных действий не дошло. Видя серьезность намерений российского командования любой ценой взять Бендеры, турки пошли на переговоры, а 11 октября 1789 года сдались. Успех этот во многом был предопределен умелыми действиями командующего конницей М. И. Кутузова, разбившего на подступах к Бендерам трехтысячное войско буджакских татар. Турки преподнесли ключи от крепости Г. А. Потемкину-Таврическому, палатка которого находилась на Борисовском холме северо-западнее крепости. Падение Бендер было отпраздновано русскими обильной пушечной стрельбой и веселыми фейерверками. Впрочем, по Ясскому мирному договору 1791 года Бендеры с прилегающей территорией были возвращены Турции.

Наступила дождливая осень. Слякоть и непогода привели к тому, что военные действия стали постепенно затухать. Русская армия была отведена на зимние квартиры. Кампания 1789 года завершилась. Она не принесла русским решающих побед, но имела важные стратегические последствия для общей победы в войне.

Матвей Иванович был доволен прошедшим годом: он принял участие в важнейших сражениях кампании и стал бригадиром русской армии, походным атаманом донцов, вырос его боевой авторитет среди казаков, да и во всей русской армии. Платов стал заметной фигурой среди казачьих военачальников того времени.

Измаил

Повсюду был он, Платов, присудствен и подавал пример храбрости.

А. В. Суворов о Платове при штурме Измаила

1790 год вошел в историю русско-турецкой войны, как год ярких побед, как год штурма и взятия почитавшейся непреступной крепости и города Измаил.

Платов с самого начала кампании этого года сражался с казачьим полком на различных театрах войны. К этому времени относится близкое знакомство Платова с Михаилом Илларионовичем Кутузовым (впервые Платов и Кутузов познакомились в 1773 году), знакомство, переросшее в дружбу, прошедшую испытание военным лихолетьем, не прерывавшуюся до самой смерти прославленного полководца в апреле 1813 года. 25 сентября 1790 года Платов был произведен в бригадиры русской армии⁹⁷. И с этого времени до начала декабря 1790 года новоиспеченный бригадир вместе со своим отрядом находился в составе корпуса, которым командовал Кутузов.

Тем временем военные успехи России осложнили ее международное положение. Англия, Пруссия и Голландия, встревоженные растущим авторитетом России, заключили антирусский союз. Пруссия вместе с поляками готовилась напасть на Австрию и Россию. Швеция же от угроз перешла к прямым военным действиям, ввела свой флот в Неву и бомбардировала Петербург. Однако русские превозмогли все препятствия, и вторая половина 1790 года улучшила международное положение империи. В начале августа русские дипломаты заключили столь необходимый мир со Швецией. Севастопольской флотилией стал командовать выдающийся адмирал Федор Ушаков, который в конце августа разгромил турецкий флот между Аджибеем и Тендрой. Эта великолепная победа очистила море от вражеского флота, отныне русские суда могли беспрепятственно пройти к Дунаю и содействовать пехоте в овладении турецкими крепостями Тульчей, Галацем и Браиловым. Однако судьба кампании, а возможно, и всей войны, должна была решиться взятием сильно укрепленной турецкой крепости Измаил (турецкое название Ордукалеси – «армейская крепость»). Крепость располагалась на левом берегу Килийского рукава Дуная на склоне отлогой высоты, идущей к руслу Дуная довольно крутым скатом, между озёрами Ялбух и Котлобуг. Измаил занимал довольно выгодное стратегическое положение, ибо к нему сходились дороги из Галаца, Хотина, Бендер и Килии и отсюда удобней всего было наступать за Дунай и Добруджу.

В начале октября отряд Платова, входивший в состав корпуса Михаила Кутузова, подошел к Измаилу и влился в состав русских войск, осаждавших Измаил, мощный и, казалось, неприступный⁹⁸.

Матвей Иванович расположил свой отряд в указанном начальством месте и с ходу включился в боевые будни измаильской осады. Турки часто выезжали из крепости, задирали казаков, но до боев дело не доходило, ибо казакам, как и всей армии, был известен приказ светлейшего князя Потемкина в сражение не вступать. Платов во главе подвижных разведгрупп регулярно совершал рекогоносцировку окрестностей Измаила и, пользуясь случаем, приучал необстрелянных казаков к ведению боевых действий.

Медленно, без особых происшествий, тянулись дни. Потемкин не решался штурмовать неприступную крепость, благоразумно копя силы и средства для уверенной победы. А тем временем незаметно подкрался ноябрь, пошли холодные дожди, противная изморось днями висела над Дунаем и окрестностями Измаила. Повсюду стояла непролазная грязь, созданная дождями и тысячами ног людей и лошадей: в рядах армии стали распространяться болезни, солдаты роптали, требуя штурма или отхода на зимние квартиры. И тогда князь Потемкин назначил Суворова командующим русской армии под Измаилом. Из Бендер светлейший писал Суворову: «Моя надежда на Бога и на Вашу храбрость. Поспеши, мой милостивый друг! Рибас будет Вам во всем на пользу… Будешь доволен и Кутузовым. Сторону города к Дунаю я почитаю слабейшей… Сын принца де Линя⁹⁹ – инженер, употребите его по способности. Боже, подай Вам свою помощь…» Суворов кратко отвечал: «Получа повеление Вашей светлости отправился я к стороне Измаила. Боже, даруй нам свою помощь! Пребуду с глубочайшим почтением, Вашей светлости нижайший слуга. – Граф Александр Суворов-Рымникский»¹⁰⁰.

К этому времени осаждавшие Измаил корпуса русской армии стали отступать из-под крепости на зимние квартиры. Дальше всех от Измаила отошел корпус генерал-поручика Павла Потемкина¹⁰¹. Остальные полки и дивизии, в том числе и казаки бригадиров Платова и Орлова, до установления зимних квартир, расположились длинной дугой на расстоянии пяти верст от Измаила. Только контр-адмирал Иосиф де Рибас¹⁰² стоял с флотилией в стылых водах Дуная и почти ежедневно схватывался с турками, не давая им покоя.

Тридцатого ноября в сопровождении сорока конных донских казаков Суворов выехал из Галаца к Измаилу. Время было чрезвычайно дорого, поэтому, бросив свой маленький отряд, Александр Васильевич под охраной лишь одного неутомимого казака прибыл к Измаилу. Армия с восторгом встретила своего любимого полководца. Суворов тут же отдал приказ о возвращении всех корпусов русской армии под Измаил на прежние позиции.

Матвею Ивановичу, помнившему совместную службу с Суворовым еще по Кубани, радостно было осознавать, что снова предстоят дни службы с великим полководцем.

По прибытии под Измаил Суворов в сопровождении обер-квартирмейстера Лена, генералов и штаб-офицеров осмотрел крепостные сооружения города. Его невысокая подвижная фигурка мелькала в эти дни под стенами и бастионами Измаила, часто на виду противника, который многократно обстреливал свиту русского главнокомандующего. Осмотр убедил Суворова в том, что некогда сравнительно слабая крепость, к этому времени Измаил был сильно укреплен с помощью французских инженеров. Главный оборонительный вал тянулся на шесть с половиной километров, имея одиннадцать бастионов, на которых стояло 260 орудий. Высота главного вала достигала десяти метров, а ров имел глубину от семи до десяти метров. Город уступами грозно высился над окружающей местностью. Прочные каменные дома, гостиницы и мечети значительно усиливали обороноспособность крепости. В Измаиле, по данным разведки, укрепился тридцатипятитысячный гарнизон, опытный, хорошо вооруженный и снабженный достаточным количеством боеприпасов и продовольствия. Комендантом крепости и главнокомандующим гарнизона был сераскир Айдозли (Айдос) – Мегмет (Мухаммад) – паша – «твердый и бесстрашный воин, одинаково далекий от самонадеянности и слабодушия»¹⁰³. Татарской частью гарнизона непосредственно командовал брат крымского хана Каплан Гирей, при котором находились пять его сыновей.

Суворов, осмотрев крепость и проанализировав обстановку, пришел к выводу, что «только раз в жизни можно решиться на такой штурм»¹⁰⁴, и что этот момент в его жизни наступил. Началась активная подготовка непременно взять эту дунайскую твердыню турок. Солдаты заготовили семьдесят высоких штурмовых лестниц, приготовили три тысячи больших связок хвороста для забрасывания глубоких рвов Измаила¹⁰⁵. В короткий срок в стороне от измаильской крепости русские солдаты соорудили высокий земляной вал и вырыли ров. По ночам здесь шли интенсивные учения: казаки и солдаты пиками и штыками кололи связки хвороста, изображавшего янычар, учились быстро и сноровисто взбираться на вал. Суворов лично участвовал в обучении войск¹⁰⁶.

Седьмого декабря 1790 года Суворов написал обращение к измаильскому гарнизону. В нем говорилось: «Приступая к осаде и штурму Измаила российскими войсками, в знатном числе состоящими, но соблюдая долг человечества, дабы отвратить кровопролитие и жестокость, при том бываемую, дать знать через сие вашему превосходительству и почтенным слугам, и требую отдачи города без сопротивления. Тут будут показаны всевозможные способы к выгодам вашим и всех жителей, о чем и ожидаю от сего через 24 часа решительного от вас уведомления к восприятию мною действий. В противном же случае поздно будет пособить человечеству, когда не могут быть пощажены не только никто, но самые женщины и невинные младенцы от раздраженного воинства, и за то никто, как вы и все чиновники перед Богом ответ дать должны. Декабря 7 дня 1790 года»¹⁰⁷.

В конце этого послания, написанного на греческом и молдавском языках, Суворов добавил от себя лично: «Сераскиру, старшинам и всему обществу. Я с войском сюда прибыл. 24 часа на размышление – воля. Первый мой выстрел уже неволя, штурм – смерть. Что оставляю вам на рассмотрение. Александр Суворов»¹⁰⁸.

Сераскир Айдозлы-Мегмед-паша, почитавший свою крепость неприступной и боявшийся гнева султана, который обещал казнить каждого, кто покинет Измаил, в ответном письме просил разрешения послать двух человек к визирю «за повелением и предлагал заключить перемирие на десять дней, в противном случае высказал готовность защищаться»¹⁰⁹. Передававший это послание сераскира русскому офицеру у Бендерских ворот турок откровенно-вызывающе сказал: «Скорее Дунай остановится в своем течении и небо упадет на землю, чем сдастся Измаил»¹¹⁰.

Девятого декабря Суворов собрал у себя в палатке военный совет, на котором присутствовало тринадцать человек. В выцветшей от солнца и дождей палатке главнокомандующего, расположенной на невысоком Турбаевском кургане, находившемся между крепостью и небольшим озерцом Котлобуг, чинно и спокойно сидели генерал-поручики Павел Потемкин и Александр Самойлов, генерал-майоры Михаил Голенищев-Кутузов, Федор Мекноб, Петр Тищев, Илья Безбородко, Мориц (Борис) Ласси, Хосе де Рибас, Николай Арсеньев, Сергей Львов, бригадиры Федор Вестфален, Василий Орлов и Матвей Платов. Отсюда, из штаба Суворова, открывалась широкая панорама крепости и Дуная, бугрившегося холодными волнами. Было видно, как в специально оборудованном лагере шли учения солдат и казаков. До сидевших в палатке Суворова генералов и бригадиров долетали слова команды офицеров: «Ломи через засеки! Бросай плетни через волчьи ямы, быстро беги, прыгай через палисады, бросай фашины, спускайся в ров, ставь лестницы. Стрелки! Очищай колонны, стреляя по головам. Колонны, лети через стены на вал, скалывай на валу, выравнивай линию, ставь караулы к пороховым погребам, отворяй ворота коннице; неприятель бежит в город, его пушки обороти по нём, стреляй сильно в улицы, бомбардируй живо, недосуг за ним ходить. Приказ – спускайся в город, режь неприятеля на улицах, конница, руби, в дома не ходи, бей на площадях, штурмуй, где неприятель засел, занимай площадь, ставь гауптвахт, расставляй вмиг пикеты к воротам, погребам и магазинам. Неприятель сдался – пощада!»

Слушавший эти четкие команды офицеров Суворов довольно улыбался, потом порывисто встал, и его звонкий голос разнесся по палатке:

– Господа! По силе четырнадцатой главы Воинского устава я созвал вас. Два раза русские подходили к Измаилу и два раза отступали они; теперь, в третий раз, остается нам только – взять город, либо умереть. Правда, что затруднения велики: крепость сильна, гарнизон – целая армия, но ничто не устоит против русского оружия. Мы сильны и уверены в себе. Напрасно турки считают себя безопасными за своими стенами. Мы покажем им, что наши воины и там найдут их. Отступление от Измаила могло бы подавить дух наших войск и возбудить надежды турок и союзников их. Если мы покорим Измаил – кто осмелится противостоять нам? Я решился овладеть этою крепостью, либо погибнуть под ее стенами»¹¹¹.

На мгновение в палатке установилась томительная тишина. Слишком серьезной являлась задача, чтобы ее можно было решить без глубокого размышления. Наконец, после воцарившегося молчания заговорил самый младший по званию среди собравшихся. Им был бригадир Матвей Платов. Зная, что Суворов не любит многословия, Платов сказал: «Штурмовать!»

И это краткое «штурмовать!», прозвучавшее в напряженной тишине палатки, взломало эту напряженность. Генералы и бригадиры задвигались, заволновались, и все как один уверенно повторили вслед за Платовым: «Штурмовать!» Суворов «бросился на шею Платову, а затем перецеловал всех по очереди и сказал: «Сегодня молиться, завтра учиться, после завтра – победа, либо славная смерть»¹¹².

Тут же было выработано постановление военного совета, гласившее: «Приближаясь к Измаилу, по диспозиции приступить к штурму неотлагательно, дабы не дать неприятелю время еще более укрепиться, а посему уже нет надобности относиться к его светлости главнокомандующему. Сераскиру в его требовании отказать. Обращение осады в блокаду исполнять не должно. Отступление предосудительно победоносным ее императорского величества войскам». Первым его подписал «бригадир Матфей Платов»¹¹³.

Штурм крепости назначался на одиннадцатое декабря. И началась интенсивная заключительная подготовка к штурму Измаила. Десятого декабря, дабы достичь эффекта неожиданности при штурме, русские провели энергичную бомбардировку крепости. Турки не менее активно отвечали, и артиллерийская дуэль длилась несколько часов.

Для штурма по диспозиции Суворова назначалось шесть колонн – всего 31 тысяча солдат и офицеров, в том числе 15 тысяч нерегулярных войск (из них 12 тысяч казаков)¹¹⁴. Де Рибас с восемью тысячами человек базировался на речной стороне, откуда должен был наноситься главный удар. Правое крыло составляли войска генерал-поручика Павла Потемкина, левое – генерал-поручика Александра Самойлова. Две с половиной тысячи бойцов бригадира Федора Вестфалена образовали конную поддержку. Со стороны Дуная атаку армии должна была поддержать русская флотилия Хосе де Рибаса.

Платов командовал пятой колонной, насчитывавшей пять тысяч бойцов. В суворовской диспозиции по этому поводу говорилось: «Четвертая колонна под командованием бригадира и кавалера Орлова из тысячи пятисот донских казаков и пятисот же донских казаков в ее резерве. Пятая колонна под командою бригадира и кавалера Платова составляется из пяти тысяч казаков. Начальство же обеих сих колонн поручается генерал-майору и кавалеру графу Безбородке». Казаки этих колонн были вооружены легкими укороченными пиками, удобными при рукопашной схватке. Для подноски восьми штурмовых лестниц и забрасывания 600 фашин Платов назначил специальную группу из 150 казаков и 100 арнаутов. В резерве у Платова находилось два батальона Полоцкого мушкетерского полка¹¹⁵.

Главной задачей колонны Платова являлось «взойти на вал по лощине, отделяющей старую крепость от новой, а затем помогать частью высадке с флотилии, а частью овладеть новой крепостью»¹¹⁶. Особо приказывалось «действовать оружием только против защитников крепости; безоружных, женщин, детей и христиан не предавать смерти»¹¹⁷.

Свой штаб Суворов разместил на северной стороне, недалеко от третьей колонны, «приблизительно за срединою всех колонн левого берега». При штабе «для примечания военных действий, для журнала и абресса» находились полковник Тизенгаузен, граф Чернышев, князь Волконский, несколько штаб- и обер-офицеров, 30 конных казаков с унтер-офицерами, ординарцы и адъютанты¹¹⁸.

Наконец наступила ночь перед штурмом. Солдатам и казакам зачитали приказ Суворова: «Храбрые воины! Приведите себе в сей день на память все наши победы и докажите, что ничего не может противиться силе оружия российского. Нам предлежит не сражение, которое б воле нашей состояло отложить, но непременное взятие места знаменитого, которое решит судьба кампании и которое почитают гордые турки неприступным. Два раза осаждала Измаил русская армия и два раза отступала. Нам остается в третий раз или победить или умереть со славою»¹¹⁹. Суворов, зная, что 11 декабря солнце всходит в 7 часов 40 минут, а заходит в 16 часов 20 минут, решил начать штурм за два часа до рассвета, чтобы завершить сражение днем¹²⁰.

Платов не спал, обходя бивуачные костры и беседуя с казаками, среди которых находились его отец Иван Федорович, младший брат Петр, старший сын Иван, пасынок Хрисанф, племянники. Сидя у жарких костров, донцы варили нехитрый ужин и вели тихие разговоры, вспоминая отчий край, жен и детишек своих, отцов и матерей.

Надо отметить, что турки знали о предстоящем штурме, ибо накануне к ним перебежало несколько черноморских казаков, сообщивших о неминуемой атаке русских¹²¹. Правда, они не могли сообщить точное число суворовских войск, а сераскир почему-то полагал, что у Суворова имеется до 20 тысяч пехоты, 50 тысяч казаков и до 15 тысяч моряков – всего 85 тысяч. Исходя из этого сераскир принял чрезвычайные меры бдительности. Выставив обычные караулы, Мехмет-паша приказал половине гарнизона бодрствовать еженощно, сидя в землянках, освещенных огнем. Сам он по два-три раза объезжал всю крепость: в полночь и за два часа до рассвета. Причем, при его подъезде сераскира все бодрствовавшие турки выходили из землянок, демонстрируя таким образом свою готовность к отражению штурма. Следуя примеру сераскира, «татарские султаны и янычарские агаси посменно один за другим проверяли часовых. Дозоры для проверки посылались всю ночь от бастиона к бастиону»¹²².

Одиннадцатого декабря в три часа пополуночи в лагере русских взвилась сигнальная ракета, потом вторая, третья. Колонны русских войск, соблюдая тишину, одновременно двинулись на штурм крепости. Вырвавшись из тумана, окутавшего окрестности Измаила, солдаты приближались ко рву. Турки, до того молча ожидавшие подхода русских на расстояние в 300–400 метров, открыли огонь из всех пушек и ружей. «Тогда крепость казалась настоящим вулканом, извергавшим пламя, – писал один из историков, – казалось, все стихии разрушения исторглись на свободу, для борьбы между собою. Мужественно, в стройном порядке, решительно наступали колонны – живо подходили ко рву, бросали в него свои фашины, по две в ряд, – спускались в ров и спешили к валу, у подошвы его ставили лестницы (которые, однако, на большей части пунктов оказались слишком короткими, и нужно было связывать их по две вместе), лезли на вал и, опираясь на свои штуки, всходили на самый верх. Между тем стрелки оставались внизу и отсюда поражали защитников вала, узнавая их по огню их выстрелов»¹²³.

Первыми на вал, около шести часов, взошли солдаты генерала Ласси, потом батальоны Львова. Яростно сражаясь, они преодолели ров, вал и открыли Бросские и Хотинские ворота Измаила, через которые в крепость ринулась регулярная русская кавалерия.

Колонна Кутузова встретила ожесточенное сопротивление турок, солдаты приостановились, возникла неприятная заминка, приметив которую Суворов велел через нарочного офицера передать Михаилу Илларионовичу, что он, генерал-майор Голенищев-Кутузов, назначается комендантом Измаила¹²⁴. Воодушевив солдат, Кутузов ринулся вперед, смял янычар, захватив Килийские ворота.

Колонна генерал-майора Мекноба, подойдя к большому северному бастиону, быстро приставила лестницы, но они оказались короткими. Под страшным огнем турок солдаты торопливо связывали лестницы по две и, прислонив их к крутому валу, взобрались наверх, где их яростным «Алла!» встретили янычары во главе с самим сераскиром Мегмет-пашей. В завязавшейся рукопашной схватке смертельную рану получил Мекноб, полегли многие офицеры, ранены принц Гессен-Филипстальский, многие офицеры, но солдаты сломили турок и двинулись в глубину крепости.

В это время де Рибас в полном порядке переправился через Дунай, быстро высадился у стен Измаила и с ходу захватил вал.

Наибольшие трудности выпали на долю четвертой и пятой колонн… Четвертая колонна Орлова подошла ко рву Толгаларского укрепления левее Бендерских ворот. Приставив лестницы, часть казаков взошла на вал, но тут отворились Бендерские ворота, и оттуда густой массой хлынули янычары, двинувшись вдоль рва и ударив во фланг казачьей колонны, стремясь разрезать ее пополам. В тесноте рукопашного боя укороченные пики донцов были бессильны перед острыми турецкими саблями: казаки убитые и раненые, выбывали из строя в большом количестве. Колонне Орлова грозил разгром. И в это время на помощь казакам подоспели посланные Суворовым Воронежский гусарский полк, два эскадрона Северского карабинерского полка и конный казачий полк донцов во главе с подполковником Захаром Сычовым¹²⁵. Совместными усилиями вышедшие из крепости турки были частью уничтожены, частью отогнаны обратно в крепость, успев завалить за собой камнями Бендерские ворота. После этого вся колонна Орлова захватила, наконец, вал.

Пятая колонна Платова двинулась к крепости по низине, которая отделяла старую крепость от новой и подошла к куртине, пересекавшей лощину и образовывавшей своеобразную плотину, закрывшую протекавший здесь ручей. По пояс в воде казаки во главе с Платовым перешли эту водную преграду и взошли на вал, захватив стоявшие там пушки. В этот момент Платов услышал с правой стороны шум боя и увидел, что колонна Орлова подвергается форменному избиению со стороны превосходящих сил турок. Платов поспешил на помощь землякам.

– За мной, братцы! – громко закричал Платов. – С нами Бог и Екатерина!¹²⁶

Тут на помощь подоспел батальон бугских егерей, посланных Кутузовым, и совместными усилиями турки были смяты.

А сражение уже в полную силу кипело внутри крепости, орудийный грохот, ружейные выстрелы буквально глушили наступающих, крепость со стороны казалась настоящим вулканом, извергающим пламя и дым. На солдат и казаков остервенело бросались вооруженные женщины и подростки. Муллы в белых чалмах страшно-пронзительными криками разжигали ярость мусульман против «неверных». В предрассветной могле раздавались крики «ура!» и «иль-Аллах!» Они то смешивались, то затухали на мгновение, возрождаясь затем с новой силой и яростью. Зловеще сверкали сабли, штыки и ножи, выстрелов почти не было слышно, шла яростно-беспощадная рукопашная схватка на полное уничтожение.

Платов, умело орудуя саблей, пробивался с казаками по узким улочкам Измаила. Вокруг него уже громоздились кучи трупов, слышались стоны и вопли раненых. Казалось, битве не будет конца…

Стало светать, туман рассеялся, уже стали видны дома, церкви, площади, улицы. Около двух часов прошло с начала штурма, а накал боя не ослабевал. Турки ожесточенно сражались за каждый дом, каждую улицу, гостиницу, мечеть, площадь, стреляли из окон, крыш, подворотен. Первым к центру города пробилась колонна генерала Ласси, а к двум часам дня все русские колонны с боем достигли центра Измаила. Здесь, на большой площади города, плохо вооруженные казаки Платова и Орлова вновь подверглись массированной атаке хорошо вооруженных и численно превосходящих казаков турок. С помощью подошедших на помощь казакам бугских егерей донцы рассеяли турок.

Сераскир Айдозли Мегмет-паша с двумя тысячами янычар укрепился в огромной каменной гостинице-хане близ Хотинских ворот, отбивая атаку за атакой солдат Фанагорийского полка. Подтянув пушки, фанагорийцы снесли ворота несколькими выстрелами и с ружьями наперевес ворвались внутрь. Большая часть защитников гостиницы была уничтожена, несколько сот во главе с Мегметом-пашой сдались. Их вывели на площадь, стали обезоруживать. Богатый кинжал сераскира привлек внимание одного егеря, который резким движением попытался выхватить его из-за пояса Мегмет-паши. Стоявший рядом со своим повелителем янычар выстрелил в дерзкого егеря, но попал в русского офицера, обезоруживавшего сдавшихся турок. Возмущенные вероломством турок, фанагорийцы ударили в штыки. В завязавшейся свалке почти все турки были уничтожены. Погиб и сераскир Айдозли Мехмет-паша, получивший шестнадцать штыковых ран¹²⁷.

Храбрый татарский хан Каплан Гирей, разгромивший австрийцев под Журжей в 1789 году, с четырьмя тысячами янычар, под звуки янычарской музыки с развернутыми знаменами и бунчуками, окруженный пятью своими сыновьями, предпринял отчаянную попытку вырваться из крепости. Им удалось прорваться в районе Килийских ворот, на участке М. И. Кутузова. Но Суворов ввёл в дело резерв из егерей, которые быстро оттеснили татар в прибрежные плавни. Здесь был уже практически не бой, а беспощадное уничтожение орды последних наследников славы Чингисхана и Батыя: погиб и хан Каплан Гирей вместе с пятью своими красавцами-сыновьями, хотя ему многократно предлагалось сдаться.

Последним сдался русским с 250 защитниками каменного редута Табия трехбунчужный паша Мегмет.

К четырем часам дня почти вся крепость оказалась в руках русских, хотя все очаги сопротивления окончательно были подавлены лишь сутки спустя. Русская кавалерия вместе с казаками Платова и Орлова довершили дело.

Характеризуя мужество и самоотверженность русских солдат и офицеров при штурме Измаила, военный историк А. Ф. Петрушевский, автор книги «Генералиссимус князь Суворов», отмечал: «Храбрость русских войск под Измаилом дошла как бы до совершенного отрицания чувства самосохранения. Офицеры, главные начальники были впереди, бились, как рядовые, переранены и перебиты в огромном числе, а убитые до того изувечены страшными ранами, что многих нельзя было распознать. Солдаты рвались за офицерами, как на каком-то состязании: десять часов не перемежавшейся опасности, нравственного возбуждения и физических напряжений не умалили их энергии, не уменьшили сил. Многие из участников штурма потом говорили, глядя при дневном свете и в спокойном состоянии духа на те места, по которым они взбирались и спускались в ночную темноту, они содрогались, не хотели верить своим глазам и едва ли рискнули бы на повторение того же самого днем»¹²⁸.

Многочасовой бой завершился. Платов, уставший донельзя, видел вокруг себя горы труппов, частью раздетых. Горели дома, гостиницы, мечети, склады. Везде слышались стоны раненых, крики женщин о помощи, торжествующие вопли солдат, врывавшихся в дома и склады для грабежа. Суворов, поставив усиленные караулы на всех бастионах, где были пороховые погреба и открыв огромный госпиталь в центре города, на три дня, согласно данному накануне штурма обещанию, предоставил город в распоряжение солдат.

…Потери турок были огромны, одних убитых оказалось более 26 тысяч человек. В плен взято 9 тысяч, из них на другой день 2 тысячи умерли от ран. Пленных казаки отконвоировали в город Николаев. Из всего измаильского гарнизона спасся только один человек. Легко раненый, он упал в воду и переплыл Дунай на бревне, добравшись до Бабадага, где сообщил о трагической участи Измаила, его гарнизона и населения. В Измаиле было взято 265 орудий, до 3 тысяч пудов пороху, 20 тысяч ядер и множество других боевых припасов, до 400 знамен, обагренных кровью защитников, 8 лансонов (одно-двухмачтовые речные суда, предназначавшееся для перевозки войск), 12 паромов, 22 легких судна и множество богатой добычи (золота, серебра, жемчуга, драгоценных камней), доставшейся войску, всего на сумму свыше 1 миллиона рублей, по оценке Суворова¹²⁹.

У русских было убито 63 офицера (17 штаб-офицеров, 46 обер-офицеров) и 1816 рядовых; ранено 3 генерала (Безбородко, Львов и Мекноб), 253 офицера и 2450 низших чинов. Общая цифра потерь составила 4582 человека¹³⁰. Погиб бригадир И. С. Рибопьер, смертельные ранения получил и скончался 30 марта 1791 года в Килии генерал-майор Ф. И. Мекноб.

На другой день было отслужено благодарственное молебствие по поводу взятия Измаила, которое провел священник Полоцкого полка, «геройски шедший на штурм с крестом в руках».

Затем началась очистка города от трупов, продолжавшаяся шесть дней. Русских переносили в чистое поле и после отпевания с почетом хоронили. Убитых турок бросали прямо в Дунай (это делали пленные турки), и они, покачиваясь на холодных декабрьских волнах, тихо уплывали куда-то в сторону родных провинций…

Из измаильской добычи солдаты преподнесли Суворову прекрасного коня в богатой сбруе, но скромный победитель турок отказался: «Нет, не нужно мне его. Донской конь привез меня сюда, донской конь и увезет отсюда». Один из генералов заметил Суворову: «Но теперь тяжело ему будет везти новые лавры». Александр Васильевич отреагировал мгновенно: «Донской конь всегда выносил меня и мое счастье»¹³¹. Пробыв в Измаиле десять дней, Суворов отбыл в Яссы на прием и доклад к Потемкину.

Храбрые и умелые действия Платова в штурме были отмечены Суворовым в рапорте князю Григорию Потемкину: «По всюду был он, Платов, присудствен и подавал пример храбрости». В рапорте Екатерине Второй от 8 января 1791 года Потемкин представил к награждению орденом Святого Георгия 3-й степени «бригадира и кавалера Платова, который поощряя подчиненных своих к порядку и твердости под сильными перекрестными выстрелами достигнул рва и нашед в оном воду, не только не остановился, но сам подошел в перед и с неустрашимостию взлез на вал, разделяже на три части колону и поражая неприятеля овладел куртиною с пушками и много дал пособия с препорученным ему войском к преодолению далее неприятеля, соединяясь с колонною бригадира Орлова опрокинул выласку зделанную из Бендерских ворот. Повсюду был он Платов присудствен и подавал пример храбрости»¹³².

Указом императрицы от 25 марта 1791 года Матвей Иванович был награжден орденом Святого Георгия 3-й степени «во уважение за усердную службу и отменную храбрость, оказанную при взятии приступом города и крепости Измаила с истреблением бывшей там турецкой армии, командуя колонною»¹³³. За Измаил князь Потемкин пожаловал Платову девять тысяч десятин земли в Херсонской губернии на реке Куяльник¹³⁴. Наиболее отличившиеся казаки был награждены специальными золотыми медалями с надписью «За храбрость при взятии приступом города и крепости Измаила. 11 декабря 1790 год». Все нижние чины получили овальные серебряные медали с вензелем императрицы Екатерины Второй и надписью «За храбрость при взятии Измаила декабря 11, 1790».

В штурме Измаила участвовали: отец Платова Иван Федорович (был ранен), младший брат Петр, два дяди будущего атамана Демьян Федорович и Дмитрий Федорович, его старший сын Иван (от первого брака с Надеждой Ефремовой), пасынок Хрисанф Павлович Кирсанов и два двоюродных брата М. И. Платова Михаил и Николай Демьяновичи Платовы¹³⁵. Во взятии Измаила отличился младший брат Платова Петр, который был ранен пулей в грудь и получил чин премьер-майора армии¹³⁶. Старший сын Платова Иван за отличия в измаильском штурме был награжден Золотым знаком и произведен в поручики армии¹³⁷. Пасынок Платова Хрисанф Кирсанов за Измаил был произведен в поручики российской армии указом от 5 февраля 1791 года¹³⁸.

А донские казаки распевали только что родившуюся песню на взятие Измаила:

 
Ночи темны, тучи грозны
По поднебесью плывут, —
Наши стройные казаки
Под Измаил-город идут,
Идут-идут казаченьки
Своим тихим маршем,
Идут-идут, маршируют,
Меж собою говорят:
«Трудна служба нам, казакам, —
Под Измаил-город поход,
Да еще того раструднее
Под пушечки подбежать».
Под пушечки подбежали,
Закричали враз «ура».
«Ура, ура! Город взяли
Потрясли мы стены, вал»¹³⁹.
 

Пройдет год со дня Измаильской победы, и 29 декабря 1791 года Турция вынуждена будет подписать в городе Яссы мирный договор с Россией. По условиям этого договора русские приобретут земли Херсона, Таврии и Екатеринослава, а также окончательно закрепятся на Кубани. Турция согласится также на присоединение Крыма к Российской империи.

За выдающийся вклад в эту победу Войско Донское будет награждено белым знаменем с изображением двуглавого орла и всадника с надписью золотыми буквами: «Повелением дано сие знамя Ея Императорского Величества верным подданным, Войску Донскому, за оказанную им службу, оконченных Шведской и Турецкой кампаний, храбрые и усердные поступки, на вечную в потомственные роды Войска Донского славу»¹⁴⁰.

В Петербурге

Сия счастливая эпоха в жизни Матвея Ивановича Платова случилась в 1791 году, когда незабвенный Потёмкин в последний раз прибыл в Петрополь, чтобы пожатые им лавры и приобретенные трофеи повергнуть к стопам августейшей повелительницы…

Н. Смирный

Еще не отгремели сражения последней в восемнадцатом столетии русско-турецкой войны, а Платов, как герой штурма Измаила, был вызван своим покровителем князем Потемкиным в Петербург, где он пребывал с 28 февраля 1791 года, на грандиозные торжества по поводу Измаильской победы. Это была, как отметил биограф Платова Николай Смирный, «счастливая эпоха в жизни Матвея Ивановича»¹⁴¹.

28 апреля 1791 года в великолепный Таврический дворец князя Потемкина в Петербурге съехалось более трех тысяч гостей, «приглашенные чрез билеты, разосланные с офицерами», чтобы отпраздновать блистательную победу великого полководца А. В. Суворова – взятие неприступной крепости Измаил и разгрома там целой армии турок. Самого победителя на торжествах в честь его победы не было…

В шесть часов пополудни прибыла императрица Екатериной Вторая с наследником престола Павлом Петровичем, его супругой Марией Федоровной, их сыновьями Александром и Константином, дочерьми Александрой и Еленой¹⁴². В числе гостей, как герой Измаила, находился и Матвей Платов, месяц назад получивший орден Святого Георгия 3-й степени, и приглашенный своим покровителем князем Потемкиным.

Для устройства торжественного празднества Потемкин собрал тысячи архитекторов, художникиов поэтов, музыкантов и работников, которые трудились несколько недель. Знаменитый Гавриил Романович Державин написал по заказу князя Потемкина «стихи для пения на празднике». Известный придворный балетмейстер француз Ле Пик ставил танцы. Сочинение же музыки и руководство хором и оркестром поручено было никому еще не известному композитору польского происхождения Осипу (Иосифу, Юзефу) Антоновичу Козловскому (1757–1831), участнику еще продолжавшейся русско-турецкой войны.

«Как скоро высочайшие посетители соизволили воссесть на приуготовленные им места, – писал автор сценария праздника Гавриил Державин, – то вдруг загремела голосовая и инструментальная музыка, из трех сот человек состоявшая. Торжественная гармония разлилась по пространству залы. Выступил от алтаря хоровод, из двадцати четырех пар знаменитейших и прекраснейших жен, девиц и юношей составленный. Они одеты были в белое платье столь великолепно и богато, что одних брильянтов на них считалось более, нежели на десять миллионов рублей. Сие младое и избранное общество тем больший возбудило в россиянах восторг, что государи великие князья Александр и Константин Павловичи удостоили сами быть в оном. Видели россияне соприсутствующую веселию их любезную матерь отечества, кроткую и мудрую свою обладательницу; видели при ней мужественного ея сына и достойную его супругу, украшенных всеми добродетелями; видели младых их чад, великих князей и княжен, радостную и твердую надежду будущего империи блаженства, а притом последних в сообществе с детьми их… Сия великолепная кадриль, так сказать, из юных Граций, младых полубогов и героев составленная, открыла бал польским танцем. Громкая музыка его сопровождаема была литаврами и пением; слова оного и последующего за ним польского же были следующие:

 
Гром победы, раздавайся!
Веселися, храбрый Росс!
Звучной славой украшайся:
Магомета ты потрёс.
Славься сим, Екатерина,
Славься, нежная к нам мать!
 
 
Воды быстрые Дуная
Уж в руках теперь у нас;
Храбрость Россов почитая,
Тавр под нами и Кавказ.
Славься сим, Екатерина,
Славься, нежная к нам мать!
 
 
Уж не могут орды Крыма
Ныне рушить наш покой;
Гордость низится Селима
И бледнеет он с Луной.
Славься сим, Екатерина,
Славься, нежная к нам мать!
 
 
Стон Синила раздается
Днесь в подсолнечной везде;
Зависть и вражда мятется
И терзается в себе.
Славься сим, Екатерина,
Славься, нежная к нам мать!
 
 
Мы ликуем славы звуки,
Чтоб враги могли то зреть,
Что свои готовы руки
В край вселенной мы простерть.
Славься сим, Екатерина,
Славься, нежная к нам мать!
 
 
Зри, премудрая царица,
Зри, великая жена,
Что твой взгляд, твоя десница —
Наш закон, душа одна.
Славься сим, Екатерина,
Славься, нежная к нам мать!
 
 
Зри на блещущи соборы,
Зри на сей прекрасный строй:
Всех сердца тобой и взоры
Оживляются одной.
Славься сим, Екатерина,
Славься, нежная к нам мать!¹⁴³
 

Полонез произвел сильное впечатление. Общий восторг вызвали не только прекрасные стихи Державина, но и торжественная, блестящая, полная праздничного ликования музыка, автором которой и был Осип Козловский – тот самый молодой офицер, поляк по национальности, прибывший в Петербург в свите самого князя Потемкина. С этого вечера имя Козловского сделалось известным в столице, а его полонез «Гром победы, раздавайся» стал до 1816 года российским гимном¹⁴⁴. Карьера Козловского пошла вверх: в 1799 году он стал инспектором, в 1803–1819 годах являлся директором музыки (то есть руководителем музыкальной части) петербургских императорских театров¹⁴⁵.

Кроме «Гром победы раздавайся…», Г. Р. Державин написал еще оду «На взятие Измаила»:

 
Везувий пламя изрыгает,
Столп огненный во тьме стоит,
Багрово зарево зияет,
Дым черный клубом вверх летит;
Краснеет понт, ревет гром ярый,
Ударом вслед звучат удары;
Дрожит земля, дождь искр течет;
Клокочут реки рдяной лавы, —
О росс! Таков твой образ славы,
Что зрел под Измаилом свет!
………………………………
Всяк помнит должность, честь и веру,
Всяк душу и живот кладет.
О россы! нет вам, нет примеру,
И смерть сама вам лавр дает.
Там в грудь, в сердца лежат пронзенны,
Без сил, без чувств, полмертвы, бледны,
Но мнят еще стерть вражий рог:
Иной движеньем ободряет,
А тот с победой восклицает:
Екатерина! – с нами бог!
……………………………
А слава тех не умирает,
Кто за отечество умрет;
Она так в вечности сияет,
Как в море ночью лунный свет.
Времен в глубоком отдаленьи
Потомство тех увидит тени,
Которых мужествен был дух.
С гробов их в души огнь польется,
Когда по рощам разнесется
Бессмертной лирой дел их звук¹⁴⁶.
 

Платов, имя которого неоднократно упоминал в своих письмах императрице с театра военных действий князь Потемкин, наконец, получил возможность лично предстать перед самодержицей всероссийской. «Государыня пожелала… лично видеть Платова, – писал его биограф Николай Смирный, – лично удостовериться в его уме и способностях: видела и удостоила его той личной благосклонности, милости и беспримерного снисхождения, о которых герой сей в самой старости, при самом гробе, вспоминал с умилением и лил слёзы от сердечного удовольствия и благодарности. Сия великая государыня, изустно похвалив службу его, не только обнадёжила в совершенном и никогда неизменяемом своём благоволении, но ещё и между многими оказанными милостями почтила отличным правом: во время приездов его в Царское Село останавливаться в самом дворце, в котором на такой случай повелено было назначать для него комнаты. Этого уже слишком было довольно, чтобы Платова узнал весь двор, весь Петрополь и вся Россия»¹⁴⁷. Более того, по просьбе Платова, поддержанную графом Валерианом Зубовым, Екатерина Вторая «в знак монаршего благоволения» пожаловала супруге Матвея Ивановича Марфе Дмитриевне свое парадное платье¹⁴⁸. «Сие платье Екатерины Великой хранится ещё и поныне в семействе графа Платова», – писал в 1821 году его биограф Николай Смирный¹⁴⁹.

В Петербурге Платов получил и орден Святого Георгия 3-й степени, которым был награжден указом от 25 марта 1791 года «во уважение за усердную службу и отменную храбрость, оказанную при взятии приступом города и крепости Измаила с истреблением бывшей там турецкой армии, командуя колонною»¹⁵⁰.

Когда 5 октября того же, 1791-го, года князь Потемкин скончался, «Платов, – как отмечал его биограф Николай Смирный, – лишился в нем мощного покровителя, истинного благодетеля, мудрого руководителя; но с ним не лишился своей славы, не потерял общего уважения, не совратился с пути, на который рукой сего великого человека был выведен и поставлен. Вот лучшее, сильнейшее доказательство того, что Платов всегда имелсвой ум, свои дарования, сво особливые способности, свои неотъемлемые достоинства, с которыми человеку бывает так нужно, чтобы случай или власть поставили его на путь и несколько благоприятствовали: он смело сам пойдет по сему пути и достигнет своей цели…»¹⁵¹.

Некоторое время Платов жил в Царском Селе, наезжая временами в Петербург. Князь Потемкин познакомил Платова с женой великого князя Павла Марией Федоровной, урожденной принцессой Софией Марией Доротеей Августой Луизой фон Вюртембергской (1759–1828), не очень уютно чувствовавайшей себя в окружении екатерининского двора. Она была даже устранена от воспитания собственных детей, великих князей Александра и Константина, которых воспитывала сама Екатерина. На этом фоне относительной изоляции великой княгини у Матвея Ивановича завязались с ней дружеские отношения. Они часто собирались за карточным столом, чтобы перекинуться в модную тогда игру бостон. «Случилось однажды, писал биограф Платова Николай Смирный, – что он выиграл у государыни (Марии Федоровны. – М. А.) шесть рублей. Получив от её величества пятирублевую ассигнацию и четверть рубля серебряную, поцеловав он сию последнюю, сказал предстоящим: «Этот четвертак, полученный из ручек… благодетельницы моей, долго будет храниться и дойдет до позднейших моих потомков, которые вспомнят верноподданически и благоговейно о высокомонаршем ко мне благоволении моей благодетельницы»¹⁵².

От этого времени сохранилось несколько полуанекдотических историй, случившихся с Платовым. Однажды Мария Федоровна спросила у Платова, вернувшегося из Царского Села, куда он ездил с приятелем: «Что же вы там, Матвей Иванович, делали, гуляли?» (в смысле по парку). Платов, по-своему понимая вопрос, ответил просто: «Нет, государыня, большой гульбы не было. Так, бутылочки по три вина на брата осушили…»

В дальнейшем Платов укрепил свое знакомство с вдовствующей императрицей, с которой состоял в дружеской переписке до самой своей кончины.

Довольно часто в этот петербугско-царскосельский период Платову приходилось бывать на великосветских балах, где своими качествами великолепного рассказчика и простого, искреннего в обхождении человека, обладавшего природным умом и практической сметкой, он сумел привлечь к себе внимание «первейших придворных дам, известных по превосходному уму и высочайшей к ним доверенности, как, например, Марьи Саввичны Перекусихиной, графини Шарлотты Карловны Ливен, Катерины Ивановны Нелидовой и многих других»¹⁵³. Это были заметные фигуры Екатерининской и Павловской эпох.

Марья Саввишна Перекусихина (1739–1824) происходила из небогатого дворянского рода Рязанской губернии. Попав ко двору императрицы, она скоро приобрела её привязанность и столь высокое положение при дворе, что «все фавориты второй половины прошлого века находились в нравственной зависимости Перекусихиной». Во всех покоях Марья Саввишна занимала комнаты рядом с императрицей – «в этих комнатах сидели и «высиживали» и Храповицкий, которого Екатерина хвалила «за то, что бывал у М. С.», и А. Я. Протасов, искавший позволения жениться, и знаменитый Г. Р. Державин, в ожидании гнева императрицы, и княгиня Е. Р. Дашкова: положение Перекусихиной делало её нужным человеком для всех»¹⁵⁴. «Женщина без всякого образования, не знавшая ни одного иностранного языка, занимая скромное официальное положение при дворе, Перекусихина своей искренней привязанностью и расположением к Императрице Екатерине II, в которой она видела не только царицу, но и человека со всеми его достоинствами и слабостями, сумела снискать себе со стороны ее «особую доверенность»¹⁵⁵.

Марья Саввишна была доверенной собеседницей и другом императрицы, находясь при ней неотлучно, она единственная имела право являться к императрице, помогала ей одеваться, присутствовала в качестве главной распорядительницы при окончании туалета государыни, сопровождала её во всех путешествиях, а иногда и на парадных выездах. Влиятельное положение её при императрице делало Перекусихину известным и нужным человеком почти для всего влиятельного сословного и чиновного Петербурга того времени. Многие фавориты добивались многого через Марию Саввишну. При всем этом Перекусихина оставила по себе добрую память в вечно интригующей придворной среде. Она, «будучи достойно уважена всеми, пользуясь неограниченною доверенностию Екатерины и не употребляя оной никогда во зло…»¹⁵⁶.

Другая петербургская знакомая Платова – графиня Шарлотта Карловна Ливен, урождённая баронесса Гаугребен (1742–1828), по предложению императрицы Екатерины Второй воспитатывала дочерей великого князя Павла I, внучек Великой императрицы. Она оказала воспитательное влияние не только на дочерей Павла I, но и на его сыновей Николая (будущего императора) и Михаила. Шарлотта Карловна была матерью Карла, Ивана и Христофора Ливенов, в дальнейшем знаменитых общественно-политических и военных деятелей России, с некоторыми из которых Платов состоял в знакомстве и дружеской переписке. От Екатерины Второй Шарлотта Карловна получит титул статс-дамы и орден Екатерины 1-й степени, Павел I пожалует ей графский титут, а император Николай I возведет ее в княжеское достоинство¹⁵⁷.

К числу влиятельных знакомых Платова этого периода относится и Екатерина Ивановна Нелидова (1756–1839), которую «за музыкальную одаренность, веселый нрав и остроумие» выделила императрица Екатерина Вторая, назначив в 1776 году фрейлиной великой княгини Матальи Алексеевны, а через год – фрейлиной жены великого князя Павла Петровича Марии Федоровны¹⁵⁸.

Биограф Платова Николай Смирный особо подчеркивал, что атаман «в обращении с дамами был отлично вежлив, уважителен, ласков и приветлив. Он имел тысячу средств прилично их занимать… Иным раскладывал карты и предсказывал будущность, другим отгадывал виденные сны, а с третьими играл в бостон или в другую какую игру составлял партию»¹⁵⁹.

После смерти князя Григория Потемкина Екатерина Вторая приблизила к себе нового фаворита – Платона Александровича Зубова, передав ему ряд должностей, которые занимал ранее светлейший князь. Платов через его брата, Валериана Зубова, который по мнению Николая Смирного, адъютанта и биографа Платова, «почитал его своим другом», познакомился и «сумел завоевать полное благорасположение всесильного екатерининского фаворита князя П. А. Зубова»¹⁶⁰.

Взлет этого человека при Екатерине II был столь же стремителен, как и последовавшее при Павле I падение. Получив домашнее образование, Платон Зубов был записан в гвардейский Семеновский полк, перейдя в 1779 году в Конную гвардию. Выдвинулся благодаря президенту Военной коллегии Николаю Ивановичу Салтыкову¹⁶¹, которого впоследствии стремился вытеснить со службы, чтобы получить место генерал-фельдмаршала. С 1789 года Зубов становится лицом, близким к императрице Екатерине II, которая приказала возвести в Царском Селе флигель при Екатерининском дворце, получивший название Зубовского. Из поручиков Конной гвардии он быстро производится в высшие чины, получает графское достоинство и громадные поместья, населенные десятками тысяч душ крепостных крестьян. После смерти Потёмкина, при котором Зубов не играл видной роли в государственных делах, его влияние с каждым днем возрастает. Указами императрицы Платон Александрович получил те должности, которые прежде занимал князь Потёмкин: генерал-фельдцейхмейстера, новороссийского генерал-губернатора, начальника Черноморского флота. Но сам он не занимался государственными делами, перепоручив все трем своим секретарям: Альтести, Грибовскому и Рибасу. Стараниями Екатерины Зубов получил от австрийского императора княжеское Священной Римской империи достоинство и громадные поместья в новоприсоединённых польских областях. В 1795 году, после аннексии Курляндского герцогства, императрица пожаловала своему последнему фавориту герцогский дворец, построенный Растрелли¹⁶².

Решив завоевать себе славу, подобную славе великого князя Потемкина, Платон Зубов предложил Екатерине Второй проект военной экспедиции с целью завоевания всей Передней Азии вплоть до Тибета. Престарелая императрица, полностью находившаяся под влиянием своего фаворита, согласилась на реализацию этого химерического проекта.

Платову пришлось участвовать в этом походе, вошедшем в историю России под названием Персидского похода 1796 года.

Персидский поход

Засверкали пики вострые,

Пики вострые казацкие.

И пошли войска российские

На того шаха персидского.

Народная песня

…Весной 1795 года сильная иранская армия Ага Мохаммед-хана стремительно вторглась в закавказские княжества, осадив столицу Карабахского ханства город Шушу. Но защитники города сумели отбиться, нанеся персам чувствительный урон. Бросив непокорную Шушу, персидский владыка повернул свои войска на Тифлис.

Двенадцатого сентября в кровопролитном сражении Ага Мохаммед-хан разгромил войска грузинского царя Ираклия, захватил и подверг опустошительному разгрому Тифлис. Тысячи жителей грузинской столицы были убиты или уведены в плен; воды Куры полнились многочисленными трупами мужчин, женщин и детей несчастного города. Царь Ираклий слезно обратился к единоверной России за помощью…

Выполняя свои обязательства по Георгиевскому трактату 1783 года, Екатерина Великая приказала сформировать сильный экспедиционный корпус с целью оказания военной помощи Грузии, двинувшись далее, по плану Платона Зубова, на подчинение Передней Азии. Корпус формировался в городе Кизляре; в его состав вошли кавалерийские бригады генералов Беннигсена, Апраксина и пехотные бригады генералов Булгакова и Римского-Корсакова. Во главе всего русского корпуса, насчитывавшего тринадцать тысяч бойцов, Екатерина Вторая поставила 24-летнего генерал-поручика графа Валериана Зубова, брата своего фаворита. Валериан Александрович Зубов (1771–1804) выдвинулся и сделал карьеру, благодаря протекции президента Военной коллегии Н. И. Салтыкова, а затем своего брата Платона. Вместе с Платовым Валериан Зубов участвовал в штурме Измаила в декабре 1790 года, получив орден Святого Георгия 4-й степени. В чине генерал-майора участвовал в усмирении Польши, под начальством А. В. Суворова. Во время одной рекогносцировки под Варшавой он был ранен ядром в ногу, которую потом отняли. Отправившись для лечения заграницу, он вернулся оттуда с искусно сделанным протезом ноги, после чего персы стали звать Валериана Зубова – «Кизил – Аяг» («генерал с золотой ногой»)¹⁶³.

Влились в корпус и донские казачьи полки, которые возглавил Матвей Платов, 1 января 1793 года получивший чин генерал-майора русской армии, по настоянию Валериана Зубова назначенный походным атаманом¹⁶⁴. «Граф Зубов, – писал биограф Платова Николай Смирный, – зная уже отличные достоинства Платова, пожалованного перед тем генерал-майором, желал непременно, чтобы он был начальником всех иррегулярных войск, в состав вверенной ему армии входивших, и тем доказал, что ему, хотя еще неопытному полководцу, однако ж известна была важность хорошего выбора людей и самое искусство быть в сём выборе безошибочным. Монархиня, склоняясь на убеждения младого героя, повелела генерал-майору Платову быть в армии графа Зубова походным войсковым атаманом как донских, так и прочих там действовавших казачьих полков»¹⁶⁵. Заместителем Платова в походе стал полковник Андриан Денисов. В походе приняли участие старший сын Платова Иван, пасынок Хрисанф Кирсанов и племянник Николай Демьянович Платов¹⁶⁶.

18 апреля 1796 года русский корпус выступил из Кизляра, намереваясь через Дагестан пройти в азербайджанские провинции Ирана, чтобы защитить грузинские земли и силой оружия заставить Ага Мохаммеда Каджара уважать суверенитет и целостность Грузии.

Конные казачьи полки Платова в это время двигались через Тарки и Буйнак, направляясь к Дербенту на соединение с основными силами русского корпуса. Второго мая передовые казачьи сотни показались у Дербента, где уже разворачивались для осады города регулярные полки русской армии.

Дербент, располагавшийся на высоком холме, казался грозным и неприступным. Это впечатление усиливали зубчатые каменные стены с мощными угловыми башнями. Имелись еще внутренние крепостные стены, делившие город на три части и усиливавшие его оборонительные возможности. Сильный гарнизон во главе с 18-летним энергичным ханом Шиг Али Дербентским отказом ответил на предложение Зубова сдать город на весьма почетных условиях, когда россияне приступили к осадным работам, разворачивая мощную артиллерию.

Вблизи Дербента в состав отряда Платова влились восемь казачьих сотен, которыми командовал генерал-майор Иван Савельев, много лет проведший на пограничной терской линии и раньше всех подошедший со своими казаками к Дербенту.

Девятого мая русская артиллерия открыла губительный огонь по крепости, нанеся противнику значительный урон в живой силе. На следующий день в результате ожесточенного многочасового штурма город был взят¹⁶⁷. В бою отличились и донские казаки, принявшие участие в блокировании всех подъездных путей и во фронтальной атаке крепости. Правитель ханства Шейх-Али-хан с повешенной на шее, в знак покорности, саблей явился в русский лагерь. Стодвадцатилетний седой старец, тот самый, который в 1722 году приветствовал Петра Великого, захватившего Дербент, преподнес на серебряном блюде ключи от цитадели Зубову, сказав короткую приветственную речь¹⁶⁸. Тринадцатого мая российские войска торжественно вступили в город, казаки заняли цитадель. В крепости было захвачено 5 знамен, 28 пушек, 11 тысяч единиц холодного и огнестрельного оружия. Потери русских в боях за Дербент составили 118 человек убитыми и ранеными.

За взятие Дербента граф Зубов получил орден Святого Георгия 2-й степени и алмазные знаки ордена Андрея Первозванного. Казачий генерал Савельев был пожалован Аннинской лентой, а всем казакам роздали по одному рублю, деньги немалые по тем временам. После двухнедельного отдыха в захваченном Дербенте русский корпус двинулся к городу Куба. Впереди шли казаки Платова, которые первыми переправились через клокочущую пеной и ревущую горную речку Самур, ширина которой в отдельных местах доходила до полутора километров¹⁶⁹.

Переправиться через эту опасную реку Платов помог писательнице Варваре Ивановне Бакуниной (урожденной Голенищевой-Кутузовой (1773–1840), которая отправилась в этот опасный поход со своим мужем полковником Михаилом Михайловичем Бакуниным. В своих записках о походе Бакунина писала, вспоминая эту переправу: «В четыре часа я села в карету… Меня сопровождала целая свита… шествие открывал один из наших проводников с длинной палкой в руке, за ним ехали верхами два наших проводника; позади мой муж, Платов и большинство офицеров нашего полка, за ними, наконец, мой экипаж… Кажется вы видали Платова и знаете о нем по наслышке, но я хочу познакомить вас ближе с этим человеком, которому я весьма обязана за то внимание и дружбу, которые он оказал мне в этот день.

Платов – казак, но его происхождение сказывается только в некоторой простоте обращения и в недостаточности образования; впрочем, это не бросается в глаза, так какон человек совершенно беспритязательный и крайне добродушный; своим кротким характером и честностью он снискал всеобщую любовь; я редко встречала людей, которые были бы столь же услужливы, как он»¹⁷⁰. В 1808–1816 годах М. М. Бакунин (1764–1837) являлся Петербургским гражданским губернатором, и Платов, уже в ранге донского атамана и европейски известного героя, неоднократно встречался с ним и его женой, которые помнили знаменитого донца со времен Персидского похода¹⁷¹.

Падение Дербента принесло русским добрые плоды: узнав об этом событии, пятнадцатого июня русской армии без боя сдались сильные крепости Куба и Баку. Вскоре пали Ганджа и Хамалаки. Русский корпус двинулся вглубь иранской территории. Однако поход становился для казаков и для всей русской армии все трудней и трудней. Громады гор, нависшие со всех сторон, создавали тягостно-непривычную для «сынов степей донских» обстановку. Постоянные и неожиданные нападения неутомимых горцев и персидской легкой конницы заставляли казаков все время быть начеку. Особенно досаждал донцам неутомимый Мустафа-хан Ширванский, всегда нападавший неожиданно и быстро скрывавшийся с места боя. Платов поставил своим казакам задачу во что бы то ни стало поймать Мустафу Ширванского, и началась охота за дерзким ханом. Несколько раз донцы почти держали его в руках, но каждый раз хану удавалось ускользнуть от казаков. Поймать удачливого Мустафу позже посчастливилось только Алексею Петровичу Ермолову, который в этом походе в чине капитана командовал артиллерийской батареей.

Среди боевых будней у Платова иногда являлись свободные часы, и тогда он вместе с казаками отправлялся на охоту на диких кабанов. Однажды Матвей Иванович едва не погиб на охоте, когда громадный вепрь со страшной скоростью и яростью кинулся на него. Спас будущего графа Андриан Денисов, метким выстрелом уложивший гигантского кабана. У костра, где готовилось жаркое из убитого секача, казаки пели только что сложенную о походе на персов песню:

 
На заре то было все на зорюшке,
На белой заре на утренней,
На закате было месяца ясного,
На восходе было солнца красного
Появились у нас вести новые,
Вести новые, грузинские.
Растворялись горы крутые,
Круты горы Кавказские,
Засверкали пики вострые,
Пики вострые казацкие.
Как пошли войска российские
На того шаха персидского¹⁷².
 

Русские войска с боями продвигались вперед. В один из серых ноябрьских дней 1796 года передовые конные сотни Платова вышли к селению Джевата, стоявшему в месте слияния Аракса и Куры¹⁷³. Валериан Зубов планировал построить здесь крепость Екатериносерд и, перезимовав в ней, весной возобновить наступательные операции против персов.

Развернулись объемные строительные работы, и вскоре здесь возник городок, торговать куда приезжали купцы окрестных народов, пригоняя стада различного скота. Казаки вели разведку, обшаривая огромную Муганскую степь, доходя до Гиляна. Противника нигде не было, ибо персидский шах с войсками в это время находился в походе.

Военный успех русского корпуса был налицо: за короткий срок россияне заняли Дербентское, Кубинское, Бакинское, Казикумыкское, Ширванское, Карабахское ханства; в их руках оказался весь берег Каспия от устья Терека до устья Куры. Азербайджан лежал перед русскими незащищенным, путь на Тегеран был открыт. Императрица пожаловала Валериану Зубову чин генерал-аншефа, назначив наместником Кавказа вместо генерала Гудовича. Казалось, еще немного и россиян ждет полная победа. Но смерть Екатерины Великой 6 ноября 1796 года и вступление на престол императора Павла I, ненавидевшего братьев Зубовых и все екатерининское, прервали поход. В начале декабря 1796 года русские войска получили императорский приказ уйти из Закавказья. Шестого числа Валериан Зубов сложил с себя полномочия главнокомандующего, возвратив бразды правления Кавказом генералу Гудовичу¹⁷⁴. Персидский поход, столь успешно начатый, завершился по воле императора Павла Первого возвращением персидскому шаху всех захваченных русскими войсками земель.

Казаки Платова, не понимавшие, за что они проливали кровь и терпели лишения в этом походе, с охотой вернулись к семьям на берега родного Дона.

За боевые успехи в этом походе Платов был награжден орденом Святого Владимира 2-й степени и получил уникальную саблю с алмазами «За храбрость»¹⁷⁵, которая сохранилась до наших дней и находится в экспозиции Новочеркасского музея донского казачества.

В годы царской опалы

Во сырой тюрьме Петропавловской,

На реке Неве, граде Питере,

Страдал-мучился млад донской казак

Атаман Матвей сын Иванович.

Народная песня

После возвращения из Персидского похода Платов получил разрешение побывать на родине. Но сначала с полком чугуевских казаков он отправился в Чугуев, чтобы отчитаться за формирование Малороссийского и Чугуевского полков. Тут и начались для него неприятности. Недруги Матвея Ивановича обвинили его перед начальством в том, что он якобы не выплатил казакам двух Чугуевских полков причитающиеся им за службу деньги. Платову пришлось защищаться, и на суде при Петербургском «ордонанс-гаузе» он оправдался. Император Павел Первый на приговоре военного суда начертал: «За все значущееся по сему делу, как и за консилиум, держанный в Персии (во время Персидского похода 1796 года. – М. А.), исключить из службы Платова и отправить к Орлову (донскому войскому атаману. – М. А.) на Дон, дабы держать его под присмотром в Черкасске неотлучно».

Четыре дня спустя Платов на почтовых лошадях выехал в Черкасск. Он уже предвкушал в дороге радостную встречу с женой и детьми, когда в Москве его нагнал фельдъегерь и вручил письмо генерал-прокурора князя Алексея Борисовича Куракина¹⁷⁶. С тревогой в душе Матвей Иванович распечатал письмо и прочитал: «Милостивый государь мой Матвей Иванович! По получении сего письма извольте, ваше превосходительство, обратить ваш путь в город Кострому. Сие я вам сообщаю по высочайшему его императорского величества повелению. Пребывание ваше в Костроме должно быть безвыездно впредь до особого повеления. Пребываю и т. д.»¹⁷⁷.

И Платов, проклиная в душе сумасбродного императора, повернул в незнакомую и далекую от Дона Кострому. Такая немилость императора была полной неожиданностью для Платова, ибо по утверждению биографа и адъютанта Платова Николая Смирного «Платов при восшествии на престол сего государя имел счастье видеть его особенное к себе благоволение и милость»¹⁷⁸. Тем более что с женой Павла Первого Марией Федоровной Матвей Иванович, как мы показали, поддерживал весьма дружеские отношения и мог расчитывать на ее заступничество перед взбалмошным императором.

По поводу ссылки Платову получил письмо и костромской гражданский губернатор Борис Островский. Генерал-прокурор Куракин сообщал ему: «С сим письмом явится к вам посланный от меня курьер и с ним вместе генерал-майор Платов, которому государь император повелеть соизволил жить в Костроме. Уведомляя о сем, ничего особенного о господине Платове сказать и поручить не имею, кроме наблюдения. С невыездном его в Костроме пребывании и за образом его жизни прошу меня уведомлять»¹⁷⁹.

В то же время на Дон, к атаману Василию Орлову, была отправлена депеша с известием о ссылке Матвея Платова в Кострому.

Поводом к такому неблагоприятному повороту в судьбе Платова, говорят, послужило подозрение Павла I в том, что популярный среди донцов генерал Платов может возбудить против него Дон. А случилось вот что…

Когда Матвея Ивановича освободили из-под суда по обвинению в растрате денежных сумм Второго Чугуевского полка, то флигель-адъютант А. П. Ратьков¹⁸⁰ по повелению Павла I возвратил Платову его саблю. Приняв ее от Ратькова, Матвей Иванович вынул саблю из ножен и порывисто воскликнул:

– Она еще не заржавела, она еще меня оправдает!

Испуганный Ратьков, всецело обязанный своей карьерой Павлу Первому, узрел в этом эмоциональном восклицании Платова крамольные намерения и поторопился донести об этом императору, представив дело так, будто казачий генерал собирался на Дон, чтобы взбунтовать там казаков против императора. Участь Платова была решена: вместо родимого Дона он должен был ехать в далекую и холодную Кострому. Но всего этого он тогда не ведал…

Двадцать четвертого декабря 1797 года Матвей Иванович прибыл в Кострому. Не мешкая, явился он к гражданскому губернатору Борису Петровичу Островскому, который встретил его растерянно-настороженной улыбкой. В тот же день Платов отправил послание Куракину с оправданием по всем пунктам обвинения. Однако ответа не получил.

Поселился Матвей Иванович в «доме Дурыгина на улице Павловской»¹⁸¹. Потянулись мучительно-томительные дни ссылки. Боевой генерал Платов, привыкший к обстановке походов и сражений, изнывал от бездействия и неизвестности, проводя время в нудных и однообразных беседах с в общем-то добрыми и сочувствующими его незавидному положению обитателями губернаторского дома и совершая прогулки по улицам скучнейшей зимней Костромы. Так прошла зима.

Весной 1798 года Платов уговорил робкого, но порядочного и честного, губернатора послать письмо-ходатайство генерал-губернатору князю Алексею Куракину. Поколебавшись, Островский согласился, и в тот же день отправил письмо с нарочным. «Ведая, колико вы сострадательны к несчастным, – говорилось в губернаторском письме, – то осмеливаюсь у вашего сиятельства испросить милостиво, буде возможно, позволения во утешение скорбной души Матвея Ивановича Платова, чтоб позволено было ему в некотором расстоянии от города, в селения к дворянам, известным по званию их, выезжать, ибо его всякий желает видеть у себя за хорошее, тихое и отменное вежливое обращение. Ему же сие послужит к разогнанию чувственной его усталости»¹⁸².

Некоторое время спустя пришло неутешительное письмо от князя, в котором он сообщал, что «касательно позволения Матвею Ивановичу Платову выезжать из города, сколь бы ни охотно желал я сие сделать, но не могу, что такое дозволение от меня не зависит».

Снова потянулись безрадостные и без надежды на освобождение дни ссылки. Вскоре Платов познакомился здесь с Алексеем Петровичем Ермоловым, будущим героем Отечественной войны 1812 года, также сосланным царем-самодуром в Кострому «за участие в кружке «смоленских вольнодумцев» его двоюродного брата А.Каховского». Они быстро сошлись, поселившись в одном доме на улице Богословской (ул. Горная)»¹⁸³.

Часто Платов и Ермолов совершали совместные прогулки. Ермолов, весьма одаренный способностями к изучению языков, основательно овладел латынью. Ежедневно он вместе с соборным протоиереем Егором Груздевым штудировал исторические произведения Тита Ливия (особенно «Войну с Ганнибалом») и других классиков античной литературы. Предлагал и Матвею Ивановичу, но тот все время тосковал, думая о родине, семье, оставшейся в неведении о его судьбе на Дону.

А семья у опального походного атамана была довольно большой. Как мы писали, после смерти своей первой жены Надежды Ефремовой, Матвей Иванович женился на вдове Павла Кирсанова Марии Дмитриевне, дочери генерал-майора и войскового судьи Дмитрия Мартыновича Мартынова. В 1798 году ей исполнился тридцать один год. От первого брака у Платова рос сын Иван, которому шел двадцатый год. В полку своего отца Иван побывал в сражениях русско-турецкой войны, участвуя во взятии крепостей Очаков, Бендеры, Каушаны, Измаил. За отличия в последнем он был награжден Золотым знаком и произведен в поручики армии. Затем служил в Молдавии, и в чине войскового старшины вместе с отцом участвовал в Персидском походе 1796 года. 15 мая 1798 года Иван Платов стал командиром казачьего полка своего имени¹⁸⁴. Значительное достижение для 21-летнего войскового старшины, чем гордился Матвей Иванович!

Кроме Ивана, у Матвея Ивановича были одиннадцатилетняя дочь Марфа, девятилетняя Анна, восьмилетняя Мария, шестилетний сын Александр, четырехлетний Матвей и двухлетний Иван – их совместные с Марфой Дмитриевной дети¹⁸⁵. Наравне с родными в платовской семье воспитывались и его неродные дети Хрисанф Павлович и Екатерина Павловна Кирсановы. Хрисанф, обучавшийся в частной школе арифметике, геометрии, рисованию, французскому и немецкому языкам, с 1790 года составе полка М. И. Платова участвовал в войне с турками, отличившись в штурме Измаила, затем во взятии крепости Килия. В 1791-м был произведен в поручики, а в 1796 году – в войсковые старшины¹⁸⁶.

Платов заметно тосковал по жене и детям. Ермолов, видя это, успокаивал и развлекал его, как мог. Он рассказал о днях, проведенных им в мрачной камере Алексеевского равелина Петропавловской крепости. Платов слушал рассказ Ермолова и ужасался тем невыносимым условиям, в которых пришлось побывать его младшему другу. Ему и в голову не приходило, что пройдет совсем немного времени и ему самому придется сидеть точно в такой же камере Алексеевского равелина.

Однажды, гуляя с Ермоловым по Костроме, Платов предложил ему после освобождения из ссылки жениться на одной из своих дочерей и обещал улыбающемуся от этого предложения Ермолову казачий полк под его командование. Демонстрируя свои практические знания по астрономии, почерпнутые им в походах, Планов говорил Ермолову, указывая на небо:

– Вот эта звезда находится над поворотом Волги к югу, эта – над Кавказом, куда мы бы с тобой бежали, если бы у меня не было столько детей!¹⁸⁷

В долгие месяцы томительной ссылки вспоминали Платов и Ермолов о сражениях над Бендерами, Аккерманом, Измаилом. Двадцатитрехлетний Ермолов не мог похвалиться столь славной боевой биографией, как у Платова, но не без гордости рассказывал Матвею Ивановичу о штурме Варшавы в 1794 году, за отличия в котором получил орден Святого Георгия 4-й степени.

Наступил июнь 1799 года. Платов обратился к генерал-прокурору с письмом, в котором вновь давал объяснения по пунктам обвинения и просил вернуть его на государеву службы или отпарвить на Дон к семье. Прочитав это послание опального казачьего генерала, генерал-прокурор наложил на нем резолюцию: «Оставить без ответа, как дело, в которое я вмешиватца не смею»¹⁸⁸.

Снова потянулись уныло-безрадостные дни ссылки. Основательно изучив быт жителей Костромы, архитектуру этого города, связанного с царствующим домом Романовых, Платов пожертвовал часть своих средств, на которые «был перестроен теплый придел церкви в честь Рождества Христова на Суле»¹⁸⁹. Наконец, осенью 1800 года в судьбе Платова наметились перемены: Девятого октября фельдъегерской тройкой он был отправлен из Костромы в Петербург. Простившись с губернаторским семейством и собратом по несчастью Алексеем Ермоловым, Платов покинул Кострому, чтобы никогда сюда не возвращаться. Ермолов, ссылка которого закончилась только 15 марта 1801 года, позже писал в своих «Записках…»: «Незадолго до кончины Павла прислан к Платову фельдъегерь с приказанием прибыть в Петербург»¹⁹⁰.

Прибыв в российскую столицу, Платов, вместо желанной свободы, был заточен в Алексеевский равелин Петропавловской крепости. Для Матвея Ивановича такой ход событий явился полной неожиданностью. Он ничего не ведал о тех тайных пружинах, которые двигали его судьбу. Только в январе 1801 года на суде он узнал причину своих злоключений.

Еще в сентябре 1800 года донской атаман Василий Орлов, видевший в популярном Платове вероятного претендента на свое место войскового атамана, в своем рапорте Павлу Первому обвинил Матвея Ивановича в том, что он принимал чужих крестьян, а потом, чтобы запутать возможное следствие, подменил «ревизские сказки». На основании этого рапорта атамана 1 октября 1800 года генерал-прокурор сделал императору представление, в котором говорилось: «Вследствие донесения генерала Платова ревизские сказки, хранящиеся в ведении казначея войскового старшины Слюсарева 2-го, переменены другими для исключения умерших и внесения на их место других, по высочайшему вашего императорского величества повелению, отправлен мною нарочный в Кострому для взятия оттуда исключенного генерал-майора Платова и посажения его по привозе в равелин»¹⁹¹. Николай Смирный в биографии Платова добавляет, что была и еще одна причина императорского гнева, ибо завистники Матвея Ивановича «представили его… готовым вероломно отпасть от законного властительства России и сделаться опасным изменником»¹⁹². А это уже было политическое преступление…

Как бы то ни было, но доносу атамана Орлова и обвинению в намерении Платова отделить Дон от Российской империи был дан ход, и для недавнего героя Измаила и Персидского похода наступили черные дни:

 
Во сырой тюрьме Петропавловской,
На реке Неве, граде Питере,
Страдал-мучился млад донской казак,
Атаман Матвей сын Иванович;
Так томился он в безызвестности
Ровно три года и три месяца.
Побелела его там головушка,
Очи ясные помутилися,
Богатырский стан, поступь гордая
В злой кручинушке надломилися.
Сердце пылкое, кровь казацкая
Тоскою лютой иссушилися.
Сыны храбрые Дона Тихого
Приуныли все, призадумались
Куда делся наш атаман лихой,
Где томился он в злой неволюшке?
И за что, скажи, страждет-мучится
Витязь доблестный Платов-батюшка?
Не угоден ли царедворцам был
Супротивное-ль слово вымолвил?
Или кивера атаманского
Перед кем не снял, не склонил головы?
Соберемся мы тучей грозною,
Понесемся мы грозой-вихорем,
Разобьем, возьмем крепость приступом,
Привезем вождя вновь на тихий Дон¹⁹³.
 

Камера, в которой «секретным политическим номером» сидел Платов, имела шесть шагов в поперечнике. Освещалась она одним только сальным огарком, треск которого из-за большой сырости в камере был неприятно громким. Матвей Иванович первое время дни и ночи напролет ходил по камере, вспоминая прошлые дни походов и сражений, дни славы и доблести. И воспоминания эти лютым огнем жгли несчастную душу опального генерала. Днем Платов подходил к двери и пытался заговорить с солдатами караула:

– Что, служивые, небось не впервой генерала стеречь?

Солдаты испуганно оглядывались по сторонам и полушепотом отвечали:

– Не извольте разговаривать, ваше превосходительство, неровен час услышат господин капитан и тотчас доложат начальству!

Платов замолкал, отходил от двери и горько думал, что какой-то капитан не разрешает ему, боевому генералу, поговорить по душам с солдатами!

Наступила слякотная петербургская зима. В камере Платова стояла холодная, пронизывающая до костей, сырость. Когда морозы превысили нормы человеческого терпения, истопники затеплили печи, но от них шел такой чад, что глаза выедало, как от свежего хрена. Стены были мокры и скользили, а по каменному полу, не боясь присутствия Платова, бегали здоровенные крысы. Матвей Иванович спервы цукал на них, стучал сапогами, а потом привык: все-таки живые существа!..¹⁹⁴

В чаду, холоде и томительной неизвестности прошло четыре месяца. 11 января 1801 года Платова судили в Четвертом департаменте Сената После непродолжительного разбирательства суд вынес приговор: «Сенат, не находя таких дел, по коим бы генерал-майор Платов подлежал суду, о сем обстоятельстве всеподданнейше доносит на благоусмотрение Вашего Величества». День спустя на сенатский рапорт легла резолюция: «Высочайше повелено освободить и из равелина выпустить, а о известной же экспедиции объявить»¹⁹⁵.

…В один из тусклых январских дней дверь камеры Платова с ржавым скрипом отворилась, и на пороге своего узилища Матвей Иванович увидел охранника с фонарем в руке, а рядом с ним коменданта Петропавловской крепости Сергея Николаевича Долгорукого. Платов настороженно уставился на него, сердце неприятно захолонуло, тревога удушающе наполнила душу.

– Извольте пожаловать к выходу, ваше превосходительство, – с полупоклоном вежливо произнес Долгорукий. Матвей Иванович по тону его голоса понял, что в жизни его наступили благоприятные перемены. И, словно угадав его мысли, комендант объявил:

– Государем императором, Матвей Иванович, назначена вам сего шестнадцатого генваря в семнадцать часов пополудни высочайшая аудиенция в Михайловском замке. А нынче надлежит вам привести себя в порядок, принять баньку и отдохнуть. Будут ли какие пожелания, ваше превосходительство?..

Невольные слезы блеснули предательски в глазах героя штурма Измаила и, чтобы их не заметили солдаты, он наклонил голову и выдавил:

– Распорядитесь, Сергей Николаевич, принести чего-нибудь поесть, а то сил нету совсем для встречи с государем императором…

…Два часа спустя Платов, распаренный после бани, постриженный и умащенный благовониями, сидел в кабинете коменданта, вкушая забытые за годы опалы яства. Затем денщик подал ему новый генеральский мундир, и на карете, присланной императором, он отбыл в Михайловский замок¹⁹⁶.

Аудиенция состоялась в полутемной зале императорского дворца. Павел Петрович, грудь которого украшали многочисленные ордена и ленты, был весьма любезен с недавно опальным казачьим генералом.

– Рад, Матвей Иванович, что твоя невиновность доказана сенатским судом. У меня никто не страдает безвинно!

– Да, ваше величество! Правда всегда торжествует…

– Что сделать с твоими врагами? – жестко спросил император.

– Простить их, государь! – просто ответил Платов¹⁹⁷.

– За труды и подвиги твои, Матвей Иванович, изволили мы наградить тебя командорским крестом ордена Святого Иоанна Иерусалимского!

Платов, сколь можно сердечно, поблагодарил императора, а Павел уверенно-привычным движением рук возложил на него знаки этого, неведомого Платову, ордена, учрежденного совсем недавно. Потом император располагающе взял Платова под локоть и, прохаживаясь с ним по обширной зале, стал объяснять удивленному Платову, что он принял решение стать союзником Франции и объявить войну Англии:

– Англичане, эти вечные интриганы, приготовляются сделать нападение флотом и войском на меня и на союзников моих датчан и шведов, – растолковывал он Матвею Ивановичу свой план. – Я готов их принять, но нужно их самих атаковать там, где удар наш может быть чувствительней и нас меньше всего ожидают. Заведение их в Индии самое лучшее для сего удара. И первыми туда, в Индию, с легкой артиллерией, через Бухару и Хиву, пойдут донские казаки во главе с тобой, Матвей Иванович, и с атаманом Василием Орловым, первым помощником коего с сей минуты ты назначаешься.

Заметив откровенное недоумение на лице Платова, император пояснил:

– Атаману Орлову я отправил рескрипты о необходимости подготовить все Войско Донское к походу, послать своих лазутчиков, приготовить провиант и фураж, осмотреть дороги от Дона до Оренбурга и далее к реке Индусу. Карты я послал с фельдъегерем Орлову на Дон. Даю тебе, Матвей Иванович, три дня на сборы и, с Богом, в дорогу. Все богатства Индии будут вам за сию экспедицию наградою!¹⁹⁸

Платову вернули его саблю, принимая которую он сказал: «Молю… Творца моего, чтобы благословил меня, если то нужно будет, снова обнажить меч мой на поражение того, что дерзнет против государя моего, которому предана душа моя, и за которого все охотно рад положить живот мой»¹⁹⁹. В последующие два дня Матвей Иванович был принят великими князьями, своими давними знакомцами, Александром Павловичем и Константином Павловичем, от которых, как писал его биограф Николай Смирный, «имел счастье встретить высокое к себе благоволение и милостивое участие в судьбе его»²⁰⁰.

Три дня спустя Платов покинул Санкт-Петербург и на фельдъегерской тройке помчался на любимый Дон, где он не был столько лет кряду.

Индийский (Оренбургский) поход

Марш сорока одного казачьего полка с частями усиления – всего 22 тысячи человек – без дорог на тысячи километров по весенней степи, форсирование сложнейшей водной преграды, реки Волги, не имели аналогов в тогдашних европейских армиях. И тем не менее был успешно осуществлен без санитарных потерь!

Денис Мальцев, историк

Платов не знал, да и не мог знать, о тех тайных политических пружинах, которые двигали сложный механизм внешней политики России, правящие круги которой не имели четко выверенной, проводимой только в национальных интересах политики. Сложные внешнеполитические решения при императоре Павле Первом часто принимались под настороение царя, часто капризное, или в целях защиты узкоклановых интересов своих многочисленных европейских родственников. Так было и теперь. На императорской аудиенции Платов узнал, что раздраженный провокационным поведением Англии и Австрии, своих недавних союзников, Павел Первый порвал с ними отношения и вступил в союз с недавним врагом – французским императором Наполеоном. Не ведал Платов, что еще в 1800 году Наполеон через генерала Дюрока передал Павлу Первому проект русско-французской экспедиции в Индию. В нем говорилось: «Цель экспедиции: изгнать англичан безвозвратно из Индостана; освободить эти прекрасные и богатые страны от британского ига; открыть новые пути промышленности и торговле просвещенных европейских народов… Французская армия в 35 тысяч пехоты, с полным комплектом легкой артиллерии, двинется от границ Франции, с согласия Австрии, на Ульм, где найдет суда и отплывет на них по Дунаю. По прибытии ее в Черное море русский флот перевезет ее до Таганрога, откуда она отправится до Царицына, где снабженная судами спустится на них вниз по реке до Астрахани. Там русская армия в 35 тысяч человек (из них 15 тысяч пехоты, 10 тысяч конницы и 10 тысяч казаков), при усиленном комплекте артиллерии, соединится с французской армией, которой будут доставлены лошади, нужные для перевозки артиллерии и тяжестей. Соединенная армия будет перевезена морем из Астрахани в Астрабад, где будут учреждены склады и всякого рода снабжения, нужные армии… До отплытия русских в Астра-бад, комиссары союзных правительств будут отправлены ко всем ханам и мелким властителям стран, чрез которые армии будут следовать, для внушения им:

«Что армия двух народов, во всей вселенной могущественнейших, должна пройти через их владения, шествуя в Индию; что единственная цель похода – изгнать из Индии англичан, поработивших эти прекрасные страны… что князь и народы всех стран, чрез которые пройдет союзная армия, не должны нисколько ее опасаться; напротив, им предлагают, чтобы они всеми своими средствами способствовали успеху этого полезного и славного предприятия… что союзная армия не будет взимать контрибуций, будет все закупать по обоюдному соглашению и платить чистыми деньгами за все предметы, для существования её необходимые; что в этом случае будет поддерживать ее строжайшая дисциплина, что вероисповедания и законы, обычаи, нравственность, собственность, женщины – будут всюду уважены, пощажены и проч., и проч.»… Французских и русских комиссаров будут сопровождать искусные инженеры, которые… отметят на своих картах: места для привалов; реки, чрез которые придется переправляться; города, мимо которых должны будут проходить войска; пункты, где обоз, артиллерия и амуниция могут встретить какие-либо препятствия… Комиссары поведут переговоры с ханами, князьками и частными владельцами о доставек припасов, телег и кибиток…

По прибытии первой французской дивизии в Астрабад, первая русская дивизия тронется в поход; прочие дивизии союзной армии последуют одна за другой, на дистанции друг от друга от 5 до 6 лье; сообщение между ними будет поддерживаться малыми отрядами казаков. Авангард будет состоять из корпуса казаков от 4 до 5 тысяч человек, смешанного с легкою регулярною кавалерией; за ним непосредственно следуют понтоны; этот авангард, наведя мосты через реки, будет защищать их от нападения неприятеля и охранять армию, на случай измены или иной неожиданности… Поход этот от французских границ до Астрабада рассчитан приблизительно на 80 дней; потребуется еще 50 дней, чтобы главные силы армии достигли правого берега Инда, направившись на Герат, Ферах и Кандагар. Всего 130 дней похода и перевозки для французских войск, которые так же, как и все русские, будут состоять под главным начальством генерала Массена, по требованию, определенно заявленному императором Павлом… Тотчас, по прибытии союзной армии на берега Инда, должны начаться и военные действия»²⁰¹.

Выполняя этот фантастический план, деталей которого не знали ни войсковой атаман Орлов, ни Платов, ни другие донские генералы, казаки должны были первыми двинуться через Оренбург в сторону в Индии… На финансовые расходы экспедиции государственный казначей Державин по приказу императора выделил донскому атаману Василию Орлову 1 627 085 рублей, «кои должны быть возвращены из добычи той экспедиции»²⁰².

…Прибыв в Черкасский городок, Платов представился войсковому атаману Василию Орлову в качестве его заместителя, передав устные инструкции императора Павла Первого о предстоящей экспедиции. Орлов уже имел письменное предписание императора на сей счет. В нем кратко и неконкретно, в отличие от детально продуманного и проработанного плана Наполеона, говорилось: «Приготовьте все к походу. Пошлите своих лазутчиков приготовить или осмотреть дороги… Соберите войско к задним станицам, и тогда, уведомив меня, ожидайте повеления идти к Оренбургу, куда пришед, ожидайте другого – идти далее. Такое предприятие увенчает вас всей славою, заслужит, по мере заслуг, мое благоволение, приобрете богатство и торговлю и поразит неприятеля в самое сердце. Здесь прилагаю карты, сколько у меня есть. …Карты мои идут только до Хивы и до Амурской реки, а далее ваше уже дело доставить сведения до заведений английских и до народов индийских, им подвластных»²⁰³. Началось формирование «поголовного ополчения»…

То, в какой обстановке и с каким нечеловеческим напряжением сил формировалось это «поголовное ополчение», описал П. Н. Краснов: «Куда, зачем замышлялся поход – про то никто не знал. Войсковой наказной атаман Василий Петрович Орлов предписал готовиться всем офицерам, урядникам и казакам. Все, до последнего, должны были в шесть дней быть готовы к выступлению о-двуконь с полуторамесячным провиантом. Казаки обязаны были иметь при себе ружья и дротики. И раньше бывало так, что подымалось всё войско Донское. Старики помнили такие случаи. В 1737 и 1741 годах донцы поднимались поголовно. Но тогда была опасность от татар, татары шли на Дон, была нужда отстоять родные станицы. Теперь про татарские набеги говорили только старые люди. На Кубани крепко стояло Черноморское войско. Дону опасность ниоткуда не угрожала. Куда пойдет войско Донское – этого никто не знал. В войске числилось 800 больных, но и им приказано было явиться на смотр. Шли недужные, опухшие от ран, искалеченные. Круглые сироты и беспомощные бедняки приготовлялись к походу; у многих казаков не было форменных хурток и чекменей, их одевали в старые халаты, в сермяжное одеяние. Никому не делали уважения. Хотя дом сгорел, хотя всё погорело, иди, всё равно, за счёт станицы. Богатые казаки снаряжали бедных. В Черкасской станице шесть казаков собрали 2000 рублей и дали денег на обмундирование и снаряжение пеших казаков. Двадцать душ семейства в одном доме остались без хозяина и пропитания. На очередь не смотрели. Атаман приказал брать без очереди, и пошёл последний хозяин, хотя два брата его уже служили в полках. Полки, только что пришедшие с Кавказской линии, из Итальянского похода, снова зачислили на службу. Церкви остались без пономарей, станичные правления – без писарей. Всех забрали. Ополчение было поголовное!

Потребовали и калмыков на службу. Офицерам-помещикам не разрешено было съездить на свои хутора. Жёны не простились с мужьями, дети – с отцами. Спешно, по царскому указу собиралось войско»²⁰⁴.

Сборными пунктами для казаков были определены станицы Качалинская и Усть-Медведицкая, на реках Медведице и Бузулуке, а для калмыков – слобода генерала Мартынова, родственника Платова по жене, на реке Сал.

Чтобы проложить маршрут движения войск, атаман Орлов послал в сторону Оренбурга есаула Кондратия Денежникова²⁰⁵, «коему поручил узнать: «начиная от Оренбурга, какая есть удобнее к проходу войск дорога чрез степи киргиз-кайсаков до реки Сарасу, чрез земли каракалпаков и узбеков до Хивы, а оттоль до Бухарии и далее до Индии; есть ли по дороге сей реки, какой оные ширины, глубины и прочее. В общем, узнать все, что потребуется для безопасного прохода войск»²⁰⁶. Надежным офицерам атаман Орлов поручил осмотреть и изучить дороги от Дона до Оренбурга, заготовить на них провиант и фураж, а также «добыть языков и переводчиков, знающих среднеазиатские языки»²⁰⁷.

28 февраля 1801 года 40 донских казачьих полков, один калмыцкий полк под командованием Асанова общей численностью в 22 тысячи казаков и калмыков, в том числе 510 офицеров, с двумя ротами Донской конной артиллерии четырьмя колоннами двинулись в поход в сторону Оренбурга, на Индию²⁰⁸. Передовую колонну, состоявшую из тринадцати полков вел генерал-майор М. И. Платов; во главе второй колонны в восемь полков стоял генерал-майор Иван Никифорович Бузин, третью возглавил генерал-майор Гаврила Агапович Боков²⁰⁹, а четвертая шла под началом Андриана Карповича Денисова, героя недавнего похода Суворова в Италию и Швейцарию. Войсковой атаман Василий Орлов с войсковыми землемерами находился при колонне Платова. Здесь двигалась Донская артиллерия, состоявшая «из 12 единорогов с 960 гранами, 120 ядрами, 360 картечами и 12 пушками с 1080 ядрами и 360 картечами».

…Зима 1801 года выдалась в этих краях на редкость суровой. Степные просторы, заваленные глубокими снегами, были практически непроходимы. Лошади, особенно те, что тащили пушки, выбивались из сил. Реки, болота, встречавшиеся на пути, создавали дополнительные трудности. Случившийся незадолго до этого времени неурожай хлеба и фуража у степных заволжских жителей, усугубил трудности похода.

Шли, в основном, наугад, ориентируясь по солнцу и по еле заметным признакам степных дорог, заметенных снегами. В сутки казаки проходили по тридцать-сорок верст, устраивая ночевки под открытым небом, в оврагах и буераках, где не так свирепствовали бури и метели. Шли, как сами казаки говорили, «не зная куда и зачем», но не роптали…

– Ничего, братцы, потерпите, – подбадривал своих подчиненных Платов, – дойдем до города Оренбурга, а там нас ждет продовольствие, провиант и есаул Кондратий Денежников с точными картами и опытными проводниками. А там, даст Бог, и до Индии энтой доберемся!..

Однако в Оренбурге казаков ждало новое разочарование, ибо встретивший их здесь военный губернатор Николай Николаевич Бахметьев ничем не смог обрадовать ни казаков, ни Платова, ни атамана Орлова. «Ваш есаул Денежников, ваше высокопревосходительство, – сказал он Василию Орлову, – несмотря на все усердие и расторопность свою, не смог в столь короткий срок вызнать и проведать о дорогах, ведущих на Бухару и Хиву. Но, даже, если бы он пробыл в Оренбурге и еще месяц, то достаточных сведений для столь дальнего похода не получил бы, ввиду тяжких погодных условий и отсутствия карт…»²¹⁰.

День спустя в Оренбург прибыл быстроконный курьер от императора Павла Петровича, привезший карту дороги от Оренбурга до Бухары и Хивы. Орлов собрал командиров колонн, и они склонились над присланной картой, на которой сложнейший путь по степям от Хивы и далее в Индию был обозначен тоненькой линией, а что за ней скрывалось, никто не знал. Пришлось снова идти наугад, используя иногда местных проводников…

Шестого марта подошли к Волге. Несмотря на оттепель, казаки вынуждены были начать переправу. Вспоминая этот момент, соратник Платова А. К. Денисов писал: «Тут в глазах наших лед, не разрываяся, тронулся и на несколько саженей подался вниз, однако, остановился. Я приказал, не смотря на этот ненадежный лед, пробовать идти через Волгу: мужиков (тамошний губернатор прислал в помощь казакам три сотни крестьян. – М. А.), с веревками поставить через всю Волгу по пяти человек вместе придав им им несколько казаков, с тем, чтобы ежели близ них провалится лошадь или человек, то давали бы помощь. Человек сорок или более казаков разными местами повели на лед лошадей, которые все недалеко от берега провалились; но взятыми предосторожностями ни одна не утонула: все лошади были вытянуты и возвращены на берег… В трех полках было провалившихся более 700 лошадей, но ни одна из них не утонула… Все полки часа в четыре, много в пять, переправились через Волгу»²¹¹.

В таких жутких условиях казаки за три тяжких недели похода прошли расстояние в семьсот верст, выйдя к верховьям реки Иргиз. 23 марта 1801 года, накануне светлого Воскресения Христова, казаки остановились для кратковременного отдыха в селе Мечетном Вольского уезда Саратовской губернии. В середине дня сюда прискакал запаленный курьер из Петербурга, вручивший атаману Орлову высочайший манифест нового императора Александра I о скоропостижной смерти Павла Первого. К манифесту был приложен указ Военной коллегии о прекращении похода и о возвращении казачьих полков на Дон²¹². Старый атаман от нечаянной радости прослезился. Платов радостно перекрестился: «Возможно ли это?.. Благодарю тебя, Господи! Давно пора было приказать это!»²¹³

Тут же был собран круг казаков, на котором атаман Орлов зачитал манифест о смерти императора Павла Петровича, привел казаков к присяге на верность новому императору, добавив с нескрываемой радостью:

– Жалует вас, братцы, Бог и государь император Александр Павлович вашими родительскими домами. На Дон! Домой, по станицам!

Хрупкий весенний воздух всколыхнулся от радостных криков казаков…

На следующий день была Пасха. Утреню казаки отслужили в старообрядческом мужском монастыре села Мечетного, а обедню в церкви местного Успенского монастыря. По случаю двойного праздника атаман Орлов велел интендантам выдать усиленную порцию водки и устроить праздничный обед для казаков.

Двадцать пятого марта передовые сотни двинулись в обратный путь, а девятого апреля первые казачьи полки появились на границах Земли Войска Донского. Артиллерия вернулась только двадцать пятого апреля, когда на Дону вовсю бушевала и буйствовала цветением деревьев и трав весна…

Странный и малопонятный казакам поход этот навсегда остался не только в истории Дона, но и России. Причины и разумные мотивы этого похода до конца так и не ясны. Одни считали, что это гениальная задумка Наполеона, тщательно проработаннная его штабом, что видно из «проекта русско-французской экспедиции в Индию» 1800 года, в результате осуществления которой могла рухнуть Британская империя, не удалась из-за убийства проанглийски настроенными заговорщиками Павла Первого. Известный российский историк С. Б.Окунь считал, что идея совместного русско-французского похода на Индию, скрупулезно разработанная Наполеоном, была разумной и вполне реализуемой. «Учитывая небольшое количество английских войск в Индии, союз с Персией, к заключению которого были приняты меры, и, наконец, помощь и сочувствие индусов, на которые рассчитывали, следует также признать, что численность экспедиционного корпуса (русских и французов. – М. А.) была вполне достаточной», – пишет С. Б. Окунь.

Противники императора Павла Первого, в частности, его ненавистница, проанглийски настроенная княгиня Дарья Христофоровна Ливен (урожденная Бенкендорф)²¹⁴, полагали, что «эта затея была предпринята Павлом с целью намеренного уничтожения казачьего войска, в котором он заподозрил вольнолюбивый дух»²¹⁵. Этой же точки зрения придерживался писатель, автор многих книг по казачеству, Анатолий Знаменский, считающий, что «Павел I … намереваясь ввести в России католичество взамен православия (не без давления со стороны Ватикана), решил сначала отделаться от возможной активной оппозиции в лице донских казаков и утвердил план «окончательного решения казачьего вопроса». Все войско по приказу царя было посажено в седла – «одвуконь» – и отправлено через пески Средней Азии для завоевания Индии. Безусловно, этим единым рескриптом самодержавие могло покончить с неугодной ему частью народа»²¹⁶.

Более объективные историки считают, что все эти слухи о намерении уничтожить казачество являлись частью антипавловской пропагандистской кампании, целью которой являлось оправдание готовившегося убийства «безумного» императора Павла. «Из салона Ольги Александровны Жеребцовой-Зубовой (сестры убийц Павла I братьев Зубовых. – М. А.), писал историк Н. М. Коняев, – начинают растекаться слухи, что Павел якобы страдает припадками буйного умопомешательства, – пишет Коняев. – Здесь переписываются все новые и новые экземпляры памфлета поручика Марина. Императора чернят за союз с Наполеоном, обвиняют в намерениях извести казачество. Приказ атаману Орлову только еще послан, казаки еще только движутся к Волге, но в сплетнях, распускаемых из салона Жеребцовой-Зубовой, ходит слух, что Павел решил уничтожить все донское казачество, что казачьи эскадроны уже гибнут в безлюдных степях…»²¹⁷.

Известный историк Н. Я. Эйдельман также считал, что назначая донских, а не, скажем, оренбуржцев и уральцев, проживавших ближе к Индии и гораздо лучше знавших этот регион, в тяжкий Индийский поход, император Павел хотел «встряхнуть казачков», убавить в военной обстановке их вольности»²¹⁸. Того же мнения придерживается современный историк Михаил Преснухин, считающий, что «скорее всего, со стороны Павла здесь присутствовал вполне определенный расчет: он хотел, если и не полностью уничтожить слишком свободолюбивое войско Донское, то, по крайней мере, значительно ослабить его. Об этом недвусмысленно свидетельствуют факты: торопливость с выступлением, неподготовленность похода, когда отсутствовали даже необходимые карты всего маршрута…, кроме того, к участию в экспедиции не были привлечены оренбургские и уральские казаки, лучше знакомые со среднеазиатскими степями»²¹⁹.

Эти суждения, пожалуй, более всего соответствуют истине…

Несмотря на бессмысленность и авантюрность этого похода, Войско Донское продемонстрировало в нем образец неутомимости, удивительной стойкости в тяжелейших природных и материальных условиях, великолепную выучку и сплоченность. «…Кроме перенесенных казаками «неисчислимых» страшных трудностей в этом походе не было ничего особенного, – писал дореволюционный историк А.Пивоваров, – но в нем донские казаки выказали: 1) полнейшую готовность всем выступить по приказу государя, куда угодно; 2) безропотность, безответность истинно военного человека, исполняющего, что прикажут, и 3) твордость воинского духа, присущая казаку: оставляя дом, обессиливая семью, донской казак шел, не зная куда и для чего, а все-таки добро шел»²²⁰.

«Марш сорока одного казачьего полка с частями усиления – всего 22 тысячи человек – без дорог на тысячи километров по весенней степи, форсирование сложнейшей водной преграды, реки Волги, не имели аналогов в тогдашних европейских армиях, – пишет современный историк Денис Мальцев, – И тем не менее был успешно осуществлен без санитарных потерь!»²²¹

Атаман Войска Донского

Известныя ваши достоинства мне и долговременно беспорочная служба побудили меня избрать вас в войсковые атаманы Войска Донского.

Александр I М. И. Платову

Тридцатого июля 1801 года в казачьей столице городе Черкасске скоропостижно скончался донской войсковой атаман Василий Петрович Орлов. Его торжественно погребли на кладбище Преображенской церкви Черкасска²²². Обязанности атамана временно стал исполнять Платов.

Вскоре в Черкасск прибыл из Петербурга фельдъегерь, привезший императорский указ. Матвей Иванович развернул бумагу и прочитал: «Господину генерал-майору Платову. Известныя ваши достоинства мне и долговременно беспорочная служба побудили меня избрать вас в войсковые атаманы Войска Донского, на место умершего генерала от кавалерии Орлова, надеясь, что вы потщитеся усердным и порядочным исполнением вашей должности соделаться еще более достойным оказываемой вам доверенности; то по получении сего немедленно войдите в управление возложенной на вас должности и, по принятии до нее касающегося, сделать нужныя распоряжения на время вашего отсутствия, приезжайте в Москву, дабы там со мною увидеться. Пребываю вам благосклонный. Александр»²²³.

Характерно, что, кроме Платова, в этот период на Дону появилась целая плеяда выдающихся генералов, вполне могущих занять пост войскового атамана – А. К. Денисов, Д. М. Мартынов, П. Д. Иловайский, И. И. Исаев – но именно Платов был назначен на этот высокий пост. Объясняя причины этого назначения, биограф Платова В. М. Безотосный писал: «В целом вся предшествующая военно-походная жизнь, административная деятельность и широкий круг общения в высших кругах империи подготовили Платова к занятию главной должности Войска Донского. Из всех возможных кандидатов он оказался, благодаря большому опыту, незаурядным личным качествам, высокому «реноме» в придворных и военных кругах, самым подходящим и достойным среди казачьих военачальников для получения атаманской насеки»²²⁴.

Первый биограф Платова Николай Смирный, касаясь причин назначения Платова войсковым атаманом, тоже отметил, что «многие заслуженные генералы Войска Донского имели право и виды свои на сей важный сан» (должность донского атамана. – М. А.), но «августейший Александр знал Платова» и «отдал преимущество достоинствам и отличным заслугам (Платова. – М. А.) перед старшинством и летами службы» других донских генералов²²⁵.

Двадцать седьмого августа 1801 года на древнем майдане Черкасска состоялся войсковой казачий круг, называвшийся торжественно «церемониал Войскового круга»²²⁶. На нем, кроме казаков, офицеров и генералов Войска Донского, присутствовали «станичные атаманы и почетные старики». Из древнего войскового Воскресенского собора вынесли знаменами и бунчуки, жалованные Войску Донскому российскими государями, начиная с царя Михаила Федоровича. Была зачитана императорская грамота о назначении Платова войсковым атаманом, после чего казаки формально утвердили назначение нового атамана и присягнули ему. После этого в войсковом Воскресенском соборе состоялся молебен, после которого Платов «принес клятвенное обещание нерушимо сохранять верность к престолу и неутомимо радеть обо всем том, что может составлять честь и славу Отечества, дал обет верности и неутомимых трудов на пользу всего знаменитого Войска Донского, пригласил всех участвующих с ним в управлении оным к единодушному содействию»²²⁷.

Там же новому атаману были вручены заново освященные знаки атаманской власти – булава и насека. Во многих руках побывали эти свидетельства разных событий в истории донского казачества. Булава, как знак начальнического достоинства, была известна в Европе еще с десятого столетия. У донских казаков она состояла из палки орехового дерева с серебряным шаром на конце; обратный конец малки также отделывался серебром. Насека, которую вручили Платову, представляла собой длинный жезл, на котором делались насеки по числу атаманов, выбираемых казаками на протяжении многих лет их истории.

С августа 1801 года началась новая страница в жизни Платова, в должности донского войскового атамана ему предстояло прожить оставшуюся жизнь, прожить со славой, в постоянных заботах о родном крае, в битвах и походах. С этого момента Матвей Иванович становился правителем огромного края, сопоставимого со многими тогдашними европейскими государствами. Недаром в 1807 году М. И. Кутузов, отвечая на вопрос французского генерала-дипломата Франсуа Себастиани, перечислявшего назначенных Наполеоном европейских монархов, и спросившего в этом контексте: «Что такое казачий атаман Платов?», ответил: «Это что-то похожее на вашего вестфальского короля»²²⁸. И в самом деле, по территории Земля Войска Донского значительно превосходила размеры многих среднеевропейских королевств и герцогств. Население Дона к 1803 году составляло около 400 тысяч человек, в том числе – 115 695 казаков всех возрастов²²⁹.

Вскоре после назначения на пост войскового атамана Матвей Иванович был приглашен Александром Первым в Москву на «торжественную коронацию и священное миропомазание»²³⁰. Коронационные торжества должны были проходить в середине сентября 1801 года.

Уже на въезде в первопрестольную Платов увидел огромные толпы народа, волнующегося в ожидании столь редкого, важного и зрелищного события, как императорская коронация. По улицам Москвы в сопровождении драгун ездили герольцы с трубачами и литаврщиками и, останавливаясь в людных местах, читали для собравшегося народа объявления о порядке предстоящей коронации²³¹.

Разместившись в отведенном ему доме, Платов представился приехавшему сюда восьмого сентября императору Александру Первому в новом качестве донского войскового атамана и получил аудиенцию. Она состоялась в Слободском дворце Кремля, который до пожара 1812 года являлся основной московской резиденцией императора. Платов ознакомил царя «с некоторыми важнейшими сведениями, до благосостояния вверенного ему края касающимися». Волнуясь больше, чем на поле боя с турками или персами, Платов сказал на императорском приеме: «Премилосердный государь! В полноте ощущаем милости твои. Вашему величеству благоугодно было поставить меня начальником того края, которым вскормлен, и которому всем обязан. Какую благодарность имею я повергнуть к августейшим стопам твоим: недостойны по способностям, малый в услугах; но столь важной твоей милостью взысканный! Государь! Повели раскрыть сердце моё, и узрим, что оно ничем другим не горит, как токмо желанием положить весь живот мой за тебя, за веру, за Отечество. Всесильный Бог наставит меня в сём трудном пути, а премудрость твоя подкрепит и вразумит меня. Государь! Не прощения или снисхождения осмелюсь испрашивать; но строгого наказания, если хотя на секунду отступлю от воли твоей, всегда согласной с выгодами и пользой моего края родного, которому отслужить оправданием высочайшей доверенности твоей и неукоснительным исполнением приказаний твоих, благость твоя открыла мне теперь самый благоприятный случай»²³².

Выслушав атамана, император «изволил похвалить его усердие, подтвердить его надежду на него». Затем царь представил Платова обоим императрицам: своей супруге Елизавете Алексеевне²³³ и матери Марии Федоровне, с которой Платов был знаком еще с 1791 года. С удивлением отметил Матвей Иванович, что его имя уже известно в Москве, и «народ, вспоминая о его заслугах, превозносил его имя»²³⁴.

В воскресенье 15 сентября 1801 года в Успенском соборе Кремля состоялась коронация Александра Первого²³⁵. Донской атаман был свидетелем и участником этого поразительного по красоте и торжественности зрелища, находясь непосредственно в Кремле. Сам Платов не оставил воспоминаний о коронации Александра Первого, но о ее ходе мы можем судить по довольно подробному описанию очевидца коронации – Ивана Алексеевича Второва, литератора, мемуариста, библиофила, знакомого А. С. Пушкина, И. А. Крылова, Ф. В. Булгарина, Н. М. Карамзина, гостившего в это время в Москве и попавшего в Кремль по пригласительному билету.

«От Красного крыльца до Успенского собора, от оного до Архангельского, а от сего до Благовещенского соборов сделаны были переходы и покрыты алым сукном, – писал Второв. – По Красному крыльцу стали лейб-гусары с обнаженными саблями; по обеим сторонам переходов кавалергарды и рейтары конной гвардии, пешие. Императорский великолепный балдахин несен был первоклассными чиновниками. Под сим балдахином прошли в Успенский собор вдовствующая императрица, государь и его супруга. В сем Успенском соборе у всех стен были также сделаны места в виде амфитеатра для иностранных посланников и первоклассных чиновников (как видел я прежде по благосклонности знакомых мне бывших при сем строении князя Степана Борисовича Куракина²³⁶ и Степана Григорьевича Мельгунова²³⁷. Митрополит Платон²³⁸ совершал тамо известный обряд миропомазания и коронации Государя и его супруги. В церкви были только чиновники первых пяти классов и высшее духовенство, а мы, простые зрители, бывши во внутренности Кремля, не могли видеть сего обряда, но возвещаем был всем оный залпами из ружей стоящих в Кремле гвардейских полков, пушечною пальбою и колокольным звоном в сие время. От грома орудий и звона колоколов нельзя было слышать ни слова между собою сидящим друг возле друга. День был с утра пасмурный, но часу в двенадцатом и, кажется, в то время, как совершился обряд коронации, блеснуло солнце; первый луч его, как я помню, играл в бриллиантах короны вдовствующей императрицы, когда она одна со своею свитою возвращалась из Успенского собора и восходила на Красное крыльцо. Вскоре после того Государь император с супругою проходили из Успенского собора в Архангельский, а из него в Благовещенский по переходам, крытым алым сукном, под балдахином. На нем был мундир гвардии Преображенского полка и сверху порфира, на голове корона, а в руках скипетр и держава, возле его шла императрица также в короне и порфире, за ними шли первостепенные вельможи и несли царские регалии. Граф Алексей Григорьевич Орлов²³⁹ нес подушку, на которой кладется корона. Он был в старом екатерининском мундире с красным исподним платьем, во всех орденах. Граф Михаил Федотович Каменский²⁴⁰, граф Николай Петрович Шереметев²⁴¹ и проч. и проч. За вельможами шли депутаты от всех губерний. Отряды кавалергардов и конногвардейских рейтар пешие, в авангарде и аръергарде сопровождали всю процессию. Великий князь Константин Павлович… с обнаженным палашом командовал сими отрядами. Когда проходила вся сия процессия из Архангельского в Благовещенский собор, то переходы сделаны были от наших мест, где мы сидели, не далее трех шагов, следовательно, я видел весьма близко все лица, составляющие сей кортеж. Пушечная пальба и звон колоколов гремели по всей Москве.

Надобно сказать о количестве зрителей бывших внутри Кремля… Мы вошли в Кремль чрез Боровицкие ворота и сидели в амфитеатре, сделанном между Архангельского и Благовещенского соборами, а потому и не могли видеть тех площадей, кои простираются от Никольских и от Спасских ворот, где поставлены были войска, в виду у нас были только Кремлевский дворец, Грановитая палата с Красным крыльцом, часть Успенского собора и две стороны Ивана Великого. Сей, последний во всю высоту его до самой колокольни застроен был амфитеатром для зрителей и представлял бесчисленное множество людей, сидящих одних над другими, самая колокольня наполнена была людьми, все крыши строений, какие были видны нам в Кремле, усыпаны были народом; многие из них, взлезши на высоту крыш и нашедши какую вещь, за которую могли привязать кушаки, держались за них и таким образом висели на железных крышах во все продолжение церемонии; к ним вспалзывали другие и держались за ноги или за платье. Задняя стена нашего амфитеатра к стороне Тайницких ворот трещала от тягости влезавшего на нее народа, друг друга стаскивали и падали на землю, слышны были стоны, но неизвестно, лишился ли при том кто жизни. Удивительно, до чего простирается человеческое любопытство! Не было ни одной впадины сбоку строений, где бы не висел человек, с трудом державшись за гладкие стены или углы. Вся церемония кончилась часу во 2 или 3»²⁴².

В день коронации Платов получил поистине царский подарок – императорским указом ему был присвоен чин генерал-лейтенанта²⁴³.

После окончания двадцать второго сентября коронационных торжеств в Москве Платов был приглашен императором посетить Петербург, куда отбыл «вслед за высочайшим двором»²⁴⁴.

Пробыв в северной столице непродолжительное время, атаман вернулся на Дон, чтобы «со всевозможной поспешностью» заняться давно назревшими преобразованиями «к внутреннему благоустройству… вверенного ему края».

Основатель Новочеркасска

Город Войска Донского, имянуемый Новый Черкасск, основан… Лета от Рождества Христова 1805 года…

Из закладной доски. 18. 805

К этому времени у нового атамана скопилось много дел по внутреннему устройству Донского края. На долю Платова, прежде всего, выпала нелегкая задача по переносу столицы Войска Донского из Черкасска на новое место.

Черкасск ежегодно подвергался наводнениям, весной и в начале лета, затрудняя административную, политическую и торговую жизнь. В 1802 году для решения проблемы наводнений из Петербурга в казачью столицу Черкасск прибыл французский инженер Антонио де Романо²⁴⁵. В течение восьми лет этот уроженец Сицилии состоял на русской службе, дослужившись до чина подполковника свиты его императорского величества по квартирмейстерской части. Де Романо разработал оригинальный проект спасения «Донской Венеции» – как называли Черкасск путешественники – от бедствий ежегодных наводнений. Он предлагал обваловать город, сочетая обваловку с прорытием каналов на месте речек, в изобилии опоясывающих окрестности Черкасска, для быстрого стока воды в Дон и Азовское море. Но для осуществления этого проекта нужны были немалые средства, которых в войсковой казне не нашлось и тогда решено было перенести донскую столицу на новое место.

И начались поиски места для новой столицы Дона. Платов лично побывал на Черкасских буграх, в Аксае, Заплавской, Маныской и других станицах Дона. Но все эти места не понравились атаману. Наконец, решено было остановиться на урочище Бирючий Кут – возвышенности, расположенной между реками Аксай и Тузлов, недалеко от Черкасска.

Французский инженер Франц де Волан²⁴⁶, специально присланный для этого дела на Дон, начертил план будущей столицы Земли Войска Донского. Седьмого ноября 1804 года Платов представил его на утверждение императору Александру Первому. К плану прилагалось описание улиц, площадей, где должны были быть построены соборная и приходские церкви, войсковая канцелярия, гимназия, гостиный двор, лазарет и многое другое. Император, рассмотрев план города, утвердил его.

Пройдет много лет, и Александр Первый за два месяца до смерти по пути в Таганрог, в октябре 1825 года, побывает в Черкасске и в войсковом Воскресенском соборе станицы Старочеркасской царь будет возносить «умиленные молитвы», а донские казаки установят на том месте тяжелую чугунную плиту в память пребывания императора в разжалованной донской столице.

Сразу же после утверждения плана новой столицы Дона начались работы по ее закладке. Для строительства административных и общественных зданий Новочеркасска – как стала называться новая столица Дона – был назначен производитель работ. Им стал инженер – капитан Ефимов, который до этого руководил высыпкой дамб в Черкасске. Под его команду было отдано два полка донских казаков (так называемые Рабочие полки). Кроме того, к работам по строительству Новочеркасска Платов привлек малороссиян, приписанных к донским станицам. В их обязанности входила доставка строительного материала на собственных подводах. Казаки некоторых станиц участвовали в строительстве новой донской столицы в качестве мастеров и рабочих. Войсковым архитектором стал Бельтрами. К моменту закладки города «было приготовлено очень много материала различного рода»²⁴⁷.

18 мая 1805 года по приказу войскового атамана тысячи казаков с воинскими знаменами и регалиями были вызваны для участия в церемонии закладки новой столицы Дона. От каждой донской станицы здесь присутствовало по три подростка: этим Платов хотел продлить в народе память о столь знаменательном для Дона событии. Ведь Черкасский городок был выбран казаками в качестве столицы в далеком 1644 году, о том времени сохранилась память, скрытая в документах, которые мало кто из донцов читал. Не все знали, что первой столицей донских казаков являлся Раздорский городок, продолжавший существовать и в 1805 году, но уже ставший станицей Раздорской. Затем центр Дона переместился в Монастырский городок: это произошло в 1620 году. Он являлся казачьей столицей до памятного 1637 года, когда донцы захватили Азов и перенесли туда свой главный городок. Последней столицей Донского края – самое продолжительное время – был город Черкасск, родина Платова. И вот теперь, в 1805 году, Черкасск был «разжалован» из столицы в станицу, а на Бирючьем Куту строилась новая донская столица – Новочеркасск.

Здесь прежде всего заложили войсковой собор во имя Вознесения Христова. Место, где должны были построить собор, освятил епископ Воронежский и Черкасский²⁴⁸. В его основание, в специальный кирпичный футляр, над которым был сооружен кирпичный склеп, Платов положил специальную серебряную доску в позолоченном ларце. Трехкилограммовую памятную серебряную доску предварительно отдали граверному мастеру, который мелкой вязью написал: «Город Войска Донского, имянуемый Новый Черкасск, основан… лета от Рождества Христова 1805 года – мая 18 дня, который от сего существовал 235 лет при бреге Дона на острове от сего места прямо на юг расстоянием в 20 верст под названием Черкасска»²⁴⁹.

Затем была заложена Александро-Невская церковь, гостиный двор, войсковая канцелярия, гимназия. После этого начались грандиозные народные гуляния.

В огромном шатре, установленном специально для этого случая командой казаков, были накрыты столы для трехсот наиболее знатных персон во главе с войсковым атаманом Платовым. Для остальных участников закладки новой столицы Дона накрыли длинные столы прямо под открытым небом.

Торжества сопровождались состязаниями, стрельбой из пушек и ружей. Одно из таких состязаний привлекло всеобщее внимание, заставив и Платова покинуть пиршественный стол и наблюдать за соревнованиями казаков.

Еще в самом начале торжеств народ приметил, что на специально сооруженном возвышении был установлен огромный жареный бык с позолоченными рогами и покрытый алой тафтой. Внутри быка обильно нафаршировали разными жареными птицами. Тому, кто первым доберется до него и доставит атаману бычью голову, была обещана награда в двадцать пять рублей, деньги, весьма немалые по тем временам.

По знаку распорядителя торжеств начались состязания. При всеобщем шуме и суете проворней других оказались всегда медлительные артиллеристы. Они прорвались сквозь огромную толпу жаждущих получить награду и, сорвав голову быка, приволокли ее Платову. Довольный их ловкостью, атаман тут же выплатил артиллеристам обещанное вознаграждение.

Незаметно подкрался вечер, от реки потянуло прохладой. И тут майское небо расцвело огнями праздничной иллюминации. В разных местах лагуны горели различные вензели, пирамиды, лодки, поставленные на воду.

Но, наконец, шум затих, торжества завершились, начались будни. В том же месяце состоялся переезд войскового правительства из станицы Старочеркасской в новую донскую столицу. Было время большого наводнения, вся пойма Дона обильно наполнилась бурлящими потоками воды. Переезд совершался на лодках и больших плотах. Разжалованная столица Дона знавала в своей истории опустошительные наводнения, принесшие ей много бед. Так было в 1646, 1689 годах. Затем большая вода пришла в 1740 году, ее назвали «Таракановской» – фамилии умершего в тот момент на Дону коменданта Аннинской крепости генерал-майора Тараканова. В год кончины войскового атамана Данилы Ефремова – деда первой жены Платова – Черкасск подвергся новому опустошительному наводнению, названному «Ефремовским».

В период весеннего половодья, 9 мая 1806 года, состоялся переезд войскового атамана, «обще с войсковою донскою канцеляриею» в новую столицу²⁵⁰. Зазвонили колокола всех старочеркасских церквей, нагоняя слезы горечи на глаза жителей разжалованного города. Торопливо грузились на лодки и плоты члены донского правления. И вскоре вереница лодок и плотов взяла курс на Бирючий Кут. На головной лодке, украшенной коврами, везли воинские знамена и регалии, дарованные казакам за воинские подвиги в Северной войне со шведами, в Семилетней с пруссаками и в русско-турецких войнах, Итальянском и Швейцарском походах 1799 года. За головной лодкой следовала ладья с духовенством, затем плыл атаман со штабом. Далее бесконечной вереницей, вплоть до горизонта, тянулись лодки со станичниками, переселявшимися в Новочеркасск.

Когда процессия тронулась в путь, с Даниловского бастиона и других раскатов Черкасска ухнули пушечные залпы, отдавая дань уважения старому «гнезду» казачества.

По пути движения к Новочеркасску процессия миновала хутор Красный, принадлежавший потомкам атаманов Ефремовых. С плотов и лодок хорошо был виден на островке среди безбрежного океана воды двухэтажный каменный дом под красной крышей. Платов знал, что в главной зале этого дома имелась картинная галерея, созданная по заданию и на средства атамана Данилы Ефремова. Когда-то Матвей Иванович видел там интересные портреты донских казаков – героев войн восемнадцатого века. Почетное место занимали здесь портреты самих Ефремовых – Данилы и Степана – последний являлся тестем Платова. Матвею Ивановичу запал в душу портрет знаменитого походного атамана донских казаков Ивана Матвеевича Краснощекова, погибшего в 1742 году в Финляндии и похороненного на Преображенском кладбище Черкасска, там же, где и родители Платова.

Преодолев почти двадцать верст по воде, все лодки и плоты благополучно причалили к специальной деревянной пристани, построенной в Новочеркасске. У временной войсковой канцелярии состоялась церемония официального провозглашения новой столицы Дона. После официоза состоялись красочные народные гуляния, на которых всеобщее внимание привлекли захватывающие и увлекательные скачки с участием пятисот лошадей.

Несмотря на энергичность Платова, старавшегося быстрее отстроить Новочеркасск, новая донская столица росла медленно. Строители по ряду причин не укладывались в предусмотренные сроки, жители других донских станиц не горели особым желанием переселяться сюда с насиженных мест, где веками жили их предки. Особо упорствовали в этом старочеркассцы. Платов, потеряв терпение, от уговоров перешел к действиям и велел принародно сечь непокорных казаков, не желавших переселяться в Новочеркасск, что вызывало в них еще большее озлобление и против атамана и против новой столицы.

А в Новочеркасске тем временем назрели новые проблемы. Не хватало питьевой воды, из-за плохой проходимости по рекам Аксаю и Тузлову не развивалась торговля. Чтобы решить проблему судоходства по Аксаю, Платов вытребовал из Петербурга особого чиновников департамента водных сообщений полковника Пеккера, который несколько лет кряду занимался проблемой «открытия судоходства по реке Аксаю», достигнув в этом определенного прогресса, хотя полностью решить поставленную Платовым задачу по природному мелководью Аксая так и не смог²⁵¹.

Преобразования на Дону

И времена времен собой

Из лука пущенной стрелою,

Когда все смертные умрут

Ермак!.. и после имя ново

В наследных подвигах Платова

К кончине света принесут.

Е. Н. Кательников²⁵²

Много усилий прилагал Платов для развития донской торговли. Еще в 1614 году царь Михаил Федорович, в благодарность за значительный вклад донского казачества в освобождение Москвы от поляков, предоставил донцам право на беспошлинную торговлю внутри Московского государства²⁵³. Указом от 7 ноября 1756 года императрица Елизавета Петровна подтвердила эту важную для казаков привилегию, а в 1765 и 1767 годах уже Екатерина Вторая расширила торговые права донцов в пределах Российской империи²⁵⁴.

Получив столь значительные торговые гарантии, казаки успешно реализуют их: торговля на Дону в конце XVII и в XVIII веках процветала. Главным торговым центром Дона являлся город Черкасск, куда съезжались со своими товарами не только русские, но и украинские, турецкие, персидские, греческие, итальянские и другие купцы. Черкасский торг был значительным по своим размерам, в конце XVIII столетия здесь имелось около трехсот торговых заведений. Огромная торговая площадь Черкасска делилась на мясные, сапожные, шапочные и другие ряды. Купцы каждого торгового ряда объединялись для защиты своих интересов от конкурентов. Торговля в Черкасске велась круглый год. Здесь в большом количестве можно было купить «всякий хлеб, живность, рыбу, капусту, пилы, петли, костыли, кумачи, сукна, байки, платки, ленты, скот и прочее».

Донские казаки вели активную внешнюю торговлю, и уже в семнадцатом веке на Дону оформились целые торговые династии казаков, хотя основной их обязанностью, как известно, являлась военная служба. В XVIII столетии своим богатством выделяются торговые казаки из династии Жученковых, поживавшие в Черкасске и торговавшие здесь различными товарами.

С начала 1770-х годов торговый центр Дона постепенно стал перемещаться из родного города Платова в крепость Димитрия Ростовского, основанную в 1761 году, но быстро набиравшую силу и приобретавшую значимость торгового центра на Дону.

Вот в таком состоянии находилась донская торговля, когда атаман Платов приступил к частичному улучшению положения в этой сфере жизни.

В 1802 году Матвей Иванович открыл возле крепости Святой Анны, построенной в 1731 году в пяти верстах от Черкасска, первую на Дону большую ярмарку. По этому поводу в Черкасске был устроен фейерверк и скачки, без которых тогда не обходился ни один праздник²⁵⁵.

В том же году Платов отправил в Петербург ходатайство об освобождении донских торговых казаков от военной службы при условии внесения каждым из них ста рублей в войсковую казну. 12 сентября 1804 года эта просьба была удовлетворена императором Александром Первым.

Так на Донской земле появилась и была узаконена корпорация профессиональных торговых казаков. Сначала их число ограничивалось тремя сотнями человек, к концу атаманства Платова их стало пятьсот. Впоследствии эти казаки получили право образовать общество донских торговых казаков, имевших свой устав и пользовавшихся особыми привилегиями.

Но главное внимание в своей деятельности Платов обращал на боевую и тактическую подготовку донских казаков, совершенствование их вооружения и боевой организации.

Свою деятельность на новом поприще Матвей Иванович начал с записки, представленной через военного министра императору Александру. Результатом этого ходатайства атамана явился указ императора сенату от 29 сентября 1802 года, нормировавший положение донского казачества.

На 22 сентября 1801 году в Войске Донском числилось: один генерал-лейтенант (М. И. Платов), 15 генерал-майоров, 33 полковника, 41 подполковник, 96 майоров и войсковых старшин, 917 есаулов, сотников и хорунжих, 772 урядника и писаря, 36 591 казак и 1537 приписанных к Войску Донскому калмыков²⁵⁶.

Сентябрьским же указом 1802 года в Войске Донском было установлено 60 комплектных полков по 500 человек в каждом (при поголовном ополчении Дон мог выставить 80 полков). Кроме этого, из донских казаков комплектовался лейб-гвардии казачий полк.

Указ императора об утверждении шестидесяти комплектных казачьих полков точно нормировал и количество офицеров на Дону. Было определено: штатных полковников – 60, есаулов – 300, сотников – 330, хорунжих – 300, квартирмейстеров – 60²⁵⁷. Население Земли Войска Донского в то время составляло 318 тыс. 829 человек, из них лиц мужского пола – 168 174 человека²⁵⁸.

Производство в офицеры при Платове было поставлено в зависимость «от высочайшей воли государя» в мирное время. В военный период офицерами становились отличавшиеся храбростью и боевыми подвигами унтер-офицеры, на которых издавался приказ командующего корпусом или армией. Представление для производства в офицеры или повышение в звании делалось командиром полка или войсковым атаманом. При этом запрещалось превышать установленное в Войске Донском число штатных офицеров. В представлении «следовало наблюдать не только старшинство, но и способность к службе и достоинство, а в военное время наипаче уважать отличную храбрость и расторопность, в деле с неприятелем показанные».

В рапорте императору Александру I от 1 декабря 1804 года Платов просил произвести «в есаулы сотников семьдесят восемь, в сотники из хорунжих и квартирмистров восемьдесят, в хорунжие из урядников восемьдесят девять, в квартирмистры из писарей одиннадцать» человек, заслуживающих повышения в чинах «службой своей, усердием и расторопностью»²⁵⁹. Император утвердил это представление атамана 10 июля 1805 года. Затем последовал императорский указ от 9 августа 1806 года, согласно которому в есаулы было произведено восемь человек, в сотники – четверо и в хорунжие – 7 человек.

Указом от 28 июля 1808 года император Александр 1 повелел все производства в чины в Войске Донском представлять только через войскового атамана Платова²⁶⁰. За этот период около трехсот донских офицеров были повышены в чинах, влившись в ряды донского дворянства.

Одновременно Платов избавлялся от неспособных, по его мнению, к службе чиновников, получивших чины по протекции и «разным обстоятельствам». В письме от 3 августа 1806 года своему знакомцу со времен Персидского похода 1796 года графу Х. А. Ливену²⁶¹ Платов писал по этому поводу: «Доставляя при сем всеподданейшее Его Императорскому Величеству донесение мое, что войско Донское производя ревностную службу издавно отличалось своими штаб-офицерами, командовавшими полками и умевшими всегда довести казака до порядка и устройства, из числа коих многие и ныне таковые же, но другие в число штаб-офицеров с некоторого времени по разным обстоятельствам вошли не только неспособные, но еще и служащие в бесславие войска, которые, не быв способны производить службы, напрасно именами своими наполняют общий список штаб-офицеров, что сии неспособные, не определяясь никуда по совершенной своей неспособности, живут в домах праздно, и. не отбывая ни службы, ни внутренних по войску употреблений, отнимают только чинами своими у достойнеших место, именно полковник Василий Попов беспрерывно пьянствует, бывая всегда между чернью в шинках, заводит ссоры, споры и буйства, от многого употребления горячих напитков и в самом рассудке не совершенен, и войсковой старшина Эшакай Доинов из татарского происхождения, так пьян, прост и маломыслен, что и в обер-офицерах терпим бы быть не мог, и что сверх того каждый из них нисколько не тостаточен по чину своему в знании грамоты, и всякий, кроме того, одним словом, к командованию не годится, доказывая образом своей невоздержанности и простоумия. Всеподданнейше представляя, не боагоугодно ли будет Его Императорскому Величеству высочайше повелеть означенных Попова и Доинова, как по вышеописанным порокам, кроме истинной своей неспособности к службе, не могущими бытьтерпимыми в оной, исключить из списка служилых сего войска штаб-офицеров, как людей ни к службе, ни к внутренним по войску употреблениям совершенно неспособных. Я нужным почитаю уведомить Ваше Сиятельство, что хотя в войске есть еще больше десяти штаб-офицеров, неспосбных к службе за простотою и другими разными причинами, но я о них умалчиваю, поколику сии представляемые отлично ни чему неспосбны, в той надежде, что последние неспособные увидев пример исключения неспособных, сами примут может быть отставку»²⁶².

После такой аттестации Георгиевского кавалера полковника Василия Ивановича Попова²⁶³, «по состоянию здоровья» уволили со службы. Под горячую руку Платова попадали и прекрасные казачьи офицеры: в 1803 году атаман отрицательно аттестовал А. Г. Сысоева 1-го, В. А. Сысоева 3-го, П. М. Грекова 8-го и С. И. Пантелеева 2-го, которые позже стали известными полковыми командирами, героями антинаполеоновских войн²⁶⁴.

Большинство командиров донских казачьих полков принадлежало к донскому дворянству, которое многие из них получили именно за боевые подвиги. Дворяне Иловайские, Денисовы, Грековы, Карповы, Красновы, Харитоновы, Власовы, Кутейниковы, Орловы, Андриановы, Ефремовы, Баклановы, Мартыновы, Сысоевы, Исаевы и другие – от отца к сыну – стояли во главе казачьих полков. При этом полк носил имя своего командира: полк Иловайского 11-го, Грекова 21-го, Кутейникова 2-го…

До 1803 года казачьи полки были пятисотенного состава. Во главе полка стоял командир в звании не ниже войскового старшины. Кроме того, в полку имелось пять сотников, столько же есаулов и хорунжих. Императорским указом от 31 августа 1803 года штатное расписание донских казачьих полков было изменено. В царском указе говорилось: «Признав полезным сделать прибавку в число казаков в полках войска Донского, на службу командируемых, как для исправного и успешного во всех случаях отправления оной, так и для собственного самих служащих облегчения, и по уважению. Что урядники, неся службу преимущественнейшую пред казаками, и занимая нередко места офицерские, должны быть и в содержании от рядовых отличены, повелеваю: 1. При всяких нарядах на службу войска того полков, состоять в каждом полковнику 1, есаулам 5, сотникам 5, хорунжим 5, квартирмистру 1, писарю 1, урядникам 10, казакам 550, а всех чинов в полку 578 человекам»²⁶⁵.

Донской казачий полк делился на сотни, в каждой из которых имелись: есаул, сотник, хорунжий, два урядника (пятидесятника) и 110 казаков.

В донских казачьих полках, в отличие от полков регулярной кавалерии, отсутствовали трубачи и чиновники, ведавшие судебной частью. Не было в штате лекарей и фельдшеров. Канцелярии в казачьих полках также отсутствовали, а полковой писарь исполнял одновременно и обязанности полкового адъютанта. Хозяйственной частью казачьего полка ведал квартирмистр – «планщик», как выражался Платов. В донских полках не было и священников, в отличие от полков регулярной армии.

Кроме всего перечисленного, в Войске Донском в 1797 году имелись две конно-артиллерийские роты, а в 1813 году была сформирована еще одна. В каждой роте при двенадцати орудиях вместе с нестроевыми насчитывалось 275 человек.

Особенностью казачьего полка времен Платова являлось отсутствие какого бы то ни было колесного обоза. На службу казак обязан был явиться с двумя лошадьми. Вторая лошадь как раз и предназначалась для перевозки амуниции, провианта и фуража. Конный фураж выдавался лишь на тридцать лошадей, а для кормежки остальных коней отпускались деньги по заготовительной стоимости фуража. В казачьем полку разрешалось иметь «не больше двух повозок, считая …и экипаж полковничий»²⁶⁶. В период русско-турецкой войны, в 1810 году, командующий Молдавский армии граф Н. М. Каменский разрешил «казачьим генералам, подобно армейским, иметь по две повозки и 8 лошадей, из них 4 вьючных. Полковым командирам – по одной повозке и 4 лошади. Офицеры не могли иметь повозок, но количество верховых и вьючных лошадей не ограничивалось. В 1812 году Платов разрешил иметь одну повозку на несколько штаб- и обер-офицеров, в кошах (обозе) могло храниться до двадцати полковых вьюков»²⁶⁷.

Указом от 29 сентября 1802 года изменялись сроки службы казаков. Нижние чины должны были служить двадцать пять лет, после чего им разрешалось выходить в отставку. Но если казак получал в бою серьезную рану, он имел право на отставку независимо от выслуги лет.

Казачьи офицеры служили по пятнадцать лет. В отличие от рядовых казаков, при получении серьезных ран они не имели права на отставку. В этом случае снижался только срок службы: с пятнадцати до десяти лет.

При Платове был сформирован специальный Атаманский полк. Еще в 1753 году войсковому атаману Даниле Ефремову высочайшим указом императрицы Елизаветы Петровны разрешалось иметь при себе сотню казаков²⁶⁸. На основе этой сотни в июне 1803 года и был образован Атаманский полк в тысячу казаков. Для облегчения службы, по ходатайству Платова, император Александр специальным указом разрешил донцам посылать на службу сына за отца, брата за брата. В отдельных случаях отцу разрешалось заменить сына. Обязательным условием таких замен было одно – отменное здоровье.

В декабре 1811 году по ходатайству войскового атамана Александр I своим указом назначил казакам-офицерам, получившим увечья в войнах, специальные пенсии. Для этих целей в этом же году было отпущено 20 тысяч рублей²⁶⁹. Кроме этого, Войско Донское при Платове получало из государственной казны в качестве жалованья 21 311 рублей ежегодно; с 1810 года к этой сумме добавилось 90 000 рублей, выдаваемых взамен ежегодного хлебного жалованья²⁷⁰.

При Платове в Войске Донском была введена новая форма одежды. 31 октября 1801 года на этот счет появился специальный указ Военной коллегии²⁷¹.

В мирной повседневной обстановке донские казаки обязаны были носить чекмень или темно-синий кафтан с выпушкой на воротнике и обшлагах и красной выкладкой по шароварам. Разрешалось носить шаровары вправленные в сапоги. На голову надевалась шапка из черных смушек с красным верхом. У офицеров на шапках имелись серебряные с золотом шнурки, увитые черным шелком. Сверху шапок красовались белые султаны с оранжевыми и черными перьями.

Военная казачья форма отличалась от повседневной, мирной, выпушкой на воротнике и обшлагах, согласно цвету каждого полка.

Генералы, штаб- и обер-офицеры Войска Донского носили шаровары наподобие армейских офицеров и генералов. Сверх кушаков, перевязи шли и портупеи из черной кожи, украшенные бляхами и галунами из серебра. С 1804 года на генеральских и офицерских мундирах на воротнике и обшлагах нашивалось по одной петлице с обеих сторон. С 1809 года генералы, находившиеся на службе, имели на мундирах – по воротнику и обшлагам – серебряное шитье.

Платову, как войсковому атаману, разрешалось иметь трех адъютантов «не свыше майорского чина». Во время походов и боев эти адъютанты засчитывались в число комплектных офицеров трех полков. Кроме адъютантов, Платов имел при себе дежурного штаб-офицера.

В период атаманства Платова управление Войском Донским осуществлялось войсковым атаманом и войсковой канцелярией, в которой кроме председательствующего в ней атамана, двух членов от Войска и войскового прокурора, было «определено присутствовать еще особам, которых его императорскому величеству благоугодно будет для себя назначить». В 1804 году штат войсковой канцелярии дополнился должностями казначея, землемера, архитектора и комиссара по наблюдению за войсковыми магазинами и нарядом почтовых лошадей.

Все дела войсковая канцелярия решала по представлению учрежденных при ней шести отделений – экспедиций. Здесь имелись: экспедиция криминальных дел, гражданских и тяжебных, казенных, межевых, экспедиция полиции города Новочеркасска, а также сыскное начальство, позднее соответствовавшее земскому суду. Каждая экспедиция состояла из трех человек, назначавшихся из войсковых чинов и канцелярских служащих.

Исполнительными органами власти на Дону в то время являлись шесть окружных сыскных начальств, подчиненных атаману и войсковой канцелярии. Во главе начальства стоял войсковой старшина. В компетенцию сыскных начальств входили полицейские, земские и судебные дела.

Администрация донских станиц при Платове состояла из станичных атаманов и их помощников, избиравшихся всем взрослым населением станиц из своей среды. Обязанности станичных атаманов и их помощников определялись «Наставлением станицам», утвержденным в 1797 году атаманом Василием Орловым.

Большое внимание уделял Платов совершенствованию тактики действий донских казаков, вырабатывавшейся в течение столетий.

Издавна при атаке казаки применяли тактический прием под названием «лава». Лава – это атака рассыпным строем, ее казаки применяли при прямом нападении на противника, охвате его флангов и обходе. При каждом из этих действий характер лавы имел свои оттенки. При прямой атаковали противника, стараясь сломить его сопротивление в первые же минуты боя. Если же этого сделать не удавалось, завязывались индивидуальные поединки. Но в них участвовали не все казаки: восемь – десять человек во главе с младшим офицером держались в середине, это был так называемый «маяк», основной задачей которого являлась организация преследования разбитого в ходе боя противника²⁷².

При обороне казаки использовали тактический прием «вентерь». Его название произошло от рыболовной снасти, сделанной так, что рыба свободно в него входила, но никак не могла выбраться обратно.

В этом случае для заманивания противника в засаду выделялась специальная группа смелых и отчаянных казаков, располагавшихся конными партиями по обеим сторонам дороги в скрытых местах. Когда неприятель, видя перед собой малочисленный отряд казаков, бросался на него, дабы тут же уничтожить или пленить, донцы притворно отступали, заманивая врага в засаду. Когда противник достаточно глубоко забирался в засаду, на него с трех сторон налетали казаки, громя его²⁷³.

Очень хорошо была организована у донских казаков сторожевая служба – «бекеты». Она разделялась на три линии. Первая состояла из нескольких постов по шесть человек. Казаки этих постов уже не сменялись тыловыми линиями, а только чередовались между собой: двое дежурят, четверо отдыхают.

Вторую линию составляли заставы, расположенные позади первой линии на расстоянии версты. В них насчитывалось по восемь – пятнадцать человек. Они также не сменялись новыми постами, а дежурили поочередно.

В третьей линии, находившейся в версте или более от второй, сосредоточивались все резервные войска сторожевого охранения. Отсюда, как правило, делались выезды и разъезды.

Преимущество сторожевой системы казаков перед общеармейской заключалось в том, что здесь люди и лошади больше отдыхали, ибо не тратили много времени на частые смены. Эта система требовала меньшего числа людей, и при том в первой линии, самой близкой к неприятелю, на постах находилось не два, как в армии, а шесть человек.

Платов предпринял попытку перевооружить Донское казачье Войско, и привести в определенную систему его многообразное вооружение. В 1801 году атаман представил свои предложения о заказе для Войска Донского однокалиберных ружей на Тульском оружейном заводе. Эти предложения Александр Первый утвердил, но реализация была отложена до выполнения заводом большого казенного заказа. Однако и после этого заказ донцов не удалось реализовать в том объеме, в каком его планировал Платов.

Главным оружием донцов при Платове являлась пика, называемая ими дротиком. На древко – ратовище, длиной до двух саженей, насаживался трубчатый железный наконечник пики (копеец), крепившийся гвоздями. От него вдоль древка тянулись два, в аршин длиной, острых железных лезвия – отреза, не позволявших противнику ухватиться за пику или отвести ее рукой. На нижнем конце ратовища имелся ремень с петлей²⁷⁴.

Наряду с проблемой вооружения и обучения казаков Платову пришлось решать задачу укомплектования казачьих полков строевыми лошадьми. Обширные конские табуны имелись на Дону и до вступления Платова на должность войскового атамана. Они находились в ведении войсковой канцелярии. Однако жизнь требовала улучшить дело разведения лошадей, пригодных для ведения боевых действий.

Для разведения крупных войсковых табунов по представлению Платова войсковая канцелярия приняла решение купить тысячу племенных жеребцов, продолжая и в последующие годы такие закупки.

Усилия войскового атамана в этом деле увенчались успехом. Прошло немного времени, и общевойсковой табун лошадей увеличился. К осени 1803 года в войсковых табунах насчитывалось почти 373 тысячи лошадей²⁷⁵. Донские кони отличались легкостью бега, красотой и резвостью. Они имели крепкие и высокие копыта, красивую голову и, ко всему, были меньше подвержены болезням, чем их предшественники.

В своей деятельности в качестве войскового атамана Платов уделял большое внимание развитию народного образования на Дону, ибо потребность в грамотных людях все время возрастала.

Еще в 1746 году на Дону, в Черкасском городке, по указу императрицы Елизаветы Петровны, открылась «войсковая латинская семинария» – первое постоянное учебное заведение на Донской земле. Кроме грамматики, арифметики, молодые казачата изучали здесь латинский язык и поэзию²⁷⁶.

Семинария просуществовала до 1758 года и закрылась из-за нехватки средств на ее содержание.

В 1790 году в Черкасске в торжественной обстановке открылось Малое народное училище, а три года спустя его преобразовали в Главное народное училище²⁷⁷. Первым директором его стал сын войскового атамана Алексея Ивановича Иловайского Петр. Главное народное училище состояло из четырех классов и пятого рисовального, где учились наиболее одаренные в рисовальном ремесле казачата. Обучение в училище являлось бесплатным, оно имело специально оборудованные кабинеты и хорошо укомплектованную библиотеку.

Потребность в грамотных людях заставила правительство преобразовать Главные народные училища России в гимназии. Стало гимназией и Черкасское училище.

Матвей Иванович принял самое живое участие в этом мероприятии. 11 июля 1805 года Черкасская гимназия была открыта²⁷⁸. Все это происходило в торжественной обстановке.

В девять часов утра раздался благовест черкасских церквей к божественной литургии в войсковом соборе. Именитое собрание в строгом порядке двинулось к храму. Впереди торжественно и чинно шествовало духовенство. За ним, весело толкаясь, следовали ученики, построенные по два человека в ряд. При каждом классе находился учитель, здесь же присутствовал прибывший из Харьковского университета профессор Тимковский и директор гимназии Алексей Григорьевич Попов²⁷⁹. Платов с генералами и высшими офицерами шествовали вслед за ними.

При входе в Воскресенский собор были вынесены войсковые знамена и регалии. Началась божественная литургия, в конце которой протоирей Волошеневский произнес проповедь «о выгодах народного просвещения». Раздалась пушечная пальба.

Затем торжества были продолжены в зале собраний Войсковой канцелярии, где преподаватели гимназии на разных языках говорили о пользе народного просвещения. Вечером вся столица Дона была иллюминирована, атаман Платов давал у себя бал по случаю открытия первой донской гимназии. В тот же день начались занятия в первых двух классах гимназии.

Кроме гимназии стараниями Платова на Земле Войска Донского открывались начальные училища. Они появились в Нижне-Чирской, Усть-Медведицкой и некоторых других крупных станицах Дона.

Людей, имевших свидетельства об образовании, Матвей Иванович охотно принимал на службу и продвигал по чиновничьей лестнице. Об этом свидетельствуют многочисленные документы того времени. В одном из писем директору Черкасской гимназии Алексею Попову Матвей Иванович писал: «Получив при рапорте вашем, четыре печатных экземпляра свидетельств разного рода, выдаваемых выпускаемым из гимназии и училищ, я даю вашему высокоблагородию знать, что если с таковыми свидетельствами вашими будут здесь в армии у меня являться, окончившие курс учения, я буду иметь случай отличать их от других, как людей ученых»²⁸⁰.

Радовался атаман и появлению на Донской земле новых учебных заведений или повышению статуса уже имевшихся. Так, в письме директору училищ Войска Донского, упоминаемому нами, А. Г. Попову Платов писал: «Прочитал присланное при рапорте ко мне вашем в копии письмо, писанное от господина подполковника Ермольева к асессору войсковой канцелярии полковнику Андриянову, примаю участие в изъясненной в оном письме радости, каковою преисполнены сердца наших сограждан преобразованием Усть-Медведицкого училища в уездное»²⁸¹.

Платов поощрял творческие занятия донского самобытного философа и писателя-самоучку Евлампия Никифоровича Кательникова, который являлся замечательной личностью своего времени. До 1810 года он состоял в чине есаула при корпусе Платова, затем был разжалован за какой-то служебный проступок. Отечественную войну 1812 года он пройдет рядовым и только в 1815 году ему возвратят есаульский чин. В Заграничных походах русской армии 1813–1814 годов Кательников будет состоять при Платове «за дежурного штаб-офицера и письмоводителем». После разгрома Наполеона он напишет несколько стихотворений и речей по поводу победы русского оружия и стихи «на поздравление Войску Донскому с прибытием из армии на Дон». В 1814 году в Варшаве, в походной типографии русской армии, будет опубликовано стихотворение Кательникова «Разговор», посвященное Матвею Ивановичу, в котором он сравнит Платова с Ермаком Тимофеевичем…

С именем атамана Платова тесно связано улучшение медицинского обслуживания на Дону. Для обучения медицинскому делу по приказу Матвея Ивановича от каждой из донских станиц было взято по одному подростку, с которыми проводил занятия войсковой доктор, обучая их мастерству врачевания. В дальнейшем семьдесят три человека из этого числа участвовали в практическом лечении казаков.

Стараниями Платова был «разведен аптекарский сад» для пополнения Новочеркасской войсковой аптеки лекарственными травами²⁸².

Платов, искренне мечтавший о процветании родного края, обратил внимание на развитие виноградарства на Донской земле, которое зародилось здесь со времен Петра Первого. Именно этот просвещенный государь велел местному начальству в большом количестве завезти на Дон «виноградные и арбузные сады».

Виноградные плантации на Дону преобладали на правом берегу реки, который, как известно, выше левого. Начинаясь на юге, у станицы Бессергеневской, виноградники узкой полосой тянулись выше по Дону к станице Мелиховской, хутору Пухляковскому и станице Раздорской. Северо-восточнее этой станицы, у хуторов Каныгина, Ольховского, Крымского и Опаринского, они входили в долину Северского Донца. Здесь имелись наиболее благоприятные условия для виноградарства.

Первоначально выделкой винограда занимались исключительно казаки. Вина, сделанные из донского винограда, очень высоко оценил побывавший в 1772 году на Дону академик П. С. Паллас. Он считал, что донские вина по вкусу сходны с красными итальянскими винами²⁸³. В конце восемнадцатого столетия за скупку винограда и выделку из него вина взялись греки, поселившиеся в Черкасском городке. Они делали неплохое вино, находившее широкий сбыт на территории Земли Войска Донского.

Для более широкого развития виноградного дела на Дону Платов выписал сюда немецких виноделов с берегов Рейна. Из донского винограда они готовили прекраснейшие вина, не уступавшие зарубежным и находившие спрос в других районах России. Поощряемые Платовым, стали улучшать виноградники и донские казаки, особенно жившие в станицах Раздорской, Мелеховской, Цимлянской.

Многое успел сделать Платов для родного края за короткий срок пребывания на посту войскового атамана. Но уже начиналась эпоха кровопролитнейших войн с наполеоновской Францией, оторвавшая Матвея Ивановича от мирных дел. Там, на полях сражений с лучшими войсками Европы, донские казаки и их атаман завоевали европейскую славу.

В пламени сражений

Платов! Европе уж известно,

Что сил донских ты страшный вождь.

Г. Р. Державин

Неспокойно было в начале девятнадцатого века в Западной Европе. Уже прокатилась по Франции опустошительным валом буржуазная революция, мощным эхом отозвавшись в самых глухих уголках Старого континента. Главенствующую политическую роль в делах старушки-Европы стала играть молодая и агрессивная французская буржуазия, стремившаяся подчинить своему влиянию еще дремавшие в средневековых снах феодальные государства «Старого Света».

Именно в это время на исторической сцене появился Наполеон Бонапарт (по-итальянски – Napoleone Buonaparte, по-французски – Napoleon Bonaparte), великий французский полководец и государственный деятель, человек, составивший целую эпоху в истории Европы, заложивший основы современного французского государства.

Родился Наполеон 15 августа 1769 года в городе Аяччо на острове Корсика, который в мае 1769 года вошел в состав Франции²⁸⁴. Он был вторым из тринадцати детей Карло Буонапарте и Летиции Рамолино. Окончив городскую школу Аяччо, в 1779 году Наполеон поступил в кадетскую школу в Бриенн-ле-Шато. Именно в Бриенне имя Наполеоне Буонапарте стало произноситься на французский манер – «Наполеон Бонапарт». Особых успехов юный Бонапарт добился в математике; гуманитарные науки, напротив, давались ему с трудом. Больше всего Наполеона интересовали такие исторические персонажи, как Александр Великий и Юлий Цезарь. Уже с того раннего времени Наполеон чрезвычайно много трудился и читал книги в различных областях знаний: путешествия, география, история, стратегия, тактика, артиллерийское дело, философия.

Выпущенный в 1785 году из Парижской военной академии, куда он был переведен из Бриенна, в армию в чине лейтенанта, Бонапарт за десять лет прошёл всю иерархию чинопроизводства в армии тогдашней Франции. В 1788 году, будучи лейтенантом, он пытался поступить на русскую службу, но получил отказ руководившего набором волонтёров для участия в войне с Турцией генерал-поручика И. Заборовского. Буквально за месяц до прошения Наполеона о принятии в Русскую армию был издан указ о принятии иноземцев на службу чином ниже, на что Наполеон не согласился.

Выдвинулся Наполеон в период Великой французской революции, достигнув при Директории чина бригадного генерала после взятия Тулона 17 декабря 1793 года. Затем он отличился при разгоне роялистского мятежа в Париже 13 вандемьера 1795 года. Тогда же Наполеона произвели в чин дивизионного генерала и назначили командующим войсками тыла. 9 марта 1796 года Бонапарт женился на вдове казненного при якобинском терроре генерала, графа Богарне, Жозефине. 23 февраля 1796 года Наполеон был назначен командующим Итальянской армией²⁸⁵. В этом ранге он нанес сокрушительное поражение войскам Сардинского королевства и Австрии, что прославило его как одного из лучших полководцев Французской Республики.

Так на европейском политическом небосклоне «взошла новая военная и политическая звезда», а в истории континента началась новая эпоха, имя которой на долгие 20 лет будет – «Наполеоновские войны».

В 1799 году, когда Бонапарт находился с войсками в Египте, в Париже наступил кризис власти. Коррумпированная Директория была неспособна обеспечить завоевания революции. В Италии русско-австрийские войска под командованием генерал-фельдмаршала А. В. Суворова ликвидировали все приобретения Наполеона, создав угрозу вторжения во Францию. В этих условиях возвратившийся из Египта популярный генерал Бонапарт, с помощью Жозефа Фуше, опираясь на верную ему армию, разогнал представительные органы и Директорию и провозгласил 9 ноября 1799 года режим консульства.

Согласно новой конституции, законодательная власть во Франции делилась между Государственным Советом, Трибунатом, Законодательным корпусом и Сенатом, что делало её беспомощной и неповоротливой. Исполнительная власть, напротив, собиралась в один кулак первого консула, то есть Бонапарта. Второй и третий консулы имели лишь совещательные голоса. Конституция была одобрена народом на плебисците 1800 года: «за» – около 3 миллионов голосов против полутора тысяч «против». Два года спустя Наполеон провёл через сенат декрет о пожизненности своих полномочий.

18 мая 1804 года Наполеон короновался в качестве императора французов. В обращении к французскому народу Бонапарт подчеркивал, что «возведен на престол вашим выбором»²⁸⁶. 26 мая 1805 года в Милане он был коронован королем Италии.

В момент прихода Наполеона к власти Франция находилась в состоянии войны с Австрией и Англией. Новый итальянский поход Бонапарта напоминал первый. Перейдя через Альпы, французская армия неожиданно появилась в Северной Италии, восторженно встречаемая местным населением. Решающей стала победа в битве при Маренго в 1800 году. Угроза французским границам была ликвидирована.

19 мая 1804 г. Наполеон опубликовал декрет, которого ждала вся армия. Восемнадцать популярных генералов получили звание маршалов Франции, причём четверо из них считались почётными, а остальные – действительными. Кроме маршалов, в армии Наполеона было 29 знаменитых заслуженных генералов, среди которых наиболее известные Барагэ д’Илье, Бруссье, Вердье²⁸⁷.

Победоносные наполеоновские войны, особенно первая австрийская кампания 1805 г., затем прусская кампания 1806 года, польская кампания 1807 года, способствовали превращению Франции в главную державу на континенте.

Став полноправным диктатором, Наполеон в корне изменил государственное устройство Франции. Его внутренняя политика состояла в укреплении его личной власти как гарантии сохранения результатов революции: гражданских прав, прав собственности на землю крестьян, а также тех, кто купил во время революции национальные имущества, то есть конфискованные земли эмигрантов и церкви. Обеспечить все эти завоевания должен был Гражданский кодекс 1804 года, вошедший в историю как «Кодекс Наполеона». В 1800 году Наполеон провёл административную реформу, учредив институт подотчетных правительству префектов департаментов и супрефектов округов. В города и деревни назначались мэры.

В 1800 году был учреждён государственный Французский банк для хранения золотого запаса и эмиссии бумажных денег. Управляющий и его заместители назначались правительством, а решения принимались совместно с 15 членами правления из акционеров – так гарантировался баланс между интересами общественными и частными²⁸⁸. 28 марта 1803 года были ликвидированы бумажные деньги: денежной единицей становится франк, поделенный на 100 сантимов. Для централизации системы сбора налогов были созданы Управление прямого налогообложения и Дирекция сведённого налогообложения (косвенных налогов). Приняв государство с плачевным финансовым состоянием, Наполеон ввёл жёсткую экономию во всех сферах. Нормальное функционирование финансовой системы было обеспечено созданием двух противостоящих друг другу и в то же время сотрудничающих министерств: финансов и казначейства. Их возглавляли выдающиеся финансисты того времени Годен и Молльен. Министр финансов отвечал за поступления в бюджет, министр казначейства давал подробный отчёт о расходовании средств, его деятельность проверялась Счётной палатой из ста государственных служащих. Она контролировала расходы государства, но не выносила суждения об их целесообразности.

Административные и правовые нововведения Наполеона заложили основу современного государства, многие из них действуют во Франции и в настоящее время. Именно тогда была создана система средних школ – лицеев и высшие учебные заведения – Нормальная и Политехническая школы, до сих пор остающиеся самыми престижными во Франции.

Прекрасно сознавая важность воздействия на общественное мнение, Наполеон закрыл 60 из 73 парижских газет, а остальные поставил под контроль правительства. Была создана мощная полиция и разветвлённая тайная служба. В 1801 году Наполеон заключил конкордат с Папой Римским. Рим признавал новую французскую власть, а католицизм объявлялся религией большинства французов. При этом свобода вероисповедания сохранялась. Назначение епископов и деятельность церкви ставились в зависимость от правительства.

Наполеоновские войны 1796–1807 и последующих годов, безусловно, изменили лицо Европы, однако их значение противоречиво. Вклад этих войн в изменение Европы можно видеть, по крайней мере, в трёх аспектах.

Во-первых, французские солдаты на своих штыках несли идеи свободы народам Европы. Иными словами, войны Наполеона окончательно сокрушили феодальный строй в Европе, прежде всего в её главных державах того времени – в Австрии и Пруссии. Однако, принеся с собой свободу народам Европы, Наполеон в скором времени сам стал в глазах этих народов «деспотом», что породило мощное национально-освободительное движение на континенте: особенно в Германии и Испании. Не говоря уж о том, что завоевания Наполеона приводили к разграблению покорённых народов, к мародёрству и насилию, чинимым французскими войсками, что если и не поощрялось, то уж точно не запрещалось.

Во-вторых, начав свои войны в Европе, Наполеон стремился установить всеевропейское господство Франции, что не могло не нарушить баланс сил на континенте. А за сохранение этого баланса традиционно ратовала Великобритания. В таких условиях конфликт наполеоновской Франции с «владычицей морей» был неизбежен.

В-третьих, если поначалу во́йны были выгодны различным слоям населения, то в дальнейшем «налог кровью» становился для народа всё более обременительным. И это стало одной из причин краха наполеоновской империи в 1814 году.

С захватом Наполеоном власти поменялся и характер войн, которые вела Франция: из оборонительных и справедливых они превратились в наступательные и захватнические. Экономическая политика Наполеона состояла в обеспечении первенства французской промышленной и финансовой буржуазии на европейском рынке. Этому мешал английский капитал, преобладание которого обусловливалось уже происшедшей в Англии индустриальной революцией. Англия одну за другой сколачивала коалиции против Франции, стараясь привлечь на свою сторону крупнейшие европейские державы – в первую очередь Австрию и Россию. Она финансировала ведение военных действий на континенте. Наполеон планировал непосредственную высадку на Британские острова, но на море Англия была сильнее: в грандиозной битве при Трафальгаре в 1805 году французский флот был уничтожен английским флотом адмирала Нельсона.

Старые государства феодальной Европы вступили в схватку с агрессивной буржуазной Францией. Началась активная фаза эпохи «Наполеоновских войн».

В 1805 году против Наполеона выступила коалиция европейских государств в составе России, Австрии, Швеции и Неаполитанского королевства. Вдохновителем и организатором этой коалиции стала Англия, укрывавшаяся на островах за туманными проливами, но обязавшаяся выплачивать своим союзникам денежные субсидии на ведение войны. Союзники, еще не зная силы и мощи наполеоновской армии, предполагали в короткий срок покончить с ней. Война формально была объявлена 11 сентября 1805 года²⁸⁹.

А были ли причины, по которым России надо было воевать в наполеоновской Францией? «У России не было реальных поводов для участия в наполеоновских войнах, – отвечает на этот вопрос известный российский историк Николай Ульянов. – Европейская драка её не касалась, а у Наполеона не было причин завоевывать Россию. …Россия постоянно вовлекается в чужие распри и всеми действиями обнаруживает отсутствие у нее собственной доктрины внешней политики. …Дипломатические и военные демарши никогда серьезно не обдумывались. Сегодня приходило на ум послать русскую армию в Пруссию, против Фридриха П, завтра в Италию для изгнания французов, послезавтра приказ: «Донскому и Уральскому казачьим войскам собираться в полки, идти в Индию и завоевать оную». Огромная страна шла на поводу у чужой дипломатии, становилась жертвой политических фантазий, а то и родственных связей царей с голштинскими, ольденбургскими, вюртембергскими, мекленбургскими домами. Величайшим образцом ненациональной, негосударственной внешней политики останутся войны Александра с Наполеоном. Уже в 1805 году, когда они начались по инициативе русского императора, все мыслящие люди охвачены были тревогой. «Никогда не забуду своих горестных предчувствий, – писал Карамзин, – когда я, страдая в тяжкой болезни, услышал о походе нашего войска… Россия привела в движение все силы свои, чтоб помогать Англии и Вене, то есть служить им орудием в их злобе на Францию, без всякой особенной для себя выгоды». Национальная выгода подменялась личной прихотью государя, а здравый смысл – тщеславием»²⁹⁰.

Воины русские, в том числе и донские казаки, не понимая смысла войны с Наполеоном, тем не менее, вынуждены были по царскому приказу идти в далекую Австрию или Пруссию, чтобы участвовать в кровопролитных сражения.

Атаман Платов все лето и начало осени формировал казачьи полки. Затем, выполняя приказ военного министра, в середине сентября он отправил полки с Дона к западной границе. В своем рапорте в Военное министерство от 16 сентября 1805 года Платов сообщал, что на западную границу империи было отправлено 22 казачьих полка. Ими командовали опытные командиры: полковник Денисов 11-й, подполковники П. П. Попов 3-й, Попов 5-й, Апостолов, И. Г. Мельников 2-й, Г. Д. Иловайский 9-й, Ф. Балабин 1-й, майоры С. Ф. Балабин 2-й, Попов 7-й, С. М. Ежов 2-й, войсковые старшины Протопопов 1-й, О. В. Иловайский 10-й, П. З. Сычов 3-й, П. К. Вершинин 2-й, Ф. Н. Астахов 4-й, С. Сулин 8-й, Д. В. Попов 16-й, Т. В. Ребриков 3-й, А. Е. Сафонов, А. Н. Папузин, Хохлачев, Н. Г. Кононов²⁹¹. Другие донские полки потянулись к западной границе из других губерний и городов (например, полк Х. П. Кирсанова выступил из Петербурга, где нес службу).

Прибывшие на Западную границу донские казачьи полки, были распределены по русским армиям. В составе 50-тысячной Подольской русской армии под командованием генерала от инфантерии Михаила Илларионовича Кутузова находилось 6 донских казачьих полков под общим командованием полковника Алексея Евдокимовича Грекова 9-го²⁹². Кроме самого А. Е. Грекова этими полками командовали подполковники А. Г. Сысоев 1-й, В. Е. Ханжонков (Ханженков) 1-й, войсковые старшины Д. М. Киселев 2-й, Х. П. Кирсанов, Т. Д. Греков 18-й. Три казачьих полка остались на границе империи, а полки А. Г. Сысоева 1-го, В. Е. Ханжонкова 1-го и Д. М. Киселева 2-го в составе армии Кутузова вошли в австрийские пределы. В каждом из этих полков по штатному расписанию числилось: командир полка в чине штаб-офицера, 15 обер-офицеров, 10 унтер-офицеров, 550 казаков, 650 строевых лошадей²⁹³.

В Волынскую армию генерала от инфантерии графа Ф. Ф. Буксгевдена²⁹⁴ вошли казачьи полки П. Г. Денисова 14-го, П. М. Гордеева 1-го, Ф. Ф. Мелентьева 3-го и И. И. Андрианова 2-го.

Шесть донских полков, сведенные в три бригады по два полка, под командованием П. Д. Иловайского 2-го, Н. В. Иловайского 5-го и Грекова 4-го вошли в состав Северной армии генерала от кавалерии Л. Л. Беннигсена²⁹⁵.

Литовскую армию генерал-лейтенанта И. Н. Эссена²⁹⁶ усилили 16 донских казачьих полков.

В состав Молдавской армии генерала от кавалерии А. П. Тормасова²⁹⁷ вошло 8 донских полков под командованием П. А. Чернозубова 5-го, С. Д. Иловайского 8-го, И. В. Грекова 21-го, Платова 3-го, Сулина 6-го и других казачьих офицеров.

14 ноября 1805 года Платов на почтовых выехал с Дона к армии, но дошел только до границы с Польшей, когда узнал о гибельных результатах Аустерлицкого сражения 2 декабря, в результате которого Россия вынуждена была заключить мир с Францией.

Осенью 1806 года против Наполеона выступила новая коалиция. На этот раз вместо выбывшей из предыдущей коалиции Австрии союзником России (вступила в войну с 18 ноября), Англии и Швеции стала не в меру воинственная Пруссия. Именно ее вооруженные силы и решил в первую очередь разгромить Наполеон. Не прошло и трех недель после объявления Пруссией войны Франции, как в сражениях при Иене и Ауэрштадте, состоявшихся в один и тот же день, 14 октября, французы наголову разгромили основные силы пруссаков. Прусский король Фридрих Вильгельм III, еще недавно уверенный в полной победе над французами, срочно запросил мира. Русским войскам пришлось в одиночку сражаться с сильнейшей армией Европы.

4 января 1807 года русская армия под командованием генерала от кавалерии Л. Л. Беннигсена, назначенного на эту должность 31 декабря, выступила из района города Бялы в Восточную Пруссию. Целью марша было не допустить захвата французами Кенигсберга и Пиллау. Но именно этого ждал Наполеон, планировавший заманить русских подальше от границ, прижать их к Висле и уничтожить. Донским казакам удалось перехватить французского курьера, посланного от начальника главного штаба Наполеона маршала А. А. Бертье к маршалу Ж. Б.-Ж. Бернадоту, в котором излагались эти планы Бонапарта²⁹⁸. В результате Бернадот, не получив известий от Наполеона опоздал на два дня к сражению при Прейсиш-Эйлау.

Получив в свое распоряжения планы Наполеона, перехваченные казаками, главнокомандующий русской армией Беннигсен решил отвести войска к прусской границе с намерением дать в удобном месте генеральное сражение французам. Отход русской армии к прусской границе прикрывал аръергард под командованием П. И. Багратиона, в состав которого входило 12 донских казачьих полков²⁹⁹.

В военные кампании 1806–1807 годов донские казаки выставили шестнадцать конных полков во главе с Платовым. Сначала атаман не участвовал в боях: некоторое время он находился в Петербурге, где лечился у лейб-медика Якова Васильевича Виллие³⁰⁰. В столице он получил благословение вдовствующей императрицы Марии Федоровны, которая разрешила атаману писать ей непосредственно, информируя о делах в Пруссии. Император Александр, отправляя Платова в действующую армию, писал главнокомандующему Беннигсену: «Сообщаю вам, что донской атаман, генерал Платов, уже несколько дней как прибыл сюда и вскоре отправится к армии, которой вы командуете. Его выдающиеся заслуги и репутация храбреца должны быть столь же известны вам, как и мне, я не сомневаюсь, что он с пользой послужит вам. Где бы вы ни пожелали употребить его, но более всего он может оказать услуги, командуя на аванпостах. В остальном, я оставляю за вами распоряжения о том, как употребить его по вашему желанию, будучи уверенным, что он оправдает ваше доверие»³⁰¹. Император при личной встрече с Платовым разрешил атаману в случае необходимости писать ему лично.

15 января 1807 года Платов покинул Петербург, направившись через Кенигсберг в действующую армию, куда прибыл 26 января³⁰². По прибытии атаман представился главнокомандующему армии графу Л. Л. Беннигсену, которого знал по совместной службе в период русско-турецкой войны 1787–1791 годов, когда осенью 1789 года Беннигсен командовал двумя полками Екатеринославского казачьего войска, атаманом которого являлся Платов³⁰³. А потом они оба участвовали в Персидском походе 1796 года. «Атаман донских казаков, генерал-лейтенант Платов, – отметил в своих «Записках. о войне с Наполеоном 1807 года» Беннигсен, – прибыл ко мне в армию только 26-го января (7 февраля), в то время, когда наши войска находились частью позади Прейсиш-Эйлау и когда различные корпусы и отряды были уже распределены для командования между разными генералами. Это помешало мне вверить Платову команду, соответствующую его чину и его военным дарованиям. Поэтому он на время принял начальство над казаками, состоявшими при армии, численность которых едва доходила до 2500 человек»³⁰⁴. Конкретно Беннигсен подчинил Платову донские казачьи полки подполковников Г. Д. Иловайского 9-го, Д. Р. Андронова 1-го, А. Г. Сысоева 1-го, Т. А. Малахова 1-го, войсковых старшин Т. Д. Грекова 18-го, В. И. Ефремова 3-го, Д. М. Киселева 2-го и А. Н. Папузина³⁰⁵.

26 января 1807 года у небольшого восточно-прусского городка Прейсиш-Эйлау³⁰⁶ сошлись русские и французские войска. Общий ход этой кровопролитной битвы проходил следующим образом.

Наполеон, имея в своем распоряжении только 65 000 солдат и офицеров при 300 орудиях, не планировал сразу вступать в бой с русскими. 26 января он заявил генералу Ожеро: «Мне советовали взять Эйлау сегодня вечером, но, помимо того, что я не люблю этих ночных сражений, я не хочу двигать свой центр слишком далеко вперёд до прибытия Даву, который является моим правым флангом, и Нея – моего левого фланга. Так что я буду ждать их до завтра на этом плато, представляющем при наличии артиллерии прекрасную позицию для нашей пехоты. Завтра, когда Ней и Даву встанут в линию, мы все вместе пойдём на врага»³⁰⁷.

Обе армии были крайне утомлены и обессилены. «Армия не может перенести больше страданий, чем те, какие испытали мы в последние дни, – писал очевидец. – Без преувеличения могу сказать, что каждая пройденная в последнее время миля стоила армии 1000 человек, которые не видели неприятеля, а что испытал наш арьергард в непрерывных боях! Неслыханно и непростительно, как идут дела. Наши генералы, по-видимому, стараются друг перед другом методически вести нашу армию к уничтожению. Беспорядок и неустройство превосходят всякое человеческое понятие. Бедный солдат ползёт, как привидение, и, опираясь на своего соседа, спит на ходу… всё это отступление представлялось мне скорее сном, чем действительностью. В нашем полку, перешедшем границу в полном составе и не видевшем ещё французов, состав рот уменьшился до 20–30 человек… Можно верить мнению всех офицеров, что Беннигсен имел охоту отступать ещё далее, если бы состояние армии предоставляло к тому возможность. Но так как она настолько ослаблена и обессилена… то он решился… драться»³⁰⁸.

«Никогда французская армия не была в столь печальном положении. Солдаты каждый день на марше, каждый день на биваке. Они совершают переходы по колено в грязи, без унции хлеба, без глотка воды, не имея возможности высушить одежду, они падают от истощения и усталости… Огонь и дым биваков сделал их лица жёлтыми, исхудалыми, неузнаваемыми, у них красные глаза, их мундиры грязные и прокопчённые», – писал один из участников этих событий³⁰⁹.

Наполеон решил не принимать бой до середины 27 января, так как ожидал прибытие корпуса Нея, находившегося в тридцати километрах на биваке около Ландсберга, и корпуса Даву, остановившегося в девяти километрах на дороге к Бартенштейну. Маршалы получили команду немедленно идти на соединение с главной армией.

В пять часов утра 27 января Наполеон получил сообщение, что на расстоянии одного пушечного выстрела от Эйлау стоит построенная в две линии русская армия численностью в 72–73 тысячи человек с 400 орудиями. Длина фронта Беннигсена составляла около пяти километров. Донские казачьи полки, находившиеся под общим командованием атамана Платова, накануне сражения были распределены по флангам и в центре занимаемой позиции. Полки А. Г. Сысоева 1-го и Т. А. Малахова 1-го были поставлены на правом фланге, Андронова и Д. М. Киселева 2-го – в центре, а полки Г. Д. Иловайского 9-го, Т. Д. Грекова 18-го, В. И. Ефремова 3-го и А. Н. Папузина – на левом фланге армии³¹⁰.

Французская армия имела в своих рядах примерно 65 тысяч человек. Однако в течение дня обе стороны рассчитывали получить подкрепления. Но если Беннигсен мог рассчитывать только на 9-тысячный прусский корпус Лестока, то французы ждали подхода 15-тысячного корпуса Даву и 14-тысячного корпуса Нея.

Сражение началось сильной артиллерийской канонадой. Более многочисленные русские батареи обрушили на французские боевые порядки град ядер, но не смогли подавить огонь вражеских орудий. Эффект от стрельбы русской артиллерии мог быть больше, если бы французские линии не были прикрыты строениями Эйлау и Ротенена. Значительная часть ядер попадала в стены домов или вообще не долетали до французов. Напротив, французские канониры имели возможность беспрепятственно поражать крупные массы русских, стоящие почти без прикрытия на открытом пространстве за Эйлау. Кроме того, за счёт лучшей выучки французы стреляли намного чаще и точнее, чем противник, что в какой-то степени сводило на нет численное превосходство русских орудий.

Участник сражения Денис Давыдов писал: «Черт знает, какие тучи ядер пролетали, гудели, сыпались, прыгали вокруг меня, рыли по всем направлениям сомкнутые громады войск наших и какие тучи гранат лопались над головою моею и под ногами моими!»³¹¹.

К полудню на правом фланге французов появились головные колонны 15-тысячного корпуса маршала Даву и пошли в атаку на Кляйн-Заусгартен и Зерпаллен, атаковав левый фланг армии Беннигсена. Наполеон поддержал Даву, бросив ему на усиление часть корпуса Сульта. Ценой невероятных усилий французам удалось сбросить русских с высот близ деревни Кляйн-Заусгартен, господствующих над этой частью поля сражения, и двинуться в направлении деревни Ауклаппен и леса под таким же названием. Селения Кляйн-Заусгартен и Зерпаллен переходили из рук в руки множество раз. Неся большие потери, Даву всё-таки двигался дальше в сторону леса Ауклаппен. Для русской армии возникает угроза выхода французов в её тыл и Беннигсен вынужден постепенно ослабляя центр перебрасывать войска к своему левому флангу, чтобы избежать обхода. Иначе русская армия могла оказаться отрезанной от пути отступления к Неману, то есть от русской границы.

Заметив, что значительная часть русских резервов сконцентрировалась против Даву, Наполеон решил нанести по центру русской армии удар силами 15-тысячного корпуса Ожеро. В этот момент началась сильная снежная буря, закрывшая поле боя тучами снега. Ослеплённые снегом французские войска, дезориентировавшись, потеряли нужное направление и отклонились влево. В результате 7-й корпус Ожеро неожиданно оказался менее чем в трехстах шагах прямо напротив большой центральной батареи русских из 72 орудий. Русские залпами разили врага, ибо почти каждый выстрел попадал в цель. Тучи русских ядер врезались в плотные массы вражеской пехоты и выкашивали целые ряды французов. За несколько минут корпус Ожеро потерял 5200 солдат убитыми и ранеными³¹². Сам Ожеро получил ранение. Беннигсен бросил на отступающего противника кавалерию и пехоту и перешёл в контрнаступление, пытаясь прорвать ослабленный центр наполеоновской армии. Немедленно атакующие русские войска поддержала артиллерия. Её огонь был сконцентрирован на гвардии Наполеона, стоявшей на кладбище Эйлау.

Тем временем, наступая, русские оторвались от своей основной линии и французы решили этим воспользоваться. Наполеон приказал Мюрату вести кавалерию в бой. Однако в этот момент русская пехота перешла в контрнаступление на позиции Ожеро. Разгорелся кровопролитный штыковой бой. Войска Ожеро, продолжая нести жестокие потери, начали отступать. Преследуя их, русская кавалерия почти прорвалась к ставке Наполеона. Очевидцы свидетельствуют, что, увидев эту атаку, Бонапарт произнес: «Какая отвага!»

Ещё мгновение, и французский император мог быть убит или захвачен в плен. Но в этот миг конница Мюрата на всем скаку врезалась в ряды русских войск. Начался ожесточенный бой с переменным успехом. Обе стороны понесли в нем тяжелые потери. Тем не менее атака конницы Мюрата спасла положение французской армии. Выдохшиеся в бою противники отвели оставшиеся войска на исходные позиции. Продолжалась только артиллерийская дуэль.

В двенадцать часов у деревни Зерпаллен Даву начал атаку на отряд русских войск под командованием К. Ф. Багговута. Сходу добиться успеха французам не удалось, и Наполеон был вынужден подкрепить Даву новыми силами. Атакованный с трех сторон превосходящими силами врага, Багговут начал отходить к деревни Клейн-Заусгартен. Беннигсен ввел в бой резервы, но это не спасло положения. Левый фланг русских начал медленно отступать к Кучиттену, оставляя в руках неприятеля опорные пункты своей обороны. Исправили положение 36 орудий на конной тяге под командованием Алексея Ермолова и 6000 человек из корпуса Лестока, которые прибыли на помощь войскам Остермана-Толстого³¹³.

Вскоре на всем левом фланге французы были отбиты. На этом фактически битва при Прейсиш-Эйлау закончилась. До девяти часов вечера продолжалась канонада с обеих сторон, но обессиленные и обескровленные войска больше не предпринимали новых атак. Сражение затихло к ночи. Окрестные селения были объяты пламенем, отблески которого зловеще отражались на войсках, ставших бивуаками на поле Эйлау, вид которого был ужасен: везде в неестественных позах валялись многочисленные трупы людей, изуродованные останки лошадей, разбитые фуры, пороховые ящики, лафеты, оружие.

Ночью русские войска начали отход. Французы уже не имели сил препятствовать этому. Один из очевидцев этого сражения так описывал его последствия: «Никогда прежде такое множество трупов не усевало такое малое пространство. Всё было залито кровью. Выпавший и продолжавший падать снег скрывал тела от удручённого взгляда людей». Говорят, что маршал Ней, глядя на десятки тысяч убитых и раненых, воскликнул: «Что за бойня, и без всякой пользы!»

В ходе битвы донские казачьи полки Платова не только охраняли фланги и действовали в тылу противника, но атаковали и контратаковали французов. Так, наблюдая за действиями французской кавалерии, атаман Платов заметил, что в разгар сражения несколько батальонов французской гвардии, в сильную пургу, начали неожиданную атаку на центр русской позиции. Атака грозила обернуться крупными неприятностями, поэтому Платов тут же бросил наперерез французам полк Д. М. Киселева 2-го. В пурге завертелась карусель поединков, атака гвардии Наполеона захлебнулась, а вскоре они отошли, оставив казакам двух офицеров и тридцать рядовых пленными³¹⁴.

В продолжение битвы донские казаки все время находились в движении, угрожая противнику в различных местах и отвлекая на себя от регулярной армии значительные силы врага. Есаул Н. О. Голубинцев из полка войскового старшины А. Н. Папузина с двумя сотнями казаков предпринял рейд в тыл французов, захватив ландкарты и часть обоза противника. Так же активно действовали и донские полки Г. Д. Иловайского 9-го, Т. Д. Грекова 18-го и В. И. Ефремова, захватив около шестисот солдат и офицеров неприятеля. Главнокомандующий русской армией Беннигсен, оценивая действия Платова в этом сражении, писал: «…Платов принял деятельное участие в сражении при Прейсиш-Эйлау. Он послал два казачьих полка Сысоева и Малахова на наше правое крыло, а полки Андронова и Киселева отправил к нашему центру, сам же направился на левый фланг с четырьмя полками, именно: Иловайского 9-го, Грекова 18-го, Ефремова 3-го и Папузина. Казаки правого крыла неоднократно препятствовали отрядам неприятельской кавалерии переправиться чрез болото впереди деревни Шлодиттен. Стоявшие в центре много содействовали поражению французских кирасир, пробившихся сквозь нашу первую и вторую линии; в особенности отличился при этом полк Киселева: он взял в плен одного офицера и 20 нижних чинов. Казачьи полки на левом фланге участвовали во всех атаках, произведенных нашими войсками, и взяли в плен 450 человек»³¹⁵.

Битва при Прейсиш-Эйлау явилась одной из самых кровопролитных битв того времени: русские потеряли 26 тысяч солдат и офицеров убитыми и ранеными, у французов убыль составила до 25 тысяч человек. Русские показали себя стойкими бойцами. Основную тяжесть, конечно, приняла на себя регулярная армия, особо отличились войска генерала Петра Багратиона и русские артиллеристы, уничтожившие почти весь корпус маршала Ожеро. Но донцы Платова оказались в этом сражении на высоте…

В этой битве впервые французские кавалеристы увидели в серьезном деле донских казаков, высоко оценив их индивидуальное боевое мастерство. Знаменитый французский мастер кавалерийского боя Ф. де Брак вспоминал о бое под Прейсиш-Эйлау капитана 1-го уланского полка Бро (ставшего потом полковником и командиром этого полка) с неизвестным донским казаком. «В одной из наших атак на казаков капитан Бро… уже думал уложить одного из них, взяв его с левой стороны, причем казак держал пику «вперед направо», – писал в своих воспоминаниях де Брак, – но вдруг, приподнявшись на стременах, казак быстро сделал «кругом отбей», и сбросил капитана на землю; его лошадь была взята, да и он бы подвергся той же участи, если б не смелая атака эскадронного командира Гюло, командовавшего тогда 7-м конно-егерским полком. Я присутствовал при перевязке капитана; плечо его было рассечено, как сабельным ударом³¹⁶. Мне случалось видеть старых казаков, атакованных нашими кавалеристами с коротким оружием, которые, остановившись против них, хладнокровно выжидали нападения, держа конец пики не прямо, так как при решительной атаке он мог быть отбит и тогда они погибли, а «вперед направо»; затем отразив атаку отбивом налево и отводя этим движением атакующего, сами увертывались налево и могли, в свою очередь, напасть на врага с левой его стороны»³¹⁷.

Казаки Платова удивили противника тем, что, по свидетельству прусского майора Бота, «атаковали неприятельскую конницу совокупными силами и сжатыми рядами»³¹⁸. Удивительным здесь является то, что казаки, которые, как считалось, не знали и не применяли сплоченного строя, считавшегося главным оружием регулярной кавалерии, применили его при Прейсиш-Эйлау. Еще одной неприятной неожиданностью для французов было то, что казаки Платова атаковали, и довольно успешно, их пехотные колонны. В рапорте Беннигсену Платов писал по этому поводу: «Полки Грекова 18-го и Ефремова 3-го первыми открыли сражение, атаковав пехотный полк, приблизившийся к русским позициям на ружейный выстрел. Пехоту они загнали в лес, а сопровождавшую кавалерию отогнали за батареи. В плен было взято до 30 человек. В три часа пополудни четыре полка – Иловайского 9-го, Грекова 18-го, Ефремова 3-го и Папузина – атаковали пехотную колонну из 1000 человек и гнали ее две версты, взяв в плен до 260 человек. После этого они атаковали вторую колонну, пленив на этот раз до 50 человек»³¹⁹.

В возможность успешных атак казаков на пехотные колонны французов не верили некоторые генералы и в русской армии. Возмущенный этим неверием, Платов в письме графу Х. А. Ливену отмечал: «…Я ссылаюсь на главнокомандующего и на всех в тот день, что я сражался и две колонны пехотные вырезал, а оставшихся в плен взял и доставил, пленные лучше скажут, кто сказанные колонны резал и какое войско, маршала Нея адъютант или штата его офицер, которого я чрез несколько дней уже полонил, тоже подтвердит, ибо сказанные колонны были их корпуса»³²⁰.

Обе стороны считали себя победителями в этом сражении, оба полководца известили об этом свои страны и правительства победными реляциями. Император Александр I по этому поводу учредил наградной золотой крест, по статусу приравненный к орденам Российской империи, с надписью «Победителю при Прейсиш-Эйлау. 27 генв. 1807 г.». Им награждались участники сражения – офицеры и генералы – представленные к орденами Святого Георгия 4-й степени и Святого Владимира 4-й степени, но по различным причинам не получившие их³²¹. Под впечатлением героизма русских солдат при Прейсиш-Эйлау император Александр Первый 13 февраля 1807 года учредил самую известную в дальнейшем награду – знак отличия Военного ордена, которой награждались за личное мужество на поле боя солдаты и унтер-офицеры русской армии. Награжденные этим знаком получали прибавку в треть жалованья и их нельзя было подвергать телесным наказаниям.

Русский главнокомандующий Беннигсен сохранил после сражения боеспособную армию, и военные действия продолжались. Наполеон, простояв на поле битвы десять дней, начал отступление в противоположном направлении. Казаки, бросившись в погоню, «кроме множества убитых, в плен взяли у неприятеля более тысячи человек»³²². Полководческое искусство донского атамана Платова в этой битве было отмечено орденом Александра Невского с алмазами³²³. Награды получили большинство полковых командиров из корпуса Платова: подполковник Малахов 1-й – орден Святой Анны 2-й степени, подполковник Андронов 1-й, войсковые старшины Греков 18-й, Ефремов 3-й, Попов 5-й и Киселев 2-й – орден Святого Владимира 4-й степени с бантом³²⁴.

После сражения при Прейсиш-Эйлау началась затяжная борьба, которую так не любил Наполеон. Арман де Коленкур, оценивая в своих мемуарах итоги четырехмесячной борьбы французов с русскими, сокрушался, что Наполеон не сумел добиться победного результата в короткий срок. «И господь знает, когда мы их настигнем!» – с горечью писал Коленкур³²⁵.

А настигнуть русскую армию французам активно мешали казаки корпуса Платова. В почти беспрерывных боях атаман наносил ощутимые уколы раздраженным французам. Восьмого февраля у Ландсберга казаки Платова захватили в плен около четырехсот французов, отбив при этом двести пленных соотечественников. На следующий день у селения Древенц казаки прибавили к захваченным пленным еще около двухсот солдат и офицеров противника³²⁶.

Не достигнув решающего успеха в генеральном сражении, Наполеон, решил отступить и, дождавшись весны, начать активные военные действия с тем, чтобы в одном-двух больших сражениях решить исход войны в свою пользу, как это ему практически всегда удавалось. «…Возможно я перейду на левый берег Вислы, чтобы в спокойных зимних квартирах находиться в безопасности от казаков и партизанских отрядов», – писал Наполеон своему гофмаршалу Дюроку³²⁷. Однако, узнав об отступлении армии Беннигсена в сторону Кенигсберга, Наполеон приказал кавалерии Мюрата преследовать русских.

Платов 28 января получил приказ главнокомандующего «днем и ночью тревожить неприятельские казаками аванпосты везде, где только к этому представится возможность». И с этого момента схватки казаков с напиравшими французами следовали практически ежедневно. «28-го, 29-го и 30 числа генваря, когда армия наша следовала к стороне Кенигсберга, – писал Платов в рапорте Беннигсену, – я с… полками, будучи в аръергарде, везде, где только неприятель покушался сделать на нас нападение, отражал оного с чувствительнейшим ему уроном и захватил в плен более двухсот человек, в том числе офицеров два. 31-го числа генваря вытянуты все полки впереди аванграрда, расстоянием на четыре мили для содержания пикетов, а в ночное время по всем местам, где только был против нас неприятель, тревожили его беспрестанно, заставляя быть в ружье и не допуская фуражировать по селениям. Того же 31-го числа отряженная из полков Андронова и Сысоева партия в двухстах человеках, полка Андронова при хорунжем Кочеткове, напав близ селения Будбуждорфа³²⁸ на неприятельский эскадрон, разбила его и взяла в плен четырех рядовых»³²⁹.

31 января произошел удивительный, и единственный, случай братания донельзя уставших французов и донских казаков. Это было бы невероятно, если б его не сообщил в своем рапорте Наполеону маршал Мюрат: «Унтер-офицер, командовавший пикетом, сказал мне: «Был момент, когда казаки сделали нам знак приблизиться, направив свои пики назад; мы подъехали, и они предложили нам водку, которую мы вместе распили, как наилучшие друзья. Пожимая нам руки, они говорили: «Храбрые казаки, храбрые французы!»³³⁰

1–2 февраля при селении Боргесдорф казачьи полки Андронова и Сысоева, усиленные восемью эскадронами Сумского гусарского полка атаковали и разгромили двенадцать эскадронов 3-й драгунской дивизии под командованием генерала Мильо. «Эта стычка, делающая большую честь отряду Сумского гусарского полка и казакам, – отмечал в своих мемуарах главнокомандующий русской армии Беннигсен, – …стоила неприятелю убитыми и ранеными четыреста человек; кроме того, французы потеряли орла, десять штаб- и обер-офицеров и 167 рядовых кавалеристов, взятых нами в плен»³³¹. Французский капитан Обри, служивший в 12-м драгунском полку этой, по его мнению, «великолепной драгунской дивизии Мильо, составленной из старых солдат и считавшейся наиболее стойкой», пытаясь разобраться в поражении, писал: «Я не знаю, встретили ли они сильного противника, но они были вынуждены отступить. …В их рядах произошло замешательство, панический страх овладел ими и большая часть этой прекрасной дивизии была заколота казаками и попала в плен»³³². Мюрат, удрученный этим поражением дивизии, входивший в состав его корпуса отправил Наполеону рапорт, в котором просил: «Я прошу Ваше Величество отправить эту дивизию в тыл, на нее невозможно расчитывать…»³³³.

3 февраля донские казачьи полки Попова 5-го, Иловайского 9-го и Малахова 1-го в составе отряда ругулярных войск под командованием генерал-майора Н. Ф. Корфа отличились в победоносном сражении с французами при селении Мансфельд. Уничтожив до двухсот солдат противника, казаки «взяли в плен одного капитана и семьдесят рядовых, кои и доставлены к …войсковому атаману Платову»³³⁴.

Шестого февраля атаману Платову, в связи с отъездом князя Петра Багратиона в Петербург, были подчинены войска, которыми он до этого командовал. Казачий атаман таким образом стал командующим всего русского авангарда, начавшего преследование отходившие на зимние квартиры французские войска. Регулярные войска, подчиненные Платову, состояли из четырех отрядов. В первый отряд генерал-майора барона Корфа входили 1-й, 7-й, 20-й, 21-й и 25-й егерские полки; второй отряд в составе Сумского, Изюмского, Александрийского гусарских и 4-го егерского полков возглавлял генерал-майор граф Пален; третий отряд генерал-майора Маркова включал в себя Ингерманландский и Московский драгунские полки, Елисаветградский гусарский, Екатеринославский гренадерский, Псковский мушкетерский, 3-й и 24-й егерские полки, два эскадрона Митавского драгунского полка и восемь орудий конной артиллерии. Генерал-майор Щербатов возглавил третий отряд, в состав которого входили Ольвиопольский гусарский, Конно-Литовский, Костромской мушкетерский, Старооскольский мушкетерский и 5-й егерский полки. Для оперативной связи с этими отрядами в штаб Платова были присланы дежурными офицерами полковник Г. В. Розен 2-й, в дальнейшем генерал-майор, ротмистр Кавалергардского полка В. В. Левашов, впоследствии известный государственный деятель, флигель-адъютант С. С. Голицын, «которые не только переводили, некоторые диспозиции, особенно написанные на французском языке, но и разъясняли донскому атаману полученные приказания». Началась новая полоса почти беспрерывных стычек и боев…

Восьмого февраля казачьи полки Папузина, Попова 5-го, Иловайского 9-го, Малахова 1-го, Ефремова 3-го, Грекова 18-го, Андронова 1-го, Сысоева 3-го, Киселева 2-го начали преследование французов по дорогам на Либштадт, Ландсберг и Гейльсберг. На следующий день полки Ефремова 3-го и Грекова 18-го неожиданной атакой захватили Ландсберг, взяв в плен 134 солдата и лазарет с четырьмя ранеными офицерами и 380 солдатами³³⁵. Продолжив преследование неприятеля до селения Дрейвенец, казаки, как отметил Платов в своем рапорте Беннигсену, «гнали во весь день с подкреплением гусарских полков отряда генерал-майора Палена, принудив оставить пушку и множество обоза»³³⁶.

«10 февраля подполковник Попов 5-й с полками Иловайского 9-го и Малахова, вытеснив неприятеля из местечка Мельзак, занял оное, – писал биограф Платова Николай Смирный, – а полки Грекова 18-го и Ефремова того же числа, имея при селении Кальштейн с неприятельской пехотой сражение, отрезали часть оной в лесистом месте и побили наголову. Неприятель бежал к селению Битрих-Дорф, где находилась часть аръергарда, но казаки… настигнув у сего самого селения помянутый аръергард, вступили с ним в… сильное сражение… Казаки с обыкновенной своей хитростью и неимоверной отважностью ударили на него и, не давая ему времени расположиться и открыть огонь, разбили и обратили его в бегство, положив на месте до трехсот человек и взяв в плен одного офицера, одиннадцать унтер-офицеров и девяносто восемь рядовых, причем отбита у них также одна пушка.

Одиннадцатого февраля полки Киселева и Папузина, преследуя неприятельский отряд к селениям Гронау и Петерсвальду, «напали на оный, разбили и взяли в плен одного офицера штаба маршала Нея, двух унтер-офицеров и девяносто восемь рядовых». Два дня спустя казачьи полки Андронова и Сысоева вытеснили французов из Вормдита за Пассаргу, преследуя их до Гутштадта. Здесь они соединились с отрядом Попова 5-го, атаковали противника, захватив в плен восемнадцать французских солдат. В этот же день другие казачьи полки – Ефремова 3-го и Грекова 18-го – спешившись, обстреляли колонну французов, а когда те стали отступать сели на коней и перерезали им дорогу, по которой отступавшие планировали соединиться с расположившейся неподалеку колонной пехоты. Решительной атакой казаки разгромили отрезанный отряд, пленив 48 солдат³³⁷.

Пятнадцатого февраля 1807 года атаман Платов достиг города Гутштадта, где соединился с пятью казачьими полками под командованием генерал-майоров Н. В. Иловайского 5-го и В. Т. Денисова 7-го, недавно прибывшими с Дона³³⁸. Атаковав неприятеля, Платов заставил маршала Нея оставить Гутштадт. Отступая, французы разрушили все мосты на реке Алле, но казаки, переправившись вплавь, преследовали французов более мили по дороге на Алленштейн. «Неприятель, – писал биограф Платова Николай Смирный, – потерял убитыми до четырехсот человек, а в плен взятыми пятьдесят пять человек. Наших раненых отбито более ста человек»³³⁹. Ней об этих же событиях писал в рапорте маршалу Бертье несколько другое: «После двух часов марша аръергард, покинувший Гутштадт в половине первго, был атакован кучей казаков, числом до 1200; стрелки и несколько рот 30-го полка встретили их весьма сильным и смертоносным огнем в упор, внеся беспорядок в их ряды. После чего 10-й егерский полк перешел в атаку, порубил человек 30 казаков и захватил 4… При выходе из деревни Шпигельберг казаки произвели вторую общую атаку, издавая ужасные крики…»³⁴⁰.

Продолжая преследование противника в сторону Лаунау, казаки Платова двадцатого февраля пленили двух офицеров и семьдесят четыре солдата. В последующие дни атаман преследовал французов в направлении Петерсвальда, Гронау к деревне Альтенкирхен. Только в бою у деревни Гронау казаки Платова взяли в плен поручика, капитана и шестьдесят солдат³⁴¹. Потери донских полков за этот период составили убитыми двух офицеров и пятьдесят казаков, ранеными – трех офицеров, двух урядников и сто пятьдесят казаков³⁴².

Четырнадцатого февраля из-за собственной оплошности и самонадеянности в плен к французам попал командир первого отряда авангарда Платова генерал-майор барон Н. Ф. Корф³⁴³. Его показания об усталости и бедственном положении русской армии побудили Наполеона приостановить отход, а девятнадцатого февраля перейти в наступление. В тот же день французская кавалерия заняла дороги, ведущие из Гутштадта в Аренсдорф и дальше в Либштадт. Платов, находившийся в Вольфсдорфе и не ожидавший такого поворота событий, оказался со своим корпусом в окружении. Ночью двадцатого февраля, сняв неприятельские пикеты, Платов на рассвете сумел выйти на небольшую дорогу, ведущую из Аренсдорфа в Фреймаркт и Лаунау, выбравшись из окружения. Вечером двадцатого февраля корпус Платова присоединился к дивизии генерала Сакена в Лаунау³⁴⁴.

Двадцать третьего февраля Беннигсен начал отвод своей изможденной армии к Бартенштейну для устройства на зимние квартиры. Три дня спустя и Наполеон отдал приказ об отводе своей армии на зимние квартиры. Корпус Нея двадцать восьмого февраля, покинул позиции при Цехерне, начав отход в сторону Гронау и Альткирх. Преследуя отходившего противника, казаки Атаманского и Иловайского 8-го казачьих полков атаковали их на марше, захватив в плен лейтенанта, капитана и 60 солдат³⁴⁵. В письме графу Х. А. Ливену Платов писал об этом сражении: «…Вчерашнего дня пред Гутштадтом не более за три версты, покатал их малые две пехотные колонны, большую часть выкололи казаки пиками, последние избавились пушками своими, в плен взято: капитан один и один же поручик, рядовых с унтер-офицерами и одним барабанщиком с барабаном более шестидесяти. С нашей стороны, хвала Богу, урон малой»³⁴⁶.

Несколько по-иному описал этот бой маршал Ней в своем рапорте Бертье от 28 февраля: «В три часа пополудни колонна из тысячи кавалеристов, наполовину гусар, наполовину казаков, дебушировала из Гронау на Альткирх. Генерал Марконье расположил 69-й полк таким образом, чтобы казалось, будто у него весьма небольшие силы. Неприятель произвел яростную атаку, и был отброшен выстрелами в 15 шагах от строя. Огонь был столь смертоносен, что при отступлении неприятель оставил на поле боя 23 лошади и большое число людей»³⁴⁷.

Командир Атаманского полка майор С. Ф. Балабин «в воздаяние отличного мужества и храбрости, оказанных в сражении 28 февраля при С. Гронау против французских войск», был награжден орденом Святого Георгия 4-й степени. Есаул этого полка Евсеев получил орден Святого Владимира 4-й степени с бантом, а хорунжий Ф. К. Саринов, возглавивший конную атаку на одну из пехотных колонн, стал кавалером ордена Святой Анны 3-й степени³⁴⁸.

Подводя итог деятельности корпуса Платова за февраль 1807 года, полковник Г. В. Розен отмечал: «Действия легкого корпуса с 7-го февраля по 1-е марта доказывают ясно неутомимость и отличную храбрость войска Донского, мужество и военные достоинства предводителя их. Неприятель, совершенно разбитый при Прейш-Ейлау, лишившись лучшей своей кавалерии в делах после оного бывших, вынужденный почти всю свою остальную расстроенную отвести для поправления и формирования, должен был необходимо закрывать армию в ее отступлении пехотою. Казаки, вооруженные пиками, вооружили себя неприятельскими ружьями»³⁴⁹.

В начале марта 1807 года корпус Платова, вместе со всей русской армией, расположился на зимние квартиры по левому берегу реки Алле.

В это время польскому корпусу генерала Юзефа Зайончика, входившему в состав армии Наполеона, удалось прервать связь главных сил русской армии с корпусом генерала Эссена на Нареве. Платов получил приказ Беннигсена во что бы то ни стало восстановить прерванные коммуникации.

Присоединив к своим десятки казачьим полкам два кавалерийских и один егерский полки, Платов начал поэтапное наступление на позиции Зайончика. Происходили, в основном, мелкие стычки с поляками, которые, как правило, отступали, оставляя казакам деревни, лежавшие на коммуникациях русской армии. Вскоре передовые разведывательные дозоры Платова встретились с отрядом генерал-майора Витгенштейна, входившего в состав корпуса Эссена. Его связь с главной армией была восстановлена.

Основными силами своего корпуса Платов утвердился в Пассенгейме, а его передовые конные отряды проникли до Остереде, где в то время находилась главная квартира маршала Даву. Седьмого марта казачьи полки Карпова 1-го, Ефремова 3-го и Андронова 1-го, встретив крупные силы противника у мельницы Присово, «несмотря на неудобность места, крутизну берегов речки и сильную защищенность места и берегов ружейными выстрелами, пустились вброд через речку, отрезали неприятеля от леса, сделав сильный на него удар». Кроме сильного урона убитыми и ранеными, французы потеряли пленными капитана, четырех поручиков, двенадцать унтер-офицеров и восемьдесят шесть солдат³⁵⁰. Генерал Зайончик, признавая неудачу, отмечал в своем рапорте: «Посты у Дембовиц и Присово были атакованы казаками. Мы потеряли 200 человек, это тяжелый урок для неопытных войск, который не предотвратили все мои инструкции и все мои указания»³⁵¹. Этим успехом казаки практически очистили левый берег Омулева от неприятеля.

Восьмого марта Платов отправил майора С. Ф. Балабина 2-го с половиной Атаманского полка в сторону Нейденбурга-Остероде с разведывательными целями. В 35 верстах от Куркена казаки встретились с авангардом корпуса Даву, атаковали его, захватив в плен офицера и 24 солдата. Генерал Гюден, командир 3-й дивизии, в рапорте маршалу Даву писал: «Две партии, одна вышедшая из Шомбиен, другая – из Куркена, зашли слишком далеко и были одновременно атакованы 200 казаками. Эти две партии очень хорошо дрались, и им удалось отступить… Разведчики из этих двух партий числом в десять в одной и шесть в другой зашли слишком далеко, и казаки атаковали их на полном скаку… им пришлось сдаться в плен. У неприятеля убито четыре казака и несколько ранено»³⁵². Следствием этого боя казаков с поляками явился перенос Главной квартиры французской армии из Остероде в Финкенштейн, то есть вглубь своего расположения, подальше от казаков…

9 марта 1807 года между Вилленбергом и Ортельсбургом произошел бой между казачьими полками Иловайского 5-го, Иловайского 10-го и Грекова 18-го, с одной стороны, и французской пехотой (25-й драгунский полк) и польской кавалерией, с другой. Используя знаменитую казачью «лаву», донцы выманили противника на равнину, затем стремительно атаковали его фланги. Участник боя, армейский капитан П. А. Чуйкевич, писал о последовавших затем событиях: «Неприятель, быстротою маневра пораженный, пришел в крайний беспорядок, драгуны не могли ни выстроиться, ни действовать свободно, будучи окружены и заглушаемы криками казаков, которые между тем пиками своими рассеивали между ними смерть и ужас»³⁵³. Атаман Платов в своем рапорте писал, что 25-й драгунский полк французов «на прах истреблен», в плен взяты 2 офицера, 35 рядовых, а командир полка полковник Мербёф убит³⁵⁴.

Глубоко изучивший этот вопрос современный историк А. И. Сапожников внес интересные уточнения об этом бое. «В бою… при Вилленберге, – пишет он, – 25-й драгунский полк под командой полковника Филиппа Орнано, кузена Наполеона, понес самые значительные офицерские потери за весь период существования полка. Был убит лейтенант Ле Мутон де Буадефре, смертельно ранены су-лейтенанты Данмер-Клебрук, Терве, Нервезе, ранены капитан Галуа, су-лейтенанты Адам, Москье, де Бомон. В плену оказался лейтенант Марбёф³⁵⁵ и, возможно, еще два офицера. Платов утверждал, что полк «на прах истреблен», однако он все же продолжал службу и был расформирован только в 1814 году»³⁵⁶.

Тринадцатого марта отряд генерал-майора Н. В. Иловайского 5-го в составе четырех казачьих полков (Иловайского 5-го, Иловайского 10-го, Грекова 18-го и Карпова 1-го) атаковал противника у селения Малга. Здесь укрепился полк Я. М. Домбровского, прославившийся подвигами в Италии и на Рейне, и пятнадцать эскадронов из других полков. В результате многочасового боя у противника, как писал Платов в своем рапорте «из числа пятнадцати эскадронов малые только остатки могли спастись бегством», были «взяты в плен командир Домбровского полка полковник граф Стаковский, подполковник Пясецкий, ротмистр и подпоручик, товарищей³⁵⁷ сорок восемь и рядовых сто семьдесят человек»³⁵⁸. Заметной потерей у донцов была гибель в рукопашном бою с саблей в руке командира полка полковника Ивана Акимовича Карпова 1-го, убитого пулей навылет. Кроме полковника Карпова казаки потеряли убитыми капитана Дурняпина, урядников Каргопольского и Глазунова и семь казаков.

Всего за март казаки, кроме полковника Карпова 1-го, убитыми потеряли двух обер-офицеров, двух урядников и восемнадцать казаков; в мартовских боях было ранено три обер-офицера и столько же унтер-офицеров, пятьдесят восемь рядовых казаков³⁵⁹.

С переводом главной квартиры в селение Мильшевен, туда перешла часть Атаманского полка во главе с майором С. Ф. Балабиным, остальная его часть расположилась в Кукуксвальде. Полк Сулина 7-го был поставлен в Прейлове, между Пассенгеймом и Вартенбургом, полк Селиванова занял позиции в Крживоногах, Исаева 2-го – в Пассенгейме, Ефремова 3-го – в Симплатаме, отряд генерал-майора Иловайского 5-го расположился в Ортельсбурге и Шен-Демерау³⁶⁰. Они должны были «посылать ежедневно и в не обыкновенное время разъезды к рекам Омулеву и Алле, дабы открывать неприятеля и, беспокоя его тревогой, держать в непрерывном страхе, от чего он терял много людей и лошадей»³⁶¹.

Наступил апрель. Казаки Платова продолжали активно тревожить неприятеля мелкими нападениями, нервируя его и выводя из строя людей и лошадей. Первого апреля генерал-майор Иловайский 5-й с четырьмя казачьими полками принял бой в Ортельсбурге, который пытался отбить отряд французов, состоявший из кавалерии и пехоты с тремя орудиями. Атаковав противника с двух сторон, Иловайский выбил его из города, уничтожив двуз офицеров и 76 солдат.

В это же время казачий полк Исаева 2-го, располагавшийся в Пассенгейме, был атакован отрядом французов в двести человек пехоты и конницы. Притворно отступив, Исаев заманил противника в ловушку, где на французов набросились полк Иловайского 8-го и часть Атаманского полка. Обратив противника в бегство, казаки захватили в плен майора, трех обер-офицеров и 93 солдата³⁶².

Пятого числа в главную квартиру русской армии в Бартенштейн прибыли русский император Александр I и прусский король Фридрих-Вильгельм Ш. Не видя в себе таланта полководца и помятуя об Аустерлицком поражении, Александр I приказом по армии всю полноту власти отдал в руки главнокомандующего Беннигсена. К вечеру того же дня в окрестности соседнего городка Шипенбейля прибыла 1-я гвардейская дивизия, в составе которой находился лейб-гвардии казачий полк под командованием полковника П. А. Чернозубова 5-го.

Тринадцатого апреля атаман Платов получил императорский рескрипт о пожаловании ему знаков ордена Святого Александра Невского с алмазами стоимостью в 9700 рублей³⁶³. В рескрипте было написано: «Знаменитые подвиги ваши и пламенная ревность к службе, оказанные вами особенно против фанцузских войск в нынешнюю кампанию, в течение которой вы с самого сражения при Прейсиш-Эйлау, предводительствуя казачьими полками, денно и нощно беспокоили неприятеля, находились повсюду сами и благоразумной всегда предприимчивостью делали на него нападения; истребляли его и взяли в плен более четырех тысяч человек, таковые подвиги обращают особенное наше внимание»³⁶⁴. Матвей Иванович, зная, что Беннигсен представлял его к ордену Святого Георгия 2-й степени, был недоволен этой, столь ценной наградой. В письме своему доброму знакомцу графу Х. А. Ливену обиженный атаман писал: «Для собственного вашего знания откровенно донесу: мне известно представление главнокомандующего, чего я заслуживал и не сумневался, ибо есть примеры и милость Императорская изливалась и важнейшими награждениями в один раз по два, а тела тех с моими равняться не могут; неприятель наш в том чувствует, сколько он расстроен от казачьих полков, потеряв всю свою кавалерию, разве та осталась, которую я и с Донским Войском не видал, потеряли также полки неприятельские и пехотные от боя нашего, словом сказать, избита у неприятеля в три месяца гордость и дерзость, и помышляю я так, что труды мои, которые я приумножил от самого Прейсиш-Эйлауского дела до сего времени, Государю Императору известны, а именно: был я на снегу, не знал квартиры по обстоятельствам тогдашним более двух месяцев; в 9 дней, от 29 января по 8-е февраля, под Людосфальдом (Людвигсвальдом. – М. А.) сокрушил весь неприятельский авангард, который, не вытерпя от меня в те дни поражений денных и нощных, сверх того, всему их дерзкому неприятельскому войску тревог, отретировался он назад – я его один с Войском Донским преследовал боем до Прейсиш-Эйлау, где отбил у него наших раненых более тысячи человек; а потом вся неприятельская гордая и дерзкая армия ретировалась к Ламздорфу (возможно, к Ландсбергу. – М. А.), я за нею в ночь, где они по всей дороге в палубах своих бросили множество раненых своих; пред Ламздорфом 9-го числа ввечеру сражался с неприятельским аръергардом; не дав им в местечке остановиться, я отбил наших пленных пехотных полков более двухсот человек и их дерзких французов раненых офицеров и рядовых более трехсот человек; пошел за ними следом, не отставая на один час без роздыху до самого Гутштадта, и, сколько это было дней, не упомню, ибо тогда и пищи не имел у себя; сколько побито в то время их дерзких французов и сколько раз дрался я с ними, по чести, также не упомню, да и не было времени примечать. А только знаю то, что в те дни в преследовании офицеров взято в плен более ста человек; унтер-офицеров, барабанщиков и рядовых более трех тысяч человек и одну 12-ти фун. пушку, а под Людосфальдом – орел; кроме того, что под Людосфальдом прежде и опосля на другой уже марта месяца троекратно под Ортельсбургом, где истреблен весь полк 25-й драгунский и других их полков эскадроны; при Рудах, Котах и Далах полк Думбровского также на прах истреблен и других полков многие эскадроны и колонны пехотные, доказательством пленных оных полков и команд штаб и обер-офицеры со многими рядовыми покажут мое им угощение. Сколько же всех чрез все время мною доставлено пленных, право счет потерял, – главнокомандующий о сем известен, а я только знаю, что затруднительно мне было для препровождения их казаков от полков отделять до главной квартиры. Потом донесу вам мое сокрушение: если вся моя усердность с войском Донским еще неизвестна, скромность моя долго удерживала говорить, кто его, неприятеля, довел до такой крайности в рассуждении его расстройки денно и нощно, кто с ним сражался после Прейсиш-Эйлауского дела более десяти раз, кроме мелких дел. Неприятель это знает, и чувствует, и скажет истину, а потом Европа будет известна. В прекращение моего сокрушения донесу, что чево я боюсь, если мои подчиненные, рекомендованные, не удостоятся получить Императорского награждения, начиная от генерал-майора Иловайского 5-го до хорунжего чину, совершенно потеряют доверенность, и упадет в них тот дух, который в них вложен, и делали они такие и небывалые еще дела сверх присяги и должности их. Кавалерию неприятельскую пренебрегали и в пехоту много вревывались и разбивали, – что еще больше делать, скажите, пожалуй, когда это бывало?»³⁶⁵ Обиженный Платов не стал носить алмазные знаки ордена Александра Невского на мундире, а отправил алмазы в Новочеркасск своим четырем дочерям на серьги³⁶⁶. А желаемый орден Святого Георгия 2-й степени Матвей Иванович получит в конце ноября этого же, 1807-го, года.

Двадцать первого апреля крупные отряды противника, базировавшиеся в Вилленберге, Валендорфе, Малге и Омулев-Офене, на рассвете разными дорогами выступили к Ортельсбургу и Пассенгейму. Получив от Иловайского 5-го сведения о движении крупных сил из корпуса генерала Зайончика к Пассенгейму, атаман Платов направил ему в помощь полки Атаманский, Иловайского 8-го и три эскадрона павлоградских гусар под командой полковника барона Розена 1-го. Сам атаман с оставшимися силами своего корпуса, при двух орудиях, закрепился впереди Пассенгей-ма, на горе, по дороге к селению Ваплиц. Казачьи полки Ефремова 3-го и Селиванова были направлены вправо от Пассенгейма для наблюдения за дорогами к Алленштейну, откуда также мог появиться неприятель. В результате боя противник был остановлен и отогнан за Едвабно, потеряв убитыми до двухсот человек и пленными офицера и тринадцать рядовых.

Собрав свои силы в Пассенгейме, атаман Платов в полночь тридцатого апреля двинулся к Малге, стараясь выманить противника на левый берег реки Омулев. Его корпус состоял из Атаманского, Иловайского 8-го и Ефремова 3-го казачьих полков, трех эскадронов Павлоградского гусарского полка во главе с майором Игельстромом, и батальона Первого егерского полка под командой барона Розена 2-го. Утром, у Алленштейна, к Платову присоединился казачий отряд генерал-майора П. Д. Иловайского 2-го.

Подойдя к Алленштейну, Платов увидел французскую пехоту с пятью пушками, укрепившуюся перед городом. Приказав атаковать противника, атаман на виду неприятеля послал несколько партий казаков для поиска переправ через реку Алле. Спешившиеся гусары, егеря и казаки заняли высоты перед городом и вдоль дороги от Пассенгейма и открыли огонь по французам, выдвинувшимся перед форштадтом. Неприятельские стрелки отступили в город.

В этот момент Платов получил известия от разведки, что из лагерей, расположенных по левобережью Алле у Альтгофа и Ликузена, выдвинулись четыре колонны пехоты с артиллерией из корпуса маршала Даву, подкрепленные кавалерией. Подойдя к Алленштейну, французы заняли позиции перед выходами из города, поставив на возвышенностях батареи. Платов приказ своим артиллеристам занять холм, расположенный напротив правого фланга врага, и открыть огонь по французской пехоте. Удачными залпами четырех орудий Донской артиллерии казаки заставили одну французскую колонну укрыться в лощине, накрыв очередными залпами два сарая с неприятельской пехотой³⁶⁷.

В десять часов утра на подкрепление корпусу Платова прибыли два батальона генерал-майора Кнорринга с восемью орудиями. Бой за Алленштейн разгорелся с новой силой и продолжался до семи часов вечера. Огнем своей артиллерии Платову удалось накрыть часовню, в которой укрылось множество французов. Оставив на ночь на высотах у Алленштейна три сотни казаков для наблюдения и «частой тревоги неприятеля», Платов с корпусом вернулся в Пассенгейм. По данным беженцев из Алленштейна, французы потеряли во время боев за этот город «убитыми одного полковника и десять офицеров, нижних чинов с ранеными до пятисот человек»³⁶⁸.

Главнокомандующий армии Беннигсен, приславший Платову сто знаков отличия Военного ордена для награждения отличившихся казаков, писал об этом периоде военных действий: «Генерал Платов по-прежнему продолжал тревожить неприятеля днем и ночью небольшими казачьи отрядами, в особенности – на речке Омулеве. Казаки нападали то на один, то на другой из неприятельских постов и всякий раз захватывали пленных. Неприятель до крайности утомленный такими постоянными и внезапными нападениями, начал сооружать земляные укрепления во всех местах, где только представлялось возможным переправиться чрез реку»³⁶⁹.

Высоко оценил действия казаков Платова генерал Н. Н. Раевский, писавший в Петербург графу А. Н. Самойлову: «Платов делал чудеса и теперь всякий день приводит пленных»³⁷⁰.

Сам же Платов, явно преувеличивая успехи своих казаков в борьбе с французами, писал императрице Марии Федоровне в Петербург: «Гордость, а больше дерзость французов выбита из головы их. Доведены они до изнурения. Кавалерия их дерзкая донскими казаками вся истреблена, а пехоты они потеряли много и много. Сидят они теперь кроме Данцига против нас как мыши в норах, так и они за реками Алле и Омулеею оборонительно в окопах, где я с ними 30 апреля при Рудах и Малге, а 1-го мая под Алленштейном делал дела, слава Богу, удачно»³⁷¹.

Тем временем Наполеон решил, что приспело время открыть активные боевые действия против русских дивизий. Всю зиму он собирал и обучал войска, и вот теперь в его руках находилось 220 тысяч бойцов. В занятой французами Пруссии стояло еще примерно 170 тысяч солдат и офицеров. Ценой огромных усилий Наполеону удалось наладить снабжение такой огромной армии продовольствием и провиантом.

Русская армия, хотя и пополнилась за зиму новыми отрядами, была снабжена значительно хуже, чем армия противника. Но и в этом состоянии она горела желанием сразиться с дивизиями Наполеона. Главнокомандующий армии Беннигсен планировал начало решительного наступления на самый конец мая, но уже в двадцатых числах этого месяца, поторапливаемый императором Александром Первым, он начал движение на корпус маршала Нея, стоявшего у Гутштадта впереди главных сил французской армии. Двадцать третьего мая русская армия подошла сюда. Корпус Платова в это время находился в районе Берфрида. Исполняя приказ Беннигсена, атаман оставил в городе Ортельсбург казачий полк генерал-майора В. Т. Денисова 7-го, а в Пассенгейме – полк войскового старшины В. А. Сысоева 3-го. В их задачу входило «делать частые разъезды к стороне неприятеля, беспокоить и наблюдать его движение и маскировать выступление корпуса… Платова из окрестностей Пассенгейма». Свой корпус атаман разделил на четыре отряда. Первый отряд составил Атаманский полк с частями авангарда под общим командованием сенатора, графа Строганова. Во второй отряд под командованием генерал-майора Чаплица вошли Павлоградский гусарский полк, егерский полк, две роты стрелков и две роты Донской артиллерии по шесть орудий в каждой. Третий отряд, состоявший из казачьих полков С. Д. Иловайского 8-го, В. И. Ефремова 3-го и С. С. Сулина 7-го, возглавил генерал-майор А. К. Денисов 6-й, прибывший в действуюшую армию в апреле. Во главе четвертого отряда, состоявшего из полков Н. В. Иловайского 5-го, Т. Д. Грекова 18-го и О. В. Иловайского 10-го, возглавил генерал-майор Н. В. Иловайский 5-й³⁷².

24 мая Платов, получив накануне приказ главнокомандующего русской армией, переправился через реку Алле между Гутштадтом и Алленштейном с целью препятствовать соединению корпусов маршалов Даву и Нея, а частью своих сил действовать в тылу неприятеля. Первым через реку переправился отряд генерал-майора Иловайского 5-го, сбил французские посты, облегчив переправу Атаманскому полку. Отряд генерал-майора Денисова 6-го, преодолев сопротивление французов, засевших на левом берегу Алле в окопах, также перебрался на левобережье Алле, двинувшись в сторону Гутштадта. У деревни Розенгарт Денисов столкнулся с крупными силами кавалерии французов, которую атаковал силами трех казачьих полков. Неприятель, которого казаки, опрокинув после непродолжительно схватки, гнали до окопов пехоты, потерял «убитыми множество, в плен взяты один генерал, который вскоре …от ран и умер³⁷³, полковник один, майоров два, нижних чинов восемьдесят»³⁷⁴.

Отряд донцов, состоявший из Атаманского и генерал-майора Иловайского 5-го полков, встретил у деревни Квец обоз корпуса маршала Нея, следовавший из Гутштадта в сопровождении тысячи пехотинцев и конников. Атаковав французов одновременно с разных сторон, казаки «совершенно разбили противника». По данным биографа Платова Николая Смирного в этом бою «более трехсот человек легло на месте, между которыми много было офицеров; в плен взяты гутштадский комендант полковник Мурга, подполковник один, обер-офицеров сорок пять, нижних чинов четыреста девяносто один»³⁷⁵. Победителям достался обоз, «в числе которого много находилось генеральских и офицерских экипажей, канцелярия маршала Нея с секретарями, собственно его экипаж с казной и гардеробом; фуры, наполненные съестными припасами, винами и провиантом; много рогатого скота… Сверх того, в обозе находилось двадцать пять штаб-и обер-офицерских жен, которых страх во время нападения казаков сделал мертвыми, но ласковый прием победителей и обнадеживания разогнали ужас их и успокоили в рассуждении будущей жизни»³⁷⁶.

Французы также вынуждены были признать потери, понесенные корпусом Нея. Так в 78-м бюллетене французской армии от 31 мая говорилось о сражении 25 мая: «Наш урон состоял в ста шестидесяти человеках убитых, двухстах раненых и двухстах пятидесяти взятых в плен. Большая часть последних была схвачена казаками, которые поутру, прежде атаки, пришли в тыл армии»³⁷⁷.

Вскоре Платов собрал вместе разъединенные силы своего корпуса, заняв позиции у Алленштейна для наблюдения за действиями корпуса маршала Даву. 25 мая, исполняя приказ главнокомандующего, Платов соединился с армией, заняв позиции на правом берегу реки Пассарги, напротив селения Депень. Для разведывания действий противника атаман направил на противоположный берег Пассарги сто казаков из полка генерал-майора Иловайского 5-го, которые произвели переполох в стане неприятеля и привели с собой двух пленных.

28 мая русская армия двинулась к Гутштадту. Казачий корпус Платова находился на ее правом фланге, прикрывая это направление. После переправы армии через реку Алле казаки сожгли все мосты, изрубили понтоны, два часа сдерживая напор французского авангарда. Четыре казачьих полка из отряда генерал-майора А. К. Денисова 6-го в это время прикрывали отход корпуса генерал-майора графа Каменского 2-го. Главнокомандующий Беннигсен признавался, что сведения, получаемые им от высылаемых Платовым по всем дорогам партий казаков, давали ему возможность «получать своевременно известия о намерениях французов» и главнокомандующий «был в состоянии делать соответствующие свои распоряжения; это представлялось до чрезвычайности важным, чтобы не раздроблять бесцельно мои силы, которые я должен был противопоставить по возможности сосредоточенными главным атакам неприятеля»³⁷⁸.

Отступая, русская армия подошла к Гейльсбергу, где 29–30 мая произошло сражение между русской и французской армиями. В первый день сражения, на равнине перед Лангевизе, кавалерия Уварова атаковала 1-ю драгунскую дивизию Латур-Мобура, в помощь которой Мюрат бросил 3-ю кирасирскую дивизию, а потом лично повел в атаку бригаду легкой кавалерии Пажоля. Заметив опасную атаку французов на правый фланг нашей армии, атаман Платов бросил «на неприятельскую кавалерию и пехоту, в знатном количестве бывшую», казачьи полки генерал-майоров П. Д. Иловайского 2-го и А. К. Денисова 6-го, войсковых старшин Ф. Н. Астахова 4-го и И. А. Селиванова 2-го, Атаманский полк и часть казачьего полка генерал-майора Н. В. Иловайского 5-го. Схватываясь с кавалерией французов, казаки прогоняли ее до позиций французской пехоты, которая встречала донцов пушечными выстрелами. В результате многочасового боя казакам удалось не допустить захвата деревни Розенгартен на правом фланге русских позиций, «при сем побито наголову весьма довольно, а в плен взяты офицеров один и рядовых девять человек»³⁷⁹. В бою особо отличились казаки из отряда генерал-майора А. К. Денисова 6-го, который за это сражение был награжден Золотой саблей, украшенной алмазами и надписью «За храбрость»³⁸⁰.

С заходом солнца ожесточенное сражение при Гейльсберге прекратилось. Оно почти без перерыва длилось с восьми часов утра и чрезвычайно утомило обе стороны. Французы потеряли восемь тысяч человек, потери русских составили около десяти тысяч бойцов.

На рассвете начались передвижения больших масс французских войск. Чтобы скрыть свой маневр, Наполеон произвел несколько демонстративных атак на позиции русской армии, но они были отбиты. Основная масса наполеоновских войск тем временем двигалась по дороге на Бартенштейн и Прейсиш-Эйлау. В ночь на тридцать первое мая туда же Беннигсен двинул и русскую армию. Корпус Платова прикрывал движение всей армии, «не допустив нигде сближения к нашей армии, а мосты все через Алле жег и истреблял».

К этому времени имя Платова и боевые подвиги его казаков стали широко известны в русской армии. Об атамане и донцах стали писать люди, доселе практически ничего не знавшие о них. Князь С. Г. Волконский, участник сражения при Гейльсберге, писал: «Часто были штыковые схватки, замечательные кавалерийские атаки, из которых одна была под предводительством атамана Платова с храбрыми его казаками, а другая – с регулярной кавалерией под предводительством генерал-адъютанта Уварова»³⁸¹.

Другой участник этого сражения, в будущем знаменитый литератор, журналист и издатель, Фаддей Венедиктович Булгарин³⁸², служивший в Уланском Цесаревича полку, встретил Платова в момент боя 30 мая. «Здесь же я в первый раз увидел знаменитого атамана Донского войска Матвея Ивановича Платова (бывшего тогда генерал-лейтенантом и не имевшего еще графского достоинства), которого имя повторялось в каждой реляции. Он пронесся мимо нас на рысях, со своим Атаманским полком. Матвей Иванович Платов был сухощавый, уже не молодой человек, и ехал согнувшись на небольшой лошади, размахивая нагайкой. За ним шел стройно, по три справа, его геройский полк. Все казаки Атаманского полка носили тогда бороды и не было бороды в полку ниже пояса. Казаки одеты были в голубые куртки и шаровары, на голове имели казачьи бараньи шапки, подпоясаны были широкими патронташами из красного сафьяна, в которых было по два пистолета, а спереди патроны. У каждого казака за плечами висела длинная винтовка, а через плечо, на ремне, нагайка, со свинцовой пулей на конце, сабля на боку и дротик в руке, наперевес. Шпор не знали тогда казаки. Люди были подобранные, высокого роста, плотные, красивые, почти все черноволосые. Весело и страшно было смотреть на них!»³⁸³

День спустя русская армия выступила из Бартенштейна и направилась к Фридланду. Корпус Платова в это время двигался через Нонен, Розенорт и Левекштейн, став к вечеру первого июня лагерем около селения Лагорбен. Второго июня Платов прибыл к Фридланду. Здесь же находилился и лейб-гвардии казачий полк. Стремясь воспрепятствовать французам в их стремлении овладеть переправой через реку Алле, Беннигсен направил туда генерала А. С. Кологривова с гвардейской конницей и частью лейб-казаков. «В Фридланде в это время уже находился лейб-гвардии казачьего полка поручик Каменнов 1-й с полковым аудитором Костиным и командою из 25 лейб-казаков и 25 улан и гусар, присланный для приема продовольствия полкам первой кавалерийской дивизии, – записано в «Истории лейб-гвардии казачьего полка». – Узнав о приближении французов, Каменнов поспешил приготовить обозы и тронуться в путь. Но по дороге ему сообщили, что два эскадрона французской кавалерии уже вошли в город и спешат сжечь мост через Алле для воспрепятствования нашей армии переправиться на левый берег реки. Тогда Каменнов решился остановиться и, несмотря на неравенство сил, попытаться удержать французов и не допустить их к мосту до прибытия нашего авнгарда. Французы приближались, тогда Каменнов с горстью бывших у него людей смело атаковал французов и затем стойко их удерживал, не подаваясь ни шагу назад. В это время на противоположной стороне реки показались лейб-казаки и уланы цесаревича. Это придало еще более смелости нашим храбрецам. Часть французов было бросились разбирать мост, но прежде чем они успели окончить свою работу, они должны были спасаться бегством от атаковавших их подоспевших улан и лейб-казаков. За это молодецкое дело поручик Каменнов был награжден орденом Св. Владимира 4-й степени³⁸⁴, аудитор Костин орденом Св. Анны 3-й степени, юнкер Абрамов, унтер-офицер Кольцов и казаки Карташев, Криворотов и Брехов, раненый пулею в живот – знаками отличия военного ордена Св. Георгия»³⁸⁵.

Второго июня состоялось знаменитая битва под Фридландом³⁸⁶. В ней 80-тысячной французской армии под командованием императора Наполеона противостояла 61-тысячная русская армия генерала от кавалерии Беннигсена³⁸⁷.

Сражение началось в три часа утра, когда с французской стороны на поле находился только корпус маршала Ланна. Первоначально Беннигсен ограничивался только артиллерийской дуэлью и не атаковал до семи часов утра, хотя на позициях было только 26 тысяч французов. Последние удерживали позиции до прихода Наполеона. Император прибыл на поле битвы вскоре после полудня вместе со своим штабом и принял командование от Ланна. К четырем часам дня императорская гвардия и часть 1-го корпуса были на месте битвы, и Наполеон решил, что его 80 тысяч достаточно, чтобы выиграть решающую битву. Русские были развёрнуты вдоль четырёхмильной линии по обеим сторонам реки Алле. Но на левом берегу их было значительно меньше, и именно здесь Наполеон решил начать атаку.

Ровно в половине шестого утра тишина, воцарившаяся над полем боя, внезапно разорвалась несколькими частыми залпами французской батареи из двадцати пушек. Это был сигнал императора маршалу Нею о начале всеобщей атаки. Во главе наступавших французских частей пошла дивизия генерала Маршана, левее от него шли солдаты генерала Биссона, а за ними наступала кавалерия Латур-Мобура. Русские перед ними отступали, и Маршан слегка отклонился вправо, чтобы загнать беглецов в реку Алле. Этот манёвр, вероятно, показался Беннигсену удачным моментом для контратаки. Он бросил в атаку отряд лейб-казаков и полки регулярной кавалерии генералов А. С. Кологривова и Ф. П. Уварова для расширения бреши, образовавшейся между двумя французскими дивизиями. В «Истории лейб-гвардии казачьего полка» этот момент описан следующим образом: «…В это мгновение на фланге французских кирасир раздалось казачье гиканье и примчавшиеся лейб-казаки с опущенными пиками врезались в ряды неприятеля. Латы не спасали кирасир от казачьих ударов; казаки целили под мышки или ниже кирасы в живот. Корнет Попов, вскочивший в самую средину неприятельской колонны, был окружен французами и сбит с лошади; гибель его казалась неизбежной; лейб-казаки Перфилов, Талалаев, Гудков и Батальщиков бросились к Попову на помощь и успели освободить своего офицера в то самое мгновение, когда его головою уже был занесен французский палаш. Все эти четыре молодца получили знаки отличия военного ордена Св. Георгия»³⁸⁸.

Однако эта атака не привела к заметным успехам, ибо навстречу атаковавшим двинулась кавалерийская дивизия Латур-Мобура. А следом на возвышенность выдвинулась 36-орудийная батарея, открывшая убийственный огонь по плотной стене русских полков. Попав между трёх огней, русские кавалеристы в замешательстве повернули назад. Французы возобновили наступление. Однако дальше их встретил хорошо организованный фланговый огонь орудий 14-й резервной дивизии русских, поставленной на восточном берегу Алле. Французы заколебались, тем более, что Беннигсен бросил на них новый отряд кавалеристов и направил его против левого фланга Биссона.

В этот критический момент, когда французская атака начала уже было захлёбываться, Наполеон в подкрепление дивизиям Нея выдвинул резервный корпус маршала Виктора, головные части которого вёл генерал Дюпон. С помощью кавалеристов Латур-Мобура это движение французов имело полный успех: русские эскадроны были отброшены назад к своей пехоте.

Паника, начавшаяся в рядах русских, сделала их прекрасной мишенью для французских канониров. Французская картечь косила ряды русской пехоты, причём расстояние от пушек до пехотных рядов сократилось постепенно с 1600 до 150 ярдов³⁸⁹ и, наконец, до 60 шагов. Остатки русской кавалерии пытались помочь своим пехотинцам, но только разделили их печальную судьбу – картечь разметала в сторону людей и коней.

Не имела успеха и попытка Беннигсена отвлечь атаку частей Ланна, Мортье и Груши. В возрастающем отчаянии Беннигсен начал штыковую атаку против правого фланга дивизий Нея, но единственным результатом этого была гибель нескольких тысяч русских солдат в водах Алле. В этот момент битвы отличился генерал Дюпон. Со своей дивизией нанёс удар во фланг и тыл утомленного русского центра, а затем атаковал только что введённые в бой полки русской гвардии. Очень скоро гвардейские полки устлали своими телами поле боя. Современник боя пишет, что это была победа пигмеев над гигантами. Действия генерала Дюпона были высоко оценены Наполеоном, и он обещал ему маршальский жезл за первое же удачное дело.

У стен Фридланда Беннигсен успел сформировать арьергард, который бился с французами и в самом городе, сдерживая его напор на нашу деморализованную армию. В этом бою участвовали и лейб-казаки³⁹⁰.

Кровопролитное сражение под Фридландом закончилось. Русская армия потерпела жестокое поражение. Французы потеряли около 12 тысяч, а русские – от 18 до 20 тысяч, то есть почти треть армии³⁹¹.

Основные силы донских казаков не участвовали в начальной стадии Фридландского сражения, охраняя фланги и тыл русской армии. Непосредственное участие в битве приняли, как мы упоминали, только два эскадрона лейб-гвардии казачьего полка, отряд генерал-майора И. Д. Иловайского 4-го, некоторые офицеры и казаки Атаманского, войсковых старшин Т. Д. Грекова 18-го, С. С. Сулина 7-го и Д. М. Киселева 2-го казачьих полков³⁹². Действия Иловайского 4-го под Фридландом в его послужном списке описаны следующим образом: «2 июня, при Фридланде, в сражении, в течение коего на правом фланге, заняв все от неприятеля выгодные места, обеспечил тем свой правый фланг, причем, когда неприятель повел на нас атаку, заехал тогда ему в тыл и фланги, лпрокинул его с большим на месте поражением, каковой случай подал удержать от неприятеля в его позиции до самой ночи, потом, оставаясь на месте за р. Алле по случаю истребления бывших чрез оную мостов, состоял под ружейными выстрелами у прикрытия отступавших к м. Алленбургу Александрийского гусарского полка и артиллерии батарейной 9 и легких 4 орудий, при котором, не найдя моста на рассвете, казаками переправил чрез глубокий брод всю ту артиллерию, а заряды в лодках совершенно сухи»³⁹³.