Kitobni o'qish: «900 дней. Блокада Ленинграда»

© Ржешевский О.А., предисловие, комментарии, наследники, 2023

© Вольская И.С., перевод с английского, наследники, 2023

© ООО «Яуза-каталог», 2023

Предисловие

Предлагаемая читателям книга – главная в обширном творческом наследии Г. Солсбери и, безусловно, лучшая из тех, что написаны за рубежом о трагедии и подвиге Ленинграда в годы Великой Отечественной войны.

Г. Солсбери родился в г. Миннеаполисе, крупном промышленном центре на севере США, где начал журналистскую деятельность. Его талант заметили, и в 22 года он был приглашен на работу в крупнейшее информационное агентство «Юнайтед пресс» (сейчас «Юнайтед пресс интернешнл»), а затем почти четверть века сотрудничал в газете «Нью-Йорк таймс», пройдя путь от корреспондента до одного из редакторов этой известной газеты.

В мировой печати о Солсбери сказано немало лестных слов. Его называют «гигантом американской журналистики, автором сенсационных статей на важнейшие и труднодоступные темы своего времени». До сих пор среди поклонников Солсбери нет единого мнения, в какой работе он больше преуспел. «Если бы он писал только книги, то его надо по праву считать одним из самых крупных писателей своего времени; если бы он остался только репортером, то занял бы одно из самых высоких мест в этой специальности; если бы он был только редактором, то ему, без сомнения, принадлежат лавры новатора в этом деле. Скорее всего, он преуспел везде», – писал о нем Э. Робертс, главный редактор газеты «Филадельфия инкуайер». Семейная жизнь Г. Солсбери была менее удачна. Отец двух сыновей, он прожил 17 лет со своей женой Мэри Холлис, но затем они развелись.

В чем секрет профессионального успеха Солсбери? Не только талант и огромная трудоспособность (он написал и опубликовал 29 книг), Солсбери избрал себе для работы «плавильный цех» мировой истории – борьбу двух систем, ее отражение в наиболее острых конфликтах своего времени, судьбах стран и народов.

В годы Второй мировой войны он на советско-германском фронте. Его яркие репортажи привлекли внимание, и вскоре он возвратился в СССР уже в качестве руководителя московского бюро газеты «Нью-Йорк таймс». Затем Солсбери работал в Китае и написал несколько книг об этой стране. В 1966 году добился аккредитации в Ханое и освещал войну во Вьетнаме.

Свою главную книгу «900 дней. Осада Ленинграда» он писал двадцать пять лет, но издания ее в нашей стране не дождался, хотя страстно этого желал. «Мне вспоминается, – свидетельствует член-корреспондент РАН В.А. Шишкин, – каким откровением для многих ленинградских историков стало появление крупной художественно-документальной работы видного американского историка и журналиста Гаррисона Солсбери «900 дней. Осада Ленинграда», ставшей доступной на английском языке в конце шестидесятых – начале семидесятых годов».

Солсбери – противник советского строя. Так же он относился к Китаю, Вьетнаму и другим социалистическим странам. Но как журналист и историк он видел и не скрывал многое из того позитивного, что было в этих странах, стремился к объективности. Отношение к нему на родине, как и следовало ожидать, было усеяно не только розами. Он удостоился многих премий и наград, в том числе престижной премии Пулитцера за серию репортажей из СССР, но правоконсервативные круги США обвинили его в симпатиях к коммунистам. Находясь во Вьетнаме, Г. Солсбери поставил под сомнение официальную версию об американских бомбардировках как «санитарной операции», рассказал, что их объектом и жертвой является в первую очередь гражданское население. «Он вызвал гнев администрации президента Л. Джонсона, но оказался прав», – писала британская газета «Индепендент» об этих репортажах. Возвратившись из-за рубежа, Солсбери привлекает внимание общественности к тому, что было неприемлемо в своей стране. Одним из таких «объектов» явилась грязь на улицах Нью-Йорка. Он подсчитал, что ежедневно ее собирали десятками тонн. Серьезными последствиями для автора едва не закончились публикации против расовой дискриминации в США. Власти южных штатов завели судебное дело. Но аргументы Солсбери были убедительны, и в конечном итоге апелляционный суд США отклонил обвинения в его адрес и принял постановление, в котором говорилось, что Г. Солсбери и газета «Нью-Йорк таймс» «представили репортаж высшего качества».

Успех лучших книг и других работ Г. Солсбери объясняется их общественным звучанием, остротой тематики, глубиной ее раскрытия и, конечно, привлекающим внимание широкого читателя ярким литературным стилем автора.

Книга Г. Солсбери читается «без иголки». С первых страниц ощущаешь поистине неуемное стремление автора «снизу доверху» раскрыть тему блокадного Ленинграда – от повседневной жизни и настроений рядовых граждан города до оценки высшего политического и военного руководства страны; от освещения конкретных событий того времени до ближних и дальних экскурсов в историю, с ними связанных.

Кольцо сухопутной блокады вокруг Ленинграда замкнулось 8 сентября 1941 года, но события, которые привели к этому, начались 22 июня, когда фашистская Германия и ее союзники обрушили на нашу страну удар невиданной в истории армии вторжения: 190 дивизий (более 5,3 млн чел.), свыше 4 тысяч танков, более 47 тысяч орудий и минометов, около 4,5 тысячи самолетов, до 200 кораблей. Им противостояли 186 советских дивизий (около 3,1 млн чел.), более 3,9 тысячи танков, 10 тысяч самолетов (включая авиацию Северного, Балтийского и Черноморского флотов). На решающих направлениях своего наступления агрессор создал значительное превосходство в силах. Началась Великая Отечественная война советского народа против немецко-фашистских захватчиков. Она длилась 1418 дней и ночей.

Это было одно из тягчайших испытаний, когда-либо пережитых нашей страной. Решалась не только судьба государства, но и будущее мировой цивилизации.

История не знает более чудовищных преступлений, чем те, которые совершили гитлеровцы. Фашистские орды превратили в руины десятки тысяч городов и деревень. Они убивали и истязали людей, не щадя женщин, детей, стариков. Расовая ненависть, захватнические устремления и звериная сущность фашизма слились воедино в политике, стратегии и методах ведения войны.

В результате фашистского нашествия Советский Союз потерял около 27 млн чел. убитыми, 30 % национального богатства. Более 1 млн советских воинов погибло, освобождая народы Европы и Азии от оккупантов.

Советский Союз по планам нацистской клики должен был быть расчленен и ликвидирован. На его территории предполагалось образовать четыре рейхскомиссариата – германские провинции. Москву, Ленинград и некоторые другие города предписывалось взорвать, затопить и полностью стереть с лица земли. Нацистское руководство подчеркивало, что действия германской армии должны носить особо жестокий характер, требовало беспощадного уничтожения не только воинов Красной армии, но и гражданского населения.

Вожделенной целью немецко-фашистских захватчиков являлось порабощение и уничтожение русского народа. «Речь идет не только о разгроме государства в Москве, – говорилось в одном из документов немецкого плана «Ост», – достижение этой исторической цели никогда не означало бы полного решения проблемы. Дело заключается, скорее всего, в том, чтобы разгромить русских как народ, разобщить их. Только если эта проблема будет рассматриваться с биологической, в особенности с расово-биологической точки зрения (нацистские теоретики объявили русских, всех славян, евреев и цыган «недочеловеками». – O.P.) и если в соответствии с этим будет проводиться немецкая политика в восточных районах, появится возможность устранить опасность, которую представляет для нас русский народ».

Германская агрессия против Советского Союза готовилась еще с середины 30-х годов. Война против Польши, а затем кампании в Северной и Западной Европе временно переключили немецкую штабную мысль на другие проблемы. Но и тогда подготовка агрессии против СССР оставалась в поле зрения гитлеровцев. Она активизировалась после разгрома Франции, когда, по мнению фашистского руководства, был обеспечен тыл будущей войны и в распоряжении Германии оказалось достаточно ресурсов для ее ведения.

18 декабря 1940 года Гитлер подписал директиву № 21 под условным наименованием «план «Барбаросса», содержавшую общий замысел и исходные указания о ведении войны против СССР.

Стратегической основой плана «Барбаросса» служила оправдавшая себя в войне на Западе теория блицкрига – молниеносной войны. Планом предусматривался разгром Советского Союза в ходе быстротечной кампании максимум за пять месяцев, еще до того, как будет закончена война против Великобритании.

Генерал Г. Блюментрит писал в докладе, подготовленном к совещанию высшего руководства сухопутных войск 9 мая 1941 года: «История всех войн с участием русских показывает, что русский боец стоек, невосприимчив к плохой погоде, очень нетребователен, не боится ни крови, ни потерь. Поэтому все сражения от Фридриха Великого до мировой войны были кровопролитными. Несмотря на эти качества войск, русская империя никогда не добивалась победы. В настоящее время мы располагаем большим численным превосходством… Наши войска превосходят русских по боевому опыту… Нам предстоят упорные бои в течение 8–14 дней, а затем успех не заставит себя ждать, и мы победим».

Гитлеровское руководство было настолько уверено в своих расчетах, что примерно с весны 1941 года приступило к детальной разработке дальнейших планов завоевания мирового господства. В специальных штабных поездах вычерчивались направления ударов фашистских армий, опоясавшие весь земной шар.

Они были изложены в проекте директивы № 32 от 11 июня 1941 года «Подготовка к периоду после осуществления плана «Барбаросса».

Проект предусматривал, что после разгрома советских вооруженных сил вермахт захватит английские колониальные владения и некоторые независимые страны в бассейне Средиземного моря, Африке, на Ближнем и Среднем Востоке, вторгнется на Британские острова, развернет военные действия против Америки. В дальнейшем совместно с милитаристскими кругами Японии вынашивались замыслы захвата Американского континента.

Ключевые позиции для порабощения мира, как представлялось агрессорам, давал «молниеносный» поход против СССР.

Международная обстановка накануне войны была крайне неблагоприятна для Советского Союза. К этому времени агрессоры оккупировали 12 стран Европы: Австрию, Чехословакию, Албанию, Польшу, Данию, Норвегию, Бельгию, Голландию, Люксембург, Францию, Югославию, Грецию. Вермахт был в зените своих зловещих побед. Франция, великая держава, оказалась поверженной за 44 дня. Угроза вторжения нависала над Великобританией. Итало-немецкие войска проникли в Африку и развернули наступление на Египет. Милитаристская Япония, захватив обширные районы Китая, готовилась к удару против СССР на Дальнем Востоке, колониальных владений США и других государств на Тихом океане.

То, что вооруженная схватка неизбежна, в Советском Союзе понимали и готовились к ней. Тем не менее для армии и народа война оказалась во многом неожиданной. Советское политическое руководство надеялось, что Германия еще будет соблюдать договор о ненападении, подписанный с Советским Союзом, полагало, что война Германии на два фронта немыслима. Расчет на то, что как минимум до 1942 года удастся воспрепятствовать вовлечению СССР в войну, оказался несостоятельным и поставил вооруженные силы страны в крайне трудное положение. К началу войны практически в любой сфере их подготовки к обороне наряду с положительными результатами имелись серьезнейшие недостатки, а нередко и труднообъяснимые провалы.

Необъективная оценка реальных возможностей своих войск и противника, во многом отражавшая уровень военного мышления того времени и диктаторского единовластия, была, по нашему мнению, наиболее тяжелым по своим последствиям просчетом военного руководства СССР. 28 декабря 1940года командующий Западным Особым военным округом генерал армии Д.Г. Павлов, войска которого противостояли силам вермахта на направлении их главного удара, утверждал, что советский танковый корпус способен решить задачу уничтожения одной-двух танковых или четырех-пяти пехотных дивизий противника. 13 января 1941 года на совещании в Кремле с участием высшего командного и политического состава вооруженных сил начальник Генерального штаба генерал армии К.А. Мерецков сделал следующее заявление: «При разработке Устава мы исходили из того, что наша дивизия значительно сильнее дивизии немецко-фашистской армии и что во встречном бою она, безусловно, разобьет немецкую дивизию. В обороне же одна наша дивизия отразит удар двух-трех дивизий противника. В наступлении полторы наших дивизии преодолеют оборону дивизии противника».

В этих условиях вынужденный переход к стратегической обороне и внезапность мощнейшего удара вермахта заведомо ставили наши войска в критическое положение, хотя общее количественное превосходство в танках, самолетах, артиллерии и было на стороне Красной армии.

Среди причин неготовности СССР к отражению агрессии Солсбери выделяет просчеты советского руководства в оценках сведений о немецких военных приготовлениях, сосредоточении войск вермахта на советских границах, донесений Р. Зорге и других данных разведки, предупреждений, поступивших из Великобритании и США. «Факты свидетельствуют, – пишет он, – что Сталин, Жданов и другие получали донесения разведки, но всегда неверно их истолковывали: как провокацию или как подтверждение, что прямой угрозы пока нет», и необходимые меры для обороны страны не принимались. За прошедшие со времени выхода книги десятилетия стали известны многие другие сведения о готовящемся нападении Германии на СССР, своевременно поступившие в Москву. Тем не менее ситуация была не столь проста и однозначна. «Нужно признать, – отмечают современные аналитики, – что прилагаемые вермахтом и спецслужбами Германии усилия по дезинформации руководства СССР и командования Красной армии относительно истинных целей сосредоточения немецких войск на западных рубежах Советского Союза (у советского руководства должно было создасться впечатление, что на территории бывшей Польши и Восточной Пруссии осуществляется отмобилизование, боевая подготовка и отдых войск для генерального вторжения на Британские острова) в определенной степени увенчались успехом» (Органы Государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Сб. документов. Т. 1. Предс. ред. коллегии С.В. Степашин. М., 1995. С. 2). К этому следует добавить, что и по дипломатическим каналам поступало немало дезинформации, а срок нападения на СССР переносился Гитлером неоднократно: дата 22 июня была назначена только за 6 дней до начала войны. Тем не менее в распоряжении советского руководства имелось более чем достаточно сведений, которые требовали приведения приграничных войск, в том числе соединений и частей Ленинградского военного округа, в боевую готовность. Однако это важнейшее решение своевременно не было принято. Советские войска лишь частично были развернуты на предусмотренных планом прикрытия рубежах, находились преимущественно на значительном удалении от границы в районах расквартирования или лагерях.

В результате неблагоприятного для Советского Союза исхода приграничных сражений немецко-фашистские войска в короткие сроки продвинулись в северо-западном направлении на 400–500 километров, в западном – на 450–600 километров, в юго-западном – на 300–350 километров, захватили территорию Латвии, Литвы, часть Эстонии, Украины, почти всю Белоруссию и Молдавию, вторглись на территорию РСФСР, вышли на дальние подступы к Ленинграду, угрожали Смоленску и Киеву. Над страной нависла смертельная опасность.

Наступавшая через Прибалтику на Ленинград группа армий «Север» в составе 29 дивизий (16-я, 18-я полевые армии, 4-я танковая группа, 1-й воздушный флот), совместно с которой действовали финские армии, наступавшие на Ленинград и Петрозаводск, была одним из наиболее боеспособных объединений вермахта. Она была скрытно сосредоточена в Восточной Пруссии и под видом «штаба участка Восточной Пруссии» завершила подготовку к войне. Войска группы армий ранее участвовали в агрессии против Польши и Франции, где ее командующий В. Лееб за успешное преодоление линии Мажино (он командовал группой армий «Ц») получил звание генерал-фельдмаршала.

В войне на Западе приобрели боевой опыт практически все командующие армиями, корпусами и дивизиями (Э. Буш, Г. Кюхлер, Э. Гёпнер, Г. Рейнгардт, Э. Манштейн, Г. Линдеман и другие), как и большинство остального состава группы войск. Советские войска такого опыта не имели. Следует добавить, что в составе группы армий «Север», кроме финских армий, в битве за Ленинград принимали участие: испанская «Голубая дивизия», голландский и норвежский легионы, немало австрийцев, словенцев, эльзасцев и лиц других национальностей оккупированных Германией стран. Три дивизии группы армий предназначались для охраны тылов и борьбы против партизан.

Г. Солсбери в целом объективно и эмоционально рассказывает о полных драматизма боях на ленинградском направлении, самоотверженной борьбе наших пехотинцев, моряков и летчиков с противником. Ценой огромных потерь именно они, ведомые своими командирами и комиссарами, остановили наступление у стен города. Особое значение в замедлении темпов немецкого продвижения имели оборона Таллина, Лужского рубежа, Моонзундского архипелага и полуострова Ханко, сражение на ближних подступах к Ленинграду.

Две главы книги («Ленинград в блокаде» и «Самая долгая зима») посвящены тяжелейшим испытаниям, которые обрушились на жителей Ленинграда так же неожиданно, как появление противника у его стен. Вначале это были артиллерийские обстрелы и воздушные бомбардировки, которым по своей силе и продолжительности не подвергался ни один город в годы Второй мировой войны. Существует немало документов, раскрывающих расчеты гитлеровцев на уничтожение таким путем Ленинграда. 20 октября 1941 года эсэсовский палач Р. Гейдрих докладывал руководителю карательных служб Германии, одному из главарей нацистской Германии Г. Гиммлеру: «Командир айнзацгруппы «А» бригадефюрер Штальэкер (эти группы занимались уничтожением советского населения – O.P.) доложил мне, что, по сведениям агентов, вернувшихся из Петербурга, разрушения в городе еще весьма незначительны. Пример бывшей польской столицы показал, что даже самый интенсивный обстрел не вызывает желательных разрушений. По моему мнению, в таких случаях надо орудовать массовым использованием зажигалок и фугасов. Я покорнейше прошу напомнить при случае фюреру, что если вермахту не будут отданы абсолютно точные и строгие приказы, то оба вышеупомянутых города не смогут быть разрушены».

Но самым губительным явился голод, который унес до 800 тыс. жизней. Г. Солсбери воссоздает перед читателем картину великой трагедии ленинградцев и в то же время их патриотизм, стойкость и мужество.

В советские годы эти главы книги, такие ее разделы, как «Город смерти», «Ленинградский апокалипсис», «Смерть, смерть, смерть», подвергались критике (в том числе и автором данного предисловия) за то, что негативные краски в книге необоснованно сгущены. Некоторые факты и оценки, которые содержатся в книге, ставились под сомнение. И сейчас нельзя согласиться с его утверждением, что «жуткие лишения превращали и взрослых и детей в зверей», и тому подобными, не имеющими границ обобщениями. В то же время ныне доступные документы подтверждают многое из того, что пишет Солсбери о негативных сторонах жизни города в условиях первой, наиболее тяжелой блокадной зимы и во что трудно было поверить, читая книгу.

Рассматривая наиболее кризисные периоды блокады, когда и в Кремле, и в Смольном были вынуждены считаться с вероятностью захвата немецко-фашистскими войсками города, Г. Солсбери пишет об интригах Г. Маленкова и В. Молотова против А. Жданова, связанных с судьбой Ленинграда, а И. Сталин, по его словам, был готов «пожертвовать Ленинградом, чтобы спасти Москву». Эти выводы он делает на том основании, что по приказу из Москвы важнейшие промышленные и оборонные объекты Ленинграда, военно-морские корабли, охранявшие город, подготовили к взрыву. Это было сделано на случай, если противник все же сумеет преодолеть оборону Ленинграда. Думается, что интриги здесь ни при чем. Тем более затруднительно ответить на вопрос, к чему был готов или не готов Сталин.

Исторически сложилось так, что в наиболее критические для страны летние и осенние месяцы 1941 года военные судьбы Ленинграда и Москвы тесно переплелись и были взаимосвязаны. Ожесточенное сопротивление на рубежах продвижения вермахта к Ленинграду и Москве лишили германские войска той ударной силы, которая была необходима для взятия с хода и Ленинграда и Москвы, как это предусматривалось планом «молниеносной войны» против СССР. Г. Солсбери выделяет события середины сентября1941 года. В эти дни началась переброска 4-й танковой группы Гёпнера на московское направление, где заканчивалась подготовка к операции «Тайфун», завершающему наступлению к главной цели – Москве. К концу сентября движение немецких войск на Ленинград задохнулось. Соединиться с финскими войсками они также не смогли. «Жуков выиграл. Ленинград выиграл», – констатирует Г. Солсбери. В битве за Москву кризис наступил в октябре, когда развернулось сражение на ближних подступах к столице. В конечном итоге немецко-фашистские войска под Москвой были разгромлены. С Ленинградского фронта противник уже не смог для их поддержки перебросить значительные силы.

Ранее неизвестные документы также показывают, что Москва, страна делали все или почти все для того, чтобы оказать помощь осажденному Ленинграду. При всех ошибках, просчетах, волюнтаристских решениях, принимался максимум возможных мер для доставки в Ленинград продовольствия и военных усилий с целью прорыва блокады.

Были предприняты четыре попытки прорыва блокады Ленинграда. Первая в сентябре 1941 года, на третий день после того, как гитлеровские войска перерезали сухопутные коммуникации с городом; вторая – в октябре 1941 года, несмотря на критическое положение, сложившееся на подступах к Москве; третья – в январе 1942 года в ходе общего контрнаступления Красной армии, которое лишь частично достигло своих целей; четвертая – в августе – сентябре 1942 года. Основными причинами неудач являлся недостаток выделявшихся для этого сил и средств. Все это время снабжение Ленинграда осуществлялось главным образом через Ладожское озеро, легендарную Дорогу жизни. И только в январе 1943 года, когда основные силы вермахта были стянуты к Сталинграду, блокада была прорвана и на узкой полосе южного берега Ладожского озера была создана железнодорожная связь со страной. Это был переломный момент в Ленинградской битве.

Нельзя оставить без внимания появившиеся в средствах массовой информации заявления некоторых авторитетов, которые ставят под сомнение необходимость обороны Ленинграда и едва ли не объявляют напрасными жертвы защитников города. Что это: наивные расчеты на милость победителей? С военной точки зрения падение Ленинграда означало возможность переброски армий, осаждавших город, на московское направление, где в критические моменты битвы, по выражению командующего группы армий «Центр» фельдмаршала Ф. Бока, «все решали последние батальоны», не говоря о других катастрофических последствиях. С моральной точки зрения такие заявления безнравственны. Они лишают молодое поколение исторического здравомыслия, оскорбляют память о жертвах и подвиге защитников Ленинграда. Пересматривая прошлое, необходимо прежде всего знать и помнить, какое значение то или иное событие имело в конкретно сложившейся исторической обстановке, как его воспринимали современники.

Президент США Ф. Рузвельт в Почетной грамоте, направленной защитникам Ленинграда, писал: «От имени народа Соединенных Штатов Америки я вручаю эту грамоту городу Ленинграду в память о его доблестных воинах и его верных мужчинах, женщинах и детях, которые, будучи изолированными захватчиками от остальной части своего народа и несмотря на постоянные бомбардировки и несказанные страдания от холода, голода и болезней, успешно защищали свой любимый город в течение критического периода с 8 сентября 1941 г. по 18 января 1943 г. и символизировали этим неустрашимый дух народов Союза Советских Социалистических Республик и всех народов мира, сопротивляющихся силам агрессии».

За последние годы издан ряд ценных книг, посвященных битве за Ленинград. В первую очередь это заслуга традиционно сильной школы историков, работающих в городе на Неве, институтов и отделений Российской академии наук, Института военной истории Министерства обороны. Среди этих трудов, подготовленных на основе или с учетом ранее недоступных документов, такие книги, как «Ленинград в осаде» (сб. документов. Ответ. редактор А.Р. Дзенискевич); «Ленинградская эпопея» (ред. коллегия: В.М. Ковальчук, Н.А. Ломагин, В.А. Шишкин); «Ленинград в борьбе месяц за месяцем 1941–1944» (ред. коллегия: Н.И. Барышников, Б.П. Белозеров, А.Р. Дзенискевич (ответ. редактор), И.З. Захаров, В.М. Ковальчук, Ю.И. Колосов, Г.А. Олейников, Г.Л. Соболев); «Краснознаменный Балтийский флот в Великой Отечественной войне» в четырех книгах (ответ. редактор адмирал флота В.А. Касатонов; ред. – составитель капитан 1-го ранга П.Я. Вольский). Эти труды позволяют уже с позиций современных научных знаний оценить книгу Г. Солсбери. Нет сомнения, что изучение битвы за Ленинград будет продолжаться.

Г. Солсбери завершает книгу словами: «Навсегда останутся в памяти эти 900 дней». Можно с уверенностью сказать, что в нашей стране его книге суждена долгая жизнь.

10.06.96

О.А. Ржешевский

Глава I
Бесконечная ночь

 
Я не напрасно беспокоюсь,
Чтоб не забылась та война:
Ведь эта память – наша совесть.
Она,
Как сила, нам нужна…
 

Белые ночи

Холод и ветер. Холод и ветер. Ленинградская весна 1941 года. В мае выпал снег. Мимо Зимнего дворца шагали демонстранты в пропитанных влагой пальто, в мокрых ботинках. Июнь тоже был холодным, и казалось, балтийский туман не рассеется никогда. В этом не было ничего необычного, когда Петр Великий на невском болоте основал новую столицу: не о климате и не о покое он заботился.

В четверг 19 июня и на следующий день бушевали грозы, погода менялась. Наконец 21 июня – день летнего солнцестояния. Вырвалось из-за туч солнце, и вдруг яркая голубизна неба радостно простерлась над городом.

Ленинград подтверждал слова Пушкина: «Но наше северное лето карикатура южных зим». День солнцестояния – особый, самый долгий в году. Бесконечный день и самая белая из «белых ночей», когда сумерки даже в полночь не наступают, когда так и не сходит на землю ночь.

Перемена ветра, мягкое солнечное тепло. И чудесным образом преобразилась Нева, из серой – в голубую, сверкающую. Овеянный ароматом цветущих лип, черемухи, жасмина, город стал праздничным. В старых зданиях университета, построенного еще в XVIII веке, экзамены закончились 21 июня, и наступили каникулы. В белые ночи происходили «гулянья». От Университетской набережной, через Дворцовый мост. Молодые люди в синих выглаженных костюмах, девушки в легких белых платьях… Песни под баян, под гитару. Встречи в кафе на Невском проспекте. У «Кафе-мороженого» – в одиннадцать, у «Зеленой лягушки» – в полночь, на углу Елисеевского магазина – в час ночи. Очереди весь вечер возле «Астории» и «Европы», а внутри – молодежь, танцующая фокстрот под модную песенку, ставшую популярной благодаря Эдди Рознеру с его джазом, выступавшим в «Метрополе»: «Мы встретимся снова во Львове, я и моя любовь».

Эта весна в Ленинграде казалась неустойчивой – не только из-за погоды. Кто мог знать, сколько еще продлится непрочный мир, когда второй год шла Вторая мировая война. Правительство заверило Ленинград (и остальную Россию), что нацистско-советский пакт, подписанный в августе 1939 года, накануне войны, гарантирует, что на страну не нападут. Пропагандисты на партийных собраниях ленинградских предприятий постоянно повторяли, что обе страны, подписавшие договор, обязались не нападать друг на друга, и давали понять, что подвергнуть это сомнению равносильно государственной измене. Передовицы «Правды» приветствовали небывалую эру сотрудничества, при котором Россия отдавала Третьему рейху пшеницу и нефть в обмен на машины (и военную технику). Но ленинградцы все же беспокоились, в них жило мучительное недоверие к нацистам. Что бы ни говорил Сталин, весь ход войны показывал, что нельзя верить обещаниям Адольфа Гитлера. Следя за развитием событий, ленинградцы знали, что после раздела Польши между Германией и Россией осенью 1939-го нацистские танки в 1940 году быстро двинулись на Данию, Норвегию, Францию; ошеломляющее впечатление произвело варварское воздушное нападение люфтваффе на Англию. Рядовых русских граждан ужаснуло это свидетельство силы фашистов.

А весной 1941-го еще большую тревогу вызвала у ленинградцев новая кампания вермахта – стремительная успешная война против Югославии, быстрое завоевание Греции, оккупация острова Крит, угроза Суэцкому каналу со стороны быстроходных войск Роммеля в Северной Африке. Теперь, одержав победу на Европейском континенте, на кого обратят нацисты следующий удар? Очевидно, на Англию. Но время от времени в Ленинграде возникали слухи, что у Гитлера в списке следующей была Россия. Москва эти слухи опровергала (в последний раз всего неделю назад); и вряд ли кто-нибудь мог открыто поставить под сомнение решительные заверения Сталина относительно пакта с Берлином. Безопасней одобрить линию партии, глубоко запрятав любые сомнения. Но тревога жила во многих душах. Ведь если – вопреки всем обязательствам, обещаниям, заверениям – Гитлер все же нападет на Россию, в опасности будет Ленинград, город исторически, традиционно военный, созданный Петром в 1703 году в качестве бастиона, защищавшего русскую землю от шведов, поляков, литовцев, финнов, немцев.

Но мало кто всерьез думал об угрозе нацизма, отправившись в отпуск – на острова Финского залива, на морское побережье или озера, отвоеванные зимой 1939–1940 годов у Финляндии. День был слишком прекрасен, предзнаменования – обнадеживающими. Большинству ленинградцев казалось, что положение их города надежней, чем когда-либо, с тех пор, как в 1918 году Ленину пришлось временно опять перевести столицу России в Москву из-за опасности вторжения немцев. Но «временный» перевод стал постоянным: Финляндия, Латвия, Эстония и Литва после 1917 года отошли от России; финско-советская граница проходила в 30 километрах от Ленинграда и захватить город не стоило большого труда.

Теперь благодаря Зимней войне с Финляндией у Ленинграда появилось небольшое пространство для маневров. Правда, ради этого пространства совершено было жестокое нападение на маленькую соседнюю страну. Граница отодвинулась на многие километры, и, когда летом 1940 года Сталин принудил Прибалтийские государства опять войти в Советский Союз, Ленинград получил новое защитное прикрытие вдоль Балтийского побережья.

Великолепная погода в день летнего солнцестояния… В предвоскресный день город быстро опустел. Сотрудники газеты «Ленинградская правда» получили дачу на Лисьем Носу возле Финского залива, примерно в 30 километрах от Ленинграда. В субботу материал для воскресного утреннего номера был заблаговременно сдан – никаких особенных событий, и сразу после обеда большинство редакционных сотрудников смогли отправиться на отдых.

Не все в этот день имели возможность уехать из Ленинграда. Иосиф Орбели, директор музея Эрмитаж, провел день за своим письменным столом в огромной картинной галерее на Дворцовой площади. Это был человек с бородой Юпитера, похожий, как считали друзья, на библейского пророка. Его одолевали десятки проблем. Только что, 26 мая, после долгих усилий открыли новый отдел русской культуры. Ящики, в которых было по меньшей мере 250 тысяч экспонатов для нового отдела, загромоздили хранилища, загораживая запасные выходы: готовились летние экспедиции; в музее бригада маляров после первомайских праздников, установив леса, еще не приступила к работе. Подошло самое беспокойное для музея время года, и задержка в работе сердила. Орбели позвонил в строительный трест, там пытались отделаться обещаниями начать работы «как можно раньше», но он тогда лишь повесил трубку, когда точно была назначена дата: понедельник, 23 июня.

Орбели поздно ушел из музея. В воскресенье, наверное, будет много посетителей. Надо все привести в порядок. На письменном столе остался номер «Ленинградской правды», где синим карандашом была обведена статья под заглавием: «Тамерлан и Тимуриды¹ в Эрмитаже». В ней описывались два зала, посвященные остаткам материальной культуры Моголов. Орбели знал, что это привлечет дополнительных посетителей в воскресенье. В Ленинграде стали проявлять большой интерес к Тамерлану. А неделю назад прибыла научная экспедиция в Самарканд для изучения усыпальницы Гур-Эмир, где похоронен Тамерлан. Это делалось в связи с подготовкой материалов к 500-летию Алишера Навои, великого поэта эпохи Тамерлана. Ежедневно «Ленинградская правда» печатала сообщение из Самарканда о ходе работы. В среду корреспондент ТАСС рассказал о том, как с гробницы Тамерлана была снята плита из зеленого нефрита. «Народная легенда, сохранившаяся до наших дней, – писал корреспондент ТАСС, – гласит, что под этим камнем – источник ужасной войны…» Это многих читателей рассмешило. Какое фантастическое суеверие – думать, что, сдвинув древний камень с места, можно развязать войну! В феврале «Ленинградская правда» сообщала, что гроб Тамерлана раскрыли. Изучение скелета привело к выводу, что одна нога короче другой. Принято было считать Тамерлана хромым, и теперь это подтвердилось.

В субботнем номере газеты сообщений из Самарканда не было. Может быть, поэтому, размышлял Орбели, напечатали статью о выставке в музее. Он запер кабинет, пожелал спокойной ночи дежурному у служебного входа и пошел на Дворцовую площадь.

Это был, по мнению Орбели, самый впечатляющий архитектурный ансамбль в мире – великолепный Зимний дворец и Эрмитаж вдоль набережной Невы, на другой стороне площади – массивное здание Генерального штаба и арка, в центре – колонна в честь Александра I.

Держава, империя выразила себя в этом ансамбле. Империя ощущалась с того дня, когда Петр ценой десятков тысяч жизней стал погружать массивные громады в болото в устье Невы, строить Петропавловскую крепость, затем военно-морскую базу Кронштадт на одном из сотен островов в дельте Невы и, наконец, дворцы, проспекты, грандиозные площади. И возникли пышные сравнения – второй Париж, Северная Венеция. Петербург стал именовать Екатерину II Северной Семирамидой, и ее столица приобрела наконец название, которое очень нравилось Орбели, – Северная Пальмира. Семирамида, Пальмира, древняя малоазиатская романтика, тайна, проникшая в лед и зиму Русского Севера. Санкт-Петербург, Петроград, Ленинград, Пальмира – как ни назови, нет города, ему равного, несмотря даже на то, что вид из петровского «окна в Европу» омрачила, затуманила сталинская тирания.

Адмиралтейство с тонкой остроконечной иглой. Через Неву с ним как бы перекликались шпиль Петропавловской крепости и фасад университета на Петроградской стороне.

Орбели повернул к великолепному Невскому проспекту, который поэт Александр Блок считал «самым лирическим, самым поэтичным в мире». Там, как нигде, чудилась в женщинах неразгаданная тайна. Там их внешность напоминала о неведомой красоте, о призрачности надежд… Город всегда производил глубокое впечатление: на некоторых угнетающее, таинственное, трагическое, другим он казался эфирно-легким, чудесным, волшебным. Ленин видел здесь жестокую эксплуатацию, трущобы, созревшие для агитации, тайных заговоров, революции. Для Романовых это был центр вселенной, местопребывание абсолютной власти, которую благословила православная церковь.

Город всегда вызывал представление о высшем совершенстве. Он покорял величием пространств, красотой планировки, сочетанием воды и камня, массивных гранитных зданий и стройных мостов, низко нависшими небесами и бесконечным зимним холодом и снегом. Мастерская России, российская лаборатория, колыбель российской науки и искусства. Здесь открыл свою периодическую систему элементов Менделеев. Павлов здесь вырабатывал у собак условные рефлексы. Здесь Мусоргский писал свою неистовую мрачную музыку, покоряли сердца великих князей прелестные ножки Павловой, императорский балет дал миру Бакста, Дягилева, Фокина и Нижинского.

Ленинград был центром творческой жизни России. В субботу 21 июня весь день шли репетиции в залах Государственной балетной школы на Александрийской площади. Возглавлявшая русскую балетную школу великая Агриппина Ваганова была строгой воспитательницей. В воскресенье 22-го предстояло выступление в кордебалете Мариинского театра по случаю 30-й годовщины со времени дебюта балерины Е.М. Луком. А в среду 25-го должен был состояться выпускной спектакль класса Вагановой – балет «Бэлла». Вагановой было 63, но она была по-прежнему энергична, и, по словам одной из ее учениц, «мадам Ваганова была, как всегда, строга».

В ту субботу Карл Эллиасберг, руководитель симфонического оркестра Ленинградского радиокомитета, вернулся домой на Васильевский остров довольно поздно. У него тоже весь день были репетиции. Теперь он сел почитать газету и обратил внимание, что в воскресенье в Екатерининском дворце в Пушкине откроется выставка по случаю столетия со дня смерти Лермонтова. Он решил пойти. У другого крупного музыканта, композитора Дмитрия Шостаковича, были совсем другие планы. Шостакович, футбольный болельщик, днем в субботу купил билеты на матч, который должен был состояться на стадионе «Динамо» в воскресенье 22-го.

В субботу жизнь кипела в студиях «Ленфильма» на Петроградской стороне. Там, на Кировском проспекте, 10, на территории старого сада «Аквариум» (где когда-то Ледяной дворец восхищал поколения петербургской молодежи) скоро должен был выйти фильм о композиторе Глинке. Людмила, жена драматурга Александра Штейна, весь день готовила патриархальные боярские бороды, костюмы для Черномора, Руслана и Людмилы, приводила в порядок изящные старинные головные уборы, называвшиеся в России «кокошниками». В понедельник начнутся съемки. Штейн отсутствовал. Будучи офицером запаса, он в начале весны был призван в армию на три месяца. Срок его службы закончился несколько дней назад, и он поехал отдохнуть на новый писательский курорт, расположенный в Карелии, в нескольких километрах севернее Ленинграда, на территории, недавно принадлежавшей финнам.

В субботу, в нескончаемом сумраке белой ночи, он сидел на каком-то шатком деревянном крылечке и беседовал с товарищем, драматургом Борисом Лавреневым. Вечер был тихий, но позже Штейн вспоминал, что видел ракеты далеко на горизонте, а около четырех ночи, когда он уже шел спать, ему послышался гул авиационных моторов над Финским заливом.

В субботу весь день продолжалось движение в Смольном. Смольный – комплекс зданий, построенных в классическом русском стиле вдоль Невы, некогда Институт благородных девиц, а с 1917 года символ революции. Здесь во время государственного переворота в ноябре 1917-го большевики с Лениным во главе установили свой командный пункт, здесь с тех пор помещалось руководство ленинградской партийной организации.

В эту субботу в Ленинградском городском комитете партии проводился так называемый расширенный пленум – общее заседание, на котором секретари горкома, директора заводов, специалисты народного хозяйства, представители профсоюзов и городского управления обсуждали ряд важных вопросов – выполнение директив, одобренных XVIII Всесоюзной партийной конференцией, и новые планы промышленного строительства.

Заседание в актовом зале Смольного, где когда-то Ленин провозгласил победу революции большевиков, закончилось поздно. Некоторые делегаты отправились домой. Другие, как и многие ленинградцы, прогуливались по широким проспектам в полночном струящемся свете. Они останавливались, глядя с интересом на прикрепленные к фонарным столбам афиши, в которых сообщалось, что завтра в Мариинском театре в балете Прокофьева «Ромео и Джульетта» будет танцевать Уланова. Другие афиши оповещали: «Антон Иванович сердится». Не все делегаты понимали, что это реклама нового фильма, который скоро пойдет в кинотеатрах. Они в недоумении качали головами и следовали дальше, заглядывая в яркие витрины магазинов Невского проспекта.

Высшие руководители, присутствовавшие на заседании, не гуляли. Они пошли в свои кабинеты и сидели у телефонов, ожидая звонка. Перед уходом из Смольного их по секрету предупредили: «Не уходите далеко. Сегодня что-то может произойти».

Что именно может произойти, им не сообщили. Приученные старательно исполнять приказы партии, не задавая вопросов, они сидели теперь у своих телефонов, курили, сосредоточенно рассматривали горы бумаг, которыми были постоянно завалены их столы, не понимая, в чем дело.

И все же не все оставались в кабинетах. Михаил Козаков, парторг Сталелитейного завода, поехал к семье на дачу, находившуюся в нескольких километрах от Ленинграда. Там не было телефона, и поэтому шофер вернулся на завод, чтобы предупредить его, если что-нибудь случится.

В окрестностях Пушкина, старого императорского Царского Села, с его липовыми аллеями, величественными парками, окружавшими изящный Екатерининский дворец работы Растрелли, пьянящий аромат и полумрак привлекали десятки парочек. Здесь, где когда-то жили Пушкин и Александр Блок, гуляло ночи напролет новое поколение российской молодежи – у многих только что начались каникулы. Проходя мимо приземистых зданий, так называемого Полумесяца, у ворот дворца они останавливались. Из открытых окон лились незабываемые звуки. Это композитор Гавриил Попов с женой играли на двух роялях в смежных комнатах, разделенных лишь портьерами. Опера Попова «Александр Невский» репетировалась в Мариинском театре, осенью предстояла премьера.

Екатерининский парк был прибежищем художников. Неподалеку отсюда композитор Борис Асафьев работал над инструментовкой своей оперы «Славянская красавица» для Бакинского оперного театра к предстоящему фестивалю, посвященному Низами. В соседнем помещении писатель Вячеслав Шишков, день или два назад вернувшийся из Крыма, где проводил отпуск, сидел за столом над корректурой большого исторического романа.

Всю зиму молодой писатель Павел Лукницкий проработал в одном доме с Шишковым (бывшая дача Алексея Толстого стала писательским Домом отдыха). 16 июня Лукницкий, стройный, смуглый, энергичный, красивый, еще не женатый, закончил роман и отправил его в издательство. Теперь он находился в Ленинграде, еще не зная, где проведет лето. Можно бы поехать в Карелию, на новый писательский курорт. Там красивые парки, пляж. Во всяком случае, он примет приглашение, накануне присланное по почте. Писательская организация устраивала экскурсию в Карелию для осмотра бывшей укрепленной линии Маннергейма, которая после Зимней войны перешла в руки Советского Союза. Специальные автобусы будут отправлены точно в 7.30 утра 24 июня.

В большом доме под номером девять на канале Грибоедова, недалеко от Невского проспекта, поэт Виссарион Саянов беседовал всю субботнюю ночь со старым другом, заводским рабочим, с которым встретился зимой во время Финской войны. Саянов был военным корреспондентом, его друг – политруком в разведывательном подразделении. За бутылкой водки они вспоминали жестокий холод в лесах Финляндии, товарищей, уцелевших и погибших. Свободный вечер, посвященный воспоминаниям. Они расстались далеко за полночь. Саянов – поэт, среднего возраста, круглолицый, очки в золотой оправе – прошелся немного с другом, прежде чем идти спать. Город затих в предутренний час; ночное преломленное освещение смягчило цвета, сгустило тени, окрасило громады каменных зданий в тончайшие оттенки. Издалека доносились молодые голоса. Они пели известную советскую песню «Далеко… далеко…», печальную песню о влюбленном, который тоскует о любимой и о доме. Протяжная песня росла, ясная и чистая. В конце улицы появилась компания студентов, платья девушек белели на фоне темного тротуара, на ребятах были светлые рубашки и темно-синие брюки. Они медленно шли, взявшись за руки, в их пении ощущалась редкая таинственная красота.

Кроме гуляющей молодежи, почти весь Ленинград спал. На Петроградской стороне писательница Вера Кетлинская заметила, как худенький паренек остановился и поднял на плечи девушку, чтобы она могла сорвать цветок с нависавшей ветки жасмина. Оба подошли к Каменноостровскому мосту на Малой Невке, мост был разведен, они ждали на набережной, и девушка вздрагивала от ночного холода. Когда парень попытался ее обнять, она своенравно вырвалась и заявила:

– Одной глупости я никогда не сделаю – не выйду за тебя замуж.

– Но почему? – безнадежно допытывался паренек. – Почему?

– Сама не могу понять.

Наконец разводной мост опустили. Они молча перешли его, в руках девушки осталась ветка жасмина. Расстались на углу.

– Федя, – вдруг позвала она.

– Что?

– Ничего… Приходи завтра, я тебе отдам книги.

– Ладно. Если уйдешь, оставь их маме. Я днем зайду.

И они исчезли. Проспект был пустынен и тих. Ленинград спал спокойно в эту ночь, которая и ночью не была… Самая долгая белая ночь.

Спали не все

Не все спали в ту ночь. Не спал генерал армии Кирилл Мерецков, заместитель народного комиссара обороны, который в полночь 21 июня сел в Москве в экспресс «Красная стрела» и отправился в срочную командировку в Ленинград. Час за часом стоял он, глядя в окно своего купе. Вокруг полированное красное дерево, много медной отделки, на полу ковер – брюссельский, умывальник – французского производства. Он ехал в бывшем международном вагоне французской компании спальных вагонов, доставшемся в наследство от имперского прошлого. Севернее Москвы прожекторы «Красной стрелы» разрывали тьму; поезд мчался по прямому пути, проложенному еще при Николае I. Горизонт стал медленно светлеть. Мерецков хорошо знал эти места. В 1939–1940 годах он командовал Ленинградским военным округом. Именно Мерецков руководил советскими войсками в период Зимней войны с Финляндией. Ленинград он знал со времен революции. Почти каждый участок березовых и хвойных лесов между Москвой и Ленинградом был ему знаком.

Ландшафт за окном в холодном утреннем свете. На бледно-голубом небе всходило солнце. Поезд нырнул в густую зелень, затем помчался через водянистые топи. Стоявший у окна Мерецков услышал вдруг глухой отзвук колес на мосту, и перед ним возникли тихие воды реки Волхов. И опять болота, хвойные леса. Опять болота…

Видя снова ленинградскую землю, генерал Мерецков испытывал растущее волнение – волнение и тревогу – и чувство гордости. Здесь ощущалась история. Вспомнились пушкинские строки:

 
Красуйся град Петров и стой
Неколебимо, как Россия…
 

Он молча смотрел в окно, лицо было задумчивым, напряженным. Поезд мчался к столице Петра. По прибытии предстояло много дел.

Возле Невского порта пассажирских и товарных перевозок расположено управление Балтийского торгового флота в помещениях, с виду похожих на казарму. 21 июня в субботу здесь возросла уверенность, что происходит нечто странное. Никто с определенностью не знал, что именно. Больше всего тревожило молчание Москвы, наркомата.

Началось в пятницу. Когда Николай Павленко, заместитель начальника политотдела, пришел в свой кабинет утром в пятницу, он обнаружил на письменном столе загадочную радиограмму за подписью «Юрий». Сообщение – незашифрованное – было получено перед самым рассветом. В нем говорилось: «Задержан. Выйти из порта не могу. Не отправляйте другие суда… Юрий… Юрий… Немецкие порты удерживают советские суда… Протест… Юрий… Юрий…»

Почти наверняка сообщение это было передано с советского грузового судна «Магнитогорск», разгружавшегося в немецком порту Данциг. Радистом на «Магнитогорске» был Юрий Стасов, и в центре по приему радиограмм узнали характерный для него стиль сообщения.

Что это значило? Что делать? «Магнитогорск» на радиограммы не отвечал. В немецких портах находились еще пять советских судов. От них также ни слова. Сообщение «Юрия» было передано в Москву. Никакой реакции.

Павленко так дело не оставил и позвонил Алексею Кузнецову, секретарю Ленинградского обкома, испрашивая указаний. Кузнецов предложил принять меры предосторожности, но предупредил, что «вопрос, по-видимому, решается в Москве». В данный момент ничего нельзя было сделать в отношении судов, уже находящихся в немецких водах, но руководство флота решило другие больше на Запад не отправлять, пока не выяснится, что происходит. Моторное судно «Вторая пятилетка» и пароход «Луначарский», направлявшиеся в германские порты, получили распоряжение остаться в Финском заливе и быть готовыми зайти в Рижский или Таллинский порт.

Весь субботний день торговый флот ждал указаний из Москвы. Их не последовало. Павленко опять обратился к секретарю обкома Кузнецову, и тот согласился, чтобы «Вторая пятилетка» отправилась в Ригу, а «Луначарский» вернулся в Ленинград. Это была инициатива, необычная для советских бюрократов, не привыкших действовать без приказа Москвы. Тем временем судам, находящимся в балтийских водах, велели поддерживать постоянную связь с Ленинградом.

Вечером состоялось заседание руководителей торгового флота. Воскресенье – день выходной, но они решили сделать его рабочим для руководящих сотрудников. Остальные останутся в городе; если понадобится, их быстро вызовут. Руководители управления и политотдела вместе со своими заместителями, включая Павленко, просидели большую часть вечера за письменными столами и наконец пошли домой.

Ленинградский военный округ охватывал огромный район. В случае войны он стал бы командным центром региона, простирающегося от Балтийского моря до арктических просторов Кольского полуострова. Ему подчинялся (в той мере, в какой это касалось наземных операций) адмирал Арсений Головко, командующий Северным флотом, находившийся в городе Полярном недалеко от Мурманска. Адмирал Головко сообщал все более тревожные сведения. За последнюю неделю наблюдались полеты немецких разведывательных самолетов над советскими объектами. Что делать? Ответ был: «Избегайте провокации. Не ведите огонь на большой высоте».

Головко все больше тревожился. В прошлую среду, 18 июня, в Мурманск прибыл генерал-лейтенант Маркиан Попов, командующий Ленинградским военным округом, непосредственный начальник Головко во взаимосвязанной советской системе командования. Головко надеялся, что ситуация прояснится, но ничего подобного не произошло. Попов ограничился вопросами строительства укреплений, новых аэродромов, складов и казарм. Если и располагал он сведениями о текущих событиях, то, во всяком случае, не разглашал их.

«Очевидно, он знает не больше нас», – записал Головко в своем дневнике 18 июня.

«Печально. Подобная неясность сулит не особенно приятные перспективы в случае неожиданного нападения. Вечером Попов уехал в Ленинград. Я провожал его до Колы. Он угостил нас на прощание пивом в своем специальном вагоне, и на этом наша встреча закончилась.

Из Москвы тоже ничего определенного. Ситуация по-прежнему неясная».

И в четверг 19 июня она не прояснилась. Участились полеты немцев над нашей территорией. И в пятницу – ничего не известно. В субботу Московский музыкальный театр имени Станиславского, отправившийся на летние гастроли по стране, давал в Мурманске «Периколу» Оффенбаха. Головко решил пойти. Он пригласил также члена Военного совета А.А. Николаева и начальника штаба вице-адмирала С.Г. Кучерова. Театр был полон. Не хватало мест, и часть публики стояла.

Головко расслабился, музыка прогнала тревогу; то же, судя по лицам, произошло с его спутниками.

Беззаботной казалась и публика, возможно, оттого, что присутствовали Головко с помощниками. «Раз начальство здесь, значит, дело не так плохо», – читал он на лицах публики, гулявшей в фойе в антрактах.

На обратном пути в штаб Николаев и Кучеров говорили только об оперетте. Прибыли около полуночи, Головко попросил подать чай и занялся отчетом об обстановке на данный момент.

В расположении командования обороны Ленинграда в Кингисеппе на Моонзундском архипелаге у Балтийского побережья Эстонии майор Михаил Павловский провел субботу 21 июня. Он много дней получал донесения о необычной активности немцев, но в субботу ничего нового не произошло. Когда Павловский уже собирался уходить, позвонил его друг из 10-го пограничного полка майор Сергей Скородумов.

– Как ты смотришь на то, чтобы вместе со своей половиной пойти в театр? Будет концерт ансамбля песни и пляски НКВД, я взял билеты.

Павловский сказал, что спросит жену.

– Сегодня были инциденты? – поинтересовался он.

– Абсолютно спокойно, – ответил Скородумов.

Обе пары пошли на концерт. Потом возвращались домой. Город затих, многие уже спали, хотя было светло как днем.

Когда Павловский с женой, уже дома перед сном, обсуждали предстоящую в воскресенье поездку за город, раздался телефонный звонок. Вызывали в штаб.

– А в чем дело? – спросила жена Павловского.

– Не знаю, Клава. Ничего не знаю. Может быть, учения.

Поцеловав жену, он осторожно, чтобы не разбудить спящих детей, открыл дверь и вышел из дому. Приближалась полночь.

В других пограничных районах происходило то же, что в Ленинградском.

21 июня застало генерала армии Ивана Федюнинского командиром 15-го стрелкового корпуса, который базировался в Ковеле и оборонял участок Центрального фронта в районе реки Буг. Напряженность возросла с тех пор, как 18 июня, в среду, в расположение части перебежал немецкий солдат и сообщил, что нацисты готовятся напасть на Россию 22 июня в четыре часа утра². Когда Федюнинский доложил об этом своему начальнику, генералу М.И. Потапову, командовавшему 5-й армией, тот коротко ответил: «Не верьте провокациям». Но в пятницу, возвращаясь с маневров, Федюнинский встретил генерала Константина Рокоссовского. Рокоссовский, командир механизированного корпуса, приданного 5-й армии, не отмахнулся от свидетельства о надвигающемся нападении фашистов. Он вполне разделял озабоченность Федюнинского³.

Федюнинский поздно ушел домой в субботу вечером. Не спалось. Он встал, закурил папиросу у открытого окна. Взглянул на часы. Один час тридцать минут ночи. Не нападут ли немцы сегодня? Все казалось спокойным. Город спал. Звезды искрились в глубокой синеве неба.

«Неужели это последний мирный день? – подумал Федюнинский. – Что будет утром?»

Телефонный звонок прервал размышления. Звонил начальник, генерал Потапов: «Где вы?» – «У себя», – отвечал Федюнинский. Потапов ему велел немедленно отправиться в штаб и ждать звонка по особо секретному телефону, так называемому ВЧ.

Федюнинский не стал ждать машину и, накинув на плечи шинель, помчался в штаб. Телефон ВЧ не работал. Он дозвонился по обычному телефону, и Потапов ему приказал поднять по тревоге дивизию. «Но не отвечайте на провокации», – настаивал Потапов. Положив телефонную трубку на рычаг, Федюнинский услышал выстрелы. Это нацистские диверсанты, проскользнувшие через границу, вели огонь по машине, которая была за ним послана, чтобы привезти его в штаб⁴.

Вице-адмирал Владимир Трибуц, командующий Балтийским флотом, в чью обязанность входила оборона морских подступов к Ленинграду, с явной тревогой следил за событиями мрачной весны 1941 года. Возможно, больше любого другого советского офицера Трибуц был осведомлен об активности германских самолетов, подводных лодок, транспортов, германских агентов и сторонников. В какой-то мере вопреки желанию (из-за проблем безопасности и трудностей строительства новой базы) он перевел штаб Балтийского флота из крепости Кронштадт, исторического местопребывания флота, на 300 километров западнее, в Таллинский порт. Трибуц обрел наблюдательный пункт в пределах недавно приобретенных и лишь частично освоенных прибалтийских территорий. Уже в марте 1941-го он доложил о прибытии германских войск в Мемель, как раз по другую сторону советской прибалтийской границы. В том же месяце полеты германских самолетов над балтийскими базами стали обычным явлением. К июню, по сведениям адмирала Трибуца, не менее четырехсот немецких танков сосредоточились в нескольких километрах от советской границы.

Поведение германских инженеров, направленных работать для советского военно-морского флота, еще больше заставляло задуматься. В конце 1939 года русские купили у Германии недостроенный крейсер «Лютцов», затем переправили его в Ленинград весной 1940-го, чтобы достроить на крупных судостроительных верфях. Несколько сот немецких специалистов работали на «Лютцове». Однако в апреле из Германии не прибыли вовремя детали оборудования и запасные части, хотя до этого немцы были исключительно пунктуальны. Трибуц доложил об этом адмиралу Н.Г. Кузнецову, народному комиссару Военно-морского флота, который сообщил об этом Сталину. Однако Сталин лишь предложил следить за обстановкой.

Немного позже немецкие инженеры стали возвращаться домой под тем или иным предлогом. К концу мая в Ленинграде их оставалось лишь 20, к 15 июня убыли последние.

Одновременно из советских территориальных вод исчезли германские суда. К 16 июня не осталось ни одного. Трибуц так беспокоился, что в четверг 19 июня созвал заседание Военного совета и решил объявить на флоте готовность № 2. Начальник штаба вице-адмирал Юрий Пантелеев стал быстро составлять приказы, а Трибуц позвонил в Москву адмиралу Кузнецову.

«Товарищ народный комиссар, – сказал Трибуц, – мы пришли к выводу, что нападение Германии может произойти в любой момент. Надо ставить минные заграждения, иначе будет поздно. И повысить оперативную готовность флота».

Он выслушал Кузнецова и, повесив трубку, сказал Пантелееву: «Повысить оперативную готовность разрешил, но приказал проявлять осторожность, не поддаваться на провокацию. А с минными заграждениями придется подождать. Ну, приступим к делу…»

Вечером 21 июня морские рубежи Ленинграда – Балтийский флот, береговые базы, береговая артиллерия до самой Либавы (Лиепаи) на западе, караульные посты на островах в Балтийском море, крепость на арендованном недавно полуострове Ханко, а также подводные лодки, сторожевые катера и другие силы морского базирования – все были приведены в готовность № 2. Это лишь на ступеньку ниже всеобщей готовности к началу боевых действий. Выданы боеприпасы. Отменены отпуска. На посту команды в полном составе.

Сам Трибуц и его штаб переехали из Старого города на командный пункт, находившийся в подземном убежище за пределами Таллина.

Еще одно тревожное сообщение поступило к Трибуцу со сторожевого судна, подводной лодки М-96, находившейся у входа в Финский залив. Капитан А.И. Маринеско сообщил, что 21 июня часа в 4 утра видел конвой из 32 транспортов, многие транспорты шли под германским флагом.

В тот вечер Трибуц поддерживал непрерывную связь с адмиралом Кузнецовым, находившимся в Москве. Народный комиссар – человек с большим военным опытом, с юных лет в Военно-морском флоте, – был в середине 30-х годов военно-морским советником в Испании во время гражданской войны. Он разделял тревогу Трибуца, но не имел возможности действовать без указаний высшего командования. На свою ответственность он привел флот в готовность № 2, но формально это называлось учебными маневрами. А на деле это была мера предосторожности на случай внезапной войны⁵.

Трибуц и Кузнецов снова совещались после получения вечерней оперативной сводки от заместителя начальника штаба В.А. Алафузова (начальник штаба адмирал И.С. Исаков уже отбыл в Севастополь на маневры Черноморского флота).

По мнению Трибуца, обстановка настолько опасна, что он и его штаб собираются оставаться на командном пункте всю ночь; Кузнецов повторял, что в отношении дальнейших действий у него руки связаны. Оба с тяжелым чувством закончили разговор.

Вечером разговор с командованием Черноморского флота, находившимся в Севастополе, и командованием Северного флота – в Полярном, еще больше взволновал Кузнецова, он тоже решил не уходить на ночь домой. И снова звонил командующим флотами, предупреждая, чтобы они были наготове.

«До позднего вечера 21 июня, – отмечал в своих воспоминаниях Кузнецов, – Верховное командование было спокойно. Меня никто не вызывал, и готов ли флот – никто не интересовался».

Где-то между 10.30 и 11 вечера Кузнецову позвонил маршал Семен Тимошенко, нарком обороны, и сообщил: «Есть очень важная информация. Приезжайте»⁶.

Кузнецов отправился немедленно, вместе со своим заместителем Алафузовым (которого очень беспокоило, что его форменная одежда измялась и некогда переодеться). Наркомат обороны на улице Фрунзе, недалеко от Военно-морского штаба; они вошли в кабинет Тимошенко, находившийся в небольшом здании напротив подъезда № 5.

«После удушливого жаркого дня, – вспоминает Кузнецов, – прошел кратковременный освежающий ливень, стало чуть прохладней». По бульвару одна за другой гуляли молодые парочки, где-то поблизости танцевали, из раскрытого окна доносились звуки патефона.

Они поднялись на второй этаж Наркомата обороны. Тяжелые красные портьеры чуть колыхал ветерок, но было так душно, что, входя в кабинет, Кузнецов расстегнул китель. За столом сидел генерал Георгий Жуков, начальник Генерального штаба. Маршал Тимошенко диктовал телеграмму, а Жуков заполнял телеграфный бланк. Перед ним лежала пачка бланков, из которой больше половины он уже заполнил. Оба, видимо, работали уже несколько часов.

«Есть вероятность, что немцы нападут, – сказал Тимошенко. – Надо привести флот в готовность».

«Меня эти слова встревожили, – вспоминает Кузнецов, – но они вовсе не были неожиданными. Я доложил, что флот приведен в состояние высшей боевой готовности, ждет дальнейших приказаний. На несколько минут я задержался, чтобы в точности уяснить ситуацию, Алафузов же бегом вернулся в свой кабинет послать на флоты срочные радиограммы.

«Только бы они не опоздали», – подумал я, возвращаясь к себе».

Кузнецов немедленно позвонил Трибуцу. «Не прошло и трех минут, – пишет Кузнецов, – как я услышал голос Владимира Филипповича Трибуца. – «Не дожидаясь посланной вам телеграммы, приводите флот в боевую готовность № 1. Боевая тревога. Повторяю: боевая тревога».

Не знаю, когда точно Наркомат обороны получил приказ: «Будьте готовы отразить врага». Но я никакой информации до 11 вечера 21 июня не получал. В 11 часов 35 минут вечера я закончил телефонный разговор с командующим Балтийским флотом. А в 11.37, как записано в оперативном журнале, была объявлена боевая готовность № 1, то есть буквально в течение 2 минут все подразделения флота стали получать приказ «отразить возможное нападение»⁷.

Медленно длилась ночь, не похожая на ночь.

Позднее Кузнецов писал: «Бывают события, которые забыть нельзя. Теперь, четверть столетия спустя, я отчетливо помню трагический вечер 21–22 июня».

Роковая суббота

Много лет спустя после той субботы 21 июня 1941 года адмирал Н.Г. Кузнецов пытался мысленно воссоздать, что тогда происходило за кулисами – в Кремле, в Наркомате обороны, в высших сферах Советского государства. Он вспоминал, что день выдался необычно спокойным. Обычно телефон бывал непрерывно занят – звонили наркомы, руководящие работники, особенно часто Иван Носенко и Вячеслав Малышев – руководители оборонной промышленности, которых он звал «неугомонными». Звонки шли потоком часов до шести вечера, когда высшие руководители отправлялись обычно домой – пообедать и немножко отдохнуть перед возвращением на работу. Они привыкли оставаться в своих учреждениях до двух-трех часов ночи на случай, если позвонит Сталин, работавший почти всю ночь. Нарком, которого не было на месте в момент звонка от «Хозяина»⁸, к утру мог перестать быть наркомом.

Но суббота завершилась спокойно. Не звонили ни Малышев, ни Носенко. Словно в этот обычно полувыходной день – на сей раз такой чудесный, теплый, летний – большинство руководителей уехало за город (после обеда). К вечеру Кузнецов позвонил наркому обороны Тимошенко. Но ответили, что нарком уехал. И начальника Генерального штаба генерала Жукова не оказалось на месте.

Что-нибудь случилось в Москве? Неужто прошел этот июньский чудесный день, а в Кремле на то, что происходит, не обращают внимания?

Но в одном правительственном учреждении не было покоя. В Наркомате иностранных дел, расположенном среди разбросанных облупившихся зданий на Лубянке. Небольшая площадь отделяла его от здания из красного кирпича – Главного управления НКВД. С 6 мая пост председателя Совета Народных Комиссаров перешел к Сталину, а Молотов сосредоточился на дипломатической работе. Но, оставаясь заместителем председателя Совнаркома, он обычно днем работал в Наркоминделе, а вечером в Кремле. По личному указанию Сталина (вероятно, после жаркого, долгого обсуждения в Политбюро) Молотов составил точные инструкции, которые в зашифрованном виде были переданы по телеграфу советскому послу в Берлине Владимиру Деканозову⁹.

Деканозову дали указание потребовать срочную аудиенцию у министра иностранных дел Иоахима фон Риббентропа и представить «устную ноту протеста» в связи с ростом полетов немецкой авиации над советской территорией. В ноте указывалось количество полетов – 180 за период с 19 апреля до 19 июня. Некоторые самолеты вторгались в глубь советской территории на 100–150 километров¹⁰. Предполагалось, что Деканозов обсудит затем с Риббентропом общее состояние советско-германских отношений, выскажет озабоченность по поводу их явного ухудшения, упомянет слухи о возможности войны и выразит надежду, что конфликта можно избежать.

Деканозов должен был заверить Риббентропа, что Москва готова на переговоры, чтобы улучшить обстановку.

Зашифрованные указания для Деканозова были получены берлинским посольством в субботу рано утром. В Берлине, как и в Москве, погода была прекрасная. Жители собирались поехать за город, многие – в парки Потсдама или Ванзее, где начинался купальный сезон.

Настроение в советском посольстве было безмятежным. После скучной утренней пресс-конференции в нацистском министерстве иностранных дел, проводившейся обычно по субботам, зашел корреспондент ТАСС И.Ф. Филиппов. В это время советский пресс-атташе докладывал Деканозову содержание утренних немецких газет. Филиппов сообщил послу, что иностранные корреспонденты задавали ему вопросы по поводу слухов о нападении Германии на Россию, что некоторые в ожидании возможных новостей собирались остаться в Берлине на субботу и воскресенье. Он писал затем в своих воспоминаниях: «Казалось, посол не придал большого значения моим новостям». Но все же Деканозов, когда ушли остальные, попросил его остаться и спросил, что Филиппов думает относительно этих слухов. Тот сказал, что к слухам надо отнестись серьезно, учитывая многие факты, которыми располагает посольство. Но посол убеждал его: «Не стоит впадать в панику. Это на руку нашим врагам. Надо правду отличать от пропаганды». И они расстались. Перед уходом Филиппов сообщил, что в воскресенье собирается съездить в район Ростока. Деканозов одобрил его намерение, сообщив, что и сам хочет прокатиться на машине.

Даже если Деканозов и был встревожен полученным из Москвы предписанием добиваться срочной беседы с Риббентропом, он и виду не показал в разговоре с Филипповым.

Первый секретарь посольства Валентин Бережков получил задание позвонить на Вильгельмштрассе и организовать встречу с Риббентропом. Однако дежурный на Вильгельмштрассе заявил, что Риббентроп в отъезде. Бережков пытался связаться с бароном Эрнстом фон Вайцзеккером, государственным секретарем министерства иностранных дел. Безуспешно, он также отсутствовал. Немного позднее Бережков снова позвонил. Никого из ответственных сотрудников министерства не было. Он периодически звонил и наконец часам к 12 связался с Эрнстом Верманом, начальником политического отдела министерства иностранных дел. Верман ничем не мог помочь¹¹.

«Мне кажется, – сказал Верман, – что у фюрера какое-то важное совещание. Видимо, все они там. Если дело срочное, сообщите мне, я постараюсь связаться с руководством.

Между тем Деканозову было предписано говорить только с Риббентропом.

Из Москвы начались срочные звонки в Берлин, в советское посольство. Молотов приказывал действовать. Однако посольство могло лишь сообщить, что прилагаются все усилия, чтобы связаться с Риббентропом, но безуспешно.

День прошел, волнение возрастало. Вечер наступил – Риббентропа нет. Ушли домой сотрудники посольства, Бережков остался и уже механически, через каждые полчаса, звонил на Вильгельмштрассе.

Окна советского посольства выходили на Унтер-ден-Линден. Сидя у телефона, Бережков глядел в окно. Берлинские жители, как всегда по субботам, гуляли под любимыми липами на бульваре; женщины по-летнему в ярких ситцевых платьях; мужчины, в основном немолодые (вся молодежь в армии), – в темных, довольно старомодных костюмах; неизменный полицейский в уродливой «шуцманской» каске стоял, прислонившись к стене у ворот посольства.

На письменном столе Бережкова лежал субботний номер «Фёлькишер беобахтер», в котором была статья Отто Дитриха, гитлеровского руководителя прессы, – разглагольствования об «угрозе», нависавшей над планами Гитлера по созданию тысячелетнего рейха.

«Трудно было, – вспоминает Бережков, – забыть о слухах и о том, что последняя дата нападения – 22 июня – может подтвердиться».

Казалось все более странным, что в течение целого дня невозможно связаться ни с Риббентропом, ни с Вайцзеккером, который всегда немедленно принимал советского посла в случае отъезда министра.

Бережков продолжал звонить. И каждый раз дежурный офицер повторял: «Мне не удалось связаться с министром, но я помню, принимаю меры…»

Наконец в 9.30 вечера Вайцзеккер принял Деканозова. Советский посол высказал претензию в связи с вторжениями нацистских самолетов. Вайцзеккер ответил кратко: он передаст содержание «устной ноты» в соответствующие инстанции, но ему сообщали о массовых нарушениях границы советскими, а не германскими самолетами, поэтому у германского, а не у советского правительства есть причина выражать недовольство.

Деканозов пытался поговорить о том, что Москва вообще обеспокоена развитием советско-германских отношений, но безуспешно.

Короткая запись, которую сделал фон Вайцзеккер для фон Риббентропа, показывает, насколько велика была неудача Деканозова: «Когда господин Деканозов пытался продолжить разговор, я ему сказал, что, поскольку наши мнения совершенно не совпадают, я должен подождать, чтобы узнать мнение моего правительства, и лучше пока в эти вопросы не углубляться. Ответ поступит позже. Посол согласился с таким решением и уехал.

В субботу 21 июня в Лондоне был чудесный день. Солнечный, теплый, «сочетание, для Лондона не столь уж частое», как отметил в своих мемуарах Иван Майский, советский посол в Великобритании.

На Кенсингтон-Палас-Гардене, 18, в советском посольстве, Майский торопливо закончил работу и к часу дня уже ехал с женой в Бовингтон к Хуану Негрину, который был премьер-министром Испанской республики с 1937 по 1939 год. В последний год Майский и его жена почти каждую субботу и воскресенье проводили в доме Негрина, километрах в семидесяти от Лондона.

Они прибыли в Бовингтон в начале третьего.

«Какие новости?» – спросил Негрин, пожимая руку Майскому.

Тот повел плечами: «Ничего особенного, но положение угрожающее, в любой момент что-то может произойти». Он, конечно, подразумевал нападение Германии на Россию.

Стараясь не думать о многочисленных донесениях, в которых он предупреждал Москву о возможном нападении Германии, Майский снял темный в тонкую полоску костюм дипломата, надел фланелевый, летний, и отправился гулять по саду. Он сидел на скамье на зеленой лужайке, откинув назад голову, чтобы по лицу струились теплые солнечные лучи. Воздух, пронизанный пьянящими ароматами лета… Но не думать об опасности было невозможно, как он ни пытался. Неожиданно его позвали к телефону. Секретарь посольства сообщал из Лондона, что британский посол в Москве сэр Стаффорд Криппс, в это время проводивший отпуск в Англии, хочет видеть его немедленно.

Майский сел в машину и через час опять был в Лондоне. Криппс, несколько взволнованный, ждал его в посольстве. «Помните, – сказал Криппс, – я неоднократно предупреждал Советское правительство, что немцы вскоре нападут?¹² Ну а теперь есть достоверные сведения, что нападение будет завтра, двадцать второго июня, в крайнем случае двадцать девятого июня. Я хотел вам об этом сообщить».

Майский срочно телеграфировал в Наркоминдел. Было около 4 часов дня (по московскому времени семь вечера). Затем он вернулся в Бовингтон, в тихую сельскую местность, к теннисным кортам, к ароматам лета – и всю ночь не мог заснуть.

Между Лондоном и Москвой разница во времени три часа. Не ранее восьми вечера по московскому времени, а возможно и после девяти, удалось расшифровать в Наркоминделе срочную телеграмму Майского. К этому времени Молотову все еще ни слова не сообщили из Берлина относительно попытки Деканозова провести переговоры с Риббентропом¹³.

Может быть, под влиянием телеграммы Майского или скорее из-за того, что Деканозову не удалось провести переговоры с фон Риббентропом, Молотов пригласил в свой кремлевский кабинет германского посла графа Фридриха Вернера фон Шуленбурга на 19 часов 30 минут вечера.

Молотов и Шуленбург часто встречались в лучшую пору советско-германского пакта. Беседы теперь стали более редкими, контакты осуществлялись не на столь высоком уровне. Приглашение в Кремль явилось для Шуленбурга неожиданностью.

Начиная разговор, Молотов выразил недовольство по поводу нарушения германской авиацией советских границ. Но Шуленбург сразу понял, что это лишь предлог для обсуждения отношений вообще, в частности, того, что Молотов назвал признаками недовольства германского правительства политикой советского правительства. Упомянул Молотов и о слухах насчет угрозы войны между двумя странами, сказал также, что не может понять причин недовольства Германии. Он просил Шуленбурга объяснить, в чем дело.

«Я сказал, что не могу ответить на этот вопрос, поскольку не располагаю соответствующей информацией», – сообщил Шуленбург в срочной телеграмме, отправленной в Берлин в ночь на воскресенье, в 1 час 17 минут. Этой телеграмме на долгие годы суждено было стать последней, отправленной немецким посольством из Москвы.

Молотов, желая добиться ответа, высказал предположение, что слухи об угрозе войны не лишены оснований. Ему сообщили, сказал он, что из страны уехали все представители немецких деловых кругов, что уехали жены и дети сотрудников посольства.

Шуленбург, честный, принципиальный человек, был смущен. Из частных источников (но пока неофициально) он знал о неизбежности войны. Глубоко встревоженный событиями в рейхе, он послал надежного агента в Берлин; тот вернулся лишь в прошлое воскресенье, сообщив дату вероятного нападения – 22 июня.

У Шуленбурга не было готового ответа. Несколько неуверенно он сказал, что немецкие женщины и дети уехали домой на каникулы, что климат в Москве суровый. Да и не все же женщины уехали, добавил Шуленбург, подразумевая жену Густава Хильгера, второго секретаря посольства, который сопровождал его в Кремль.

Хильгер вспоминал, что после этого Молотов перестал настаивать, пожал плечами и беседа закончилась.

Немцы поехали назад в свое посольство. Сгущались вечерние сумерки, по Москве-реке плыл, сверкая огнями, экскурсионный пароход, ревел джаз, исполняя американскую песенку.

Впоследствии адмирал Кузнецов высказывал мнение, что в ту субботу, где-то во второй половине дня, Сталин осознал если не полную неизбежность, то растущую вероятность конфликта с Германией. В какой-то мере это мнение подтверждает и свидетельство генерала И.В. Тюленева, командующего Московским военным округом в июне 1941 года.

Тюленев служил в Красной армии давно. В 1939 году он командовал советскими войсками, занявшими районы Польши по соседству с Украиной. Он выдвинулся в период Гражданской войны.

Служил в царской армии, затем в первых кавалерийских частях Красной армии.

Как командующий Московским военным округом, он был тесно связан со Сталиным, с Кремлем, хорошо осведомлен об угрожающем положении на западных границах. Знал о сотнях нацистских перелетов через границу. Знал, что советским войскам запрещено реагировать на подобные инциденты; обстановка его тревожила. Но его, как многих других офицеров, успокоило сообщение ТАСС от 14 июня, где говорилось о безосновательности слухов насчет близкой войны. По словам Тюленева, невозможно было не верить нашим официальным органам.

В субботу 8-го ему сообщили, что звонят из Кремля¹⁴. Он взял трубку и услышал резкий голос Сталина: «Товарищ Тюленев, как обстоят дела с противовоздушной обороной Москвы?» Тюленев коротко доложил о состоянии противовоздушной обороны на субботу.

Сталин сказал: «Учитывая тревожную ситуацию, надо привести противовоздушную оборону Москвы в состояние боевой готовности на 75 процентов».

На этом разговор окончился. Тюленев не задавал вопросов и, вызвав своего начальника противовоздушной обороны генерал-майора М.С. Громадина, дал указание: не посылать зенитные батареи в летние лагеря, а привести их в полную боевую готовность.

И еще одно решение было принято 21 июня, возможно по случайному совпадению, – о создании единого командования противовоздушной обороны Москвы; приказы были подписаны и переданы полковнику И.А. Климову в 6-й истребительный корпус, который начал действовать лишь после начала войны. В дальнейшем он состоял из 11 эскадрилий истребителей, насчитывавших 602 самолета. Но 22 июня его численность равнялась… нулю.

Перед уходом генерал Тюленев связался с наркомом обороны Тимошенко и получил дополнительное подтверждение того, что немцы готовятся к войне: подозрительное движение в германском посольстве; многие сотрудники уехали – за пределы страны, за пределы Москвы. Тюленев позвонил также в Генеральный штаб. Ему сказали, что на границе, судя по докладам командиров находящихся там частей, все спокойно. Однако, по данным разведки, нападение немцев неминуемо. Об этом доложили Сталину, он сказал, что незачем поднимать панику.

Вопрос, который задал Сталин о противовоздушной обороне Москвы, не вызвал у Тюленева беспокойства. Он попросил шофера отвезти его на тихую боковую улочку – Ржевский переулок, где жил с женой и двумя детьми. Проезжая по центральным улицам, бегло просмотрел газету «Вечерняя Москва». Никаких особых новостей. Он заметил, что уже расклеены объявления о первом летнем концерте джаза Утесова в саду «Эрмитаж». В понедельник начнут демонстрировать фильм «Остров сокровищ».

Из открытого окна доносились звуки популярной песни «Любимый город…» – пели молодые голоса.

Как провести воскресенье? Поехать на дачу в Серебряный Бор под Москвой или поехать с детьми на открытие водного стадиона в Химки?

Надо будет утром решить. Заехав домой в Ржевский переулок и забрав жену с детьми, он отправился на дачу.

Рассказ Тюленева ясно показывает, что, даже если Сталин в субботу днем понял неизбежность войны с Германией, ощутил необходимость срочных мер, он скрыл это от военного руководства. Нет сведений и о каких-либо других мерах предосторожности, предпринятых им в субботу до пяти часов вечера, когда были наконец вызваны в Кремль маршал Тимошенко и генерал Жуков.

В это время в Кремле Политбюро обсуждало возможность германского нападения в субботу ночью или в воскресенье. Рассказал потом об этом заседании лишь один человек – маршал Семен Буденный, однако рассказ его рождает ощущение какой-то нереальности¹⁵. Присутствующим предложили высказаться о том, как следует поступить. Буденный предложил приказать войскам, находящимся к востоку от Днепра, двигаться в направлении границы: «Нападут немцы или нет, войска будут на позиции».

Ни Буденному, ни другим, кажется, не пришло в голову, что такой план двинул бы тысячи солдат по шоссейным и железным дорогам, сделав их удобной мишенью для германских пикирующих бомбардировщиков.

Кроме того, Буденный предложил снять канаты со всех самолетов, привести их в боевую готовность № 1. Обычно советские самолеты прикреплялись к земле веревками и проволокой. Предложение Буденного означало, что самолеты высвободят и советские пилоты будут сидеть в своих кабинах, готовые к взлету.

Буденный предложил также, чтобы на Днепре и Западной Двине от Киева до Риги была создана линия глубокой обороны. Он предложил мобилизовать население с лопатами, ломами и превратить берега этих рек в непреодолимые противотанковые заграждения. Он полагал, что такая линия обороны, очевидно, понадобится, поскольку немцы в полной боевой готовности, а советские войска нет.

Последовало обсуждение. Вмешался Сталин: «Буденный, кажется, знает, что делать; вот пусть он и командует».

И Буденный тотчас был назначен командующим советской Резервной армией с непосредственной задачей – создать Днепровскую линию обороны. Георгия Маленкова назначили комиссаром. Это было сделано за 9 часов до немецкого нападения. Для осуществления задачи у Буденного не было ничего – ни штаба, ни войск, ни техники, ничего совершенно. Он поспешил на улицу Фрунзе, где должен был находиться штаб его армии, предупредив Маленкова, что позвонит ему, как только сформирует штаб¹⁶.

Адмирал Кузнецов полагает, что примерно в это время Сталин, должно быть, решил привести советские вооруженные силы в состояние боевой готовности и приказать в случае необходимости оказывать немцам вооруженное сопротивление.

Вот отчего перед Тимошенко и Жуковым лежала кипа телеграмм, когда в воскресенье в 11 вечера Кузнецов прибыл по вызову в Наркомат обороны. Они, полагает Кузнецов, работали по указанию Сталина, составляя для воинских частей приказы о боевой готовности. Эти приказы фактически не были отправлены до 12 часов 30 минут дня 22 июня. Видимо, указания, которые Сталин мог дать на заседании Политбюро, должны были выполняться в зависимости от дальнейших событий этого вечера, например от возможной встречи с Риббентропом¹⁷.

Кроме того, было сделано следующее. В пограничные военные округа и на флоты направили специальных представителей Верховного главнокомандования, чтобы предупредить об опасности, а также дать указания о переводе частей на боевую готовность.

Именно по такому поводу оказался в субботнюю ночь генерал Мерецков в поезде «Красная стрела», направлявшемся в Ленинград. Но поскольку представителей Главного командования отправили в железнодорожных поездах, которые не могли прибыть раньше воскресенья (а в отдельных случаях – понедельника), вряд ли в Кремле существовала уверенность, что немцы нападут через несколько часов¹⁸.

Тексты предупреждений, которые рассылали Тимошенко и Жуков (многие были получены уже после нападения немцев), лишь призывали к осторожности. Частям предписывалось быть в готовности, но запрещалось осуществлять разведку на территории противника. Строго предписывалось избегать провокаций.

В ту субботнюю ночь у адмирала Кузнецова возник серьезный вопрос.

«Я не мог отделаться от мучительных мыслей, – вспоминал он впоследствии. – Когда нарком обороны (Тимошенко) узнал о возможности нападения фашистов? Когда ему приказали перевести войска на боевую готовность? Почему приказ о боевой тревоге на флотах не отдало правительство (Сталин) вместо наркома обороны? Почему все это сделали так полуофициально и так поздно?» Через 25 лет на вопрос адмирала все еще не было исчерпывающего ответа.

Медленно тянется ночь

Сообщение адмирала Кузнецова о возможном нападении немцев в воскресенье рано утром не было для командования Балтийского флота неожиданностью. Фактически, как затем вспоминал адмирал Пантелеев, начальник штаба флота, они ждали «с минуты на минуту следующей телеграммы или звонка с ужасным словом – война!».

Приближалась полночь, когда Пантелеев был вызван к Трибуцу, командующему Балтийским флотом. «Началось!» – подумал он, торопясь в кабинет адмирала. Кроме Трибуца, там был член Военного совета М.Г. Яковенко. Трибуц сидел, откинувшись в черном кожаном кресле, нервно постукивал по колену длинным карандашом; других признаков беспокойства не наблюдалось.

«Я только что говорил с Кузнецовым, – сказал он без предисловий. – Сегодня ночью надо ждать нападения».

Пантелеев кинулся назад к своему столу, начал посылать срочные указания во все соединения флота, в штаб морской авиации, в Управление тыла и снабжения.

В сущности, флот был неплохо подготовлен к чрезвычайной ситуации. Для отражения немецкого нападения принимались меры по укреплению морских подступов к Ленинграду. Еще 7 мая адмирал Трибуц решил разместить патрульные суда у входа в Финский залив и у всех морских портов для перехвата немецких подводных лодок или надводных судов. Помешали холода, поздний ледоход, постоянные туманы. Лишь во второй половине мая одна из подводных лодок, С-7, заняла позицию в Ирбенском проливе, открывающем путь в Рижский залив. 27 мая патрульная подводная лодка С-309 заняла позицию у входа в Финский залив. Одновременно были выставлены дозорные корабли у полуострова Ханко в Финском заливе, у Либавы (Лиепаи), самого западного советского порта, от которого до советско-германской границы 120 километров, а также у Таллина и Кронштадта.

До 1 июня все советские крейсеры, большая часть миноносцев, подводных лодок и плавучая база для подводных лодок были отведены назад из Либавы в Усть-Двинск близ Риги, крепость и военно-морскую базу, где противовоздушная оборона была сильнее, чем в незащищенной Либаве. Специальный минный заградитель «Ока», с оборудованием для установки противолодочных сетей, был направлен из Либавы в Таллин, а линкор «Марат» возвращен из Таллина в Кронштадт на свою прежнюю базу.

И командующему Балтийским флотом Трибуцу, и его начальнику адмиралу Кузнецову Либава не особенно нравилась: открытая гавань; всего несколько минут лету от немецких аэродромов, расположенных в Восточной Пруссии; неподходящая для военного времени база. У командования Российского императорского флота было такое же мнение. С самого начала Первой мировой войны все военные корабли были выведены из Либавы в соответствии со стратегическими планами Российской империи.

Когда в июле 1940 года Прибалтийские государства вошли в состав Советского Союза и Либава стала советской, Сталин поднял вопрос о ее стратегическом значении. Он хотел поставить там линейный корабль. Адмирал Кузнецов решительно возражал. Сталин, молча выслушав, наконец согласился разместить в Либаве только легкие военно-морские суда, в основном бригаду подводных лодок.

Одновременно, в качестве уступки Сталину, два старых линкора, «Марат» и «Октябрьская революция»¹⁹, были переведены из Кронштадта, с надежной, хорошо оснащенной базы, на новую базу в Таллин. Там они стояли на открытом рейде в ожидании, когда будет построен мол. Работы, которые выполняло НКВД с помощью своих трудовых ресурсов, шли крайне медленно (как и все строительство баз и укреплений в Прибалтике).

В апреле адмирал Пантелеев и несколько других представителей командования флотом поехали в Ригу для совещания с недавно образованным штабом Особого Прибалтийского округа, которым командовал генерал-полковник Ф.И. Кузнецов.

Командиры, армейские и военно-морские, долго сидели над своими картами. Восемь месяцев прошло с тех пор, как Советский Союз включил в свой состав Прибалтийские государства. Немало было сделано, многое еще предстояло сделать. Укрепления вдоль новой границы далеко не закончены. Прибалтийскому округу не хватало войск, танков, зенитных орудий, самолетов. Очень медленно шло строительство аэродромов для новых скоростных истребителей и бомбардировщиков дальнего действия (которые еще предстояло получить). Хуже всего, утверждали военные, что строительство невозможно ускорить, поскольку оно находится в руках НКВД.

У моряков были столь же серьезные недовольства. Сильно задержалось строительство новых береговых батарей, включая и те, что должны защищать Либаву от нападения с моря. Новые морские базы на Балтийском побережье только начали создаваться. Даже в Риге оборудование не закончено, будет готово лишь к 25 мая. Восемьдесят процентов морской авиации пришлось расположить на тыловых базах, далеко от возможного театра военных действий, поскольку не готовы летные полосы. Офицер, инспектировавший передовые укрепления, поражен был, увидев бетонные орудийные гнезда так близко от границы, что перед ними не было ни прикрывающих минных полей, ни заграждений. У орудий не было вращательных установок; стволы, направленные на запад, нельзя было поворачивать, и стоило неприятелю зайти в тыл, как орудия становились бесполезными. Некоторые амбразуры были слишком узки для предназначавшихся для них орудий.

Береговые батареи в Либаве установили к маю, но не было защиты со стороны суши. Военно-морское командование отвечало за оборону со стороны моря, а действиями на суше ведает Прибалтийский особый военный округ. Их взаимодействие не было разработано.

Штаб армии находился в Риге, штаб флота – за 300 километров от Риги, в Таллине. Не был решен вопрос о высшем командовании в случае войны. Аналогичная ситуация была на всех балтийских базах Ленинградского оборонительного района, исключение составлял полуостров Ханко, где командовал флот.

Отношение сухопутных сил к происходившим событиям кратко выразил генерал-полковник Ф.И. Кузнецов, командующий Прибалтийским округом. Когда адмирал Кузнецов хотел обсудить со своим однофамильцем план строительства круговой обороны Либавы и Риги, генерал Кузнецов с возмущением воскликнул: «Неужели вы думаете, что мы допустим противника до Риги?»

Трибуц, опытный моряк, человек сильный, энергичный, стремительный, не мог скрыть свою тревогу и продолжал настаивать. Лишь тогда была послана 67-я пехотная дивизия занять сухопутные оборонительные позиции у Либавы. Но это произошло перед самой войной; даже в полночь 21 июня вопрос о взаимодействии армии и флота официально еще не был урегулирован²⁰.

Таким образом, предложение адмирала Трибуца вывести корабли из опасного, незащищенного порта Либавы имело элементарный здравый смысл. Но существовало, и немалое, препятствие: Сталин был другого мнения. Он хотел еще летом 1940 года поставить в Либаве линейный корабль и не мог одобрить дальнейшее ослабление базы.

«Мы были уверены, что для Либавы это слишком, и, когда возросла военная угроза, было предложено перевести часть кораблей в Ригу, – отмечал Кузнецов. – Но поскольку известно было мнение Сталина, я не решался отдать приказ без разрешения сверху».

Кузнецов медлил, но в конце концов согласился поставить вопрос на обсуждение в Высшем военном совете флота в присутствии Андрея Жданова. Жданов – партийный функционер, 45 лет, лицо одутловатое; один из наиболее могущественных сподвижников Сталина. Жданова тогда многие считали возможным преемником в случае смерти Сталина – так высок был в 1941 году его престиж. Он возглавлял партийную организацию Ленинграда, в связи с этим ведал и Прибалтийским округом и более, чем другие члены Политбюро, был причастен к военно-морским делам.

В Кремле обязанности распределялись весьма странно. Нарком иностранных дел Молотов одновременно в качестве заместителя председателя Совета Народных Комиссаров отвечал за Наркомат военно-морского флота. Но именно Жданов, руководитель Ленинграда и активный претендент на место Сталина, будучи одновременно секретарем ЦК, осуществлял политическое (и фактическое) руководство флотом.

За полчаса до заседания Высшего военного совета флота, состоявшегося в конце апреля или в начале мая, Жданов появился в кабинете Кузнецова.

«Что вы хотите переводить из Либавы и почему? – спросил он.

Факты и цифры были у Кузнецова наготове. Он сообщил Жданову, что в Либаве советские военные корабли «как сельди в бочке», а около Риги есть прекрасная база и оттуда удобно двигаться в любом направлении.

Но Жданов это мнение не поддержал, буркнув: «Посмотрим, что другие скажут». На Военном совете никто не возражал, но Жданов настаивал, чтобы решение принял Сталин.

Кузнецов обратился к Сталину – ответа не было. Сохраняя копию своего донесения, он решил, как только представится случай, лично переговорить с вождем. В середине мая удалось добиться его согласия, и Кузнецов немедленно позвонил Трибуцу: «Действуйте! Согласие получено!»

Адмирала Трибуца беспокоила судьба двух линейных кораблей в Таллине. Порт был открыт для нападения с севера и пока – ни заграждений, ни сети для защиты кораблей от торпед. Он попросил разрешения перевести корабли в Кронштадт и в канун войны добился его. К вечеру 21 июня «Марат» благополучно вернулся в Кронштадт, но крейсер «Октябрьская революция» еще стоял на Таллинском рейде и был выведен оттуда лишь в начале июля.

На таллинском побережье ночь 21–22 июня была прохладной. Отправив уведомления о боевой тревоге, адмирал Пантелеев вышел из здания морского штаба. С моря дул сырой ветер. Аромат нескошенных трав доносился с ближних полей. Бледный сумрак, хотя время уже за полночь, – совсем как в Ленинграде.

Уже вышел в море траулер «Крамболь», чтобы усилить патрулирование вокруг Таллина.

Начальник тыла генерал-майор Москаленко просил у Москвы разрешения направить в Усть-Двинск груженный мазутом танкер «Железнодорожник», находившийся на пути в Либаву, а танкер № 11 – из Кронштадта в Таллин. В обоих пунктах нехватка топлива, оно им очень понадобится в случае войны. Разрешение пришло через два часа.

В 1 час 40 минут ночи Пантелееву доложили, что весь флот и все базы перешли на боевую готовность № 1. Командованию Либавы приказано отправить оставшиеся подводные лодки типа «М» (кроме трех дозорных) в Усть-Двинск, а другие плавсредства в Вентспилс, расположенный севернее Либавы на латвийском побережье. Командиру военно-морской базы Ханко приказано перевести подводные лодки и торпедные катера на другую сторону залива, на базу Палдиска, западнее Таллина. В Таллиннском порту было несколько новых, еще не совсем достроенных кораблей. Трибуц приказал: те, которые можно использовать, утром включить в состав флота; те, которые еще нельзя использовать, немедленно вернуть на ленинградские верфи.

В полночь Кузнецов позвонил Трибуцу, затем Головко в штаб Северного флота в Полярном и в Севастополь.

Черноморский флот закончил весенние учения. Кузнецов сначала не знал, разрешить ли маневры, но потом решил, что в случае войны флот может с таким же успехом находиться в море, как и на базах.

Учения закончились 18 июня, и 20 июня флот вернулся в Севастополь, на понедельник 23 июня был назначен разбор учений.

Сразу по прибытии в порт была объявлена готовность № 2. Тем не менее в субботу вечером на берегу на Графской пристани гуляли офицеры и матросы. Между берегом и кораблями усердно сновали катера. В Доме флота продолжался большой концерт, на котором присутствовал командующий флотом Ф.С. Октябрьский. На Краснофлотском бульваре шел фильм «Музыкальная история», советский вариант зарубежной картины с Фредом Астером и Джинджер Роджерс.

Некоторые из московских офицеров, прибывших на маневры, уже уехали; начальник политуправления контр-адмирал И.М. Азаров, старый морской волк, прослуживший во флоте всю жизнь, еще находился в Севастополе. Вечер он провел в летнем ресторане Дома офицеров со старым другом – балтийцем А.В. Солодуновым, руководившим теперь гидрографическими исследованиями Черноморского флота. Оба пили пиво, беседовали и не думали уходить домой. Завтра воскресенье, можно будет выспаться.

Вдруг Азаров заметил, что директор Дома офицеров и другой офицер что-то сказали группе командиров за соседним столиком, которые, тут же схватив фуражки, поспешили к выходу. Проходя мимо столика Азарова, один из них нагнулся и сказал: «Объявлена готовность № 1».

Азаров пошел прямо в штаб. Он узнал там, что начальник штаба И.Д. Елисеев собирался уже уходить домой, но раздался телефонный звонок и последовало предупреждение от Кузнецова. Дежурный офицер, капитан Н.Г. Рыбалко, провел вечер спокойно. В 22 часа 32 минуты он, позвонив на Инкерманский и Херсонский маяки, приказал зажечь огни, чтобы из гавани отбуксировали, как обычно, баржу с мусором.

В начале второго ночи Азаров стоял у окна кабинета. Как положено при готовности № 1, стали гаснуть огни Севастополя, зазвучала сирена, грохнули сигнальные выстрелы с батарей. Радио повторяло: «Внимание… Внимание…», вызывая моряков на посты.

Городские власти, полагая, что происходят очередные учения, звонили в штаб, возражая против затемнения. «Почему так быстро затемнили город? Флот вернулся с учений. Дайте людям отдохнуть».

Им велели подчиняться приказам и не задавать вопросы. Тем временем из штаба флота позвонили на электростанцию. Ток был выключен, город погрузился во тьму.

В кромешной тьме город и флот, но с двух маяков лучи еще светили. Оказалось, телефонная связь с маяками нарушена. Может быть, саботаж? Наконец туда отправили мотоциклиста, огни погасли.

Тут и там зенитные батареи выпускали пробные очереди трассирующих пуль. Истребители запускали моторы. По сигналу «боевая тревога», данному в 1 час 55 минут ночи, поток матросов и командиров устремился на корабли. К 2 часам ночи дежурный Рыбалко отметил, что флот готов отразить нападение.

Часа в 3 ночи или чуть позже с береговых акустических установок Евпатории и мыса Сарыч сообщили, что слышен шум авиационных моторов. Запросив командование морской авиации и военно-воздушного флота, дежурный Рыбалко выяснил, что в воздухе нет советских самолетов. Из ПВО позвонил лейтенант И.С. Жилин, попросил разрешения открыть огонь по «неизвестным самолетам».

Рыбалко позвонил командующему флотом адмиралу Октябрьскому, тот спросил: «Какие-нибудь из наших самолетов есть в воздухе?»

«Нет, наших самолетов в воздухе нет».

«Запомните, – сказал командующий, – если в воздухе есть хоть один наш самолет, вы завтра будете расстреляны».

«Товарищ командующий, – упорствовал Рыбалко. – Разрешите открыть огонь!»

«Действуйте по приказу», – прервал Октябрьский.

Тогда он обратился к вице-адмиралу Елисееву. Настолько уклончивым был ответ, что Рыбалко, офицер молодой, не знал, как поступить.

«Что же ответить Жилину?»

«Приказать ему открыть огонь», – решительно сказал Елисеев.

И Рыбалко сообщил Жилину: «Открывайте огонь».

Понимая, чем рискует, Жилин сказал: «Учтите, за этот приказ вы несете личную ответственность. Я делаю запись в оперативный журнал».

«Пишите, что хотите! – крикнул Рыбалко. – Но открывайте по этим самолетам огонь!»

В это время раздался гул самолетов, летевших на низкой высоте к Севастополю, треск зенитных орудий, вой падающих бомб. Лучи мощных прожекторов рассекли небо. Стали падать на землю объятые пламенем самолеты. Первый сбила батарея № 59. Над гаванью – грохот рвущихся бомб.

Произошло это после трех часов ночи. Двадцать второго июня. В воскресенье.

В Москве адмирал Кузнецов прилег на кожаном диване в углу своего кабинета. Было около трех ночи. Сон не шел. Мысли о флотах, о том, что может произойти.

Больше всего беспокоил Балтийский флот. Он с трудом удерживался, чтобы не снять трубку и опять не позвонить адмиралу Трибуцу. Но пересилил себя, вспомнив изречение Мольтке: после того как отдан приказ о мобилизации, остается только лечь спать, поскольку машина уже действует сама. Но сна не было.

Резкий телефонный звонок заставил его вскочить. Было уже совсем светло.

Он поднял трубку.

«Докладывает командующий Черноморским флотом».

По взволнованному голосу Октябрьского Кузнецов понял, что произошло нечто необычное.

«В Севастополе воздушный налет, – задыхаясь, проговорил Октябрьский. – Наши зенитные орудия отгоняют самолеты противника. Несколько бомб упало на город…»

Кузнецов взглянул на часы: 3 часа 15 минут. Началось! Нет сомнений. Началась война²¹.

Он опять взял трубку и попросил кабинет Сталина. Дежурный военный ответил: «Товарища Сталина нет. Я не знаю, где он».

«У меня сообщение исключительной важности, я немедленно должен его передать лично товарищу Сталину», – сказал Кузнецов.

«Ничем не могу помочь», – ответил дежурный и спокойно повесил трубку.

Кузнецов тут же позвонил наркому обороны Тимошенко и с точностью передал ему то, что сказал Октябрьский.

«Вы меня слышите?» – спросил Кузнецов.

«Да, слышу», – ответил Тимошенко спокойно.

Кузнецов повесил трубку, через несколько минут он пытался дозвониться к Сталину по другому номеру. Ответа не было. И опять он звонил дежурному в Кремль и просил: «Пожалуйста, скажите товарищу Сталину, что немецкие самолеты бомбят Севастополь. Это война!»

«Сделаю, что смогу», – ответил дежурный.

Через несколько минут зазвонил телефон Кузнецова.

«Вы понимаете, что вы доложили?» – Это был голос Георгия Маленкова, члена Политбюро, одного из ближайших сподвижников Сталина. Голос был, как почувствовал Кузнецов, раздраженный.

«Да, понимаю, – сказал Кузнецов. – Я докладываю на свою ответственность. Началась война!»

Маленков не поверил, сам позвонил в Севастополь, и его соединили с Октябрьским как раз в то время, как в кабинет командующего входил Азаров. Так Азаров услышал конец разговора.

«Да, да, – говорил Октябрьский. – Нас бомбят…»

В этот момент раздался взрыв, зазвенели стекла. «Вот сейчас, – взволнованно крикнул Октябрьский, – разорвалась бомба, совсем близко от штаба».

Азаров и его друг переглянулись.

«В Москве не верят, что Севастополь бомбят», – сказал друг Азарова. И он был прав²².

В течение часа Тимошенко четырежды звонил генералу Болдину, заместителю командующего Западным особым военным округом. И даже в ответ на сообщение Болдина, что идет наступление немцев, горят города, гибнут люди, каждый раз Тимошенко рекомендовал: воздержаться от действий в ответ на немецкие провокации.

Маршал Николай Воронов, начальник противовоздушной обороны, весь вечер провел за своим письменным столом в ожидании приказов. Около четырех часов утра ему впервые сообщили о бомбежке Севастополя, о налетах на Вентспилс и Либаву. Он поспешил к Тимошенко и застал там Л.З. Мехлиса, начальника Главного политуправления РККА, близкого приятеля начальника НКВД Лаврентия Берии. Воронов доложил о бомбежках. Тогда Тимошенко, вручив ему большой блокнот, попросил тут же записать это сообщение. За спиной Воронова стоял Мехлис, проверял каждое слово и затем приказал подписать. Отпустили без каких-либо указаний, распоряжений. И это в момент, когда, Воронов чувствовал, дорога была каждая минута, каждая секунда.

«Я ушел из кабинета с камнем на сердце, – вспоминал он потом. – Я понимал: они не верят, что война уже фактически началась. Мозг работал лихорадочно. Признает Наркомат обороны этот факт или нет, ясно, что началась война».

Он вернулся в свой кабинет. Стол завален телеграммами, где сообщается о воздушных налетах от Финского залива до Черного моря. Из расположенного рядом Управления бронетанковых войск прибежала дежурная, молодая женщина в берете, с револьвером на поясе, взволнованно сообщила, что в «секретном» сейфе Управления есть большой пакет с множеством печатей и надписью: «Вскрыть в случае мобилизации». Мобилизация не объявлена, а война уже началась. Что делать? Воронов ответил: «Вскрывайте пакет и действуйте!» Сам он тоже стал отдавать приказания своим командирам.

Война действительно началась, но, когда начальник Генерального штаба генерал Жуков доложил Сталину, что немцы бомбят Ковно, Ровно, Одессу и Севастополь, Сталин все еще настаивал, что это провокация «немецких генералов». Шло время, час за часом, но его невозможно было убедить.

Рассвело за окнами кабинета Кузнецова, а он все еще ждал от кого-нибудь официального приказа о начале войны или хотя бы указания сообщить флотам о наступлении немцев. Ничего! Телефон молчал. Очевидно, как пришлось ему впоследствии отметить, надежда уклониться от войны еще теплилась.

Он не мог иначе объяснить, отчего налет на Севастополь вызвал такую странную реакцию.

Он больше не мог бездействовать. Направил адмиралу Трибуцу и другим командирам короткий приказ, в котором говорилось:

«Германия предприняла нападение на советские базы и порты. Отражать силой оружия любую попытку нападения со стороны противника».

В штабе флота в Таллине адмирал Пантелеев сидел за письменным столом в длинной сводчатой галерее. Помещение береговой артиллерии служило Трибуцу командным пунктом; галерея, выстроенная еще в Первую мировую войну, была полностью под землей, не имела окон и освещалась лишь электрическими лампочками, свисавшими на голых проводах.

У одной из стен – столики телеграфистов и радистов; на огромном столе в центре помещения – карты Балтийского района.

Стол Пантелеева находился у входа в это шумное помещение. Входили и выходили офицеры, телефон звонил непрерывно. Пантелеев должен был отбирать наиболее срочные сообщения и передавать их Трибуцу.

Из Кронштадта позвонил капитан Ф.В. Зозуля: «У входа на Кронштадтский рейд сброшено 16 мин. Фарватер остается чистым». Пришло сообщение из Либавы. Капитан Михаил Клевенский докладывал, что вскоре после 4 часов утра на военный городок и в районе аэродрома были сброшены бомбы.

Из Балтийского пароходства была передана радиограмма капитана парохода «Луга» В.М. Миронова, возвращавшегося в Ленинград из порта Ханко. Ночью около 3 часов 30 минут его судно подверглось нападению немецкого самолета. Пароход был обстрелян, легко ранен матрос С.И. Клименов. Примерно в то же время, около 3 часов 20 минут, латвийский пароход «Гайсма», который вез в Германию лес, был атакован и торпедирован четырьмя катерами в районе шведского острова Готланд. На оказавшихся в воде советских моряков немцы направили пулеметы и убили несколько человек, включая капитана Николая Дуве. Это были, видимо, первые жертвы советско-германской войны.

Пантелеев огляделся. Звучали громкие команды военных. На стенных часах 4 часа 50 минут утра. Зазвонил телефон, вызывали к адмиралу Трибуцу. Когда он вошел, Трибуц с карандашом в руке стремительно шагнул к столу и устало взглянул на Пантелеева, который молча протянул телефонный бланк. Медленно заполняя бланк, адмирал читал вслух: «Германия начала нападение на наши базы и порты. Отражать противника силой оружия…»

Он вздохнул, разом поставил четкую подпись. Офицер Кашин быстро взял телеграмму, и через мгновение она уже мчалась по гудящим проводам на каждую базу и каждый корабль Балтики.

К 5 часам 17 минутам утра в каждое подразделение Балтийского флота донеслись слова: «Отражать нападение немцев».

Так, по крайней мере на одном участке – на жизненно важных морских подступах к Ленинграду – советские войска знали, что началась война, что немцы совершили нападение, что надо сопротивляться изо всех сил.

Пантелеев опять вернулся к письменному столу. Он испытывал облегчение. Кончилась неопределенность. Война.

Всходило солнце. Море было спокойно. В Суропском проливе буксир вел караван барж к таллинской гавани. Моряки спешили: уже видны гавань, дом.

Они еще не знали, что началась война.

22 июня, рассвет

Утром 22 июня командование военного округа размещалось, как и в предшествующие сто с лишним лет, в здании Российского Главного штаба в Ленинграде. Этот грандиозный ансамбль, возможно лучшее архитектурное творение России, строился в течение десяти лет – с 1819 по 1829 год. На Невском проспекте против Зимнего дворца – два крыла, соединенные аркой, воздвигнутой в честь победы России над Наполеоном в 1812 году.

Главный портал шириной в шесть метров, а высотой – в двадцать пять: три этажа ярусами и 768 сияющих окон.

Памятник российской военной славы! Неделю назад, 15 июня, сюда вернулся начальник инженерного управления полковник Б.В. Бычевский (ныне генерал-лейтенант) из инспекционной поездки по укрепленной зоне. Зона строилась для защиты военной базы на арендованной территории Ханко от нападения со стороны Финляндии. Он увидел, что работа идет неплохо, на обратном пути в Ленинград с радостью наблюдал из машины, как детишки съезжаются на лето в лагеря и детские сады Карелии. После холодной сырой весны какая зелень, какая свежесть в лесу!

Бычевский молод, энергичен. Голубые глаза; волосы, начавшие слегка редеть. Ему было известно, что в Ленинграде получены тревожные сведения (в особенности от военно-морских постов и подразделений, расположенных вдоль финской границы). Известно и о прибытии в Финляндию германских войск. Но в здании Генерального штаба все, казалось, шло в прежнем темпе. Генерал-лейтенант Маркиан Попов, как намечалось, отбыл в расположение войск. А с его отбытием здание наполовину опустело, поскольку большинство лейтенантов и старших помощников сопровождали генерала. Наводили скуку военные сводки из Западной Европы за субботу и воскресенье. Почти единственной примечательной новостью было сообщение министерства иностранных дел США о потоплении германской подводной лодкой грузового судна «Робин Мур» у побережья Бразилии.

А уж опубликованное в субботних газетах заявление ТАСС, под которым стояла дата: 13 июня, пятница, вообще ослабило напряжение в Ленинграде (и во всем Советском Союзе).

В заявлении (врученном заранее германскому посольству для отправки в Берлин) опровергались слухи об угрозе войны между Россией и Германией. В нем говорилось, что слухи распространялись перед отъездом из Москвы британского посла сэра Стаффорда Криппса, и особенно после его прибытия в Лондон. Скрытый смысл заявления состоял в том, что слухи инспирированы Криппсом или вообще англичанами.

Сообщается, говорилось также в заявлении ТАСС, что Германия предъявила различные территориальные и экономические требования, что Россия их отвергла, в результате чего Германия начала сосредоточивать войска на советской границе и теперь советские войска сосредоточиваются на германской границе.

Несмотря на очевидную абсурдность этих слухов, говорилось в заявлении ТАСС, ответственные круги в Москве сочли необходимым, ввиду усердного распространения этих слухов, уполномочить ТАСС заявить, что эти слухи являются неуклюже состряпанной пропагандой враждебных СССР и Германии сил, заинтересованных в расширении и развязывании войны.

В заявлении также говорилось, что, по мнению советских кругов, слухи о намерении Германии нарушить пакт о ненападении и напасть на СССР лишены всяких оснований и происходящая в последнее время переброска германских войск, завершивших операцию на Балканах, в восточные и северные районы Германии происходит по причинам, не имеющим отношения к советско-германским отношениям… таким образом, все слухи о том, что Советский Союз готовится к войне с Германией, являются лживыми и провокационными.

Под влиянием этого заявления многие командиры успокоились. «Москва знает, что делает», – говорили некоторые. Другие утверждали, что, должно быть, Сталин прав, он ведь знает все факты. Особенно успокаивало то, что даже на секретных заседаниях партийной элиты никто не упоминал, не предупреждал, не предполагал, что война близко.

В Ленинграде успокоились еще больше, когда стало известно, что секретарь обкома и горкома партии Андрей Жданов, член Военного совета Ленинградского военного округа, секретарь ЦК и правая рука самого Сталина, уезжает в летний отпуск.

19 июня в четверг Жданов поездом выехал в Сочи – любимый курорт на Кавказском побережье Черного моря. Сочи – белые особняки, субтропическая растительность, пляж, довольно каменистый. Здесь отдыхал и Сталин. Жданов часто приезжал к нему в Сочи на 2–3 недели. И уж если Жданов теперь поехал в Сочи, наверняка ничего серьезного не случится; так казалось многим. Пресса это поддерживала. В четверг «Ленинградская правда» напечатала единственное сообщение из Берлина – о подписании германско-турецкого договора о дружбе.

Бычевский ежедневно выезжал в Карелию для контроля за строительством укреплений. Он был там и в пятницу, когда вдруг позвонил генерал-майор Дмитрий Никишев, начальник штаба.

«Немедленно приезжайте, – приказал Никишев. – Немедленно!»

Через три часа Бычевский прибыл в Главный штаб.

– Хорошо, что я вас нашел, – сказал Никишев, – такое дело, друг, ситуация немного осложняется… На Карельском перешейке начинают активизироваться финны. Придется организовать боевую защиту границы. Понятно?

– Не совсем.

– Готовьте саперов к постановке на границе минных полей.

Бычевский возразил, что весь его личный состав на фортификационных работах.

– Отзови!

– А из Москвы есть указания? Я думаю, сейчас нельзя прекратить строительство укреплений.

– Мало ли что ты думаешь! – отрезал Никишев. – Собери все мины, какие есть на складах, и выдай саперам. А мы дадим приказ по армии.

Никишев удалился и заперся в кабинете с разведчиками и руководством оперативной службы, а Бычевский, вытащив из папок планы срочного минирования в непредвиденных случаях, стал составлять приказы для 14, 7 и 23-й армий, развернутых вдоль границы с Финляндией от Баренцева моря до Финского залива. Граница протяженностью в 1400 километров, не так просто ее заминировать.

А тем временем Никишев приказал генерал-лейтенанту П.С. Пшенникову, командующему 23-й армией, прикрывавшей Карельский перешеек севернее Ленинграда, переместить одну дивизию из тыла на передовую позицию у Выборга, на финской границе.

Южные и западные подступы к Ленинградской области не входили в Ленинградский военный округ. Когда в 1940 году Прибалтийские государства были включены в состав СССР, эти районы из Ленинградского округа перешли в новый Прибалтийский особый военный округ, штаб которого находился в Риге. К югу и к западу от Ленинграда у ленинградского командования войск не было, кроме нескольких артиллерийских частей, направленных в лагеря на летнюю учебу.

Но в последние недели Бычевский по распоряжению Главного штаба сосредоточился на строительстве укреплений в районе Пскова – Острова для Прибалтийского особого военного округа. Укрепления располагались примерно в трехстах километрах юго-западнее Ленинграда вдоль реки Великой. Эта зона должна была стать глубокой линией обороны в случае наступления на Ленинград с юго-запада.

Весь день в пятницу Бычевский работал над планами новых минных полей вдоль финской границы.

Он обычно поддерживал связь с генерал-майором В.Ф. Зотовым, командовавшим саперными частями в Прибалтийском особом военном округе, но в субботу был так занят, что не позвонил. Позже Зотов сказал, что в субботу занимался тоже минными полями. Он начал установку мин вдоль участка границы с Восточной Пруссией, мобилизовал часть местных жителей на рытье окопов и траншей. Но работы пришлось прекратить, чтобы не создавать панику: колхозные коровы попадали на минные поля и подрывались.

В субботу до позднего вечера Бычевский просидел в Главном штабе. Едва он добрался домой, как уже через час позвонил дежурный с сообщением, что объявлена тревога. В штабе толпились командиры, все спрашивали, что случилось, никто, видимо, не понимал причин, по которым их вызвали. Никишев ничего не объявлял. Все же Бычевский узнал, что на границе неспокойно, и приказал саперам быть наготове, если срочно придется выехать в пограничные части.

Что же происходило за сценой?

Ситуация сложилась трудная. Командующий Ленинградским военным округом генерал-лейтенант Попов (и почти все высшее военное начальство) находился на маневрах, секретарь ленинградской партийной организации Жданов был в отпуске, советские руководители второго-третьего эшелона не привыкли действовать без точных указаний сверху. А указаний не было.

22 июня в Ленинграде оставался заместитель Жданова, 2-й секретарь горкома и обкома Алексей Кузнецов.

Человек худощавый, с глубоко посаженными синими глазами, умный, энергичный, бдительный. В субботу он понял, что на границе складывается опасное положение. И он знал, что уже в течение нескольких недель немецкие самолеты нарушали границы. Он знал, что с базы Ханко сообщили о высадке немецких войск в Финляндии; знал, что все до последнего немецкие торговые суда ушли из Ленинграда, многие – не дожидаясь погрузки. Управление Балтийского торгового пароходства обращалось к нему в связи с очевидным задержанием советских судов в германских территориальных водах.

Когда после заседания в субботу вечером руководящие партийные работники Ленинграда уходили из Смольного, именно Кузнецов подошел и тихо предложил быть поближе к телефонам на случай крайней необходимости.

Он также пошел к полковнику Лагуткину, начальнику противовоздушной обороны, и спросил, где тот собирается провести воскресенье.

– А что?

– Положение на границе тревожное, – сказал Кузнецов. – Надо быть начеку.

Он чувствовал: большего сделать нельзя, иначе обвинят в распространении паники, но все же где-то около полуночи пригласил к себе в Смольный несколько наиболее ответственных руководителей. Он весьма сожалел, что Жданов был в отпуске.

Неизвестно, когда именно в Ленинградский военный округ пришла телеграмма наркома обороны Тимошенко и генерала Жукова о введении боевой готовности. Обычные советские источники утверждают, что не раньше 12 часов 30 минут ночи наркомат обороны в Москве отправил телеграммы в Ленинградский, Прибалтийский особый, Западный, Киевский и Одесский военные округа. Вполне вероятно, что в штаб Ленинградского военного округа телеграмма пришла около двух часов ночи²³.

И около двух ночи в Ленинграде штабных командиров опять начали вызывать в здание Главного штаба; а генерал Никишев с несколькими помощниками отправился в Смольный, где секретарь партийной организации созвал заседание ленинградского руководства.

Один за другим прибывали партийные руководители, быстро поднимались по лестнице на третий этаж, где находился кабинет Кузнецова. Кабинет был ярко освещен, шторы предусмотрительно задернуты. Здесь были секретари обкома и горкома, председатель исполкома Ленсовета П.С. Попков, генерал Никишев с помощниками.

Каждого, кто прибывал, приглашали занять место у длинного стола, покрытого красной скатертью. Кузнецов сидел во главе стола, молча курил. Он молчал, пока все не прибыли, наконец, взглянув на часы, показывавшие 3 часа ночи, произнес: «Давайте начинать, товарищи».

Никишев прочел собравшимся переданную из Москвы телеграмму, предупреждавшую о возможности внезапного нападения 22 или 23 июня на некоторые пограничные области, включая Ленинградскую. В телеграмме подчеркивалось, что нападение может быть спровоцировано какими-либо действиями, и строго предписывалось воздерживаться от подобных действий, но быть в полной готовности отразить удар.

В отличие от краткого предупреждения, которое дано было флоту, наземные и военно-воздушные силы получили подробные приказы, выполнить которые надлежало до рассвета. Что касается Ленинграда, то, конечно, рассвет пришел сюда раньше приказов.

Приказами предусматривалось:

A. В течение ночи 22.6.41 тайно занять огневые позиции в укрепленных пограничных районах.

Б. До рассвета 22.6.41 рассредоточить по военным аэродромам все самолеты, в том числе военные, тщательно их замаскировав.

B. Все воинские части привести в боевую готовность; войска рассредоточить и замаскировать.

Г. Противовоздушной обороне объявить боевую тревогу без увеличения личного состава. Принять все меры для затемнения наших городов и объектов.

Не принимать никаких других мер без особого разрешения.

Чтение кончилось, наступила тишина. Наконец кто-то спросил: «Как понимать телеграмму? Что это? Война?»

«Возможно, что война», – осторожно ответил Кузнецов.

Очевидно было, что ленинградское военное командование не могло выполнить приказы в течение 100–130 минут, остававшихся до немецкого нападения. А указания насчет секретности, маскировки нелепы в условиях ленинградских белых ночей.

Заседание в кабинете Кузнецова все еще продолжалось, когда раздался телефонный звонок из Москвы. Было около 5 часов утра.

Кузнецову сообщили, что немецкие самолеты бомбили Киев, Минск, Севастополь, Мурманск. Он объявил об этом собравшимся с обычной невозмутимостью.

Пока в Смольном совещались, военные в Главном штабе ждали и волновались. Переговариваясь между собой, они ожидали приказов начальства. То же происходило в других советских военных штабах: люди, поднятые ночью по команде «тревога», собрались, но не знали, что происходит и что они должны делать.

На подступах к Ленинграду отражать наступление немцев из Восточной Пруссии должен был Прибалтийский особый военный округ под командованием генерал-полковника Ф.И. Кузнецова. Войска генерала Кузнецова были разбросаны по территории, раскинувшейся на сотни километров. Многие части отбыли на учения в летние лагеря, другие в это время перемещались на новые позиции. Генерал Кузнецов – очень старый офицер с большими теоретическими знаниями, но малым практическим опытом по командованию войсками. Раньше он преподавал в Академии имени Фрунзе, впоследствии станет командующим Центральным фронтом, затем 25-й особой армией, участвовавшей в обороне Крыма. Деятельность его на всех постах оценивалась весьма невысоко. По мнению окружающих, человек нерешительный, плохой организатор, он отличался таким апломбом, что неспособен был воспринимать чужое мнение и быстро действовать в критических ситуациях. Трудно было найти более неподходящего человека для столь ответственного руководства в условиях того хаоса и неустойчивости, которые сложились к этому времени.

Недостатки генерала Кузнецова повлияли на ситуацию, в которой оказался Прибалтийский особый военный округ.

Один из офицеров, генерал-майор М.М. Иванов, командир 16-го стрелкового корпуса, спокойно приказал своему корпусу занять оборонительные позиции вдоль границы и доставить на передовую снаряды. Но Кузнецов приказал вернуть боеприпасы на склад. Иванов приказа не выполнил, в результате, когда немцы атаковали его корпус, нападение было отбито.

Нерасторопность Кузнецова проявилась и в том, что лишь 15 июня он обратился в Москву с просьбой ускорить доставку затребованных ранее 100 тысяч противотанковых мин, 40 тысяч тонн взрывчатки, 45 тысяч тонн колючей проволоки.

18 июня он распорядился начать затемнение городов и военных объектов Прибалтики, но, когда из Москвы Жуков приказал отменить затемнение, Кузнецов послушно согласился. Рига, Каунас, Либава, Шяуляй, Вильнюс, Даугавпилс были освещены по-прежнему²⁴.

В начале июня начались обычные учения. Около Паневежиса Кузнецов с помощниками организовали полевой штаб. А вечером 21 июня почти во всех воинских частях 11-й армии, одной из трех, которыми командовал Кузнецов, побывала большая группа политработников из Главного политуправления Красной армии. Политработники убеждали командиров и красноармейцев, что войны не будет, что слухи о войне – провокация. Поскольку заверения исходили от Москвы, некоторые командиры перестали соблюдать предписанные ранее меры предосторожности. Работы по установке минного поля близ Таураге приостановили.

Около 2 часов 30 минут ночи 22 июня, когда пришло сообщение Тимошенко о введении боевой готовности, Кузнецов приказал своим армиям занять передовые позиции, выдать боеприпасы, произвести установку минных полей, подготовить противотанковые рвы, быть готовыми отразить любые серьезные действия немцев, но не вести огонь по их самолетам и не отвечать на провокации. Немногие из частей, находившихся на передовой, успели получить этот приказ; большинство, совершенно не представляя обстановки, неожиданно оказались втянутыми в бой²⁵. Генерал-лейтенант П.П. Собенников командовал 8-й армией Прибалтийского особого военного округа. Ему поручена была оборона приморских районов на границе с Восточной Пруссией. Как вспоминал потом Собенников, нападение для большинства явилось полной неожиданностью.

В предрассветные часы он успел приказать некоторым частям начать продвижение к границе. Но тыловые части понятия не имели, что происходит западнее, где уже началось немецкое наступление.

В Ленинграде в здании Главного штаба ситуация не была столь катастрофической. Генерал Никишев примчался в штаб из Смольного часов около 5 утра, вызвал в кабинет ожидавших его командиров:

«Это война, товарищи! Фашистская Германия совершила нападение. Приступайте к выполнению мобилизационных планов».

Командиры ринулись в свои кабинеты, дрожащими руками вставляли ключи в замки огромных сейфов и, достав опечатанные красные пакеты с мобилизационными приказами, вскрывали их.

«Неожиданно, – вспоминает Бычевский, – на нас навалились груды незавершенных дел. Два инженерных полка и один понтонный полк надо было переформировать в отдельные батальоны, подготовить и отправить на усиление армейских подразделений. Пришлось прекратить бетонирование укреплений».

Но и тогда не все командиры поверили в необходимость действовать.

Майор Николай Иванов усомнился: «Может, с этим не надо спешить? Из Москвы ведь нет приказов».

Но Бычевский твердо велел исполнять свой приказ. Бросить на второй армейский рубеж весь наличный запас цемента и стали.

Иванов с минуту подумал, протер белым носовым платком очки, потом с уверенностью сказал: «Значит, действительно война. Ладно, будем воевать!»

В Главный штаб был срочно вызван и генерал Духанов; он в дальнейшем прославился как героический командир 67-й армии, одной из наиболее стойких на Ленинградском фронте. Старый кавалерист, начинавший военную карьеру еще в царской армии. В последние годы он был инспектором военных академий.

В эту ночь его разбудил телефонный звонок. Еще не успев одеться, он заметил возле дома ожидавшую его штабную машину.

Улицы были пустыми. В машине, которая мчалась по бульвару Профсоюзов мимо Адмиралтейства, он что-то ворчал насчет «идиотов, которые поднимают тревогу в мирное время».

Он вошел в кабинет и едва успокоился, как сообщили о нападении немцев. Машинально взглянув на календарь, он с удивлением обнаружил, что там новая дата. «22 июня, воскресенье», – тревожно надвигались красные буквы. И черными буквами – «Год 1941». Это его адъютант вчера, уходя из кабинета, сорвал очередной листок.

В пределах часа Духанов получил приказ: отправиться в Кингисепп, находившийся юго-западнее, в ста километрах от Ленинграда, с приказом 191-й пехотной дивизии – развернуться вдоль берега Финского залива от Кунды до Усть-Нарвы для защиты песчаного побережья от высадки немецких десантов.

Шофер ждал его у здания Главного штаба. Лучи утреннего солнца освещали широкую свежевымытую Дворцовую площадь, розовые отблески играли в окнах Зимнего дворца, резче выступали очертания сероватых скульптур. Солнечным заревом была охвачена александрийская колонна.

Духанов сел на переднее сиденье рядом с шофером. Под аркой здания Главного штаба возникла юная пара, молодой человек обнял девушку, нежно поцеловал. В утренней тишине звучал ее счастливый смех.

Скоро, думал Духанов, эту светлую радость задушит страшное слово «война!». И, повернувшись к шоферу, сказал:

«Поехали! Дорога у нас долгая».

Рано утром Духанов прибыл в штаб 191-й дивизии. Дежурный привычно откозырял: «Никаких происшествий не было».

Беседуя с командиром 191-й дивизии, Духанов не мог мысленно отделаться от слов: «Никаких происшествий не было».

Неспокойно прошла ночь в большом каменном доме в Леонтьевском переулке – узеньком проходе, ведущем от улицы Горького через старую купеческую часть Москвы к Никитским воротам. Дом № 10.

У массивной двери стоят на страже мощные колонны. С улицы незаметно, чтобы там внутри происходило что-либо необычное, между тем в эту ночь в германском посольстве не спали. Поздно вечером, после встречи с Молотовым в Кремле, посол граф Шуленбург вместе с верным другом Густавом Хильгером сели составлять последнее донесение из России.

Задача нелегкая. Уже несколько дней посольство было занято уничтожением секретных документов. Шуленбург знал: скорее всего, война вспыхнет перед рассветом, лишь внезапный, неожиданный поворот событий мог удержать Германию от войны с Россией. Тоска охватывала от этой перспективы. Хильгер тоже ощущал подавленность, даже еще острее. Родившись в Москве, в зажиточной купеческой немецкой семье, он отдал жизнь России, почти в той же мере был русским, как и немцем.

И он, и посол все сделали, чтобы предотвратить войну. Они даже рискнули предостеречь Деканозова, русского посла в Берлине, когда тот в середине мая приезжал в Москву. Дали ему понять, с той мерой откровенности, какую могли себе позволить, что Гитлер готовит нападение. Ведь это государственная измена, их расстреляют, если Гитлер когда-нибудь узнает, что они сделали. Но Деканозов, с упорством прислужника, прошедшего истинно сталинскую выучку, не хотел слушать: не может он говорить о таких вопросах, только Молотов может.

Наконец фон Шуленбург и Хильгер, крайне разочарованные, оставили свои рискованные попытки²⁶.

И теперь, в ночь с 21 на 22 июня, Шуленбург составлял телеграмму в Берлин, в министерство иностранных дел, в которой сообщал о странном разговоре час назад с Молотовым в Кремле. Он терпеливо информировал руководство о вызывавших почти жалость усилиях Молотова начать новые переговоры, выполнить любые требования Гитлера, когда армии Гитлера уже двигались к границе, чтобы на рассвете начать войну.

Ни Шуленбург, ни Хильгер не рассчитывали, что телеграмма повлияет на решение Берлина. Зная, что жребий брошен, они лишь хотели выполнить свою задачу до конца.

Телеграмма составлена, зашифрована, отправлена в 1 час 17 минут. Посол ушел в свою квартиру ждать событий; с ним один из помощников, Гебхардт фон Вальтер. Хильгер остался в посольстве. Там еще было несколько человек. Не только женщины, дети и представители немецких деловых кругов уехали, но и немецкие эксперты, выполнявшие здесь различные задачи (главным образом связанные с поставками). Исчезли немецкие специалисты, завершавшие в Ленинграде постройку крейсера «Лютцов», как раз в тот вечер уехал последний – военно-морской атташе капитан фон Баумбах. И консульства собрались в путь. Все собрались, кроме небольшой группы немцев, ехавших в транссибирском экспрессе из Токио в Москву.

Было утро 22 июня. Уже неделю посол знал, что в этот день начнется наступление. Скорее всего, в 4 часа утра, эту новость привез вчера из Берлина Вальтер.

Внезапно раздался звонок дежурного. Из Берлина передают длинную телеграмму. Вполне можно себе представить о чем. Посол вздохнул и пошел обратно в канцелярию. Три часа ночи. В начале телеграммы стояло: «Очень срочно. Государственная тайна». Вручить следовало лично послу.

Прочитав первые слова, он уже знал, что идет дальше. Начало было такое:

«С получением этой телеграммы все оставшиеся шифры уничтожить. Радиопередатчик вывести из строя. Уведомите, пожалуйста, немедленно господина Молотова, что для него имеется очень срочное сообщение и поэтому вы хотели бы сразу же с ним встретиться…»²⁷

Посол устало поглядел на Хильгера и Вальтера. Те покачали головами. Телеграмма была длинная, на передачу и расшифровку ушел час. Поручили сотруднику позвонить в Кремль. Лимузин опять подкатил к подъезду посольства.

В начале шестого фон Шуленбург и Хильгер быстро мчались по улице Герцена в направлении Кремля. Машина свернула на Моховую, затем влево мимо Александровского сада к Боровицким воротам Кремля. Город спал, но было уже светло, почти как днем. За кремлевскими стенами из красного кирпича тихо и плавно протекала Москва-река, ее зеркально-спокойные воды. Воздух был пропитан ароматом акаций и первых роз, цветущих в Александровском саду.

Кремлевские часовые, коснувшись красных с синим фуражек, отдали честь, поглядели, знаками показали, что можно въезжать в Кремль.

И около 5 часов 30 минут утра фон Шуленбург и Хильгер вошли в кабинет Молотова, расположенный в кремово-желтом правительственном здании.

Молотов пригласил их сесть за длинный стол, покрытый зеленым сукном. Лицо у него было усталое, измученное, суровое. Фон Шуленбург извлек телеграмму, стал читать: «В настоящий момент министр иностранных дел рейха вручает советскому послу в Берлине меморандум…»

«Уже три часа идет страшная бомбежка!» – вырвалось у Молотова, не сумевшего сдержаться.

Оторвавшись от бумаги, фон Шуленбург молчал. Затем десять минут продолжал монотонно читать и заключил: «Таким образом, советское правительство нарушило свои соглашения и намеревается с тыла напасть на Германию, которая борется за свое существование. В связи с этим фюрер приказал германским вооруженным силам противодействовать этой угрозе всеми имеющимися в их распоряжении средствами».

Последовало несколько мгновений полного молчания. Казалось, Молотов старается всеми силами сохранить полнейшую невозмутимость. Наконец он сказал: «Это надо понимать как объявление войны?»

Шуленбург беспомощно пожал плечами.

Тогда Молотов с возмущением стал говорить. Эта телеграмма – не что иное, как объявление войны. Ведь германские войска уже перешли границу, бомбят советских граждан. «Небывалое злоупотребление доверием». Германия напала на Россию без всякой причины, все приведенные оправдания – лишь отговорки. Утверждения о сосредоточении советских войск – чистейшая выдумка. Если у германского правительства имелись претензии, то следовало послать ноту советскому правительству, а не развязывать войну.

«Мы этого, во всяком случае, не заслужили», – сказал Молотов.

Посол в ответ попросил, чтобы персоналу посольства было дано разрешение покинуть Советский Союз в соответствии с международным правом. Молотов холодно ответил, что отношение к немцам будет строго основываться на взаимности.

Посол и Хильгер пожали руку Молотову, снова сели в машину. Тихо урчал мотор, машина мягко шла по удобному пологому спуску. Хильгер потом вспоминал, что, выезжая из Кремля, они видели, как подъехало несколько машин; он узнал некоторых генералов, занимавших в армии высокие посты.

От Кремля до посольства меньше пяти минут езды. На обратном пути они молчали. Хильгер с детства знал этот район. Проезжая по улицам, он с замирающим сердцем думал о том, что никогда их больше не увидит²⁸.

В 3 часа ночи зазвонил телефон в советском посольстве в Берлине, прервав неспокойный сон советника Валентина Бережкова. Незнакомый голос уведомил, что министр иностранных дел Риббентроп находится в министерстве и желает немедленно видеть посла Деканозова. Незнакомый голос, официальный тон. Бережков почувствовал внезапный озноб, но отогнал опасения. Он рад, что в ответ на неоднократные просьбы министр готов принять Деканозова.

«Мы не знаем ничего о просьбах, – неприветливо ответил тот же голос. – Мне поручено вам передать, что рейхсминистр Риббентроп желает немедленно видеть советского представителя».

Какое-то время понадобится, чтобы разбудить Деканозова и вызвать машину, объяснял Бережков. Но ему ответили, что у подъезда советского посольства стоит машина, посланная Риббентропом.

Выйдя на Унтер-ден-Линден, Деканозов и Бережков увидели ожидавший их черный «мерседес». Их сопровождали офицер дивизии СС «Мертвая голова», у которого на фуражке мерцало изображение черепа, и сотрудник протокольного отдела, тоже в форме. Всходило солнце, уже первые лучи осветили Бранденбургские ворота. Наступал чудесный, ясный, теплый день.

При въезде на Вильгельмштрассе они увидели толпу. Вход в министерство иностранных дел освещали прожектора. Фотографы, кинооператоры, журналисты, официальные лица. Чувство тревоги не покидало Бережкова. Они с Деканозовым поднялись по длинной лестнице, прошли по коридору. Люди в форме стояли вдоль стен коридора, браво отдавали честь, щелкали каблуками. Направо был кабинет Риббентропа – огромная комната, в глубине которой за письменным столом сидел министр в серо-зеленом мундире. Справа от двери – группа нацистских чиновников; они остались на месте, когда вошли русские. Деканозов молча пересек огромный кабинет, а Риббентроп молча встал, наклонив голову, подал руку, предложил гостям сесть у стоявшего рядом круглого стола. Бережков заметил, что лицо у Риббентропа обрюзгшее, землисто-серое, глаза воспаленные. На ходу он слегка пошатывался. «Да он пьян!» – подумал Бережков. Когда сели к столу и министр начал говорить, глотая слова, стало ясно, что он действительно пьян.

Деканозов принес текст последних предписаний, полученных из Москвы, но Риббентроп эту тему отклонил. Есть другой вопрос. Немецкому правительству стало известно о концентрации советских войск вдоль германской границы. Оно уведомлено о враждебной позиции советского правительства, представляющей серьезную угрозу для германского государства. Советские вооруженные силы неоднократно нарушали государственные границы Германии.

Он представил меморандум, где подробно перечислялись претензии нацистов. Советское правительство готовится нанести смертельный удар по немецкому тылу в момент, когда Германия ведет борьбу не на жизнь, а на смерть с англосаксами. Фюрер не может допустить такую угрозу и приказал войскам принять соответствующие ответные меры.

Деканозов прервал его, напомнив, что искал встречи, что имел от правительства предписание обсудить с Риббентропом ряд вопросов о советско-германских отношениях.

Риббентроп резко прервал Деканозова. Ему нечего добавить к сказанному, кроме одного: действия Германии нельзя считать агрессией. Он встал, немного пошатываясь, и произнес: «Фюрер приказал мне официально сообщить вам об этих мерах по защите Германии».

Поднялись и русские дипломаты. Риббентроп выразил сожаление, что дело приняло такой оборот, сообщил, что всерьез хотел строить отношения между двумя странами на здоровой, разумной основе. Деканозов тоже выразил сожаление. У германского правительства совершенно неверное представление о позиции Советского Союза.

Когда русские дипломаты выходили из кабинета, Риббентроп догнал их; торопливо, хриплым шепотом, бессвязной скороговоркой прозвучали его слова: «Передайте Москве, что я был против нападения».

Они вышли на улицу. Было уже совсем светло. Защелкали фотоаппараты, стрекотали кинокамеры. Вернувшись в посольство, они пытались вызвать Москву. Четыре часа ночи (в Москве 6 часов утра). Телефонная связь прервана. Пробовали отправить посыльного на телеграф. Ему отказали. Но сзади посольства имелись ворота, Бережков проскользнул в них на маленьком автомобиле «опель-олимпия», добрался до главного почтамта, подал телеграмму.

– Москва? – удивился почтовый служащий. – Вы разве не слышали, что произошло?

– Все равно посылайте! – сказал Бережков. – Пожалуйста, сделайте.

Но телеграмма так и не дошла до Москвы.

Что же происходило в Кремле, когда при всех гитлеровских искажениях и уловках война была официально объявлена? Ответить на этот вопрос до сих пор нелегко.

Директива № 1 Наркомата обороны за подписью маршала Тимошенко и генерала Жукова была объявлена лишь в 7 часов 15 минут утра; уже 4 часа шло немецкое наступление. А в ленинградский Главный штаб она поступила в 8 утра. И приказ был сформулирован странно. В нем не говорилось, что фактически Германия и Россия находятся в состоянии войны. Казалось, те, кто составлял документ, вовсе не были в этом уверены. Неудивительно, что советские вооруженные силы были сбиты с толку.

Советским командирам приказали атаковать и уничтожить противника, вторгшегося на советскую территорию, но переходить при этом на германскую территорию запретили. Производить над территорией противника воздушную разведку и налеты можно было, но не более чем на 100–160 километров. Разрешили бомбить Кенигсберг и Мемель, но летать над Румынией или Финляндией без специального разрешения запрещалось.

Если это война, то, видимо, ограниченная. Когда ленинградское командование узнало о запрещении полетов над Финляндией, оно утратило дар речи: ведь уже сбит (один, во всяком случае) немецкий самолет, базировавшийся в Финляндии.

Полковник Бычевский встретил в коридоре Главного штаба начальника разведки П.П. Евстигнеева. Они давно вместе служили в Ленинграде.

– Читал приказ? – спросил Евстигнеев.

– Читал. Как думаешь, Петр Петрович, финны будут участвовать?

Евстигнеев сердито бросил:

– Еще бы. Немцы метят на Мурманск и Кандалакшу, а Маннергейм мечтает о реванше. Их авиация уже действует.

В Москве адмирал Кузнецов нервничал все больше. Уходит время. Две главные заботы – возможность высадки десанта в Прибалтике, в тылу советских войск, и воздушные налеты немцев на военно-морские базы Балтийского флота. Кремль молчит. Это тревожило больше всего. Звонок Маленкова был последним из Кремля. Маленков говорил неприветливо; раздраженно выразил недоверие, когда Кузнецов доложил о налетах немцев на Севастополь. И никаких указаний из Кремля, никаких указаний от наркома обороны. Правда, на собственную ответственность он приказал флотам противостоять нападению немцев, но только «оказывать противодействие противнику» недостаточно. Пора дать приказ вооруженным силам нанести противнику ответный удар как можно скорей и эффективней.

Но даже он, самый независимый из советских командиров, не смел дать подобный приказ на свою ответственность.

«Флот не мог действовать один, – замечает Кузнецов. – Необходим согласованный план и совместные действия всех вооруженных сил».

Он знал, его флоты подготовлены и сумеют достойно ответить на вызов. Но что на самом деле происходит в Либаве, Таллине, на Ханко и на балтийских подступах к Ленинграду?

Настало утро, прекрасное, солнечное, свежее. Около десяти утра. Кузнецов больше не мог ждать. Он сам пойдет в Кремль и доложит о сложившейся ситуации. Улица Коминтерна. Движение небольшое, народу в центре немного, все уже отправились за город. Нормальная мирная жизнь. Иногда лишь стремительно промчится машина, распугивая пешеходов.

И вокруг Кремля тишина. Багряно-красным пламенем горели недавно посаженные цветы в Александровском саду. Дорожки заново расчищены и посыпаны красноватым песком в ожидании воскресного гулянья. На скамейках уже сидели, греясь на солнце, бабушки с внучатами.

Часовые у Боровицких ворот, в парадных белых кителях и синих брюках с широкими красными лампасами, лихо отдали честь, заглянули в машину и сделали знак проезжать. Машина адмирала помчалась по склону, свернула во внутренний двор у Дома правительства.

Кузнецов поглядел внимательно вокруг. Нет машин. И нет людей. Все опустело, тишина. Выехала одна машина, остановилась, пропуская адмирала через узкий проезд.

«Руководство, видимо, заседает где-то еще, – решил Кузнецов.

– Но почему все еще нет официального сообщения о войне?» Где же руководители? Что происходит?

Всю дорогу он размышлял об этом, а вернувшись в Наркомат военно-морского флота, спросил дежурного: «Кто-нибудь звонил?»

«Нет, – ответил дежурный. – Никто не звонил».

Весь день Кузнецов ждал. Но правительство молчало. И молчал Сталин. Вечером наконец позвонил Молотов. Спросил, как дела на флоте.

Что слышал Сталин

Беломраморный с позолотой огромный Георгиевский зал в Кремлевском дворце был переполнен. 31 декабря 1940 года здесь собрались военные. Уже две недели в Москве шло совещание командиров, стоявших во главе армии, эти несколько сот человек обсуждали неотложные вопросы. Командующий Западно-Сибирским военным округом М.И. Калинин вспоминает, что всех тогда волновал один главный вопрос: нападет ли Германия и когда это может произойти?

«Очевидно было, что фашисты спешат, – вспоминает М.И. Калинин, – они все, что могли, делали, чтобы проверить нашу силу».

Официально ничего не говорилось о Германии до самого новогоднего вечера, на котором должен был выступить Сталин. «Он этот случай использует и предупредит, что до войны с Германией, быть может, остаются считаные месяцы», – думали многие командиры. И об этом они тихо говорили между собой, прогуливаясь по дворцовому паркету, разглядывая белые мраморные таблички, на которых золотом были высечены имена георгиевских кавалеров. Георгиевский крест (в Англии ему соответствовал Викторианский крест) был высшей военной наградой в царские времена. Давно пал царский режим, но имена российских героев полностью сохранились.

Вдруг зал охватило волнение. Появился Сталин. Выйдя откуда-то из внутренних помещений дворца, он стоял перед залом и привычно хлопал в ладоши, по русскому обычаю, пока длилась овация.

Наконец аплодисменты стихли, все ждали, затаив дыхание. Сталин загадочно улыбнулся и сказал: «С Новым годом! С новым счастьем!»

Еще несколько обычных приветствий, и, поручив маршалу Клименту Ворошилову вести прием, Сталин ушел. Ворошилов также поздравил всех с Новым годом, чуточку теплее, и на этом прием закончился.

Командиры в недоумении вышли из Кремля. Была снежная ночь. Многие отправились в Центральный дом Красной армии на веселую встречу Нового года – с водкой и таким количеством тостов, что запомнить их способен далеко не всякий.

«Пока, видимо, нельзя говорить об этом», – решили М.И. Калинин и его товарищи. Они больше ни о чем не спрашивали, давно усвоив, что Сталин непостижим и задавать вопросы – занятие не только бесполезное, но часто опасное.

Военное совещание продолжалось до 7 января. Затем командиры менее высокого ранга вернулись к месту службы, а для командиров более высокого ранга проводились военные учения с 8 по 11 января. За этим последовала конференция в Кремле – с участием Сталина и Политбюро. Перед этой аудиторией Сталин на этот раз упомянул о растущих симптомах надвигающейся войны, однако не говорил, когда она может, по его мнению, начаться. Он говорил о возможности войны на два фронта – с Германией на западе и Японией на востоке, о том, что Россия должна быть к этому готова. Полагая, что война будет маневренной, он предлагал увеличить мобильность пехотных частей, сократить их численность; предупредил, что война будет массовой, поэтому важно сохранить превосходство в людях и технике над возможным противником из расчета два к одному или три к одному. Использование подвижных моторизованных частей, оснащенных автоматическим оружием, потребует особой организации баз снабжения и больших технических резервов. Некоторых слушателей удивили подробные рассуждения о том, как мудро поступило царское правительство, заготовив на случай войны запасы сухарей. Сухари – очень хороший продукт, говорил он, особенно если их запивать чаем.

Другие слушатели крайне встревожились, когда Сталин сказал (а остальные преданно его поддержали), что превосходство из расчета по крайней мере два к одному требуется для успешного наступления не только в районе главного прорыва, но и по всему фронту военных действий. Реализация такой доктрины потребует невиданных людских ресурсов, техники, тылового обеспечения. Советские командиры соглашались, что подавляющее превосходство необходимо в районе прорыва, но не понимали, зачем такие огромные скопления войск на спокойных, второстепенных участках.

Еще больше их тревожило, что планы и подсчеты, которые должны были усилить Красную армию, дать ей возможность противостоять германской угрозе, предполагалось завершить лишь к началу 1942 года. Но война, быть может, не захочет столько ждать.

По коридорам Кремля и Наркомата обороны ползли слухи, и все же чувствовалось, что действия, предпринятые после совещания, продиктованы вовсе не кризисом, не чрезвычайными обстоятельствами. Среди командного состава новые перестановки. На должность начальника штаба вместо маршала Мерецкова назначили генерала Жукова главным образом потому, что доклад Мерецкова о маневрах, сделанный 13 января в Кремле, не понравился²⁹.

Генерала М.П. Кирпоноса перевели из Ленинграда в Киев, а генерала Маркиана Попова – с Дальнего Востока на место Кирпоноса в Ленинград.

По мнению советских маршалов, переживших войну, в январе 1941-го главная ошибка была в том, что Сталин не хотел верить в близость войны и не отдал приказа о подготовке срочных планов.

Конкретной информации о намерениях Германии накопилось у Сталина вполне достаточно, и ее количество заметно росло. Первым намеком на то, что может произойти в будущем, явилось донесение, которое Кремль получил в июле 1940-го от советского разведывательного управления (НКГБ). В нем сообщалось, что нацистский Генеральный штаб запросил у германского министерства путей сообщения данные о возможности перебросить по железной дороге войска с запада на восток. Именно в это время Гитлер и его Генштаб начали серьезно рассматривать вопрос о нападении на Россию; к 31 июля 1940 года составление военных планов уже шло полным ходом³⁰.

Нет указаний на то, что Сталин или еще кто-нибудь из высших советских руководителей обратили внимание на первые предупреждения разведки. Лишь после недружественных переговоров между Молотовым и Гитлером в Берлине в ноябре 1940 года, когда выявились германо-советские разногласия по поводу сфер влияния и раздела мира, среди советских военных начались разговоры об изменении в отношениях с Германией и о том, что это может привести к войне. Маршал А.М. Василевский, сопровождавший Молотова в Берлин, вернулся с уверенностью, что Германия нападет на СССР. Его мнение разделяли многие военные. «Молотов, конечно, сообщил Сталину о всеобщей уверенности, что рано или поздно Гитлер нападет, – думал Василевский, – но Сталин не поверил». Осенью 1940 года Главное командование дважды представляло правительству мобилизационные планы стратегического развертывания советских вооруженных сил в случае нападения немцев, но они не возымели действия. Еще в сентябре 1940 года советские командиры на западной границе говорили о гитлеровском «дранг нах остен», о том, что Гитлер носит в кармане портрет Фридриха Барбароссы. Анализировались военные учения, основанные на предполагаемом нападении немцев, но при этом политработники осуждали генералов за «германофобию».

Для военных было небезопасно открыто высказывать свои мысли о Германии, пока Сталин упорно надеялся, что Гитлер будет выполнять советско-германский пакт. После переговоров Гитлера с Молотовым Сталин и Молотов стали отмечать, что Германия не так точно и тщательно, как прежде, выполняет связанные с пактом обязательства. Однако серьезного значения этому не придавали.

18 декабря Гитлер утвердил план «Барбаросса», план вооруженного нападения на Россию. На следующий день в полдень он принял нового советского посла В.Г. Деканозова, который почти месяц ждал в Берлине возможности вручить свои верительные грамоты. Гитлер очень любезно принял Деканозова, извинился, что «был очень занят военными делами» и не мог встретиться раньше. Через неделю, в первый день Рождества, советский военный атташе в Берлине получил анонимное письмо с предупреждением, что немцы готовятся напасть на Россию весной 1941 года. К 29 декабря в руках советской разведки были основные сведения о плане «Барбаросса», его масштабах и намеченном времени осуществления.

К концу января в Москву из Берлина вернулся японский военный атташе Ямагучи. О своих впечатлениях он рассказал сотруднику советской военно-морской дипломатической службы. Немцы, сказал он, весьма недовольны Италией, им нужно другое поле деятельности.

«Не исключаю возможности конфликта между Берлином и Москвой», – заявил, в частности, Ямагучи.

Маршалу Ворошилову доложили об этом 30 января 1941 года.

К концу января Наркомат обороны был достаточно встревожен, стали составлять общую директиву для пограничных частей и флотов, при этом впервые Германия упоминалась как возможный противник в будущей войне.

Примерно в то же время Главное политуправление Красной армии обратилось к Жданову, который возглавлял идеологическую работу партии, с предложением об усилении в армии основ пропаганды. Если слишком подчеркивать «всепобеждающую силу» Красной армии, постоянно убеждать, что она слишком сильна и никто не осмелится на нее напасть, создается чрезмерная уверенность. Надо подчеркивать, настаивал Главпур, что необходима бдительность, готовность, сознание того, что существует опасность нападения. Но Сталин категорически запретил такой подход, боясь, что немцы его сочтут подготовкой к нападению.

В самом начале февраля в Наркомат военно-морского флота стали почти ежедневно приходить сообщения о прибытии немецких военных специалистов в болгарские порты Варна и Бургас и о подготовке к размещению береговых батарей и зенитных частей. Седьмого февраля об этом доложили Сталину. В то же время ленинградское командование сообщило о передвижении германских войск в Финляндии, о переговорах немцев со шведами насчет переброски германских войск через шведскую территорию.

Где-то около 15 февраля в советское консульство в Берлине явился немец, рабочий типографии. Он принес немецко-русский разговорник, который у них печатали огромным тиражом. Там были такие фразы: «Где председатель колхоза?», «Вы – коммунист?», «Как фамилия секретаря партийного комитета?», «Руки вверх, или буду стрелять!», «Стой!», «Сдавайся!».

Ясно было, что имелось в виду.

Посольство в Берлине отмечало, что в немецкой печати все больше появляется заметок о «военных приготовлениях» на советской стороне германской границы. Такие же зловещие сообщения появлялись перед нападением Германии на Польшу и Чехословакию.

Но казалось, ни одно из этих донесений не в силах было нарушить олимпийское спокойствие Сталина. В День Красной армии, 23 февраля, Наркомат обороны по указанию Мерецкова издал приказ, в котором Германия была названа возможным противником и пограничным районам предлагалось произвести необходимую подготовку. Но к этому времени на место Мерецкова назначили Жукова; новый начальник Генерального штаба не особенно много сделал во исполнение приказа Мерецкова. Решено было создать 20 новых механизированных корпусов, увеличить количество частей ВВС, но толку было мало, поскольку отсутствовали необходимые для этого танки, самолеты и прочая техника.

В ежедневных бюллетенях Генерального и Главного морского штабов стали появляться заметки о приготовлениях Германии к войне против России. В конце февраля и в начале марта почти ежедневно совершались разведывательные полеты германских самолетов над Балтикой. Органы госбезопасности получили сведения, что нападение Германии на Британские острова отложено на неопределенное время – до конца войны против России.

Немецкие самолеты так часто летали над Либавой, Таллином, островом Эзель и Моонзундским архипелагом, что адмирал Кузнецов дал разрешение Балтийскому флоту без предупреждения открывать заградительный огонь. Приказ Кузнецова был утвержден 3 марта. А 18 марта над Либавой появились германские самолеты, и по ним был открыт огонь. Появлялись нацистские самолеты и в небе под Одессой. После одного из таких инцидентов адмирала Кузнецова пригласили в Кремль. Сталин был вдвоем с начальником НКВД Берией. Кузнецова спросили, чем вызван приказ обстреливать германские самолеты. Он пытался отвечать, но Сталин, прервав его и сурово отчитав, заставил отменить приказ. И 1 апреля приказ был отменен, опять германские самолеты вовсю летали над советской территорией. Ведь приказ Кузнецова был нарушением приказов Берии, запрещавших генералам в пограничных районах и вообще всем военным частям обстреливать немецкие самолеты³¹.

А разведданные между тем накапливались. В марте органы госбезопасности получили сообщение о встрече румынского диктатора маршала Антонеску с германским представителем Берингом; на встрече обсуждался вопрос о войне с Россией. 22 марта НКГБ была получена достоверная, как они считали, информация о том, что «Гитлер дал секретное указание отложить выполнение приказов, касающихся СССР». 25 марта в НКГБ было составлено специальное донесение на основе данных о концентрации германских сил на востоке. Сообщалось, что в направлении СССР переброшено 120 немецких дивизий.

У НКГБ имелся поистине выдающийся источник. Опытный разведчик Рихард Зорге, немецкий коммунист, уже несколько лет находился в Токио под видом корреспондента германских газет.

Исключительные способности и проницательность отличали этого советского разведчика. Сумев обрести дружбу и доверие германского посла в Токио Германа Отто, Зорге получил доступ к наиболее секретной информации, военной и дипломатической. У него были законспирированный радиопередатчик, хорошо развитая агентурная сеть. Поток донесений о Германии и Японии, поразительно точных, направлялся в Москву. В 1939 году он передал 60 сообщений, в общей сложности 23 139 слов, а в 1940-м – около 30 тысяч.

Его первое донесение в Москву о германских приготовлениях к военному наступлению на восток было передано 18 ноября 1940 года. Месяц за месяцем поступали донесения, содержавшие все больше данных: в Лейпциге формируется новая резервная армия из сорока дивизий (сообщение 28 декабря 1940 года); восемьдесят немецких дивизий сосредоточены на советских границах; двадцать дивизий, участвовавших в нападении на Францию, переброшены в Польшу. 5 марта Зорге сумел передать в Москву поразительное сообщение: снятую на микрофильм телеграмму Риббентропа Отту, германскому послу в Японии, где говорилось, что нападение Германии произойдет в середине июня.

Но доходила ли до Сталина, Жданова и других членов Политбюро эта масса данных советской разведки и особенно ведомства, контролируемого Берией? Некоторые видные советские военачальники, яростно ненавидя Берию, намекали, что он эти сведения утаивал или искажал. Возможно. И Деканозов, советский посол в Берлине, будучи одновременно приближенным Берии, вполне мог по его указанию приукрашивать, искажать или скрывать факты. Другой приспешник Берии, Богдан Кобулов (один из шести сотрудников госбезопасности, казненных вместе с Берией 23 декабря 1953 года), был в Берлине советником посольства и руководил разведывательной службой. Есть сведения, что Деканозов действительно приуменьшал факты, подтверждавшие германские приготовления к войне. Андрей Вышинский, пособник Берии, был назначен в Наркомат иностранных дел главным помощником Молотова. Именно он мог сыграть свою роль в том, что причин для тревоги не усматривали. Тем не менее эти люди не могли скрыть от Сталина донесения военной разведки.

Генерал Ф.И. Голиков был начальником разведки в Генеральном штабе с середины июля 1940 года до начала войны. И он утверждал: все донесения о немецких планах были переданы Сталину; донесения эти ясно показывали, что готовится нападение.

Иные критики заявляют, что Голиков, передавая донесения, отмечал, что их «достоверность сомнительна» или они, может быть, получены от «агентов-провокаторов». Но Сталина, при его подозрительности, вероятно, именно «сомнительные» донесения могли особенно заинтересовать.

Факты свидетельствуют, что Сталин, Жданов и другие получали донесения разведки, но всегда неверно их истолковывали: как провокацию или как подтверждение, что прямой угрозы пока нет. И таким образом как бы подтверждалась правота Сталина, говорившего, что Германия нападет не раньше осени 1941 или весны 1942 года.

«Генеральный штаб, конечно, не ожидал, что война начнется в 1941 году, – к такому выводу пришел маршал Воронов, который в годы войны возглавлял советскую артиллерию. – Это мнение исходило от Сталина, который, вопреки здравому смыслу, верил в пакт о ненападении, заключенный с Германией, полностью на него полагался и отказывался видеть очевидную опасность, которая нам угрожала».

Нужна сильная воля, чтобы игнорировать все свидетельства. Месяц за месяцем шел поток тревожных донесений от советского военного атташе во Франции генерал-майора И.А. Суслопарова. Немцы систематически ограничивали деятельность советского посольства и в феврале 1941-го перевели его из Парижа в Виши, оставив лишь консульство в Париже.

В апреле Суслопаров сообщил в Москву, что немцы собираются напасть на Россию в последние дни мая. Чуть позже он информировал, что нападение на месяц отложено из-за трудностей, связанных с весенней непогодой. К концу апреля Суслопаров получил данные о предстоящем нападении от своих коллег из Югославии, Америки, Турции, Китая, Болгарии. Все эти данные были к середине мая отправлены в Москву.

В апреле чешский агент по фамилии Сквор сообщил, что немцы перебрасывают войска к границе, что дано указание чешскому заводу «Шкода» приостановить поставки в СССР. На этом донесении Сталин написал красными чернилами: «Этот осведомитель – английский провокатор. Выясните, кто занимается этим подстрекательством, и накажите его».

До Москвы быстро дошло сообщение об инциденте в болгарском посольстве в Берлине. Руководитель германского отдела западной печати, некто Карл Бремер, напившись, крикнул: «Еще месяц, и наш дорогой Розенберг будет хозяином России, а Сталин умрет. Мы русских разобьем еще быстрее, чем французов». И.Ф. Филиппов, корреспондент ТАСС в Берлине, почти сразу же узнал об этом инциденте и о том, что Бремер за безответственную болтовню арестован.

Сообщения шли не только из советских источников. Уже в январе заместитель государственного секретаря США Самнер Уэллс предупредил советского посла в Вашингтоне Константина Уманского, что Соединенные Штаты располагают информацией, согласно которой немцы к весне планируют начать войну с Россией.

3 апреля Уинстон Черчилль пытался предупредить Сталина через британского посла в Москве сэра Стаффорда Криппса, что, по сведениям британской разведки, немцы проводят перегруппировку войск для нападения на Россию. Передать сообщение оказалось затруднительно для сэра Стаффорда, поскольку советско-британские отношения были натянутыми; предписано было вручить сообщение Молотову или Сталину; в конце концов Криппс передал его Вышинскому, а сообщил тот наверх или нет, неизвестно³².

В конце апреля Джефферсон Петтерсон, в то время первый секретарь американского посольства в Берлине, пригласил первого секретаря советского посольства Бережкова на коктейль. В уютном доме Петтерсона в Шарлоттенбурге были гости, среди них – германский летчик, майор, только что якобы прибывший в отпуск из Северной Африки. В конце вечера он отозвал Бережкова:

«Петтерсон меня просил кое-что вам сообщить. Дело в том, что я здесь не в отпуске. Моя эскадрилья отозвана из Северной Африки, вчера мы получили приказ о переводе на восток в район Лодзи. Может быть, в этом нет ничего особенного, но мне известно, что многие другие части тоже недавно переброшены к вашим границам. Не знаю, в чем тут дело, но лично я не хотел бы, чтобы между нашими странами что-нибудь произошло. Конечно, я об этом говорю строго конфиденциально».

Бережков был поражен. Никогда ни один германский офицер не передавал такой сверхсекретной информации. Посольство не раз получало из Москвы указание избегать провокаций. Боясь попасть в ловушку, Валентин Бережков не пытался продолжить разговор, только сообщил о нем в Москву.

Донесение Бережкова каплей влилось в поток аналогичных донесений из советского посольства в Берлине. Ведь начиная с марта в посольство поступала информация о возможных датах нападения – 6 апреля, 20 апреля, 18 мая, 22 июня. Все эти дни – воскресные.

В посольстве решили, что разные даты умышленно распространяются, чтобы отвлечь внимание.

От внимания посольства не ускользнуло, что после нескольких лет перерыва опять стали появляться в германской прессе отрывки из книги «Майн кампф» с продолжением из номера в номер. Перепечатывались отрывки, посвященные проблеме «жизненного пространства и необходимости экспансии на восток». Что это, подготовка немецкого общества к грядущим событиям? Такой вывод совпадал с другими данными, попадавшими в руки советских дипломатов.

Март и начало апреля стали периодом напряженных отношений между Германией и Россией. Как раз в это время Югославия, при молчаливой поддержке Москвы (или, может быть, не вполне молчаливой), бросила вызов Германии, а немцы поспешно и решительно устремились закончить войну в Греции и полностью оккупировать Балканы. Когда Москва подписала договор с Югославией – 6 апреля, в день нападения Гитлера на Белград, – реакция немцев была столь неистовой, что Сталин встревожился³³.

Он для виду закрыл дипломатические миссии в оккупированных немцами странах (Бельгии, Греции, Югославии, Норвегии, Дании), признал даже кратковременное пронацистское правительство Рашида Али в Иране. Потом использовал отъезд японского министра иностранных дел Мацуоки (только что заключившего с Молотовым договор о дружбе), чтобы продемонстрировать свое отношение к немцам. На Казанском вокзале во время церемонии проводов Мацуоки 13 апреля Сталин взял за плечи графа Шуленбурга и заявил: «Мы должны оставаться друзьями, вы должны все сделать для этого». Затем, обратившись к германскому военному атташе полковнику Гансу Кребсу, он воскликнул: «Мы с вами останемся друзьями в любом случае!»

Воспользовавшись тем же воодушевляющим событием, он обнял Мацуоки и провозгласил: «Мы тоже азиаты!»

Шуленбург отлично разглядел дипломатию Сталина и сразу телеграфировал в Берлин. Может быть, на поведение Сталина повлияло донесение НКВД, переданное в апреле ему и Молотову, где была кратко изложена беседа Гитлера и югославского принца Павла. Гитлер, сообщалось в донесении, сказал принцу Павлу, что начнет в конце июня военные действия против России. Может быть, страх перед растущей враждебностью Германии заставил Сталина ускорить поставки немцам, в апреле поставки значительно увеличились: 208 тысяч тонн зерна, 90 тысяч тонн нефти, 8300 тонн хлопка, 6340 тонн меди, железа, никеля и других металлов, 4000 тонн резины. Впервые русские стали транспортировать резину и другие материалы, заказанные немцами, через Транссибирскую железную дорогу в специальных поездах-экспрессах. Многие из этих материалов были куплены за границей и, конечно, потом использовались нацистами в их войне против России.

К этому времени поток сообщений, микрофильмов, донесений от Зорге, поступавших в НКГБ, стал достигать внушительных размеров. Во время отсутствия посла Отта (сопровождавшего министра иностранных дел Мацуоки в Берлин и Москву) полковник Кречмер, немецкий военный атташе в Токио, получил извещение о намерении Германии напасть на Россию. Зорге отправил донесение, датированное 11 апреля, в котором говорилось: «Представитель Генерального штаба в Токио сообщает, что сразу после окончания войны в Европе начнется война против Советского Союза».

Весь апрель ежедневные сводки Генерального и Главного морского штабов СССР сообщали о продвижении германских войск к советской границе. 1 мая, информируя пограничные округа, сводка Генерального штаба следующим образом характеризовала ситуацию: «Весь март и апрель вдоль западной границы немецкое командование производило ускоренную переброску войск из центральных районов Германии к границам Советского Союза».

Такие сосредоточения войск особенно хорошо просматривались в районе Мемеля через советско-германскую границу с выдвинутой вперед балтийской базы в Либаве.

Движение на центральном участке границы вдоль реки Буг недалеко от Львова было настолько очевидно, что начальник пограничной охраны просил Москву разрешить эвакуацию семей военнослужащих. Но эвакуацию категорически запретили, а командира отчитали за «панику».

Все учащались полеты германских самолетов над советской территорией; 2 апреля в Наркомат иностранных дел пригласили германского поверенного в делах Типпельскирха, и ему был заявлен решительный протест. Русские заявили, что с 28 марта по 18 апреля немецкие самолеты нарушили советскую границу 80 раз, в том числе и 15 апреля, когда возле Ровно заставили приземлиться немецкий самолет и в нем обнаружили фотоаппарат, засвеченную пленку и топографическую карту СССР. Немцев предупредили о возможности «серьезных инцидентов», если полеты не прекратятся; им напомнили, что советский приказ пограничным войскам не обстреливать немецкие самолеты может быть отменен.

В Москве тем временем все настойчивее распространялись слухи о советско-германской войне (с помощью всех туристов и дипломатов, прибывавших в Москву через Германию). В связи с этим немецкие дипломаты и военные просили Берлин дать какое-нибудь объяснение, пусть даже не очень убедительное, чтобы можно было противостоять слухам. Мощная сеть тайных советских осведомителей сообщала об этих слухах в НКГБ.

Наконец, поступило окончательное, в сущности, подтверждение немецких планов от Рихарда Зорге. Он сообщил 2 мая из Токио по радиопередатчику:

«Гитлер решил начать войну и уничтожить СССР, чтобы использовать европейскую часть Союза как сырьевую и зерновую базу.

Сроки возможного начала войны:

1. Окончательное поражение Югославии.

2. Завершение весенней посевной.

3. Завершение переговоров между Германией и Турцией.

Решение о начале войны будет принято Гитлером в мае…»

5 мая Сталин получил от своей разведки следующее донесение:

«В Польше открыто ведутся военные приготовления. Немецкие офицеры и солдаты открыто говорят о приближающейся войне между Германией и СССР как о деле уже решенном. Ожидают, что начнется война после завершения весенних полевых работ».

Донесения Зорге приходили одно за другим. Через день или два он сообщал: «Группа немецких представителей, вернувшихся из Берлина, сообщает, что война против СССР начнется в конце мая». 15 мая он указал точную дату – 20–22 июня. 19 мая он сообщил: «Против Советского Союза будут сосредоточены 9 армий, 130 дивизий».

К этому времени адмирал Кузнецов приказал Северному флоту произвести разведку в западном направлении до мыса Нордкин в Норвегии, увеличить численность сторожевых судов, укрепить их боевые и зенитные команды. Аналогичные приказы поступили и в другие соединения. Приказ был отдан через день после того, как советский военный атташе в Берлине генерал М.А. Воронцов сообщил в Москву о донесении офицера, прикомандированного к ставке Гитлера, о том, что Германия готовит нападение на Россию через Финляндию и государства Прибалтики. Планируются воздушные налеты на Москву и Ленинград и высадка парашютных десантов. Советский посол в Стокгольме Коллонтай сообщила в середине мая, что сосредоточение немецких войск на границе с Россией было самым крупным за всю историю.

Заместитель военного атташе в Берлине по фамилии Хлопов доложил 22 мая, что нападение Германии назначено на 15 июня, но может произойти в начале июня. Военный атташе генерал Тупиков сообщал почти ежедневно о германских приготовлениях.

В начале мая состоялось заседание руководителей советского посольства в Берлине, проанализировавших всю информацию, которой они располагали, о подготовке Германии к войне. Они составили доклад, из которого следовало, что германская подготовка почти закончена, притом в таких масштабах, которые, учитывая сосредоточение войск и техники, не оставляют сомнений, что нападение может произойти в любой момент. Доклад был послан в Москву лишь в конце месяца, возможно, Деканозов задержал его умышленно.

А поток информации от Зорге не уменьшался. Он достал у германского военного атташе в Токио немецкую карту расположения советских войск, где указаны были немецкие планы нападения, он сообщил, что главная задача немцев – оккупировать Украину и превратить один-два миллиона русских военнопленных в свою рабочую силу. Он информировал о сосредоточении от 170 до 190 дивизий и о том, что наступление начнется без ультиматума или объявления войны, что немцы рассчитывают на полный развал Красной армии и советского строя в течение 2 месяцев.

Примерно к 1 июня военно-морской атташе в Берлине адмирал Воронцов сообщил в Москву адмиралу Кузнецову, что немцы нападут 20–22 июня. Кузнецов проверил, получил ли Сталин копию телеграммы. Да, получил.

1 июня Зорге прислал из Токио новое сообщение, в котором раскрывалась тактика предстоящего немецкого наступления: главный расчет на то, чтобы отсекать, окружать и уничтожать русские соединения по частям.

У Сталина не могло быть более точной, подробной и всесторонней информации. Никогда, вероятно, ни одна страна не была так хорошо информирована об угрозе вражеского нападения. Рядом с этой всеобъемлющей массой советских разведданных выглядят скудными даже те внушительные сведения, которыми располагали США о намерении Японии напасть на Перл-Харбор.

Но советский опыт показывает: ни количество, ни качество донесений разведки и анализа не гарантируют решительных и своевременных действий руководства страны, ведь именно в компетенцию руководства входит понять то, что докладывается, осмыслить донесения разведчиков и предупреждения дипломатов. И если нет свободного доступа снизу вверх, если руководство не требует честных, объективных докладов, чтобы действовать на их основе, независимо от предварительных концепций, предубеждений, приверженности, личных представлений, тогда лучшая на свете разведка не поможет и, хуже того, превращается в орудие самообмана. Ясно, что все это относится к Сталину.

Никогда в истории большевизма не проявлялись так ясно губительные пороки советской монополии власти: человек, обладавший всей властью, сам оказался во власти навязчивых идей.

Чему верил Сталин

О чем он думал в ту долгую, холодную весну 1941 года, когда поступали все новые донесения разведки, подтверждавшие, что Гитлер, прежний партнер, вопреки клятвенным обещаниям, готовится к нападению на Советский Союз?

Конечно, он знал, что времена меняются, что расцвет нацистско-советского entente³⁴ миновал.

Писатель Илья Эренбург возвратился из Парижа в Москву после падения Франции. Он был ярым приверженцем Франции и был потрясен, когда ее захватили фашисты. Эренбург писал роман «Падение Парижа» о событиях во Франции, но из-за немецко-советского пакта ни одно московское издательство не могло его напечатать. Цензура даже не разрешила публиковать отдельные части в журнале.

Отчаявшись, Эренбург послал рукопись Сталину в надежде на какую-то поддержку. И однажды утром в апреле зазвонил телефон. Сталин! Эренбург был в смятении. Вдобавок в доме было шумно: лаяла собака. Никогда он еще не говорил со Сталиным! Вождь сказал: «Мы никогда не встречались, но я ваши работы знаю». – «Да, я ваши тоже знаю», – пробормотал Эренбург.

Сталин сказал, что прочел рукопись и попробует помочь с цензурой. «Мы вместе этим займемся», – сообщил он.

Эренбург, человек в политике умудренный, сразу понял, что смысл тут единственный: война. Сталин готовится к войне с Германией.

А через 10 дней Сталин устроил в Кремле прием для молодых командиров – выпускников военных и военно-морских академий. Было 5 мая. Он говорил 40 минут и весьма серьезно отозвался об угрозе войны, однако отметил, что, по его мнению, Красная армия еще не готова к борьбе с вермахтом. «Держите порох сухим», – предупредил он командиров, чтобы те были готовы ко всему.

В одном из отчетов приводятся слова Сталина о том, что следующие несколько месяцев будут решающими в отношениях между Германией и Россией, что он надеется отложить войну до 1942 года, но в 1942 году война неизбежна. В другом отчете высказывалось предположение, что Сталин ищет «нового компромисса» с Германией³⁵.

На следующий день, 6 мая, Сталин впервые занял пост главы правительства. Он стал председателем Совнаркома вместо Молотова, который стал заместителем председателя и остался также наркомом иностранных дел. В это время по указанию Сталина предприняли некоторые меры предосторожности. В мае приказано было перевести ряд частей резерва с Урала и Волги в район Днепра к Западной Двине и в пограничные районы.

Некоторые советские исследователи усматривают противоречия в действиях Сталина, совершавшихся в мае: с одной стороны, приверженность старой догме, вера в то, что немцы не нападут; с другой стороны, у него появились опасения, что немцы действительно нападут.

Как другие представляли себе эту ситуацию, показывает ироническое высказывание флотского писателя Александра Зонина об атмосфере тех дней. Он писал, что все кричало о том, что Гитлер вскоре нарушит договор. Нужна была горделивая слепота Николая I или притворная наивность актера, чтобы уверенно утверждать, что войны не будет, и заявить: «Не беспокойтесь. Мы сами решим и объявим, когда придет время уничтожать сорняки».

Эпидемия слухов о немецком вторжении, слишком явное скопление немецких войск на границе и нарушения воздушного пространства начали сказываться на моральном состоянии вооруженных сил. Начальник политуправления ВМФ И.В. Рогов докладывал о «нездоровых настроениях» среди моряков. Рогов был строг, требователен. У него было прозвище Иван Грозный (его имя и отчество – Иван Васильевич – совпадали с именем и отчеством грозного царя). Он имел обыкновение перебрасывать людей без каких-либо объяснений с одного флота на другой, из Арктики на Черное море, с Дуная на Тихий океан. По собственному произволу он повышал или понижал в звании на два ранга. Глаза слегка прикрытые. Черные густые брови… Он страдал болезнью сердца, но никто из помощников об этом не знал. И такой суровый, самоуверенный, властный человек не осмеливался решить, как действовать.

«Что будем делать с разговорами насчет подготовки немцев к нападению на СССР?» – спрашивал он у адмирала Кузнецова. Проблема заключалась в несоответствии слухов и безоблачного настроения печати. Клеймили тех, кто говорил о войне, называли провокаторами. Рогов и Кузнецов решили дать установку политработникам в том духе, что следует повысить бдительность, что Германия – возможный противник.

Так поступили в военно-морском флоте. Но не во всей армии – по причине весьма значительной. 3 июня в Москве было созвано совещание Высшего военного совета, чтобы утвердить указания армейским политработникам, где подчеркивалась необходимость бдительности и опасность войны. Но близкий сподвижник Сталина Георгий Маленков подверг эти указания резкому разносу: они ориентировали армию на подготовку к войне в ближайшем будущем. По его мнению, такой подход был абсолютно неприемлем.

«Документ сформулирован примитивно, – издевался Маленков, – как будто мы завтра собираемся воевать»³⁶.

Сталин поддержал Маленкова, и указания не были даны. Официальная точка зрения была неизменной: все слухи и сообщения о войне – лишь происки англичан, желающих поссорить Германию и Россию.

Даже накануне войны Сталин был уверен, что может ее предотвратить. Вот сильнейшее подтверждение: 6 июня он утвердил всесторонний план перехода советской индустрии на военные рельсы, но завершить этот переход предстояло к концу 1942 года! Это был отличный, подробный план превращения множества гражданских предприятий в военные и создания необходимых оборонительных средств.

«Сталин недооценивал реальную угрозу войны против Советского Союза со стороны фашистской Германии, не верил в возможность нападения на СССР летом 1941 года», – писал советский экономист Кравченко, тщательно изучивший военные планы этого периода. К 22 июня у советских военно-воздушных сил новейших истребителей и бомбардировщиков было только 593. Армия получила новых 60-тонных мощных танков КВ лишь 594, а новых средних танков Т-34, годных к эксплуатации, – 1225³⁷.

«Сталин никогда не верил, что Германия может напасть на СССР в июне 1941-го», – пришел к выводу маршал Андрей Гречко, бывший начальник штаба. В тот день (6 июня), когда Сталин утвердил план перевода советской индустрии на военные рельсы к концу 1942 года, к нему поступило донесение НКГБ: численность немецких войск на советских границах достигла 4 млн.

Со всех сторон поступали предупреждения. Например, еще одно предупреждение из Лондона. Лорд Кадоган, несменяемый помощник министра иностранных дел, позвонил 10 июня послу Майскому.

«Возьмите бумагу, – сказал Кадоган, – запишите то, что я продиктую». И он перечислил (наряду с датами и военными обозначениями) названия и расположение воинских частей, сосредоточенных немцами на советских границах. Майский срочно послал шифровку в Москву. Но единственным ответом, который он получил, – если это можно считать ответом – было заявление ТАСС 13 июня, в котором слухи о советско-германской войне опровергались как британская провокация.

Советское посольство в Берлине обратило внимание на одну любопытную и тревожащую подробность. Возле посольства на Унтер-ден-Линден помещалась фотостудия Гофмана. Это был придворный фотограф Гитлера, снимавший Еву Браун. У Гофмана имелась витрина, где выставлялись карты европейского театра войны с обозначением военных операций. Весной 1940 года он поместил там карты Голландии и Скандинавии. В апреле 1941-го – Югославии и Греции. А в конце мая – огромную карту Восточной Европы, Прибалтийских государств, Белоруссии и Украины. Содержавшийся в этом намек был очевиден.

Но Москва не проявляла признаков беспокойства, и в Германию после июня продолжали приезжать в большом количестве советские сотрудники, их жены, даже беременные, и дети. Вмешательство Маленкова, который не позволил дать армии политическую установку, соответствующую реальному положению дел, имело последствия зловещие. Командиров, по-прежнему говоривших о нападении немцев или опасности войны, клеймили как «провокаторов». Некоторых арестовали. Других запугали возможностью ареста³⁸.

Политработников отправляли из Москвы. По их мнению, Сталин исключительно осторожно балансировал, чтобы избежать войны. Один из них говорил: «Сталин умеет ступать так мягко, что посуда не шелохнется». И они вспоминали слова Бисмарка о невозможности для Германии воевать на два фронта.

Атмосфера, подобная этой, вела к гибели. К примеру, на жизненно важном участке границы у реки Буг, который защищала 4-я армия, к 5 июня скопилось свыше 40 немецких дивизий. Известно было, что на брест-литовском направлении сосредоточено минимум 15 пехотных, 5 танковых, 2 моторизованных и 2 кавалерийских дивизии. Но 10 июня, получив новейший анализ обстановки от генерала армии Д.Г. Павлова, генерал A.A. Коробков (Минский военный округ) заверял коллег, что Москва не боится нападения Германии.

Маршал Иван Баграмян тогда был заместителем начальника штаба в Киевском военном округе. В конце мая он получил донесение разведки: немцы выселяют из пограничных районов все гражданское население. 6 июня немцы заменили пограничников полевыми войсками, во все больницы назначили военное руководство. Каждый день примерно 200 эшелонов с войсками прибывали на украинскую границу; вдоль всей границы непрерывно шли колонны грузовиков, по ночам не давая спать жителям.

Генерал-полковник Л.П. Кирпонос, командующий Киевским военным округом, приказал некоторым своим войскам занять секторы еще недостроенных пограничных укреплений. Едва начали перемещение, как поступил категорический приказ от начальника штаба генерала Жукова из Москвы: «Как сообщил начальник пограничных войск НКВД, начальнику укрепленного района приказано занять передовые позиции. Подобные действия могут быстро спровоцировать немцев на вооруженное столкновение с серьезными последствиями. Приказываю немедленно отвести войска на прежние позиции и сообщить, кто своевольно отдал приказ о подобном размещении войск». Есть сведения, что это вмешательство произошло по личному указанию руководителя НКВД Берии.

А ведь, в сущности, в округе, где был командующим Кирпонос, немало делалось для подготовки к возможной войне. С самой зимы Баграмян работал над планами противостояния любой угрозе на западной границе. В начале февраля один из вариантов плана был одобрен и отправлен в Москву в Генеральный штаб. Но последовали отсрочки, переделки. Лишь 10 мая Кремль утвердил план.

В то же время 5 мая в пограничный округ пришли новые указания о размещении оборонительных войск, предусматривалась концентрация крупных резервов, особенно танков, глубоко в тылу района обороны. Командование Киевского военного округа получило указание готовиться к приему крупного подкрепления с Кавказа, в том числе 34-го пехотного корпуса из пяти дивизий под командованием генерал-лейтенанта М.А. Рейтера и трех дивизий 25-го корпуса. Эта группа войск была преобразована в 19-ю армию во главе с командующим И.С. Коневым. Чуть позже в округ сообщили о предстоящем прибытии 16-й армии Забайкальского округа под командованием генерал-лейтенанта М.Ф. Лукина. Был указан срок прибытия – между 15 июня и 10 июля³⁹. Верил ли Сталин по-прежнему, что Германия не собирается нападать? Или что Германия готовится к нападению, но он сможет перехитрить Гитлера?

13 или 14 июня адмирал Кузнецов ездил в Кремль и в последний раз перед войной видел Сталина. Он представил донесения разведки всех флотов, сообщил о предстоящих маневрах на Черноморском флоте и о том, что немцы, имея в виду конкретные цели, прекратили работы в Ленинграде, оставив крейсер «Лютцов» недостроенным. Он передал Сталину сведения о количестве германских кораблей в советских портах и диаграмму, составленную его начальником Главного штаба, из которой явствовало, как резко упало их число. И он чувствовал: диаграмма наглядно свидетельствует о подготовке немцев к войне, о том, как мало остается времени. Не отдать ли приказ советским кораблям избегать захода в немецкие территориальные воды? Он хотел посоветоваться со Сталиным. «Я почувствовал, что мое дальнейшее присутствие явно нежелательно», – вспоминал потом Кузнецов. Он ушел из кабинета Сталина, даже не решившись затронуть вопрос о подготовке флотов к боям. Никогда никаких подтверждений потом не было, что его доклад вообще имел какое-нибудь значение.

В этот день Сталин одобрил публикацию заявления ТАСС, где подразумевалось, что слухи о войне – происки англичан.

Кузнецов понимал: исключительное недоверие к англичанам (и чуть меньшее – к американцам) затмевало для Сталина обоснованность разведданных. Что бы ни исходило от Черчилля или англичан, полагал Сталин, все рассчитано на то, чтобы втянуть его в войну. И когда посол Майский прислал из Лондона британскую информацию о дивизиях, которые немцы сосредоточили на советской границе, Сталин эти данные отверг. Его непреклонная позиция не изменилась, когда Майский сообщил 13 июня, что в случае немецкого нападения англичане готовы направить немедленно военную миссию в Москву, и когда Майский 18 июня докладывал, что, по словам Криппса, нападение неизбежно, что у немцев на советской границе 147 дивизий.

Ирония судьбы: Рихард Зорге передал из Токио свое последнее предвоенное донесение именно в тот день, когда прочел в японских газетах заявление ТАСС от 13 июня. 12 июня Зорге получил из Москвы сообщение, где выражалось сомнение в обоснованности его прежних донесений о подготовке немцев к нападению. Он высказал коллегам свое беспокойство. Неужели Сталин сомневается в его информации? И продиктовал новую телеграмму, в которой говорилось: «Я повторяю: на рассвете 22 июня 1941 года 9 армий из 150 дивизий широким фронтом начнут наступление». Донесение было подписано его обычным кодовым именем – «Рамзай»⁴⁰.

По мнению советских историков, Сталин и его ближайшие соратники – Жданов, Берия, Маленков – были твердо уверены, что немцы в ближайшее время не нападут; никакие разведданные не поколебали эту уверенность. В последние десять дней перед войной один за другим выходили приказы, запрещавшие передвижения вдоль границы, чтобы немцы не сочли это провокацией⁴¹. Даже когда немецкие разведывательные самолеты случайно приземлились в советских аэропортах 19 июня, позиция Москвы оставалась прежней. Правда, именно в этот день генерал Кирпонос получил указание перенести свой командный пункт к Тернополю, ближе к границе. Надлежало это выполнить 22 июня. Но не было приказов о передвижении войск или приведении в боевую готовность самолетов⁴².

Политработникам армии дали новые указания – действовать в духе коммюнике ТАСС. Главными являлись следующие три момента: во-первых, разговоры о войне – провокация; во-вторых, разногласий с Германией нет и, в-третьих, благодаря сталинской политике мир обеспечен надолго.

Сталин и Жданов, естественно, разделяли эти взгляды. Жданов стоял во главе отдела агитации и пропаганды ЦК; линия на то, что «войны не будет», проводилась под его неусыпным руководством.

Только флот сумел все же проявить некоторую бдительность. Благодаря адмиралу Кузнецову и его заместителю по политчасти Рогову на флотских политзанятиях говорили о неминуемой угрозе войны, о возможности нападения немцев⁴³. Но без последствий это не обошлось.

Когда заместитель начальника политуправления Калачев высказался в таком духе, выступая в Ленинграде в Военно-медицинской академии, в Москву тут же полетело письмо с разоблачением: в газетах говорят о мире, а Калачев – о войне.

Когда проходили маневры Черноморского флота, Рогов послал туда сильную группу пропагандистов под руководством вице-адмирала И.И. Азарова. Партийная линия состояла в том, чтобы предупредить моряков об угрозе войны с Германией. Но в тот самый день, когда Азаров выступал перед личным составом крейсера «Красный Кавказ», в сообщении ТАСС было указано, что слухи о предстоящей войне – провокация.

Капитан A.B. Бушин пришел к Азарову и сказал: «Товарищ комиссар! Придется вам опять выступить, объясните личному составу, кому верить. Как смотреть на тех, кто говорит о близкой войне? Они провокаторы или нет?»

Тяжелый момент для Азарова! Но он от своих слов не отказался, объяснил морякам, что сообщение ТАСС предназначено только для заграницы.

Во время маневров Черноморского флота поступали тревожные донесения.

Командир Дунайской военной флотилии сообщил, что на западном берегу реки немцы день и ночь ведут инженерные работы. В румынских портах появились морские подразделения, на Дунае – немецкие офицеры. А командование Балтийского флота ежедневно сообщало о передвижении немецких судов и самолетов.

11 июня НКГБ сообщило лично Сталину, что германское посольство в Москве 9 июня получило указание подготовиться к эвакуации за несколько дней. Были данные о том, что в подвале посольства немцы жгут документы. Через 5 дней НКГБ сообщило, что германским войскам, сосредоточенным в Восточной Пруссии, приказано занять исходные позиции для нападения на Россию к 13 июня. Затем дату изменили на 18 июня.

К этому времени стали распространяться слухи среди военного руководства, что Сталин получил предостережение от Черчилля и Рузвельта. Обстановка в Наркомате обороны была напряженной⁴⁴. 18 июня генерал А.М. Василевский так ответил на заданный ему вопрос: «Если Германия не нападет в ближайшие 15–20 дней, тогда все будет в порядке».

Какие были у Василевского основания для такого мнения? Отчасти, конечно, он надеялся на переброску на запад подкреплений, которая теперь проводилась, хоть и с запозданием, в больших масштабах. Аналогично действиям немцев шло упорное наращивание советских вооруженных сил.

Переброска германских войск к советской границе производилась в три этапа. Около 30 дивизий направили в Восточную Пруссию и Польшу осенью 1940 года. К середине мая немецкие войска насчитывали уже до 70 дивизий. За то же время и численность советских войск на западе выросла примерно до 70 дивизий. Разница была в том, что советские дивизии не имели боевого численного состава и не были размещены у границы.

Немцы начали крупное передвижение войск 25 мая, отправляя до сотни войсковых соединений каждые 24 часа. По приказу, отданному в середине мая, вскоре начали прибывать на запад советские подкрепления. Переброска осуществлялась в срочном порядке, и войска отправлялись без снаряжения и оружия. Их сосредоточили на линии Западной Двины и Днепра – от Краславы до Кременчуга. Сюда направлялись войска Конева с Северного Кавказа и из Забайкальска – армия Лукина. Их собирали в Шепетовке, к юго-востоку от Ровно. Однако пограничные войска очень медленно продвигались на позиции. Лишь во второй половине июля должно было завершиться движение войск – это был тот самый критический срок, о котором говорил Василевский⁴⁵.

К 21 июня 1941 года в западных оборонительных районах было развернуто 2,9 млн советских войск против примерно 4,2 млн германских. Общая численность советских вооруженных сил значительно возросла с 1939 года: с 2,5 млн с января 1939-го до 4,2 млн в январе 1941-го. В целом к 1 июня общая численность составляла около 5 млн. При этом военно-воздушные силы увеличились втрое, сухопутные силы в 2,7 раза. В армии добавилось 125 новых стрелковых дивизий.

Но эти цифры были обманчивы.

Армия имела лишь 30 % положенного ей автоматического оружия, новые современные самолеты составляли только 20 %, танки – 9 %. Когда генерал С.М. Штеменко стал командиром 34-й кавалерийской дивизии в июле 1941 года, он обнаружил, что у дивизии вообще нет вооружения. В конце концов он добыл каких-то 1927 устаревших пушек, но ни винтовок, ни боеприпасов получить не смог. Не было противотанковых орудий – ничего, кроме «коктейлей Молотова» (бутылок с зажигательной смесью). 12 противотанковых орудий прибыли, когда наступил уже октябрь 1941 года.

В Кремль в начале июня срочно вызвали руководителей советских военно-воздушных сил и авиационной промышленности; ругали за неумение организовать маскировку советских самолетов. Сталин узнал из письма одного летчика, что военные самолеты расположены вдоль западной границы как на параде и, блестя алюминиевым покрытием, представляют собой отличную мишень. Никто еще ни в малейшей степени не думал о маскировке. Наркомату авиационной промышленности приказали в несколько дней разработать подробный план. В начале июня план был представлен, однако выполнить его до начала войны удалось лишь частично.

Таким образом, какие-то меры предосторожности принимались, но весьма незначительные.

Но неужели Сталин, вопреки всем фактам, искренно верил, что немцы не нападут или что с помощью дипломатических ухищрений удастся отсрочить нападение?

Да, это не только правдоподобно – это несомненно.

В середине июня генерал-майор А.А. Коробков, командующий 4-й армией, расположенной в районе реки Буг, сказал своим командирам, что руководство в Москве склонно рассматривать сосредоточение немецких войск как провокационный маневр. Цель маневра – «усилить позицию Германии при обсуждении с Советским Союзом некоторых политических вопросов».

Как отметил советский историк А.М. Некрич, если Сталин так думал, значит, у него не было реального представления о том, что происходит в мире.

По-видимому, так оно и было. Маршал Воронов утверждает, что Сталин до конца упрямо верил: война между Россией и Германией может возникнуть лишь в результате провокаций – не Гитлера, но «военных реваншистов». Иначе говоря, Сталин верил Гитлеру, а не своим генералам. Боевые командиры сделали несколько последних попыток, пока не поздно, принять необходимые меры. Генерал Кирпонос, командующий Киевским военным округом, примерно за неделю до 22 июня убедился, что близится война. Он обратился к Сталину с личным письмом, прося разрешения эвакуировать из приграничных районов, расположенных вдоль реки Буг, 300 тысяч жителей, подготовить оборонительные сооружения и противотанковые заграждения. Но ответ был такой же, как всегда: это будет провокацией. Никаких передвижений.

Может быть, Сталин полагал, что у него еще есть запасной козырь. Начиная с середины мая в Москве и Берлине распространились слухи, что Россия и Германия изучают возможность нового экономического и политического соглашения. Григорий Гафенку, румынский министр, находившийся в Москве, считал эти слухи не лишенными оснований. Он слышал, что у немцев притязания чрезмерные: право использовать Украину, передача Германии всей советской авиационной промышленности и другие предложения, выглядевшие оскорбительными. Но, по мнению некоторых, чтобы избежать войны, Сталин готов был заплатить исключительно высокую цену.

Ульрих фон Хассель, известный немецкий дипломат, автор дневников, слышал в Берлине то же самое.

«Всюду шепотом говорят, – записал он в своем дневнике, – что Сталин согласится на мирную капитуляцию». Сам фон Хассель относился к этому скептически, и Вайцзеккер тоже, как отмечалось в дневнике. Фон Хассель выражал уверенность, что Гитлер собирается воевать с Россией.

Но шло время, все усиливалась подготовка Германии к войне, и слухи не исчезали. Они росли. Фон Хассель о них снова упоминает после рокового сообщения ТАСС от 14 июня. В дневниковой записи 15 июня говорится: «Ходят поразительно единодушные слухи (по мнению «знающих людей», их распространяют для пропаганды), что взаимопонимание с Россией неминуемо, что Сталин собирается сюда приехать и т. д.»⁴⁶.

Была ли это козырная карта Сталина? Планировал ли он совершить паломничество на худой конец, если Гитлер действительно собирался напасть? Не по примеру ли средневекового царя Ивана Калиты (прозванного «денежный мешок»), который укрепил свою власть, подчинившись великим татарским ханам и получив ярлык⁴⁷? Было ли у него намерение поехать в Берлин, чтобы «купить» средство для выхода из тупика, в который собственная его политика завела страну и его самого?

Об этом свидетельствуют любопытные данные.

18 июня в Берлине посол Деканозов пожелал встретиться с Вайцзеккером. Советский посол был принят, но, по некоторым данным, «без существенных результатов», поскольку Вайцзеккер не получил указаний.

Сам Вайцзеккер утверждал, что «Деканозов лишь предложил для обсуждения несколько текущих вопросов». Посол якобы «непринужденно и весело» говорил о таких незначительных вещах, как недавняя поездка Вайцзеккера в Будапешт и положение в Ираке. Обсудить подробности советско-германских отношений он не пытался.

А 20 июня Гальдер (начальник штаба сухопутных войск Германии. – Ред.) сделал загадочную запись в дневнике: «18 июня Молотов хотел встретиться с фюрером».

Говорил ли об этом Деканозов во время своего визита 18 июня? Делалась ли в последнюю минуту попытка организовать встречу Гитлера и Сталина? Итальянский посол в Берлине А. Симони слышал разговоры о поездке Сталина и его намерении пойти на уступки.

Это предположение подтверждают бесплодные попытки Молотова и Деканозова начать важные переговоры с немцами вечером 21 июня; а уж не видеть, что готовится нападение, тогда вряд ли мог даже 10-летний ребенок.

Наиболее удачные описания, характеризующие Сталина в те дни, содержатся в воспоминаниях адмирала Кузнецова. По мнению адмирала, Сталин, несомненно, ожидал войны с Гитлером. Он расценивал немецко-советский пакт как временную отсрочку, но фактически получил меньше времени, чем ожидал. Его главная ошибка – недооценка времени, которое он имел для подготовки.

«Недоверие Сталина к Англии и Америке ухудшало положение, – заключает Кузнецов. – Он не верил всем сообщениям об активности Гитлера, поступавшим от англичан и американцев, просто отметал их»⁴⁸. Подозрительность Сталина создавала и другие трудности. Это была не обычная, а, как говорил Кузнецов, «болезненная подозрительность, присущая Сталину в то время». Сталин под ее влиянием не только отвергал очевидные факты, но не хотел ни с кем делиться планами ведения войны, предназначенными на тот случай, если она начнется.

«Я не знал в то время (накануне войны), есть ли на случай войны у нас какой-нибудь оперативно-стратегический план, – замечает маршал Воронов, один из высших руководителей Советской армии. – Я лишь знал, что план применения артиллерии и боевой артиллерийской тактики еще не утвержден, хотя первоначальный его проект был разработан в 1938 году».

Генеральный штаб и Высшее командование не могли принять самые обычные меры предосторожности. Не было военных планов, кроме наступательных, предназначенных для ведения войны за пределами Советского Союза. Отсутствовали планы связи между штабами на случай непредвиденных обстоятельств. Не были подготовлены схемы отступления на случай внезапного нападения немцев, потому что Сталин решил, что фашистского нападения не будет. Если диктатор решил, что нападения не будет, значит, командира, который к нему готовится, надо казнить как предателя.

Людей, окружавших его, Сталин так подавил, что, когда наступил кризис, они, по словам адмирала Кузнецова, «не могли взять рычаги управления в свои руки».

«Они, – писал Кузнецов, – не привыкли действовать самостоятельно и были способны только исполнять волю Сталина, который их держал в повиновении. Трагедия тех дней была именно в этом».

Утром 22 июня, через несколько часов после нападения Германии, в Кремле встретились командующий Московским гарнизоном генерал Тюленев и маршал Ворошилов.

«Где подготовлен командный пункт для Главного командования?» – спросил Ворошилов.

«Вопрос порядком смутил меня», – вспоминал Тюленев. И недаром. Подземного бомбоубежища для Главного командования не существовало, ибо оно никогда не предусматривалось. Ведь Тюленеву никто не давал указаний на этот счет. Ни Сталин, ни его соратники из Политбюро или высшего генералитета пальцем не пошевельнули, чтобы позаботиться о таком элементарном деле. Адмирал Кузнецов подготовил бетонированное убежище для Наркомата ВМФ, но сделал это без приказа, «на свой страх и риск».

Бомбоубежище командования Московского военного округа пришлось в конце концов отдать Верховному командованию.

А вот еще более удивительное обстоятельство: 24 июня, во вторник, группа флотских политработников прибыла в Кронштадт из Москвы. Они учились в Москве в Военно-политической академии и во время обеда в воскресенье 22 июня узнали о войне. Через 2 часа их собрал начальник курса, батальонный комиссар, на Большой Садовой. Приказано было собрать вещи и всем явиться на Ленинградский вокзал в 18 часов. Их отправляли на фронт. С собой каждый должен был взять белую форму, накрахмаленную рубашку, воротничок и все парадные принадлежности. Сказали, что победа наступит очень скоро и что надо быть готовыми отпраздновать ее.

Люди, следуя указанию, прибыли с парадной формой. Им нескоро удалось надеть ее.

Как объяснить подобные приказы? Откуда они исходили?

Авторитет Сталина был так огромен, что никто не смел ему возразить, пока до нападения не осталось чуть более недели. Лишь тогда некоторые командиры стали осторожно говорить и спрашивать, что происходит. Но было уже поздно. А большинство командиров считало: раз нет приказа Москвы о подготовке к войне, значит, войны не будет. Так продолжалось до последнего момента. В результате, пытаясь отсрочить нападение, Сталин приказал войскам не стрелять по немецким самолетам, не приближаться к границе, не принимать никаких мер, которые могли бы спровоцировать нападение.

Он так упорствовал, что (как подчеркивает Хрущев), даже когда утром 22 июня немцы открыли огонь, приказал не отвечать. Он пытался уверить себя, что пресекает провокацию со стороны «отдельных недисциплинированных частей германской армии».

22 июня, в период с 7 часов 15 минут утра, когда Наркомат обороны впервые отдал приказ войскам отражать нападение немцев, и до обращения Молотова к советскому народу в 12 часов, в котором было сказано, что началась война, Сталин все еще пытался добиться отсрочки⁴⁹.

Русские историки не раз упоминали, что даже после нападения немцев Сталин пытался дипломатическими средствами предотвратить роковое столкновение. «Лишь когда стало ясно, что задержать наступление врага дипломатическим путем невозможно, – утверждает Карасев, один из наиболее точных советских историков, – правительство объявило в 12 часов дня о нападении немцев и начале войны между Германией и СССР».

В чем состояли «дипломатические» средства? Ответ содержится в дневнике Гальдера.

Запись 2 июня: «Полдень. Русские обратились к Японии с просьбой стать посредником в их политических и экономических отношениях с Германией и поддерживают непрерывную связь по радио с германским министерством иностранных дел»⁵⁰.

Есть множество доказательств, что нацистское нападение явилось для Сталина полной неожиданностью и ударом.

Описывая, как Сталин реагировал на события 22 июня, Никита Хрущев показывает его в смятении в предвидении, что «это конец».

«Все, что Ленин создал, мы навсегда потеряли», – воскликнул тогда Сталин. По словам Хрущева, он «вообще перестал что-либо делать», долгое время не руководил военными операциями и стал проявлять активность лишь под влиянием Политбюро, обеспокоенного государственным кризисом.

Майский рисует аналогичную картину. Он утверждает, что с момента нацистского нападения Сталин заперся в кабинете, никого не желал видеть, не участвовал в делах правительства. В первые 4–5 дней войны посол в Лондоне Майский не получал от Москвы указаний, «ни Молотов, ни Сталин не проявляли никаких признаков жизни»⁵¹.

Почему нападение Гитлера оказалось такой ошеломляющей неожиданностью для Сталина? Как считает маршал Андрей Гречко, «суть не столько во внезапности, сколько в оценке».

Маршал Баграмян сдержанно замечает: «Возможно, некоторые деятели из сталинского окружения разделяли с ним эту оценку».

Факты упорно подтверждают: Сталин, Жданов и их соратники жили в мире, вывернутом наизнанку, где черное считалось белым, опасность казалась безопасностью, бдительность – изменой, дружеское предостережение – провокацией. В этом тайном кругу, если бы кто-нибудь намекнул Сталину, что оценка положения ошибочна, его бы наверняка расстреляли.

Безоблачные небеса

В воскресенье 22 июня Федор Трофимов, старый лоцман Ленинградского порта, встал рано утром, чтобы заняться обычным делом. Надо было выводить из Ленинградского порта эстонское торгово-пассажирское судно «Рухно», отправлявшееся в Таллин. Выйдя из лоцманской, Трофимов заметил, что солнце взошло невысоко, оно еще не добралось до края возвышавшихся неподалеку зерновых элеваторов. Легким ветерком дышал залив, чистый воздух был овеян ароматом раннего утра. Неподвижна вода в заливе, кажутся застывшими пятна нефти.

Катер ждал. Поздоровавшись за руку с боцманом, Трофимов велел идти к 21-му пирсу, где находился «Рухно». На якорной стоянке «Барочная» судов было немного. Прошли северный мол, потом замедлили ход, чтобы пропустить большой экскурсионный пароход в Морской канал. Несмотря на раннее утро, на палубе парохода играл оркестр, хорошенькие девушки помахали руками и что-то крикнули. Трофимов снял фуражку и тоже помахал в ответ. Обошли спереди большое датское рефрижераторное судно. «Рухно» виднелся вдали. Четко, белыми буквами – название, а пониже, золотом, – порт приписки – Таллин. Красивый корабль, небольшой, скорее похожий на яхту, чем на торговое судно. Повсюду красное дерево, все блестит чистотой. Обычный пассажирский район Ленинград – Таллин. Трофимов поднялся на борт, представился молодому капитану и вскоре уже вел «Рухно» в Гутуевскую бухту. Солнце всходило над городом, блестели золотом купола. Высоко светились купол Исаакиевского собора и острая игла Адмиралтейства.

Сотни раз вел Трофимов судно привычным маршрутом от порта до Кронштадта. Его высадят, и «Рухно» возьмет курс в открытый залив. Задача – провести судно в Морской канал, проходящий через мелкое устье Невы длиной в 24 километра, и, выведя из невидимых морских ворот Ленинграда, лечь на курс.

«Рухно» вошел в узкую бухточку Невы, навстречу шла из Финского залива перегруженная баржа с песком. Песок с берегов Лондона. Пришлось уменьшить скорость, чтобы не потопить баржу.

Выругавшись, Трофимов затем снова увеличил скорость.

В это воскресное утро залив был красив необыкновенно. Десятки белых парусников на горизонте. Всходило солнце, и становилось теплей. Появились зеленые леса Стрельны. «Рухно» миновал первый Сергиевский бакен. Вокруг никаких судов. Трофимов расстегнул воротничок; почувствовав сонливость, опустил голову на руку. От ладони веяло ароматом пеньки, смолы. Запахи моря! Он их любил, собирался было сказать об этом капитану, и вдруг весь мир рухнул перед его глазами. Он потерял сознание, потом, постепенно приходя в себя, обнаружил, что весь залит кровью. Болела голова. Невозможно было понять, что случилось⁵². Все еще ярко сияло солнце, и Стрельна с ее зелеными лесами виднелась на севере. Откуда-то издалека звучал голос: «Всем покинуть судно!» С гудением выходил пар, судно стало тонуть. Вдруг Трофимов осознал, где они находятся. В центре канала! Если «Рухно» тут затонет, Ленинградский порт будет полностью блокирован. Он кинулся на мостик. Только бы работало рулевое управление! Рванул руль – сначала безрезультатно, наконец, медленно качнулся нос корабля, и «Рухно» двинулся к берегу канала. Медленно, очень медленно тащился корабль, постепенно теряя скорость. И медленно тонул. За минуту до того, как вода над кораблем сомкнулась, Трофимов прыгнул. Его подобрала спасательная шлюпка, а «Рухно» затонул у самого края канала.

Высоко на голубом безоблачном небе сияло солнце, но полдень еще не наступил.

В самом начале лета Илья Глазунов, как всегда, поехал с матерью на дачу из огромной квартиры на унылой Петроградской стороне.

Дача находилась к югу от Ленинграда, в лесу, в нескольких километрах от Детского Села. Мальчик любил деревню. Здесь впервые он почувствовал красоту природы, впервые услышал крик петуха, увидел первые сосны и белые облака, лениво плывущие по голубому небу.

Воскресное утро 22 июня было именно таким, которое больше всего любят деревенские мальчишки, – солнце, тепло, безделье. Какая радость – встать, потянуться, побежать по проселочной дороге, ощущая босыми ногами мягкую пыль. Илья с друзьями нашли тихий уголок – старый двор, заваленный дровами и ломаным кирпичом. Там были протянуты бельевые веревки, огромные рубашки и яркие майки развевались на ветру. Вдоль глухой стены в конце двора ходила на привязи коза и щипала молодую травку.

Ребята играли в войну – белые против красных, одни русские против других русских. Остановились перевести дух. Один мальчик поглядел на улицу через щель в стене. На углу собиралась толпа, такая огромная, какой он никогда не видел. Ребятишки помчались со двора на улицу, и в этот момент зазвучал голос из громкоговорителя, подвешенного на телефонном столбе.

А Владимир Ганкевич в это воскресное утро встал рано, это был важный для него день – предстоял матч легкоатлетов между командами Ленинграда и Прибалтики. В ленинградской команде Владимир, лучший спортсмен, уступал только чемпиону, Дмитрию Ионину. Оба должны участвовать в соревнованиях по прыжкам в длину. Владимир был исполнен решимости хорошо выступить.

Он съел легкий завтрак, хлеб и сыр, положил в брезентовую сумку спортивную майку и трусы, вышел из дома около одиннадцати. На остановке, где он садился в автобус, было всего несколько человек, но Владимир не обратил на это внимания, поскольку думал о предстоящей встрече. День обещал быть жарким, уже припекало солнце, но есть надежда, что перед началом игры с залива подует свежий ветерок.

Сойдя у стадиона, он поспешил в раздевалку. Постепенно он начал сознавать: происходит что-то странное. Вокруг не было никого! Неужели он перепутал день? Он оглянулся в растерянности и вдруг услышал быстрые шаги. Это был Костя, младший брат.

«Владимир! – закричал Костя. – Владимир! Новости!»

Елена Скрябина собиралась в это воскресенье вместе с соседкой Ириной Клюевой недалеко, в Пушкин, – проведать больного ребенка. Старший сын Дима и его неразлучный друг Сергей собирались в Петергоф, где некогда Петр и Екатерина выстроили дворец, чтобы затмить Версаль. В этот день откроют фонтаны: знаменитый золотой Самсон и Большой каскад, ниспадающий уступами к берегу Финского залива. Скрябина печатала на машинке, спеша закончить, когда раздался телефонный звонок. Муж звонил с работы. У него есть всего минута – некогда объяснять. Пусть она не выходит из дома и никуда не отпускает Диму. Он повесил трубку. Но Дима ведь уже уехал! Что случилось? Нет ли каких новостей? И она включила радио.

Почти всю ночь в субботу в маленьком железнодорожном поселке Гряды в 120 километрах к юго-востоку от Ленинграда молодежь не спала: был школьный выпускной вечер, песни, танцы. Почти все решили в воскресенье пойти на озеро и устроить пикник. Иван Канашин сказал, что встретится в 12 часов с товарищем, Андреем Пивнем. Друзьям скоро предстояло расстаться, потому что летом Андрей хотел поработать в геологической экспедиции, исследовавшей торфяное месторождение около поселка, а Иван – поступать в технический институт.

Уже подошло время завтрака, когда Иван только лег спать.

Услышав, что мама трясет его за плечо, он решительно закрыл глаза и повернулся к стене. Но мать продолжала будить: «Вставай, Иван! Проснись!» В голосе было что-то непривычное, какой-то страх. Иван сразу проснулся. Солнечные лучи заливали комнату, и мама что-то говорила ему…

Токарь Иван Крутиков любил белые ночи Ленинграда – запах цветущих вишен, густой аромат сирени, гулянье всю ночь напролет. Они с другом, Васей Тюлягиным, в субботу работали в ночную смену, а в воскресенье утром не хотелось идти домой. Оба поехали в Пушкин, в парк, взяли там лодку часов около двенадцати и стали кататься. Маленькое озеро под теплыми лучами солнца. Идиллия. Усталые, сонные, они расслабились… И вдруг увидели, что в сторону Камеронской галереи, красивейшей части Екатерининского дворца, бегут люди.

Ребята налегли на весла. Что-то случилось! Подойдя ближе к берегу, они услышали голос из громкоговорителя.

Тихо было в квартире Дмитрия Константинова. Родные уехали на дачу. А через две недели он закончит занятия в институте и начнутся каникулы. В это утро он занялся домашними делами. У него с соседом были билеты в Театр музыкальной комедии, там шел «Цыганский барон» – одна из лучших постановок сезона.

Константинов уже собрался уходить, чтобы встретиться с другом, но зазвонил телефон.

– Ты слышал? – спросил друг. – Пойдем в театр или нет? Я совсем обалдел.

– О чем ты? – удивился Константинов.

– Да что с тобой? – спросил друг. – Ты что, ничего не знаешь?

– Нет.

– Ну так вот, что…

Дворцовая площадь еще блестела после утренней поливки, сторожа и экскурсоводы музея Эрмитаж стали подходить к служебному входу. Напротив, на другой стороне площади, – здание Главного штаба.

Барометр сбоку от двери показывал «ясно». Служба погоды обещала ясный солнечный день. Солнце уже высоко взошло над водой Невы. Отражая небо и солнце, акварельными тонами слегка окрасилась мокрая мостовая.

То и дело проходили через служебный вход сотрудники музея. Одна лестница вела в галереи, другая, узкая, изогнутая, – вниз, в помещение, где раз или два в год проводились занятия по гражданской обороне и сотрудников обучали правилам противовоздушной защиты.

И сегодня сотрудники, придя на работу, пошли вниз по изогнутой узкой лестнице. Им выдали каски, санитарные сумки, противогазы и велели ждать.

Медленно тянулось время. Комната была закрыта. Было тягостно. Никто не знал, почему их вызвали на занятие. Потом кто-то сказал, что по радио будет важное правительственное сообщение. О чем? Пока что по радио передавали только музыку⁵³. Сотрудники музея просмотрели очередной номер «Ленинградской правды».

Все то же, устаревшие новости о войне в Европе, Африке, Азии. Новое сообщение из Самарканда: «Продолжаются работы в усыпальнице Гур-Эмира».

Пробило 11 часов. Распахнулись двери Эрмитажа. В несколько минут по огромным залам разошлись тысячи посетителей. Повели свои группы экскурсоводы, переходя из одного зала в другой… Парадные залы Зимнего дворца, галерея, посвященная войне 1812 года, собрание картин Ренуара, Дега, великолепная коллекция Рембрандта, картины Леонардо да Винчи, Рафаэля. В заключение один из экскурсоводов, немного уже уставший, повел группу посетителей в залы Тамерлана.

Уже наступила половина первого. Внизу в служебном помещении музея собралась толпа. Сторожа, научные работники, исследователи, сотрудники слушали по радио сообщение.

В это утро на ленинградских вокзалах толпилось множество людей, особенно на Финляндском. Здесь 16 апреля 1917 года встречали Ленина, когда он в опломбированном вагоне вернулся через Германию из Швейцарии. Здесь он произнес речь с броневика перед массой сторонников, поддерживавших революцию.

Теперь, в это чудесное июльское утро, мысли людей, толпившихся на Финляндском вокзале – в этом историческом месте, – были далеки от революции, хотя перед бюстом Ленина, как всегда, в вазе были живые цветы. Люди покупали билеты и втискивались в поезда, отправлявшиеся за город – на север, в Сестрорецк и Териоки, расположенные у Финского залива и в Карелии. Покупали эскимо у мороженщиц в белых передниках; пока ждали прихода поезда, бросали 20-копеечные монеты в шапку слепого нищего, который медленно пробирался сквозь толпу и что-то грустно пел под гармошку. Поезда отходили каждые полчаса. Ни одного свободного места. Семьи, нагруженные корзинами с едой, молодые люди с гитарами и легкими рюкзаками за плечами.

А другие ехали в Ленинград. В пригородном поезде, идущем из Ораниенбаума, полно было моряков с учебных кораблей. Среди них Иван Ларин, капитан траулера КТС-706. Командование его эскадры находилось на знаменитом старом крейсере «Аврора», пришвартованном теперь в Ораниенбауме. «Аврора» – героический революционный крейсер, ее орудия открыли огонь по Зимнему дворцу вечером 7 ноября и принудили сдаться сторонников Керенского, еще остававшихся во дворце.

Ларин, много лет прослуживший и на Тихом океане, и на Черном море, хотел провести это воскресенье в своем домике на Охте с женой и тремя детьми. Пригородный поезд подкатил к надежному перрону Балтийского вокзала. Ларин сошел с поезда. Быстро, уверенно шагая, двинулся к выходу и увидел, что около громкоговорителя собралась толпа. Он направился туда.

Военно-морская крепость Кронштадт – место особое, скорее напоминает плывущий огромный линкор, чем город. Он живет своей особой жизнью, в нем свои обычаи, традиции. В воскресенье утром 22 июня тут состоялся праздник. На Бычьем поле, в западной части Кронштадта, где в древности были пастбища, открывался традиционный весенний карнавал. С самого раннего утра между «городом» крепостного острова и «полем» курсировали автобусы, доставляя моряков и их семьи на «гулянье».

На открытом лугу были установлены павильоны, организованы базары, представления, развлечения. Был оркестр для танцев, а в буфетах достаточно водки и пива.

Большинство ночью, конечно, слышало какую-то стрельбу. Ходили кое-какие слухи. Но в гарнизоне всегда так: учения, тренировки, угроза войны, слухи о войне.

Играл оркестр, Бычье поле ярко расцвечено: девушки в праздничных платьях, моряки в белой парадной форме. Вдруг все смолкло. Голос из громкоговорителя произнес: «Внимание… Внимание…»

Мария Петрова была актрисой. Она долго раздумывала, прежде чем решилась оставить сцену и пойти работать на радио. Дело новое, незнакомое. Но, поработав на радио 10 лет, она теперь была счастлива, что решилась. Какая огромная аудитория, разве сравнить с театром. Она выступала с чтением сказок, стихов, рассказов – для взрослых и для детей. Читала сказки братьев Гримм, Ганса Христиана Андерсена, стихи Самуила Маршака, Корнея Чуковского, Льва Квитко, рассказы Гайдара. Читала также детские рассказы Льва Толстого, Чехова, Горького.

Она так ждала это воскресенье. Рано утром предстояло читать отрывок из произведения Льва Кассиля «Великое противостояние». Затем поездка за город вместе с несколькими друзьями, тоже работавшими на радио. Скоро отпуск, и она поедет на дачу в Рождествено к маленькой своей дочке Ларисе.

Мария Петрова закончила выступление, встретилась с друзьями, и все отправились за город. Был июньский солнечный день, они пели, шутливо обсуждали, где бы в лесу среди берез организовать завтрак.

На шоссе они увидели необычное множество машин, и все почему-то ехали назад, в сторону Ленинграда. Что-то было в этом странное, тревожное. А из города, кроме них, – никто. Наконец один водитель грузовика, выглянув из кабины, крикнул: «Вы что, радио не слышали?»

В воскресенье позвонили в дверь квартиры Виссариона Саянова. Он сразу открыл, и румяная девушка-почтальон вручила ему письма. Среди них такое, какие писателю приятно получать, – от русского авиатора, участника Первой мировой войны. Авиатор стал пенсионером и жил в маленьком городке на севере России. Он прислал альбом с фотографиями времен мировой войны. На одной из них – русская деревня, куда в 1915 году немецкий самолет сбросил 4 бомбы. В ту войну это был один из первых воздушных налетов. Автор письма предложил Саянову использовать фотографии в случае переиздания его книги о действиях авиации в войне 1914–1917 годов.

Было кое-что еще более интересное в доставленной почте – присланная журналом «Звезда» корректура его поэмы о генерале Кульневе, который вел российский арьергард на бой с Наполеоном, о смерти этого генерала. Саянов поглядел на корректуры. В глаза бросился отрывок: «Год двенадцатый… Месяц июнь… Неспокойные эти дни… Перемены и смут времена… то, что знали досель, – это малые войны. А теперь наступает большая война. Враг вступает в Россию…»

Саянов разложил на столе корректуру и стал терпеливо перечитывать строчку за строчкой. Он увлекся, потерял ощущение времени и, когда зазвонил телефон, машинально взял трубку, по-прежнему не отрываясь от рукописи.

«Ты уже слышал?» – взволнованно спросил его друг.

«О чем?»

«О войне…» Саянов включил радио. Исполняли военный марш. Он распахнул окно. Безоблачное небо. По широким ленинградским улицам гуляли мужчины в нарядных выглаженных костюмах, девушки в летних платьях; подростки в голубых спортивных майках спешили с теннисными ракетками на корты. На Неве рассекали воду катера, клонились под ветром белые парусники, над мостами кружились чайки.

И Саянов задумался о Санкт-Петербурге времен империи, о Петрограде времен войны с кайзером и о нынешнем Ленинграде.

Как и все ленинградцы, он любил свой город. После каждого отсутствия ленинградец возвращается сюда с трепетным волнением, как молодой влюбленный к своей любви! Как тяжело разлучаться надолго! Поэты многих поколений воспели этот город. И с каким вдохновением. Город, который Иннокентий Анненский назвал «проклятой ошибкой Петра». Пушкин писал, благоговея и ужасаясь, о величии Петра, о его могучей воле и железной решимости создать великую столицу на заболоченных пространствах в устье Невы, нисколько не думая о человеческих жизнях и цене, о наводнениях, бурях, о холоде, болезнях, о страданиях и смерти. Для Достоевского облик города раздваивался. Туман, бездна… Медный всадник над болотами… край России. Россия и не Россия в одно и то же время. Здесь Россия уходит в бесконечность, в безбрежное море, здесь невидимый барьер, где кончается она и начинается Европа.

Обо всем этом и еще о многом думал Саянов, глядя в окно. Золотые шпили, остроконечная игла Адмиралтейства, врезавшееся в небо лезвие Петропавловской крепости, купол Исаакия, золото и ободранная эмаль церкви Спаса-на-Крови, построенной на Екатерининском канале, на месте покушения, где разорвалась бомба убийцы и где лежал, истекая кровью, Александр II.

Как не раз в прошлом – и в 1919 году, когда выступили рабочие батальоны, чтобы остановить немцев, и в стародавние времена, когда раскачивался непрерывно маятник войны, когда русские то выступали, то возвращались, воюя с поляками, литовцами, ливонскими рыцарями, шведами и другими, – так и теперь над широкими проспектами все заглушил грозный голос войны.

Саянов слышал, как оркестр заиграл военный марш, издалека донеслась чья-то команда, чей-то победный возглас. Где-то поблизости плакала женщина, тихо и безутешно. В Россию пришла война.

Теплый ветер дул с Финского залива. Молодой поэт Алексей Лебедев (он же – младший офицер Военно-морского флота) и его жена Вера позавтракали на даче у друзей. Вода была холодной, но Алексей решил окунуться. После вечерней выпивки, танцев, тостов, смеха это подействует укрепляюще. Вечером он читал стихи. Это был крепкий молодой человек, иным казалось, что у него сердитое, даже мрачное лицо, но на этом вечере он был весел, раскован. А потом они с Верой гуляли ночью по ярко освещенному Ленинграду. Говорили о будущем, о своих планах, о своей любви. Он читал ей стихи:

 
В июне, в северном июне,
Когда излишни фонари,
Когда на островерхой дюне
Не угасает блеск зари,
Когда теплу ночей доверив,
Под кровлей полутемноты
Уже раскрыл смолистый вереск
Свои лиловые цветы,
А лунный блеск опять манил
Уйти в моря на черной шхуне.
Да, я любил тебя, любил
В июне, в северном июне.
 

Он читал, а вокруг было необыкновенно тихо. Стволы берез как бледные призраки. Весенняя зелень листвы. Все застыло, замерло. На зеркальную гладь Финского залива опускался легкий туман.

А теперь солнечное утро. Они пошли в лес, отыскали тихую поляну, сели на зеленую свежую траву!

В кармане у Алексея был томик Джека Лондона. Он попросил Веру почитать вслух, опустил голову ей на колени и вскоре задремал. А Вера, отложив книгу, осторожно, чтобы не разбудить, отодвинулась и долго на него глядела. Она уже и сама почти заснула, но подбежала совершенно незнакомая девушка:

«Вы не слышали радио? Война!»

Война. Сердце дрогнуло. Вера нежно коснулась Алексея и сказала очень тихо: «Война, Алеша! Война».

Он сразу проснулся. «Вот и началось, – сказал он с твердой решимостью. – Будем с ними драться».

Неподалеку, на Лисьем Носу, в доме отдыха «Ленинградской правды», начинающий репортер Всеволод Кочетов и несколько старших его товарищей на площадке за домом играли в волейбол. Дом среди сосен, полдень, скоро завтрак. Но кто-то сообщил: война.

Они были газетчиками и не стали в тот момент раздумывать о значении, последствиях. Одна мысль ими владела: поскорей в Ленинград, в редакцию, дать в газету материал!

Моментально сотрудники газеты, десять или более человек, помчались к шоссе Ленинград – Выборг, остановили проходивший мимо полуторатонный грузовик и велели шоферу везти их в Ленинград, на Фонтанку, 57. Шофер не стал возражать, они влезли в кузов.

Ехали молча: каждый думал о своем. Возле Новой Деревни, где дорога сворачивает к Серафимовскому кладбищу, им встретилась похоронная процессия – белый катафалк, гроб, покрытый красной тканью, белые лошади в черном убранстве. За гробом шли плачущие родные, а за ними пятьдесят друзей. Оркестр, несколько неслаженно, исполнял Шопена.

Журналисты хмуро молчали, наблюдая похороны, лишь один шутник, указав на гроб, сказал: «Перестраховщик!» В России это слово звучало забавно и резко, в нем чувствовался смутный намек на бюрократа, главная забота которого – перестраховаться на случай любых непредвиденных обстоятельств.

Громыхающий грузовик довез их до города, и к вечеру они были уже в редакции. Редактор и его заместитель ждали сотрудников. Кроме сообщения, переданного по радио, никто ничего не знал. Но все готовы были приступить к делу – выпуску специального номера «Ленинградской правды», первому за все время «экстренному выпуску».

Главное ясно, остаются лишь детали

Когда Адольф Гитлер 14 июня созвал в рейхсканцелярии Верховное командование, чтобы окончательно рассмотреть операцию «Барбаросса», в сущности, уже не оставалось нерешенных вопросов. Фельдмаршал Вальтер фон Браухич второй раз за этот месяц инспектировал войска в Восточной Пруссии и лишь накануне вернулся. Его сопровождал в инспекционной поездке генерал Адольф Хойзингер. Войска, по отзыву Браухича, производили «благоприятное впечатление». Штаб работал, как правило, очень хорошо, начальник штаба полковник Франц Гальдер также побывал на Востоке и нашел моральное состояние армии отличным. Он сказал, что подготовка завершится к 22 июня.

Гитлер разделял всеобщий оптимизм. Он с обычным жаром произнес перед Верховным командованием полуторачасовую речь, подробно изложив причины, по которым Россию необходимо уничтожить.

Не сохранился текст этой речи Гитлера, но некоторые из присутствовавших записали свои впечатления. Гальдер пишет в дневнике: «После завтрака фюрер произнес длинную программную речь, объяснив, почему он собирается напасть на Россию, и подчеркнув, что падение России заставит капитулировать Англию».

Один из присутствовавших 45 генералов, Гейнц Гудериан, генерал бронетанковых войск, сказал, вспоминая речь Гитлера: «Он не смог победить Англию. Чтобы закончить войну, он должен полностью одержать победу на континенте. Позиция Германии на материке станет несокрушимой после победы над Россией.

Но подробное изложение причин ведения превентивной войны с русскими не было убедительным».

А фельдмаршал Эрих фон Манштейн утверждал, что стратегические цели Гитлера были основаны в первую очередь на политических и экономических соображениях. «Эти цели, – писал он, – а) захват Ленинграда (колыбели большевизма), а затем соединение с финнами и господство на Балтике; б) овладение сырьевыми ресурсами Украины, промышленными центрами Донецкого бассейна и в дальнейшем кавказскими нефтяными месторождениями».

После совещания командующий 4-й бронетанковой группой генерал Эрих Гёпнер, который должен был повести танки на Ленинград, сказал своему другу: «Теперь я действительно убежден, что война с Россией необходима».

Казалось, никто на этом совещании не понимал иронии всей ситуации: заключительное утверждение военных планов происходило именно в тот день, когда советская (а не германская) пресса опубликовала подробное опровержение ТАСС, в котором Кремль отчаянно пытался уверить, что слухи о советско-германской войне лишены оснований.

Правда, не все шло вполне гладко. Один спорный вопрос возник: в котором часу начать германское наступление? Фон Браухич, перед этим говоривший со своими боевыми командирами, утверждал, что наступление должно начаться одновременно с восходом солнца. 22 июня время восхода в Восточной Пруссии – 3 часа 05 минут утра. По настоянию фон Браухича было принято решение начать операцию не в 3 часа 30 минут и не в 4, а в 3 часа утра.

Но вопрос этим не исчерпывался. На Балтийском побережье Восточной Пруссии в 3 часа утра уже, в сущности, совсем светло, а подальше к югу – иначе, там в 3 часа утра темно.

Для наступления немецкие войска разделялись на три группы: группа армий «Север», группа армий «Центр» и группа армий «Юг». Командующие группами армий «Центр» и «Юг» хотели начать выступление позднее, не раньше 4 часов утра. Спор продолжался и 20 июня. Как во многих военных вопросах, было принято наконец компромиссное решение – наступление назначили на 3 часа 30 минут утра.

Главная цель операции «Барбаросса», как указывалось в плане Гитлера 18 декабря 1940 года: оккупировать территорию России до линии, проходившей от Архангельска до Волги; сокрушить ее военную мощь; использовать советские территории, сельскохозяйственные и сырьевые ресурсы для военных нужд Германии.

Конечной целью была Москва, но план не предусматривал прямого наступления на советскую столицу. План «Барбаросса» предусматривал наступление на Москву после падения Ленинграда.

Ленинград представлял особый интерес для Гитлера потому отчасти, что в этом городе зародилась и окрепла идеология, для борьбы с которой Гитлер теперь возглавил священный крестовый поход. Другой причиной было древнее, тевтонское, мистическое чувство к Балтике. Немцы веками считали, что Балтика – их море. Когда-то они здесь господствовали с помощью воинственных тевтонских рыцарей и ловких ганзейских купцов. Для Гитлера Ленинград был не только местом возникновения революционного коммунизма, но и Санкт-Петербургом, столицей, крепостью, созданной Петром I как основа русской мощи на Балтике. Поэтому в первоначальном плане «Барбаросса» и в других немецких планах, которые появятся летом 1941 года, Ленинград и Балтика стали для Гитлера непреодолимой «навязчивой идеей».

Ленинград надо захватить, Балтийское побережье надо захватить, советское военно-морское могущество надо уничтожить, Кронштадт надо стереть с лица земли. Тогда, только тогда, Гитлер позволит штурмовать Москву.

Так Гитлер накануне войны предусматривал, что первая задача немцев – повести стремительное наступление прямо из Восточной Пруссии, уничтожить советские позиции на Балтике, уничтожить базы Балтийского флота, ликвидировать остатки военно-морских сил, захватить Кронштадт и Ленинград.

Потом, соединившись с финнами, нацистские армии двинутся на юг. Основные немецкие армии одновременно будут двигаться с запада. И Москва попадет в гигантские клещи.

Группа армий «Север» должна была захватить Ленинград. Ею командовал фельдмаршал Риттер фон Лееб, опытный немецкий военачальник, в свое время возглавлявший победоносный штурм линии Мажино. Шестидесятипятилетний фон Лееб был представителем старой немецкой гвардии. Приближенным Гитлера он не был и к нацизму относился без восторга, но зато проявил себя способным командиром при захвате Судетов, а за победу на линии Мажино получил звание фельдмаршала и Рыцарский крест.

Фон Лееб имел в своем распоряжении две армии, 16-ю под командованием генерал-полковника Эрнста Буша и 18-ю под командованием генерал-полковника Кюхлера, а также 4-ю бронетанковую группу во главе с генералом Гёпнером и первый авиационный флот под командованием генерал-полковника Келлера. В распоряжении фон Лееба, вероятно, имелось 29 дивизий, в том числе 3 бронетанковые и 3 моторизованные, общей численностью свыше 500 тысяч человек⁵⁴, а также свыше 12 тысяч тяжелых орудий, 1500 танков и около 1070 самолетов. Под командованием фон Лееба находилось примерно 30 % всех вооруженных сил, которые Гитлер направил на выполнение операции «Барбаросса».

По плану фон Лееб должен был захватить Ленинград в пределах четырех недель, то есть к 21 июля.

Наступление частей фон Лееба планировалось вести по двум направлениям. 18-я армия была сосредоточена у Балтийского побережья, основные ее силы – на десятикилометровом участке от балтийского порта Мемеля до Тильзита на юге. Надо было ударить по шоссе Тильзит – Рига, затем ринуться к Пскову и Острову на северо-восток – на дальние юго-западные подступы к Ленинграду. Этот бросок перерезал бы коммуникации между главными советскими фронтами и Прибалтийскими государствами.

Одновременно 16-я армия была расположена южнее, к востоку от Инстербурга, где находился штаб фон Лееба. Ее боевые порядки почти доходили до Немана. В ее задачи входило вести наступление на восток, на широком фронте до Каунаса, а затем двинуться на северо-восток к Западной Двине и обеспечить ее форсирование у Двинска (Даугавпилса).

Осуществив эти действия, фон Лееб охватил бы полностью с флангов центр оборонительной системы России. Ленинград оказался бы в пределах досягаемости, окруженный с юга, юго-запада и запада.

В наступлении фон Лееба ударной силой была 4-я бронетанковая группа под командованием Гёпнера, одна из лучших во всем вермахте. Эта мощная ударная группа состояла из двух корпусов. Один – 56-й, под командованием фельдмаршала Эриха фон Манштейна, в который входили 8-я бронетанковая, 3-я моторизованная и 29-я пехотная дивизии, и второй – 41-й бронетанковый корпус под командованием генерала Георга-Ганса Рейнхардта, включавший в себя 1-ю и 6-ю бронетанковые, 36-ю моторизованную и 209-ю пехотную дивизии. Для прочесывания территории противника за бронетанковыми дивизиями должна была следовать дивизия СС «Мертвая голова».

4-я бронетанковая группа была непосредственно придана фельдмаршалу Леебу и являлась независимой ударной группой, хотя ее действия тщательно координировались с действиями двух других полевых армий, 16-й и 18-й.

В задачи 56-го бронетанкового корпуса под командованием фон Манштейна входило: совершить стремительное наступление через хвойные леса, расположенные к северу от Мемеля и к востоку от Тильзита, и затем предпринять молниеносный бросок на Двинск, расположенный в 280 километрах к северо-востоку. Первая задача – захватить мосты через реку Дубиза у Аргалы, в 80 километрах на восток. Во время Первой мировой войны фон Манштейн здесь сражался, он хорошо помнил эти места.

22 июня, в начале четвертого, его танки стремительно прорвались через границу, сломив небольшое сопротивление. Затем на пути их встретились ДОС⁵⁵, слегка замедлившие продвижение.

Как бы то ни было, к 8 часам вечера в воскресенье генерал Бранденбергер, командовавший 8-й бронетанковой дивизией, в соответствии с планом обеспечил две переправы через реку Дубиза у Аргалы. Разбитые советские войска не успели разрушить мосты. Вслед за танками Бранденбергера к 12 часам границу пересекли 3-я моторизованная дивизия и 290-я пехотная. Они быстро продвигались вперед, танки расчистили им путь.

41-й танковый корпус под командованием генерала Рейнхардта должен был подойти к Двине у Екабпилса (Якобштадта), старой крепости между Ригой и Двинском. Корпус временно задержался у Шяуляя из-за сильного сопротивления советских войск, которое вскоре было сломлено.

Скорость продвижения бронетанковых войск изумила даже опытных вояк вроде Манштейна. К 24-му его 56-й корпус захватил речные переправы около Укмерге (Вилкомирц), вклинившись на 170 километров в глубину советской территории. До Двинска осталось меньше 150 километров по главному шоссе. Рано утром 26-го танки подошли к Двинску, а к 8 утра захватили невредимыми два крупных моста через Двину.

3-й германский бронетанковый корпус под командованием генерала Гота, входивший в группу армии «Центр» и расположенный южнее, продвигался к Неману так быстро, что сумел захватить мосты у Алитуса и Мяркине, в 60 километрах к югу от Каунаса, которые советские войска не успели взорвать.

В результате был преодолен советский оборонительный рубеж у Немана, прикрывавший Каунас; падение города стало неизбежным.

Неудивительно, что гитлеровский начальник штаба генерал-полковник Гальдер, подводя итоги первых часов наступления нацистов, записал в оперативном журнале:

«Наступление наших войск явилось для неприятеля тактической внезапностью. То, что наше наступление застигло неприятеля врасплох, подтверждают следующие факты: воинские части, находясь в казармах, попадали в плен совершенно для них неожиданно; самолеты стояли на аэродромах, покрытые брезентом; передовые части, атакованные нашими войсками, спрашивали у командиров, что делать.

Можно предвидеть, что элемент внезапности окажет еще большее влияние на дальнейший ход событий в результате быстрого продвижения наших наступающих войск».

На фоне того, что произошло в первые часы войны, заявление Гальдера – верх сдержанности.

Действия нацистов на начальном этапе наступления дали Гитлеру все основания себя поздравить. Он опять полностью застиг неприятеля врасплох. Блицкриг – молниеносная война, которая была сначала продемонстрирована в Польше, затем с еще большим успехом в Скандинавии, Нидерландах, Франции, – теперь с блеском осуществлялся в России. Казалось, вот-вот исполнятся оптимистические прогнозы, обещавшие, что недели за две Россия просто развалится под мощными ударами танков и люфтваффе. И никто в ставке Гитлера в эти волнующие дни, вероятно, не вспомнил о зловещем прецеденте, о нашествии на Россию Наполеона. Снова провозглашался гений фюрера – триумф его стратегии и оружия.

На дальних подступах

Немцы решили двинуть войска на Ленинград в основном по шоссе Тильзит – Рига. Шоссе пересекало советско-германскую границу у города Таураге на реке Ура. Он находился в центре оборонительных укреплений, которые сооружал Прибалтийский особый военный округ под командованием генерал-полковника Ф.И. Кузнецова для защиты Ленинграда от нападения через Прибалтику. Предполагалось, что этот округ, созданный после включения в СССР Прибалтийских государств летом 1940 года, отобьет любое нападение за сотни километров от Ленинграда.

Очевидно было значение Таураге, но его гарнизон вечером 21 июня в основном состоял из пограничников, а не регулярных частей Красной армии. Вечером пограничный патруль перехватил письмо, где сообщалось, что в субботу вечером или в воскресенье утром планируется немецкое наступление. Часа в 2 ночи 22 июня подполковник Головкин, командир пограничного отряда, приказал занять места по боевому расписанию. Они отчетливо слышали гул тяжелых машин, очевидно танков, переходивших реку. На немецкой стороне кромешная тьма, и в тиши прохладной ночи – лязганье тяжелой военной техники.

В 4 утра раздался громоподобный грохот. В Таураге снаряд попал в командный пункт, другой вывел из строя коммутатор. Пограничный пост взывал через полевой телефон: «Говорит Осока. Говорит Осока. Немцы перешли границу. Это Осока. Война. Вижу танки. Много танков!»

Пограничники взорвали мост через Уру, но не имели возможности оказать настоящее сопротивление. Они сжигали в комендатуре секретные документы, вынимали из сейфа деньги; было около 2 часов дня, когда пограничники добрались до Скаудвиле в 10 километрах к востоку от Таураге. Летевшие низко фашистские самолеты атаковали их с бреющего полета, и они стреляли по самолетам из пистолетов и пулеметов, потому что не было зенитных орудий.

Лишь в 4 часа дня удалось установить связь с командованием Красной армии. Штаб 125-й дивизии приказал им перекрыть дороги, ликвидировать нацистских «нарушителей границы», остановить дезорганизованные части или отдельных солдат и пресечь распространение паники.

Немцев назвали всего только «нарушителями границы»; видимо, через 12 часов после начала войны командир 125-й дивизии еще не был уверен, что Россия уже находится в состоянии войны.

Пограничники все сделали, что могли, чтобы задержать «нарушителей», но, как вспоминал один из них, оставшийся в живых, «это было нелегко».

Мощный напор немецкого наступления буквально сокрушил многие советские части. Такова была и судьба 125-й дивизии. Ее атаковали 3 германские дивизии 4-й бронетанковой группы и 3 пехотные дивизии. И она была разбита; потеряв за несколько часов танки, почти все зенитные орудия, большую часть транспорта, беспомощно отступала с последними остатками ручных гранат.

125-я советская дивизия входила в 11-ю армию под командованием генерал-лейтенанта Василия Морозова. Он был красив, носил усы и отличался самообладанием, выдержкой, был опытным командиром. У него был хороший штаб, который возглавляли генерал-майор Иван Шлемин и воевавший в Испании политработник Иван Зуев.

В Прибалтийский особый военный округ входили 3 армии, в том числе 11-я. Командовал округом генерал-полковник Ф.И. Кузнецов. Кузнецов был военачальником Красной армии высокого ранга, но он никогда не видел настоящего боя. Начальником штаба у него был генерал-лейтенант П.С. Кленов, заместителем по политчасти – П.А. Дибров.

У немцев было численное преимущество: в пехотных войсках три к одному, в артиллерии – два к одному. В бронетанковых войсках силы были примерно одинаковы⁵⁶. Но эти цифры обманчивы. Кузнецов рассредоточил свои войска по всей Прибалтике, многие части углубились в тыл на 100–300 километров. Лишь 7 дивизий было в пограничных районах, и то в большинстве из них на посту был один полк, остальные в казармах и лагерях на удалении 40–50 километров. Это отразилось на общем положении на Западном фронте, где из всех 170 советских дивизий, которые должны были противостоять немцам, лишь 56 составляли первый эшелон к 22 июня.

Таким образом, все войска были неудачно расположены (Кузнецов обращался с просьбами разрешить ему сосредоточить войска на границе, но Сталин упорно запрещал). Укрепления на новых государственных границах были не достроены, по некоторым оценкам, на 50 %. Многие крупные форты планировалось закончить лишь к 1942 или даже к 1943 году.

Накануне 22 июня человек, побывавший на границе, был потрясен, когда увидел, что якобы «законченные» укрепления не оснащены орудиями, лишь несколько огневых позиций подготовили «напоказ» для московской инспекции.

Командиры пограничных частей в округе Кузнецова прекрасно знали, что напротив их позиций сосредоточиваются немцы. Они часто знали не только номера немецких частей, но и их назначение, фамилии командиров. Но они не смогли добиться разрешения расположить свои войска надлежащим образом, чтобы отразить врага.

Не было у генерал-полковника Кузнецова и обстоятельного плана действий на случай нападения Германии. Не случайно сама идея составить план защиты его штаба в Риге показалась Кузнецову совершенно немыслимой. Как большинство командующих, как и Главное командование в Москве, так и он были во власти официальной сталинской догмы: «Война будет вестись на вражеской территории с минимальными потерями». Годами твердили это в военных академиях и на партийных собраниях. Советская армия, советское правительство и советский народ привыкли думать, что, если начнется война, их войска немедленно двинутся на запад в наступление на врага. И сравнительно мало внимания уделялось оборонительной тактике и проблемам, которые могли возникнуть в связи с немецкой тактикой блицкрига.

Таким образом, генерал-полковник Кузнецов ни психологически, ни в военном отношении абсолютно не был подготовлен к возможному кризису. Большинство его командиров – половина, быть может, – находилось в отпуске. Свыше половины пограничных частей не были полностью укомплектованы личным составом, и у них имелась лишь часть вооружения и снаряжения, положенных согласно табелю военного имущества.

Почти все танки у Кузнецова (1045 из общего количества 1150) были устаревшего образца. Из них 75 % нуждались в ремонте. Три четверти самолетов, прослужив по пять и свыше пяти лет, стали почти непригодными для использования. Многие орудия лишены были механических средств транспортировки. В большинстве своем орудия были недостаточно мощными, чтобы противостоять немецким танкам и артиллерии. В 12-м механизированном корпусе 16 % танков были непригодны к использованию и находились в ремонте. В 3-м корпусе количество таких танков составляло 45 %. По официальным данным, лишь 5 из 30 дивизий на Северо-Западном фронте были полностью оснащены. В остальных численность личного состава и вооруженность были на 15–30 % меньше, чем полагалось по штатному расписанию.

Новая система укреплений не была закончена, а старые укрепления в районе Пскова – Острова были демонтированы; многие новые аэродромы не были еще готовы, а старые реконструировались. Не хватало снарядов, боеприпасов, запчастей. Такое положение преобладало во всей Красной армии.

Когда маршал А.И. Еременко принял командование 3-м механизированным корпусом, там оказалось табельных танков лишь 50 %. Это были главным образом устаревшие Т-26. Почти не было новых Т-34, основных рабочих лошадок Второй мировой войны, и всего 2 новых 60-тонных танка КВ, более мощных, чем любые немецкие.

В 7-м механизированном корпусе, сформированном 1 июля, вместо табельных 120 танков КВ на деле было 40, а из табельных 420 танков Т-34 – ни одного. Западный фронт вступил в войну, имея лишь 60 % предназначавшихся ему винтовок, 75 – минометов, 80 – зенитных орудий, 75 – артиллерии, 56,5 – танков, 55 % грузовиков. Прибалтийский особый военный округ Кузнецова был обеспечен примерно так же.

Для обороны подступов к Ленинграду в распоряжении генерал-полковника Кузнецова имелись две основные армии: 8-я, под командованием генерал-майора П.П. Собенникова, и 11-я, под командованием генерал-лейтенанта В.И. Морозова. Что касается 27-й армии, которой командовал генерал-майор А.И. Берзарин, то ее численность не соответствовала штатному расписанию. 27-я размещалась восточнее и севернее Двины. 8-я армия обороняла береговой сектор от наступавшей 18-й немецкой армии. 11-я советская армия находилась южнее, где подвергалась ударам немецкой 16-й армии. Тяжелейший удар по основным силам 8-й и 11-й советских армий нанесла 4-я немецкая бронетанковая группа.

По данным немецкой разведки, у Кузнецова было 28 дивизий, в том числе 2 бронетанковые, 2 кавалерийские, 6 механизированных⁵⁷.

Из-за нерешительности генерал-полковника Кузнецова и его нежелания дать конкретные указания уровень готовности в подчиненных ему войсках накануне войны был неодинаков.

Генерал-лейтенант Морозов, командующий 11-й армией, был уверен, что война приближается. По собственной инициативе он принял в своей армии ряд предупредительных мер, но этим навлек на себя гнев Москвы.

Морозов и его заместитель по политчасти Зуев обвинялись в преувеличении угрозы войны и создании опасной напряженности; в штаб в Каунасе прибыла специальная комиссия – расследовать обвинения.

Он был вынужден уменьшить подготовку, но после сообщения ТАСС от 13 июня решился ее возобновить, слишком явной была активность немцев. Ежедневно нарушали воздушное пространство немецкие разведывательные самолеты, все новые немецкие части прибывали на границу, днем и ночью до советских передовых позиций доносился грохот немецкого автотранспорта.

И наконец 18 июня генерал-полковник Кузнецов отдал приказ № 1 о переходе на высшую степень боеготовности. Морозов собрал Военный совет и приказал 16-му стрелковому корпусу, включавшему 188, 5 и 33-ю стрелковые дивизии, занять передовые позиции. Аналогичный приказ он отдал 128-й пехотной дивизии. Четыре дивизии получили приказ – оставить по одному полку в районе Каслыруди, километрах в 50 восточнее границы, где большинство из них с начала июня находилось на летних учениях.

Но приказы пришли так поздно, что в момент нападения немцев основная часть войск Морозова еще находилась на учениях. Например, в 188-й дивизии к моменту нападения оставались на позиции только 4 стрелковых батальона и 1 артиллерийская часть – все остальные были еще в лагерях.

Одновременно Морозов передвинул свой командный пункт из штаба в Каунасе, древнем прибалтийском городе с круглыми каменными башнями и зубчатыми стенами, в форт № 6. Форт был построен еще до Первой мировой войны в излучине реки Неман между Зжалякалнисом и Пятрашунаем, восточнее старого города. Прочная постройка, способная выдержать сильный артиллерийский обстрел из «больших берт» во время Первой мировой войны. Тут были железобетонные бункеры, подземные убежища, стены, защищенные кирпичными и земляными заграждениями. Морозов считал этот форт безопасным при любом нападении немецких пикирующих бомбардировщиков.

Форт № 6 – один из двух фортов, построенных царским правительством перед 1914 годом для защиты Каунаса. Другой, форт № 9, расположен был в 9 километрах от Каунаса на Жемайтском шоссе, ведущем к Балтийскому побережью. Он был еще более прочным, чем форт № 6, в нем имелись глубокие бастионы, бетонированные ДОСы, огневые позиции тяжелых орудий. Эти отлично построенные форты почти сразу пали в Первую мировую войну. Форт № 9, в сущности, сдался без единого выстрела.

В последующие годы литовское правительство превратило форт № 9 в надежную тюрьму; в том же качестве он служил и советской власти, установленной в Литве летом 1940 года.

Обоим фортам предстояла вскоре зловещая слава. При нацистах форт № 9 стал основным лагерем смерти в Прибалтике, не уступавшим Освенциму и Дахау. Тысяч восемьдесят литовцев, евреев, русских, поляков, французов, бельгийцев погибнут здесь в газовых печах. Форт № 6 при нацистах превратился в лагерь для военнопленных № 336. Через его тяжелые стальные ворота прошли около 35 тысяч советских военнослужащих. Лишь немногие из них уцелели. В форте № 6 был создан тюремный «госпиталь». За 11 месяцев (сентябрь 1941 – июль 1942 года) туда были помещены 36 473 советских военнопленных. Из этого количества умерли 13 936. В конце войны поблизости от форта № 6 обнаружены были 67 массовых захоронений, в одном из которых, по немецким данным, погребено 7708 человек.

Эти ужасы еще только предстояли в будущем. А тогда, 18 июня, перевод штаба в это надежное укрытие казался генералу Морозову мудрой предосторожностью на случай воздушного налета немцев или внезапного нападения местного населения.

Относительно надежности Каунаса в случае германского нападения ни Морозов, ни его штаб не питали иллюзии. Проявления литовского национализма стали почти ежедневными и приняли разные формы: иногда это была старушка, застигнутая за шитьем литовского флага, иногда выстрел в темноте, унесший жизнь советского командира.

19 июня весь день офицер связи майор В.П. Агафонов устанавливал технику в форте № 6. А поздно вечером подполковник Алексей Сошальский, начальник разведки, сказал Агафонову, что его тревожит подготовка немцев к наступлению. Говорят, установлена дата – 22 июня, воскресенье. Агафонов напомнил, что и раньше ходили слухи насчет 15 июня. Однако подтверждения их догадкам не было, ведь они как раз в этот день обнаружили, что линии связи 188-й дивизии перерезаны.

Агафонов, отец двоих детей, тревожился об их безопасности. Но если попытаться их отослать в тыл, его заклеймят, назовут «паникером». Он ведь знал, что генерал Морозов послал собственную дочку в пионерский лагерь, находившийся у самой границы.

21 июня приехал из своего полевого штаба, расположенного в Паневежесе, в трех часах езды от Каунаса, генерал-полковник Кузнецов. Его тревожило, что Морозов приказал выдвинуть войска на позиции у границы, Москва по-прежнему требовала не принимать никаких мер, которые немцы могут истолковать как провокацию. Именно этого боялся Кремль, а вовсе не сосредоточения немецких дивизий.

– Не слишком ли явно вы концентрируете войска на границе? – беспокоился Кузнецов. – А что, если они на другой стороне это учуют? Последствия будут неприятные.

– Мы все, что могли, сделали, – сказал начальник штаба генерал Шлемин, – чтобы наше продвижение было незаметным.

– Я слышал, – возразил Кузнецов, – что войскам выдают боеприпасы.

– Это верно.

– Ну, знаете, – сказал Кузнецов, – поосторожней с этим. Один случайный выстрел с нашей стороны, и у немцев будет повод для провокации.

– Мы понимаем, – ответил Шлемин, – мы людей строго предупредили.

Высокий важный Кузнецов и маленький бритоголовый Шлемин поглядели в глаза друг другу. Затем Кузнецов стал нервно натягивать перчатки, бормоча: «Обстановка сложная… Ужасная неразбериха…»

Большими шагами он направился к машине, посидел с минуту, словно хотел еще что-то сказать, с силой стукнул рукой по колену и уехал.

Майор Агафонов торопливо продолжал свою работу в форте № 6, трудился весь день и даже вечером в субботу 21 июня. Ему некогда было пойти ни на одно из собраний, которые проводились в этот вечер почти в каждом подразделении 11-й армии. Специальная группа политработников, направленная из Москвы Главным политуправлением Красной армии, получила указание провести во всей 11-й армии политзанятия и убедить войска, что война с Германией вовсе не является неизбежной. Занятия понадобились, чтобы умерить бдительность и «воинственность» 11-й армии.

Майор Агафонов трудился далеко за полночь. На границе, насколько ему известно, ничего нового, все тихо. Наконец телеграфная, радио- и телефонная связь установлена и укомплектована личным составом.

Около трех ночи они с генералом Шлеминым отправились в казарму отдохнуть и встретили полковника С.М. Фирсова, командира инженерных войск.

Фирсов был сердит, потому что достал в Прибалтийском особом военном округе партию мин, около 10 тысяч, собирался установить их вдоль границы, чтобы защитить район от возможного нападения немецких танков, и в субботу приступил к оборудованию минных полей, но генерал-майор В.Ф. Зотов, командовавший инженерными войсками округа, велел это прекратить.

«Очевидно, – мрачно усмехнулся Фирсов, – я слишком тороплюсь».

Винил он во всем Зотова, но на самом деле приказы шли сверху, Москва старалась «охладить пыл» 11-й армии и Прибалтийского особого военного округа, надеясь избежать войны.

Тщетные надежды! Не прошло и двух часов, как Агафонова разбудили. Он кинулся на командный пункт, находившийся в глубине форта № 6. По телефону, телеграфу, радио наперебой рвались голоса: «Противник открыл сильный артиллерийский огонь… Противник атакует наши передовые позиции… Артиллерия бьет по нашим позициям… Атакуют немецкие танки… Отражаем наступление немецкой пехоты…»

Один телефонист вскинул руки: «Товарищ майор! Не могу! Все ругают меня, грозят арестом… Я не знаю, что делать!»

Учебный лагерь в Каслыруди подвергся воздушному налету. Генерал Шлемин отправил свое первое донесение в штаб округа генерал-полковнику Кузнецову: «Все части занимают оборонительные позиции вдоль границы. По всей линии границы противник открыл огонь…»

Радист сообщал: «Нет связи со 128-й дивизией». Это было серьезно, майор Агафонов принялся восстанавливать связь. Наконец короткое сообщение из 128-й дивизии: «Германские танки окружили штаб». И ничего больше. Генерал Шлемин пробовал связаться с 5-й танковой дивизией у Алитуса, где находилась главная переправа через Неман, к северу от позиции 128-й дивизии. Радист снова и снова повторял: «Неман! Говорит Дунай. Алитус! Алитус! Алитус! Говорит Дунай!» Но Алитус молчал. Всю ночь он молчал. До Алитуса 60 километров, туда послали связного на машине. Связной не вернулся.

Генерал Морозов говорил с возрастающим беспокойством: «Немецкие танки идут на Алитус. Если завладеют мостом, они тогда охватят фланг нашей армии».

Он обдумывал ситуацию, и в это время в комнату вошел полковник Сошальский, приблизившись к Морозову, хрипло произнес:

– Василий Иванович, немцы ворвались в детский лагерь. Дети…

– Что с детьми? – спросил Морозов, еще не теряя надежды.

– Не могу сказать вам, – крикнул Сошальский. – Дети… танки.

Дети майора Агафонова тоже были в этом лагере. И дочка Морозова, Лида⁵⁸.

Из Алитуса ни слова.

22 июня в 6 вечера майор Агафонов сам отправился в путь, чтобы пробиться к Алитусу. В нескольких километрах от Каунаса он встретил синий туристический автобус, в котором возвращались 20 командиров после отпуска, проведенного за городом. Они сказали, что дальше пробираться бесполезно: Алитус захватили немцы.

Так оно и было. Четыре бронетанковые и четыре пехотные дивизии, включая почти 500 немецких танков, составлявших 3-ю танковую дивизию группы армий «Центр», переправились через Неман, разбили 128-ю дивизию, сильно помяли 126-ю. 5-я советская танковая дивизия, направленная для защиты Алитуса, была застигнута на пути, отрезана, окружена.

Удар сокрушил важное звено между 11-й армией и центральным фронтом, угрожая отрезать 11-ю армию от ее северного соседа – 8-й армии. 22 июня еще до наступления ночи немцы успешно завладели переправами через Неман – у Алитуса и на несколько километров южнее, у Мяркине.

Судьба Каунаса была решена. Возвратившись в форт № 6, Агафонов узнал, что штаб переезжает в Кайсядорис, километров на 20 восточнее. За 2 часа надо было демонтировать всю связь и до утра оборудовать новую систему связи в Кайсядорисе. Он предложил полностью перейти на радиосвязь, но разрешения не дали.

Немцы захватили в плен штаб 128-й дивизии, в том числе начальника штаба генерала Зотова. По-видимому, они также захватили советский шифр. Радио можно было использовать лишь в случае явной необходимости. От 5-й танковой дивизии по-прежнему никаких известий, весь 16-й корпус отходил к Ионаве, расположенной в 30 километрах северо-восточнее Каунаса. Город оставляли без боя, а в нем оставались семьи военнослужащих, в том числе и майора Агафонова.

Нападение застигло военно-воздушные силы Прибалтийского особого военного округа на земле, и, по словам командующего 8-й армией генерал-лейтенанта П.П. Собенникова, они были фактически уничтожены в первые 2–3 часа войны. Генерал-лейтенанта П.В. Рычагова, командующего ВВС Прибалтийского округа, вызвали в Москву и расстреляли. Генерал-лейтенант авиации Копец, командовавший бомбардировочной авиацией, покончил жизнь самоубийством 23 июня. Из 800 бомбардировщиков осталось лишь несколько. В первые дни войны Западный и Киевский особый военные округа потеряли половину своей авиации. По сообщению Гальдера, к 1 часу 30 минутам дня советские ВВС потеряли 800 самолетов, а немцы лишь 10. За весь первый день советские потери составляли 1200 самолетов: 900 – на земле, в бою только 300.

Быстрота и натиск германского наступления катастрофически нарушили связь в Прибалтийском особом военном округе. К 12 дня 22 июня генерал Кузнецов утратил связь почти со всеми передовыми позициями. Отправлялись подкрепления на фронты, которых уже не было, немцы громили их на расстоянии десятков километров от предполагаемого места прибытия. Чем ближе к границе, тем хуже было положение⁵⁹.

Немцам было нетрудно разбивать отдельные советские части вблизи границы. В большинстве случаев советские войска не имели ни боевых планов, ни инструкций. Им оставалось отбиваться тем оружием, какое было под рукой.

На многих участках в первые часы войны единственными, кто оказывал сопротивление, были пограничники, пограничная охрана НКВД, номинальным начальником которой являлся Лаврентий Берия.

Так обстояло дело и в районе севернее реки Мемеля, где немцы, перейдя границу, продвигались к Паланге, взятие которой открыло бы им путь на балтийский порт Либаву.

Палангу оборонял только 12-й погранотряд. К 6 утра она была объята пламенем, шли уличные бои. К 8 часам 45 минутам пограничники сообщили о падении Паланги и о своем отступлении.

В полдень 24-я и 35-я роты погранотряда были отброшены по дороге, ведущей к Либаве. До этого пограничники 8 часов вели тяжелые бои, ни одна регулярная часть Красной армии не пришла им на помощь. Причина вполне ясна. И пограничники были буквально сметены с лица земли. Здесь почти нечего делать советским историкам, пытающимся представить себе картину боя. Уничтожение было настолько полным, что не осталось даже оперативных журналов.

Либава – второй крупнейший порт Латвии. По мнению командующего Балтийским флотом Трибуца, ее трудно было защищать из-за близости к Восточной Пруссии. Вскоре после нападения Германии все военно-морские части были оттуда выведены. Генерал-полковник Кузнецов, без особой уверенности, лишь за несколько дней до нападения поручил защиту города 67-й дивизии. Командир дивизии генерал-майор Н.А. Дедаев имел в своем распоряжении два полка, 56-й и 28-й, горстку моряков, береговую артиллерию.

Лишь 21 июня, менее чем за сутки перед нападением немцев, полковник Корнеев, командовавший у Дедаева артиллерией, вместе со своим коллегой, капитаном Кашиным, стал разрабатывать порядок взаимодействия артиллерии при обороне Либавы⁶⁰.

На свою ответственность, в большой мере из-за нервозности, вызванной донесениями военно-морской разведки, генерал-майор Дедаев 21-го вечером приказал частям 67-й пехотной дивизии, не занятым на строительных работах (а большинство было ими занято), выйти из казарм на военные учения. Три батальона двинулись из города на берег реки Барта и разбили лагерь. А генерал Дедаев почти весь вечер ездил по Либаве, осматривал укрепления и убеждал себя, что все в порядке. Вернувшись в штаб поздно вечером, он узнал, что морской командир, капитан Михаил Клевенский, получил из штаба Балтийского флота предупреждение, что ночью может начаться война.

Дедаев послушал в 11.30 вечера последние известия из Москвы. Ничего особенного. Часы на Спасской башне пробили полночь, заиграл Интернационал. Лишь в 3 часа ночи пришло сообщение от генерал-полковника Кузнецова из штаба Прибалтийского особого военного округа о боевой тревоге. Всем частям было приказано занять передовые позиции в боевой готовности с полным боекомплектом, но избегать провокаций и не стрелять по нарушающим воздушное пространство нацистским самолетам.

Генерал Дедаев отправился прямо на военно-морскую базу, в течение часа они с капитаном Клевенским разрабатывали тройную систему оборонительных линий вокруг Либавы. Впервые они сели разрабатывать совместный план обороны. А на обратном пути в штаб Дедаев услышал гул самолетов. «Юнкерсы-88» шли тремя волнами со стороны моря. В них никто не стрелял. Они парили над городом, бросали бомбы и с гудением исчезали. Тогда только защищавшие Либаву зенитки открыли огонь.

Генерал Дедаев проверил донесения всех своих частей. Немцы явно рвались к Либаве. Он позвонил генералу Берзарину, командующему 27-й армией, своему начальнику. Берзарин ответил кратко: пусть Дедаев решает все сам. По всей границе немцы наступают. Используйте средства, какие имеются, и держись! До последнего человека!

Генерал вздохнул. Он сделает все, что в его силах. Но силы слишком неравные.

А обстановка в 8-й армии была еще сложнее. Генерал-лейтенант Собенников так поздно получил приказ от генерал-полковника Кузнецова о введении боевой готовности, что многие части 8-й армии подверглись нападению германских танков до того, как узнали, что началась война.

48-я дивизия Собенникова под командованием генерал-майора П.В. Богданова продвигалась к границе из Риги; в воскресенье рано утром она шагала, как на параде, в районе Разеняй, впереди шел оркестр, звучали боевые марши. И вдруг по 48-й пехотной дивизии, «не знавшей, что началась война», ударили бомбардировщики-штурмовики. А вскоре после 12 часов у Эрзвилкаса ее атаковали немецкие танки, прорвавшиеся у Таураге. Кроме винтовок и ручных гранат, никакого другого оружия в 48-й дивизии не было. В 10 вечера Богданов сообщил в штаб, что потерял 60–70 % личного состава, что не осталось боеприпасов.

Одно из подразделений тяжелой артиллерии в армии Собенникова, которое перебрасывали на фронт по железной дороге, стало свидетелем налета на советский аэродром в Шяуляе. Артиллеристы видели немецкие самолеты, видели, как падали бомбы, вспыхивали пожары, но думали, что идут учения.

«В сущности, – отвечал Собенников, – почти все военно-воздушные силы Прибалтийского особого военного округа были уничтожены на земле».

Еще сутки не прошли с начала войны, а Собенников уже докладывал генерал-полковнику Кузнецову:

«Армия (8-я) беспомощна. У нас нет связи – ни с вами, ни со стрелковыми и механизированными корпусами. Очень прошу, найдите возможность доставить топливо. Все, что от меня зависит, я делаю».

В первые часы войны задачи советских командиров осложнились еще и тем, что наверху царило странное ощущение: «Может быть, это еще не война». Командир 125-й дивизии был в этом отношении не одинок. Генерал Федюнинский, командир 15-го пехотного корпуса, расположенного у Буга, ясно видел, что его начальник, генерал Потапов, командовавший 5-й армией, был «еще не вполне уверен, что нацисты начали войну».

Такое настроение преобладало и в штабе Западного особого военного округа в Минске. Первые сообщения о нападении немцев поступили 21 июня, а генерал армии Д.Г. Павлов был в это время в театре. «Не может быть, – сказал он. – Ерунда!»

Генерал-полковник Леонид Сандалов был начальником штаба 4-й армии, расположенного в Кобрине возле Буга. В ночь с 21 на 22 июня он неоднократно докладывал Павлову о признаках подготовки немцев к нападению. Такая же информация поступала со всех передовых постов, из Брестского гарнизона в том числе. Информация эта направлялась и к Павлову, и в Генеральный штаб в Москву.

В 2 часа ночи из Кобрина и других пунктов пришли донесения, что связь работает с перебоями. Это действовала «пятая колонна».

Павлов все же позвонил в 3 часа 30 минут ночи командиру 4-й армии генерал-майору A.A. Коробкову⁶¹, сказал, что «набег фашистских бандитов» на границе у реки Буг ночью возможен, и велел избегать провокаций – захватить банды, если возможно, однако дальше границы их не преследовать.

Павлов все-таки приказал 42-й дивизии передвигаться на укрепленные позиции, а Коробкову велел объявить всеобщую тревогу.

В пределах часа командующий 3-й армией генерал-лейтенант В.И. Кузнецов связался с Павловым по радио, телефонные линии были повреждены. Он сказал, что немцы наступают широким фронтом, бомбят Гродно. Аналогичная информация поступила из Белостока от генерал-майора К.Д. Голубева, командующего 10-й армией.

Своему заместителю по боевой части генерал-лейтенанту И.В. Болдину Павлов признался: «Трудно понять, что происходит».

В штабе Павлова непрерывно звонил телефон, приходили сообщения о немецких атаках, и наконец позвонил из Москвы нарком обороны Тимошенко, приказал никаких действий против немцев не предпринимать без предварительного согласования с Москвой.

«Товарищ Сталин запретил открывать по немцам артиллерийский огонь», – сказал Тимошенко.

Медленно тянулся день, и путаница росла. Не имея подробных данных о том, что происходит на фронте, генерал Болдин собирался вылететь в Белосток, в штаб 10-й армии. Но аэродром бомбили. Самолетов не было, он решил отправиться на машине (хотя были сообщения о высадке немецких парашютистов) и добрался до штаба 10-й армии вечером в воскресенье. Но 10-я армия, подвергшаяся страшным налетам немецких пикирующих бомбардировщиков, к этому времени из Белостока отступила. «Она уже почти уничтожена», – доложил генерал Голубев.

Невозможно было добраться до передовых частей, а связаться с Павловым, находившимся в Минске, удавалось только случайно.

«Тяжело, Иван Васильевич, очень тяжело, – сказал Болдину генерал Голубев. – Где есть за что уцепиться, мы держимся. Пограничники воюют хорошо, но их осталось мало, а мы им помочь не можем. Это еще только первый день войны. Что будет дальше?»

Прибытие «Красной стрелы»

Шипение пара и последний, замедляющийся оборот колес. Экспресс «Красная стрела» подошел к перрону Ленинградского вокзала. За несколько минут до этого сюда прибыла небольшая группа командиров. Они стояли на платформе, ждали, когда из международного вагона в конце поезда выйдет генерал Мерецков. Было 11 часов 45 минут утра. На вокзале обычная воскресная сутолока.

Всю ночь поезд шел на север, и Мерецков, глубоко встревоженный, почти не спал. В субботу он весь день работал в Наркомате обороны и, как другие его сослуживцы, с растущей тревогой воспринимал сообщения о надвигающейся опасности. Вечером он получил предписание немедленно выехать в Ленинград и в качестве представителя Главного командования осуществить срочную подготовку: нападение немцев может произойти в любое время, возможно, в ближайшие несколько дней.

Немногие из советских командиров так разбирались в современных методах ведения войны, как генерал Мерецков. Он был военным советником во время гражданской войны в Испании вместе с такими людьми, как маршал Родион Малиновский («товарищ Малино»), как маршал артиллерии Н.Н. Воронов, генерал бронетанковых войск А.И. Родимцев («капитан Павлито»), нарком военно-морского флота адмирал Кузнецов, как генералы П.И. Батов, Г.М. Штерн, Д.Г. Павлов. Мерецков, «товарищ Петрович», был поистине творцом важной победы республиканцев под Гвадалахарой.

У Мерецкова представительная внешность, громоздкая фигура. Светловолосый, с широким славянским лицом, неуклюжий, он забавно выглядел в испанском берете и широком плаще. Но там, на испанских полях сражений, он приобрел здравое понимание военной мощи нацистов – ударной силы их танков.

Никто лучше его не знал силу и слабость советской армии. Он, конечно, понимал, какие ужасные потери понесла армия в результате чисток 1937–1938 годов. Бесконечными были жертвы – трое из пяти советских маршалов: М.Н. Тухачевский, В.К. Блюхер, А.И. Егоров; все командующие военными округами, среди них И.П. Уборевич, И.Е. Якир; двое из четырех командующих флотами, адмиралы В.М. Орлов и М.В. Викторов. Расстреляны все командиры корпусов. Расстреляны или сосланы почти все командиры дивизий. 50 процентов командиров полков, членов военных советов, начальников политуправлений военных округов исчезли. Большинство военных комиссаров корпусов, дивизий, бригад – смещено. Погибла треть полковых комиссаров. Сколько всего человек? Ни Мерецков, ни другие уцелевшие крупные командиры не могли определить эту цифру.

Несомненно, из 75 тысяч командиров Красной армии арестована была треть или даже половина. Среди командиров с более высокими званиями процент арестованных много выше.

А среди товарищей Мерецкова по Испании потери были просто ужасающие⁶². К началу 1940 года были заново назначены свыше 70 % командиров дивизий, почти 70 % командиров полков, 60 % политкомиссаров. К осени 1940 года из 225 командиров полка не было ни одного с законченным высшим военным образованием. Лишь 25 % окончили военные училища (средние учебные заведения). Остальные две сотни – только курсы младших командиров. Это привело к ужасным последствиям. В целом в армии лишь у 7 % командиров было высшее военное образование, 37 % никогда вообще не учились в военных учебных заведениях.

Когда генерал-лейтенант С.А. Калинин прибыл в 1938 году в Новосибирск принять командование Сибирским военным округом, он был поражен: на посту временно исполняющего обязанности командующего находился капитан. Этот капитан оказался старшим по званию во всем военном округе. Начальник политотдела капитан В.В. Богаткин лишь несколько месяцев как прибыл в Новосибирск. В ночь его прибытия два сотрудника НКВД пришли с ордером на арест командующего Сибирским военным округом. Богаткин их выставил, на следующий день вылетел в Москву и с огромным риском для себя добился отмены ареста.

Да, некоторым удалось уцелеть⁶³. Маршал Константин Рокоссовский, вскоре ставший героем обороны Москвы, вернулся из сибирской ссылки, сумев опровергнуть фальсифицированные показания (которые якобы дал командир Красной армии Адольф Юшкевич, но, как выяснилось, к тому дню, когда Юшкевич якобы «давал эти показания», его уже десять лет не было в живых).

Два года в застенках НКВД подвергался физическим пыткам замечательный командир генерал А.В. Горбатов, затем был сослан в один из дальневосточных лагерей, и лишь 5 марта 1941 года он был освобожден. В тот же день маршал Тимошенко назначил его на Украину командиром 25-го стрелкового корпуса.

Тимошенко, теперь народный комиссар обороны, и сам был объявлен «врагом народа» весной 1938 года на партийной конференции в Киеве. Потребовалось вмешательство Хрущева, чтобы спасти наркома от «черного ворона» НВКД.

Генерала Леонида Говорова (который в Финскую войну был начальником штаба 7-й армии у Мерецкова и чье имя будет вскоре неразрывно связано с Ленинградом) назначили в мае 1941 года начальником основного учебного заведения для артиллеристов – Академии имени Дзержинского и одновременно внесли в списки НКВД на арест. Он обвинялся в службе в белогвардейской армии Колчака. В известном смысле это было верно. Говоров, бедный крестьянский парень из Вятской губернии, был насильственно завербован в колчаковскую армию, когда в 1918 году его деревня была захвачена белыми, но при первой возможности он перешел на сторону коммунистов и привел своих товарищей. От расстрела его спасло только личное вмешательство М.И. Калинина.

Нечто похожее произошло и с маршалом Иваном Баграмяном.

В декабре 1940 года его назначили заместителем начальника Генерального штаба генерала Георгия Жукова, затем командующим Киевским особым военным округом. В январе 1941 года новый начальник политотдела округа Николай Ватутин пригласил Баграмяна и холодно заявил, что у него «неясное» прошлое. Баграмян возмутился: «Чем моя биография плоха? Отец – рабочий, братья – тоже, и я честно всегда служил Родине».

Ватутин тогда стал утверждать, что в прошлом Баграмян боролся на стороне дашнаков, армянских националистов, но Баграмян сумел доказать, что, наоборот, он вместе с местными коммунистами поднял восстание против дашнаков.

Перед самой войной, в первых числах июня, был арестован нарком вооружения Б.Л. Ванников⁶⁴ в результате состоявшегося перед этим обсуждения производства оружия, в котором участвовали Сталин, Жданов и Г.И. Кулик, в то время начальник Главного артиллерийского управления. Обсуждение приняло неприятный оборот. Едва избежал ареста и другой крупный советский специалист по вооружению – В.И. Шахурин. Кулик был тесно связан с начальником НКВД Берией. Арест Ванникова произошел по его вине. Командиры Красной армии утверждали, что Кулик часто впадал в заблуждение. Он был, по мнению Ванникова, «некомпетентным и легкомысленным», а по мнению работавшего с ним маршала артиллерии Воронова – «бестолковым». Стиль работы Кулика назывался «тюрьма или медаль». Если подчиненный угодил, его награждают; если нет – отправляют в тюрьму. Создатели лучших советских танков, 60-тонных КВ, предложили снабдить машину дизелем, но Кулик создавал бесконечные проволочки. Генерал Д.Г. Павлов (которого ждал в ближайшем будущем расстрел за поражение советской армии на Западном фронте) наблюдал действия танков в Испании и предупреждал, что танк, работающий на бензине, – это не что иное, как «горящий факел». Тогда конструкторы на свой страх и риск стали продолжать работу над машиной с дизельным двигателем.

От этих трагических событий пострадали не только командиры. Полковник Д.А. Морозов, служивший на востоке в 1938 году, вспоминал потом, как он однажды, идя в центральный продовольственный магазин, встретил жену генерала Дегтярева⁶⁵ в слезах. «Что случилось?» – спросил Морозов и услышал в ответ: «Они ничего не хотят мне продавать». Несколько дней назад ее мужа арестовали как «врага народа». Морозов пошел с ней в магазин, купил еду, какую она просила. И услыхал шепот продавца: «Еще один идет. Его следующим возьмут».

А теперь, как хорошо понимал Мерецков, советская армия стояла перед решающим испытанием.

Смешно было бы утверждать, что события последних двух-трех лет на нее не повлияли и не повлияют в дальнейшем. Цвет военных кадров, лучшие, опытнейшие командиры, уничтожены. Сознанию остальных нанесен такой ущерб, что на выздоровление уйдут годы, если это поколение действительно может когда-нибудь выздороветь.

Немногие знали Красную армию так, как знал ее русский писатель Константин Симонов. Он говорил много лет спустя после этих трагических событий, что действия советской армии против немцев в период Второй мировой войны надо рассматривать сквозь «призму трагедии 1937–1938 годов».

«Дело не только в том, что в эти годы мы потеряли плеяду крупных военных руководителей, – писал Симонов, – но и в том, что сотни, тысячи честных людей из высшего и среднего командного состава были репрессированы.

Дело в настроении людей, оставшихся служить в армии, в силе того удара, который им был нанесен. В начале войны этот процесс не закончился, он продолжался.

В труднейшее время оказалось, что перевооружение армии не завершено, и в период не менее трудный ее моральные ценности, уверенность, дисциплину после губительных событий 1937–1938 годов полностью восстановить не удалось».

Неудивительно, что теперь Мерецков думал о своих замученных товарищах и о том, как много они могли бы дать советской армии.

И не только об этом он думал. Ленинград был нерасторжимо связан с его собственной судьбой. В 1938 году он командовал Ленинградским военным округом, оставался на этом посту до начала войны с Финляндией 30 ноября 1939 года. Заставить финнов пойти на уступки – эта задача с самого начала войны была возложена на его плечи, на ударную мощь его 7-й армии.

Начало войны с финнами было для русских неудачным – и для Мерецкова тоже. Не совсем по его вине. Подробные планы Финской кампании вначале составил начальник Генерального штаба маршал Борис Шапошников. В планах тщательно были учтены возможности Советского Союза, мощь линии Маннергейма, боевой потенциал финской армии. Шапошников правильно рассчитал, что Красная армия встретит сильное, упорное сопротивление со стороны финнов, что потребуется широкое наступление.

Но Сталин пришел в ярость, когда Шапошников представил свой план Высшему военному совету. По его мнению, Шапошников недооценил Красную армию и переоценил финнов.

План Шапошникова отклонили, а Ленинградскому военному округу, который возглавлял Мерецков, поручили составить новый. Сталин, может быть по совету Жданова, решил создать финское правительство в изгнании во главе со старым русско-финским коммунистом Отто Куусиненом. Сталин был уверен, что демонстрация силы русских пограничных войск и пропаганда финского «освободительного» движения поставит финнов на колени. Что думал Мерецков, неизвестно. Ему дали 2–3 дня на составление плана и приказали начать военные действия.

Прошло меньше месяца с начала войны, и выявилась нереальность концепции Сталина. 7 января 1940 года маршал Тимошенко стал командующим фронтом. А Мерецков остался во главе 7-й армии. Он сумел заручиться поддержкой Жданова при разработке нового эффективного миноискателя, способного обнаруживать минные поля под льдом и снегом, он также усовершенствовал способы уничтожения финских бетонных укреплений, в основном ведя огонь прямой наводкой из тяжелых орудий калибром в 203 мм и 280 мм. В результате этой деятельности установились дружеские отношения с Ждановым, прочные и, как подтвердилось в дальнейшем, длительные.

С приходом Тимошенко были введены в действие новые войска; пущен в ход первоначальный план Шапошникова. 12 марта 1940 года война закончилась подписанием договора, по которому советская граница передвинулась на 160 километров к северу от Ленинграда и Россия получила то, к чему с самого начала стремилась, – аренду полуострова Ханко на 30 лет (для защиты подступов к Ленинграду со стороны Финского залива) и еще несколько мелких территориальных уступок.

Мерецков мог считать себя счастливым. Финские операции после их окончания беспощадно «анатомировались» в ЦК, но для него это обсуждение кончилось довольно благополучно. Многих жестко критиковали, особенно наркома обороны маршала Климента Ворошилова. Л.З. Мехлис, закадычный друг руководителя НКВД Берии, направленный Сталиным в 9-ю армию советником, арестовал многих командиров, а себя старался оправдать, но и он подвергся некоторой критике.

За обсуждением последовал ряд решений, некоторые были здравыми, полезными. Новые назначения получили молодые командиры с боевым опытом, приобретенным в Испании, на маньчжурской границе, в боях с японцами у Халхин-Гола и в войне с Финляндией⁶⁶.

Мерецкова от серьезных неприятностей спасло, видимо, то, что на разработку планов наступления ему дано было всего три дня. Как бы там ни было, в июне ему присвоили звание генерала, а в августе он стал начальником Генерального штаба.

Теперь, в последние минуты перед прибытием в Ленинград, вспоминая о прошедших двух годах, Мерецков мог найти в них и немало положительного.

Например, оборонительные позиции Ленинграда теперь были несравненно более благоприятными, чем в 1939-м, по крайней мере теоретически, на бумаге. До 1939 года северная граница была в 30 километрах от города. Ленинград находился в пределах досягаемости для финской дальнобойной артиллерии. Финские форты держали под обстрелом Финский залив со стороны Ханко и других прибрежных районов. Прибывая на Кронштадтскую базу или уходя, советские военные корабли всегда подвергались опасности.

В равной мере опасной была в 1939 году обстановка на Балтийском побережье. Теперь, с включением в СССР Прибалтийских государств, границы отодвинулись к западу на 600 километров. Появилась возможность для маневра, образовалось жизненное пространство. Теперь Ленинграду не угрожали вражеские самолеты, которые могли в считаные минуты вылететь со своих баз, расположенных на западе и на севере.

Балтийский флот получил новые базы, расположенные ближе к противнику на 300–400 километров.

Можно было теперь считать Ленинград надежным военным бастионом, каким хотел его сделать Петр.

Теперь – по крайней мере так могло казаться человеку военному, вроде Мерецкова, – благодаря предусмотрительности Сталина и Жданова Ленинград опять обрел силу, мощь, надежную обороноспособность даже в условиях современной войны.

Но, конечно, предстоит еще сделать многое. Ускорить создание укреплений. Передвинуть к границам войска. Привести в рабочее состояние аэродромы. Установить на передовых позициях орудия. Все это с лихорадочной скоростью, поскольку в любой момент может начаться немецкое наступление. И в то же время надо все сделать – таково было последнее напутствие Тимошенко и Жукова, когда в субботу вечером Мерецков прощался с ними в Наркомате обороны, – чтобы никакими действиями не спровоцировать нападение немцев. Ни в коем случае не открывать огонь по немецким самолетам. Никаких необычных передвижений – никаких – без предварительного согласования с Москвой.

Как выйдет Россия из кризиса? Как начать, чтобы за самое короткое по возможности время сделать максимально боеспособным Ленинградский военный округ? Какие шаги предпринять, чтобы укрепить обороноспособность города? И что происходило на беспокойной границе, пока поезд мчал его на север всю эту долгую белую ночь?

Все эти вопросы вновь и вновь возникали у него в голове… И вот уже первые подступы к вокзалу проплыли мимо открытого окна купе. Он встал, вышел в коридор. Адъютант нес его чемодан и портфель. Поезд мягко остановился, Мерецков сошел на платформу.

Ленинградские командиры отдали честь. Но не было командующего округом генерала Попова. Не по правилам! Это удивило Мерецкова. Что-то произошло, он видел это по невеселым лицам встречавших.

«Так…» – произнес он. А один из них ответил: «Началось».

Все быстро прошли через боковые двери вокзала к военному лимузину, ожидавшему с невыключенным мотором. Мерецков привычно занял место впереди, рядом с шофером, остальные сели сзади, двое на приставных местах. Машина стремительно двинулась вперед, обогнула площадь, понеслась по Невскому проспекту. На проспекте было многолюдно, одни толпились у входа в магазин, другие гуляли, не спеша, радуясь теплу. В киосках продавали желтые нарциссы, сирень. Никто не обратил внимания на черную машину; промелькнули мимо Елисеевский гастроном и магазины Гостиного двора с яркими витринами, башня с часами, круглый фасад Казанского собора, Адмиралтейство; через Дворцовую площадь подкатили к Смольному, где находился горком партии.

Здесь Мерецков и его спутники прослушали в 12 часов правительственное сообщение; город, еще мирно живший, узнал, что уже с четырех часов ночи в России война. Убедительные слова Молотова: «Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами» – еще звучали по радио, когда Мерецков уже был на заседании Ленинградского военного совета. Отсутствовал хозяин города, Андрей Жданов, от которого зависела судьба Ленинграда. Отсутствовали также генерал-лейтенант Маркиан Попов и большинство главных военных руководителей⁶⁷.

На заседании решался вопрос о том, какие шаги следует предпринять для обеспечения обороны Ленинграда. На нем присутствовали: генерал Мерецков; A.A. Кузнецов, секретарь горкома, первый заместитель Жданова; заместитель командующего округом генерал К.П. Пядышев; Т.Ф. Штыков, секретарь горкома, ведавший вопросами военной обороны и государственной безопасности; H.H. Климентьев, начальник политотдела Ленинградского военного округа (который вместе с Поповым выезжал в части, но вернулся раньше его); и генерал Д.Н. Никишев, начальник штаба, сделавший все, что было возможно сделать, для обороны города.

В этот день Военный совет принял четыре основных решения; каждому предстояло сыграть важную роль в обороне Ленинграда.

Первое. Немедленно завершить строительство укреплений в 240 километрах юго-западнее Ленинграда в районе Псков – Остров.

Второе. Примерно в 200 километрах от Ленинграда построить новую линию укреплений вдоль реки Луги, от озера Ильмень до района Кингисеппа.

Третье. Полностью подготовить к обороне укрепление севернее Ленинграда вдоль старой (не новой) границы с Финляндией.

Четвертое. Построить новую оборонительную линию к юго-востоку от города в районе Волхова.

Во всех этих решениях есть одна примечательная деталь: предусматривалось придать глубину обороне Ленинграда на случай окружения, когда наступающий противник может захватить недостроенные на новых северных и западных границах укрепления.

Так, в первый же день войны командование Ленинградского фронта стремилось исправить то, что вдруг предстало в их сознании как слабость всей новой концепции защиты Ленинграда. Этот город много лет находился в 30 километрах от северной границы, давно очевидно было, что именно с севера враг быстро может овладеть им, и поэтому почти все оборонительные укрепления сосредоточились на севере. И тот факт, что ленинградское командование больше не отвечало непосредственно за оборону Балтийского побережья и создание Прибалтийского особого военного округа, – все это подтверждало, что главная задача – защита Ленинграда с севера. Командование Прибалтийского округа должно было обеспечить щит для государственных границ на расстоянии 600 километров западнее Ленинграда, защитить от нападения новые государства: Литву, Латвию и Эстонию, не дать агрессору через побережье углубиться в сердце России.

22 июня на финской границе все было спокойно. Никаких военных действий не велось. А на юго-западе уже грохотали немецкие танки.

Ни одной дивизии, ни одного полка, ни одной воинской части не было к югу и юго-западу от столицы.

А что, если немцы прорвутся через эти новые границы, расположенные так далеко на западе? Что тогда?

Теперь все решения временного Ленинградского военного совета имели целью преодолеть эту новую, непредвиденную опасность. Отныне в руках Военного совета было сосредоточено все: оборона, общественный порядок, государственная безопасность, право распоряжаться жизнью и смертью.

Эти решения, принятые в первые часы, вероятно, во многом помогали понять успехи и неудачи германских войск, рвавшихся к Ленинграду.

И даже мертвые бы встали

Люди на улицах, в парках, в магазинах, на заводах с настороженным вниманием слушали речь Молотова. Он говорил спокойно, в своей обычной сдержанной манере. Лишь иногда дрогнувший голос выдавал напряжение. Он сказал:

«Граждане и гражданки Советского Союза! Советское правительство и его глава тов. Сталин поручили мне сделать следующее заявление. Сегодня в 4 ч. утра, без предъявления каких-либо претензий к Советскому Союзу, без объявления войны, германские войска напали на нашу страну, атаковали наши границы во многих местах и подвергли бомбежке со своих самолетов наши города – Житомир, Киев, Севастополь, Каунас и некоторые другие… Нападение на нашу страну произведено несмотря на то, что между СССР и Германией заключен договор о ненападении и советское правительство со всей добросовестностью выполняло все условия этого договора. Нападение на нашу страну совершено несмотря на то, что за все время действия этого договора германское правительство ни разу не могло предъявить ни одной претензии к СССР по выполнению договора…

Правительство призывает вас, граждане и гражданки Советского Союза, еще теснее сплотить свои ряды вокруг нашей славной большевистской партии, вокруг нашего советского правительства, вокруг нашего великого вождя тов. Сталина.

Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами».

Некоторые удивились, почему Молотов, а не Сталин говорил с народом. И конечно, никто за пределами очень узкого круга в глубине Кремля не знал правды: Сталина охватила болезненная депрессия, в которой он еще долго потом пребывал.

Но теперь люди осознали, что началась война. К часу дня, через несколько минут после речи Молотова, стали расти очереди, особенно в продовольственных магазинах. Выстроились также очереди у сберкасс: вкладчикам потребовались деньги. В гастрономах женщины покупали теперь все подряд: консервы (а русские их не особенно любят), масло, сахар, сало, муку, крупу, колбасу, спички, соль. За 20 лет советской власти ленинградцы по собственному горькому опыту знали, чего можно ждать во времена кризиса. Они кинулись в магазины покупать все, что можно. Они предпочитали продукты, которые можно хранить, но были не слишком разборчивы. Один покупатель взял пять килограммов икры, другой – десять.

В сберкассах люди, сжимая в руках старенькие, истертые сберкнижки, снимали со своего счета каждый рубль, который там имелся. Многие сразу же отправлялись в комиссионные магазины, превращая там толстые пачки бумажных денег в бриллиантовые кольца, золотые часы, изумрудные серьги, восточные ковры и медные самовары.

Уже собрались возле сберкасс шумные толпы, они требовали денег сейчас, немедленно. Тогда появились отряды милиции, к трем часам сберкассы закрыли, денег в них больше не было. Потом они открылись лишь во вторник (поскольку понедельник там выходной день). А когда они снова открылись, властями был установлен лимит: выдавать на одного человека по 200 рублей в месяц.

Продовольственные и промтоварные магазины были открыты, а также комиссионные. У многих были припрятаны дома пачки бумажных рублей, люди хватали свои деньги и покупали все, что само по себе могло представлять ценность.

В воскресенье ленинградские домохозяйки полностью очистили магазины, которые были поменьше. За последнее время это был второй случай, когда пришлось делать запасы продовольствия, они так же кинулись по магазинам зимой, в период войны с Финляндией. Делать запасы – старый русский обычай. Никто из живших в Ленинграде со времен Первой мировой войны не мог особенно полагаться на способность властей обеспечить нормальное снабжение продовольствием. История предыдущих войн – а подчас и мирных периодов – это история нехваток и мытарств.

Повысился спрос на водку, вечером ее запасы были исчерпаны, во многих кафе и ресторанах также. Причем водку раскупали не для того, чтобы сразу выпить. Ее запасали.

На предприятиях и в учреждениях были организованы митинги. В это воскресенье работали многие крупные заводы, среди них «Электросила», «Красный выборжец», «Скороход», – в городе не хватало электроэнергии, ее расход становился более равномерным, когда работали по воскресеньям.

Около 9 утра позвонили из Смольного на эти заводы секретарям партийных организаций, на многих до 11 часов состоялись закрытые партийные собрания. Затем, после выступления Молотова по радио, на всех предприятиях состоялись всеобщие митинги.

В это воскресенье Ольга Берггольц была в своей ленинградской квартире. Странное это было жилье – кооператив, построенный в начале 30-х группой молодых (теперь, казалось, очень молодых) инженеров и деятелей культуры. Официально здание на улице Рубинштейна именовалось «Дом-коммуна инженеров и писателей». Но все ленинградцы прозвали его «слезой социализма».

Дом необыкновенный, словно памятник страстному стремлению инженеров и писателей на заре революции покончить с уродливыми приметами буржуазного существования.

В «слезе социализма» устранено было все, что могло напоминать об устаревших, отживших свое обычаях. Не было кухонь. Отсутствовали швабры. Во всем здании не было места, чтобы приготовить еду. Никаких прихожих с вешалками. Пальто оставлять лишь на общих вешалках.

Дом был создан, чтобы люди жили в коллективе на высших коллективистских началах. Применен был псевдорациональный стиль с претензией на подражание Ле Корбюзье. Ленинградцы шутили, что в «фаланстере на Рубинштейна» иметь семью не разрешается.

С тех пор шутки давно утратили новизну, и в равной мере ее утратили теории коммунального проживания. Но и Ольга Берггольц, и большинство жителей дома относились к нему с безрассудной нежностью, несмотря на его нелепость. В каком-то смысле это связано было с юностью, с тем энтузиазмом, который, казалось, теперь был в другом веке, у других поколений и других людей.

Дело не только в том, что коммунальная жизнь оказалась унылым чудачеством, какое трудно было себе заранее вообразить. Дело во всем остальном, что случилось в 30-х годах.

Ольга Берггольц – поэт, дитя революции, женщина талантливая, смелая. Голубые ясные глаза смотрят на мир правдиво и печально. Оттого что пройдена тяжелая школа российской жизни. На высоком челе – печать страданий. Благородная ее доброта закалилась в горе и несправедливости.

В день похорон Ленина, в воскресенье 27 января 1924 года, в четыре часа дня Ольга Берггольц, еще школьница, стояла с подругой у старого дома возле Нарвских ворот, где жила тогда. В тот момент по всей России гудели заводы, паровозы, сирены, колокола в память Ленина.

Когда вернулась тишина, казалось, все еще вибрирует в воздухе замирающее эхо гудков. Она повернулась к подруге и объявила: «Вступлю в комсомол и стану профессиональной революционеркой. Как Ленин».

В 30-х годах это смелое решение проходило суровую проверку. Умерли две ее дочери, одна за другой. А затем произошло то, что она и впоследствии называла «тяжким опытом» 1937–1939 годов: тюрьма, лагеря. Одна из бесчисленных жертв бесконечных сталинских чисток.

До тюрьмы она была лирическим поэтом, писала стихи и рассказы для детей. В тюрьме повзрослела как человек и поэт. И теперь, 22 июня, Ольга Берггольц записала свои мысли, свою поэму, которая в течение многих лет не была (и не могла быть) опубликована. Это была попытка выразить свое понимание страны, Родины, самой себя.

 
Я и в этот день не позабыла
горьких лет гонения и зла,
но в слепящей вспышке поняла:
это не со мной – с Тобою было,
это Ты мужалась и ждала.
Нет, я ничего не позабыла!
Но была б мертва, осуждена,
встала бы на зов Твой из могилы,
все б мы встали, а не я одна.
Я люблю Тебя любовью новой,
горькой, всепрощающей, живой,
Родина моя в венце терновом,
с темной радугой над головой.
Он настал, наш час,
и что он значит —
только нам с тобою знать дано.
Я люблю Тебя – я не могу иначе,
я и Ты по-прежнему – одно.
 

В Ленинграде в эти часы, узнав о немецком нападении, многие пытались заново поставить вопросы перед своей совестью, подвергнуть глубокой и трудной проверке подлинную природу своих чувств.

Не все могли, как Ольга Берггольц, забыть жестокость, страдания, зверство, разбитые мечты и утраченные иллюзии прошедшего десятилетия, не все были способны понять, что самое главное в этот решающий час – Родина и любовь к ней. Были и те, кто тайно или, может быть, не столь уж тайно радовался нападению немцев. Им казалось, что немцы освободят Ленинград и Россию от власти ненавистных большевиков.

Вряд ли кто-нибудь когда-либо узнает, сколько было таких инакомыслящих, но, конечно же, тысячи людей в этот момент не считали наступление немцев трагедией. Противоречивыми были мысли Дмитрия Константинова, который потом стал командиром Красной армии и участвовал в тяжелейших боях под Ленинградом. Он – один из тех, кто в этот воскресный день еще не обрел ясного понимания. Ужасна мысль о войне. Однако последние десять лет забыть невозможно – казни, ссылки, аресты, террор. А информаторы, страх, ночной стук в дверь? Сколько людей томится сейчас в сталинских тюрьмах и лагерях? Возможно, 20 миллионов.

Принесет им война освобождение? Этот новый ужас! Не последует ли за ним что-нибудь хорошее? Может быть, он избавит Россию от ярма большевиков и появится возможность новой, нормальной, человеческой жизни?

Ответа не было. Он хорошо был осведомлен об ужасах современной войны, о зверстве Гитлера, его расистских теориях, о безрассудных претензиях «Майн кампф». Кто больше зла принесет России – Сталин или Гитлер? Кто знает.

Вечером Константинов пошел с другом в Малый оперный театр, они до конца досмотрели оперетту «Цыганский барон», однако треть мест пустовало. Во время антракта публика гуляла в фойе, но без обычного оживления. Люди молчали или говорили шепотом.

После спектакля Константинов и его друг прошлись до Троицкого моста. Было, конечно, вполне светло, но у машин теперь появились тускло-голубые фары. На трамваях и в подъездах домов – синие лампочки.

Тихо, величаво текла Нева мимо великолепных зданий, омывая гранитную набережную.

Невеселым был разговор Константинова с другом. Конечно, они пойдут в армию бороться за свою страну. Что несет будущее?

В коммунальной квартире, где жила Елена Скрябина, был как бы представлен «весь Ленинград», разные группы его населения. Обитавшая напротив Скрябиной Любовь Николаевна Куракина была женой осужденного «врага народа». Муж ее, партийный работник, преданный партии коммунист, уже два года сидел в тюрьме. Любовь Николаевна – непоколебимая коммунистка. Ее стойкие убеждения слегка пошатнулись в связи с арестом мужа, но вечером в воскресенье с полной силой взыграли вновь. Забыв о нанесенной обиде, она произнесла перед соседями страстную речь о непобедимости СССР.

Другая соседка, Анастасия Владимировна, слушала, сидя на высоком сундуке, эту торжественную речь и саркастически улыбалась. С нескрываемой ненавистью относилась она всегда к советскому режиму, а с началом войны появилась впервые надежда избавиться от большевиков.

Елена Скрябина разделяла многие чувства «Владимировны». Однако была достаточна умна и опытна, чтобы понять: будущее простого и легкого выхода не сулит. Как большинство соотечественниц, она любила Россию, не могла желать ей поражения от извечных врагов. Но при этом знала, что лишь такое поражение могло бы вполне покончить с жестоким, нелепым, порочным режимом.

Для Дмитрия Щеглова, писателя и убежденного коммуниста, вопрос так не стоял. В субботу ночью он вернулся из столицы Карело-Финской республики Петрозаводска, где шла премьера его новой пьесы «Сокровище Сампо». В купе поезда командиры Красной армии, полковник и майор, говорили о большом скоплении немецких войск в Финляндии. Разговор этот его встревожил. Поэтому, когда жена, работавшая в театре, позвонила ему в воскресенье и сообщила о войне, он не особенно удивился. Жена его как раз шла в театр на партийное собрание. Щеглов посидел немного, пытаясь решить, как действовать. Было тихо. Мерно тикали часы. Может быть, это последняя спокойная минута, подумал он. Дочка, войдя в комнату, спросила: «Что же нам делать?»

Щеглову все уже было ясно.

«Жить по-прежнему», – сказал он твердо, еще не зная, что в ближайшие десять дней поступит в народное ополчение.

Иван Канашин и Андрей Пивень, молодые ребята из поселка Гряд Ленинградской области, восприняли событие по-другому, чем Елена Скрябина. Весь их класс после 12 часов собрался в Центральном парке. Там же собрался и весь поселок. Депутат Григорий Васильевич Волконский произнес патриотическую речь.

После его выступления ребята стали взволнованно совещаться. Что надо делать? Куда идти? Им было по 17 лет, в Красную армию рано. Куда же все-таки? Они отправились в ближайший городок покрупнее – Малую Вишеру, в уверенности, что там их запишут добровольцами. Пошли в комитет комсомола. В очереди перед ними стояли десятки молодых ребят. Брали только 17-летних. В чем будут состоять обязанности, никто не знал. Но Андрей Пивень, Коля Гришин, лучший футболист школы, Миша Васильев и Ваня Канашин записались. Им велели идти домой, собрать кое-какие вещи, попрощаться и во вторник доложить о прибытии. Родители поплакали, а у ребят настроение было безоблачным, они шли служить Родине.

Но вполне обоснованными, глубоко трагичными были сомнения, колебания, муки, неопределенность настроения многих ленинградцев.

С момента его основания 16 мая 1703 года Ленинград, Петроград, Санкт-Петербург – как ни назови – был особым городом, а жившие в нем люди – особыми людьми. Характер Северной столицы вполне определился задолго до революции 1917 года, его чертами во многом определялся сам дух революции.

До 1917 года революция созревала в Санкт-Петербурге сотни лет. В 1825-м – трагическое выступление молодых знатных офицеров, мечтавших в рамках царизма ввести просвещение, преобразовать царизм в европейский парламентаризм, – обреченное на неудачу движение декабристов, первоначальная попытка Северной столицы заставить Романовых отказаться от средневековой тирании.

Декабристы потерпели неудачу (и пошли в ссылку, вместе с молодыми женами, в самые отдаленные и суровые места империи, на мрачные рудники Петровского завода к востоку от Иркутска), но пример их вдохновлял новые поколения петербургской молодежи.

К этому добавлялась легенда о гибели Пушкина, байронический облик которого был идеалом для русской молодежи. Пушкин стал мучеником по той же причине, что и декабристы. Вряд ли хоть один юнец в Питере (как называли Северную столицу) верил, что царь Николай I не участвовал в провоцировании ссоры, которая привела Пушкина к роковой дуэли и смерти.

Шел XX век, десятилетия сменяли десятилетия… И каждое несло Санкт-Петербургу новых мучеников, новых революционеров, новых кумиров. Список стал таким длинным, что всех перечислить невозможно, – Александр Герцен, Белинский, Добролюбов, Чернышевский, молодые участники и участницы «Народной воли». Анархисты, Бакунин, террористы, молодой Александр Ульянов, старший брат Ленина, писатели, такие, как Тургенев, Достоевский, Толстой, Чехов. Не все жили и работали в Питере, но в его духовный облик они внесли свой вклад.

Город рос. Это было российское окно в Европу – центр самого передового, богатого, культурного, самого революционного общества страны, развивающийся центр индустрии. Здесь родилась новая русская промышленная аристократия, выросли дымные трубы Путиловского сталелитейного завода. Здесь обосновались крупнейшие иностранные предприниматели. Сименс и Галс, Торнтон, Лангесиппен, Лаферм, Грапп, Джеймс Бек, Штиглиц, Максвелл, Франк, швейные машины Зингера, международная фирма уборочных машин, Маккормик…

На Невском проспекте огромные объявления оповещали о достоинствах швейных машин Зингера. В красивых помещениях располагалась «Компания по страхованию жизни на справедливых условиях». Поблизости от нее – магазины Беггеля и братьев Мори.

Это здесь была основана при Петре и развивалась при Екатерине Академия наук. Цвет русской науки Ломоносов, Менделеев, Сеченов, Павлов жили и работали здесь.

Санкт-Петербург был имперским городом, именно в нем воплотилась империя. Он был создан с имперским размахом. Эта суть отразилась в его архитектуре, зданиях. Петр, Екатерина, их последователи сознательно и самозабвенно стремились воздвигнуть на Неве столицу, великолепнейшую в мире. В большой степени это им удалось.

Вдоль длинных невских набережных огромные ансамбли, вереницы дворцов. Разветвленная сеть каналов, крупных и малых. Фонтанка, Мойка, Екатерининский канал, Невский проспект, дворцы Строганова, Аничкова, Инженерный замок, Таврический дворец, Марсово поле, Летний сад, а подальше – великолепие Петергофа и Екатерининского дворца в Царском Селе. Величавая, удивительная столица Питер!

Для того чтобы построить ее на унылых болотах, надо было загубить жизни тысяч работников, посланных сюда Петром; она была воздвигнута на обветшалом, лживом, жестоком фундаменте, где перемешались царский деспотизм и худшие формы угнетения на заре промышленного капитализма. Бедность, голод, нищета, проституция, болезни от недоедания – все несчастья, проистекающие от неграмотности, царили в трущобах и рабочих кварталах Петроградской и Выборгской сторон.

На этой почве и в результате неслыханного разложения двора Николая II во времена Распутина и Первой мировой войны родилась русская революция.

Она родилась в Петрограде, все ленинградцы об этом знали и этим гордились. Она возникла из страданий Петрограда, из его духовной сути, из всей обстановки. И возникла, так сказать, стихийно. Никто ее не организовал. Это не был результат заговора (хотя в России поколения молодых людей годами вынашивали планы революции, дело тут было не в них). Она родилась из отчаяния людей, из протеста женщин, день за днем напрасно стоявших в очередях за хлебом. Наконец в марте 1917-го (26 февраля по старому стилю) чувства негодования перелились через край.

За три дня вся система российского царизма лопнула, как проколотый воздушный шар. Лишь горстка потемневшей пыли осталась на ладони.

И вторая революция, революция большевиков, произошла в Петрограде. Сюда вернулся Ленин и у Финляндского вокзала в апрельский день 1917 года провозгласил максимальные требования – революция, никакой поддержки Временному правительству, вся власть Советам, – требования, которые так взволновали, испугали, удивили его доморощенных последователей, вроде Сталина и Молотова, молодых участников большевистского движения, в сущности понятия не имевших о большевизме, пока Ленин не обрисовал его стремительными, броскими штрихами.

Здесь Ленин готовил государственный переворот, шел к власти через голову Керенского и умеренных, которые так же, как царизм, рухнули почти без сопротивления.

Когда в час ужасной угрозы со стороны Германии в марте 1918 года Ленин «временно» перевел советское правительство в Москву, это стало трагедией Петрограда, которую до сих пор глубоко переживали его жители.

По-прежнему советской столицей была Москва, хотя с тех пор до нынешнего дня, 22 июня, прошло свыше двадцати лет. Нелегкие это были годы для Ленинграда. Уже перед смертью Ленина в 1924 году начались перемены. Москва стала центром, а затем изменились тенденции революции, ее содержание. Может быть, это было неизбежно и все равно бы произошло, даже если бы столицу и не перевели в Москву. Но полной уверенности, что случилось бы то же самое, не было ни у кого в Питере.

На протяжении двух столетий продолжалась борьба за душу России, за власть над огромной славянской страной.

С одной стороны – московское «мещанство», жадное, грубое, напористое, во главе с консервативным православным духовенством и московским цепким купечеством. Московские мещане – люди крепкие, тяжеловесные, пьющие водку; они выбились из крестьян, тесня своих ближних; они консервативны, не хотят перемен, обособленны, со страхом и ненавистью относятся к Европе. И к Санкт-Петербургу они относятся с ненавистью и страхом, потому что для них он олицетворяет все новое, прогрессивное, обладающее изящным вкусом и – опасное.

А с другой стороны – Санкт-Петербург, очарованный блеском Парижа и Рима (даже если сердце еще отдано Волге), его стиль, заимствованный у Запада, – вселенский, индустриальный, сугубо иностранный (в обществе даже говорили не по-русски, а по-французски); Санкт-Петербург, сверху вниз глядевший на отсталую, грязную, пыльную Москву, как на захолустье, от которого ушел. И Москва для него была символом бюрократизма, отсталости, неотесанности, вульгарности, провинциальности.

Перемены, которые последовали в жизни Ленинграда с переводом столицы в Москву, немного пугали. Питер двести лет распоряжался Москвой, а теперь настала очередь Москвы.

Так и случилось, пришло возмездие – месть правителя, какого Россия не знала со времени Ивана Грозного – параноика и диктатора.

Через год или два после смерти Ленина появились первые признаки – обострение борьбы между Сталиным и старой большевистской гвардией, в которую входил и Григорий Зиновьев, руководитель партийной организации Ленинграда, один из ближайших соратников Ленина, стоявший на втором или третьем месте среди самых влиятельных в то время деятелей России.

В 1927 году Зиновьева сняли, и Ленинград увидел, что боялся Москвы не без оснований. Перемены сначала были все же не слишком велики. Сталин занимался первым пятилетним планом и затеял трагическую, кровавую коллективизацию в деревне. Ленинград стоял в стороне от этой тяжелой борьбы. К тому же вырос новый талантливый руководитель, Сергей Киров, сторонник Сталина и в то же время человек обаятельный, способный, завоевавший сердца ленинградцев и завоевавший поддержку членов ЦК, которых напугала и ужаснула деспотичная жестокость Сталина. Даже ходили слухи, что на «съезде победителей», знаменитом партийном съезде в январе 1934 года, когда, казалось, остались позади худшие напасти индустриализации и коллективизации, Киров на выборах в Центральный комитет получил большее число голосов, чем Сталин.

А в декабре 1934 года произошло событие, которому суждено было на долгие годы отравить жизнь Ленинграда.

В этот день, войдя в кабинет Кирова в Смольном, некий молодой человек по имени Леонид Николаев застрелил его.

Это событие навлекло на Ленинград такой террор, какого мир не видывал ни во время Парижской коммуны, ни после нее. Тысячи людей были арестованы, их расстреливали, или ссылали в концентрационные и трудовые лагеря, или помещали в так называемые «изоляторы». Этих людей было множество, их впоследствии называли «убийцы Кирова». В основном арестовывали молодых, мыслящих и всех, кто когда-либо в прошлом не проявлял достаточной симпатии к режиму. Загнаны в эту сеть были, конечно же, и Зиновьев, и большинство старых большевиков, составлявших оппозицию Сталину.

Фактически убийство Кирова явилось краеугольным камнем террора 30-х годов. Именно в день убийства Кирова НКВД были даны особые полномочия, которых у него никогда прежде не было: без судебного разбирательства осуждать и казнить любого гражданина СССР.

После этого убийства режим сплошного террора залил кровью всю Россию и продолжался вплоть до начала Второй мировой войны (хотя начиная с 1939 года об арестах сообщать перестали – давно научились обходиться без судебных формальностей, – и многие, даже в России, не вполне осознавали, что ликвидация людей продолжается).

Но нигде так не свирепствовал террор, как в Ленинграде. Здесь в 1937–1938 годах совершались ужаснейшие репрессии. Сметены были сотни руководящих партийных работников и ответственных должностных лиц – среди них четыре секретаря городского и областного комитетов партии, четыре председателя горисполкома, руководитель горкома комсомола и десятки других видных партийных деятелей.

Кропотливо, по крупицам восстановлена история чистки, происходившей лишь на одном ленинградском заводе – Путиловском сталелитейном. Сначала удар обрушился на тех, кто каким-то образом был связан с прежней руководящей группой, во главе которой стоял Зиновьев. Завод едва переименовали в Кировский, как вдруг заместитель директора, секретарь партийного комитета и начальники десятка цехов были одновременно исключены из партии и уволены с работы. В январе 1935 года свыше 140 человек было уволено и затем арестовано под тем предлогом, что они в прошлом были как-то связаны с царским режимом, с бывшими промышленниками, дельцами, владельцами магазинов или кулаками. Тут же арестовали еще 700 человек, подведя их под категорию «классовых врагов».

Производительность труда понизилась. Вина за любое невыполнение плана и любую ошибку возлагалась на «врагов государства» – тех, кого разоблачили, и тех, кого разоблачат в ближайшее время.

Директор завода Карл Мартович Отс, уважаемый человек, один из видных руководителей советской промышленности, пытался поддерживать какой-то порядок и защищать сотрудников от стихии арестов и обливания грязью. Безнадежное дело. Однажды перед отправкой в армию производилась проверка танка Т-28 и оказалось, что в нем не хватает орудийного затвора. Последовали требования разоблачить «вражеских диверсантов». Отс знал, что виноват механик, просто забывший поставить затвор, и на свою ответственность не разрешил поиски диверсанта. Но это было то же самое, что пытаться удержать ведром песка морской прибой. На заводе провели очередную чистку среди членов партии, в результате погибло еще несколько сотен людей.

Немного замедлился темп арестов в 1936 году, но стремительно возрос в 1937-м. Стихия эта смела и Отса. А его только что назначили директором крупного Ижорского завода, в его честь была установлена блестящая дощечка в приемной Кировского завода. Вместе с ним исчезли: М.И. Тер-Асатуров, сменивший его на посту директора Кировского завода, руководители бухгалтерии, цехов, производивших танки, отдела кадров, инструментального цеха и десятков других. Не говоря уже о бывших рабочих Кировского завода, которые достигли высоких руководящих постов, – Алексее Петровском, председателе горисполкома; Иване Алексееве, секретаре Невского райкома, а затем секретаре Новосибирского горкома.

Большинство руководителей крупных промышленных организаций расстреляли, среди них и Отса, Тер-Асатурова, И.Ф. Антюхина, возглавлявшего трест «Ленэнерго». Почти вся ленинградская промышленность лишилась директоров и большинства руководящих работников. Ленинградское военное командование уничтожили, расстреляли командующего Ленинградским военным округом генерала П.Е. Дыбенко и командующего Балтийским флотом адмирала А.К. Сивкова.

Утвердили новое партийное руководство, для этой цели из Нижнего Новгорода (Горького) отозвали Жданова. Это был человек энергичный, стремившийся сделать карьеру, но Ленинград так никогда и не полюбил его. Между тем с началом Второй мировой войны Жданов много значил для Ленинграда и еще большую роль предстояло ему сыграть здесь в ходе войны.

С Ленинграда начались аресты. Именно в Ленинграде они затем приобрели характер жуткой паранойи. Уже тогда стало очевидно – и давние подозрения ленинградцев подтвердились затем после смерти Сталина – убийство Кирова не являлось актом, который самостоятельно совершил какой-то обездоленный, психически ненормальный человек. Что-то очень, очень странное таилось в этом убийстве. На деле сам Сталин инспирировал или по крайней мере замыслил это убийство, которое осуществили его сотрудники из НКВД. И эти сотрудники НКВД, создавшие условия, при которых убийство стало возможным, затем были в числе первых жертв репрессий.

Все это показывало власть Москвы над Ленинградом и ощутимо выдавало, что Ленинград вызывает у Сталина если не злобу, то страх. Террор, пошлость избитых фраз, вульгарная грубость, которые Сталин внес в жизнь советской страны, породили в начале войны в Ленинграде атмосферу необычной духовности и критической внутренней самопроверки.

В среде ленинградской интеллигенции конец сталинского правления вызвал бы целую гамму чувств – от мрачного удовлетворения до полного восторга, мало кто отнесся бы к этому иначе. Но не настолько они были простодушны, чтобы не понимать, какой нелегкий выбор предстоит сделать. Они, правда, еще не испытали ужасов нацизма, но Гитлер, взамен ужасов сталинского режима, отнюдь не являлся той альтернативой, которую стоило предпочесть.

Вот почему 22 июня можно было предвидеть, что, за редким исключением, Ленинград и ленинградцы, сомкнув ряды, встанут на защиту великого города с любовью и патриотизмом, которые всегда были в высшей степени им свойственны.

В конце концов, это их город, их Россия, а для тех, кто исполнен был революционного духа, – их революция, не Сталина.

Год или два назад их великий поэт Анна Ахматова писала во время неслыханной трагедии:

 
Нет, и не под чуждым небосводом,
И не под защитой чуждых крыл, —
Я была тогда с моим народом,
Там, где мой народ, к несчастью, был.
 

Все уж сказано, все сделано. Ленинград будет бороться – изо всех сил. И надеяться, что с победой придут лучшие дни.

Вполне естественно, что так думал в тот воскресный день и директор Эрмитажа Иосиф Орбели. Он захлопнул дверь кабинета, поднялся по лестнице к длинному коридору, сбоку от которого находились залы.

Шагал быстро, не оглядываясь по сторонам, спешить ему было некуда, просто хотелось, чтобы досада улеглась. Два часа звонил в Москву, в Комитет по делам искусств, пытался получить указания или разрешение на эвакуацию Эрмитажа. В том, что музей надо эвакуировать, Орбели не сомневался. Немецкие бомбардировщики уже бомбили десятки городов и в любой момент могли появиться над Ленинградом. На миг он остановился, поглядел на Неву. За шпилем Петропавловской крепости повис, будто разбухшая серая колбаса, один из первых поднявшихся в воздух аэростатов. И Орбели решил. Велел сторожу закрыть музейные залы и больше посетителей не пускать. Затем пошел в кабинет, вызвал сотрудников. Из Москвы все еще не звонили. Ну что ж, он будет действовать сам, без Москвы. Сорок самых дорогих картин – Леонардо да Винчи, Рафаэля, Рембрандта, Рубенса – надо снять со стен, перенести в подвалы под каменные своды. Составить план эвакуации. Если нельзя начать упаковку сегодня, тогда с самого утра в понедельник.

Вдруг он посмотрел на календарь, там все еще была суббота; он машинально оторвал этот листок, появилась новая дата – 22 июня, воскресенье.

Оторвавшись от календаря, он внезапно вспомнил: «Наполеон, если я не ошибаюсь, тоже напал на Россию в июне – кажется, 24 июня?!»

При мысли о Наполеоне настроение улучшилось. Он улыбнулся и немного стал похож на Мефистофеля. Тогда Наполеон – теперь Гитлер. Неплохой прецедент, о нем не стоит забывать!

Глава II
Лето. Война

 
Бейся, сердце!
Стучи, несмотря на усталость,
Слышишь:
Город клянется, что враг не пройдет!
 

Темные дни

Первые дни войны неизбежно повлияли на ход событий в Кремле. Ответственность за постигшую Россию катастрофу несли прежде всего два человека: Иосиф Сталин и его ставленник в Ленинграде – Андрей Жданов. Многие вообще полагали, что Сталин избрал Жданова своим преемником.

Да, именно Сталин повел страну по пути сотрудничества с нацистской Германией, перед самым началом войны отказывался верить, что Гитлер его предаст, и до последнего момента был уверен, что выход найти можно, даже если за него придется дорого заплатить.

И именно Жданов подсказал Сталину мысль пойти навстречу Германии, установить с ней дипломатические отношения, а когда началась война в 1939-м, неустанно повторял, что Германия «не может воевать на два фронта».

Теперь нацистское наступление вызвало у Сталина психическое потрясение. Он был на грани нервного расстройства, не выходил из комнаты, не мог или не желал заниматься делами государства. Жданова не было ни в Ленинграде, ни в Москве, он отдыхал в Сочи. И день за днем огромное Советское государство, оставаясь, в сущности, без руководства, как огромный дредноут, потерявший управление, неслось по воле волн, навстречу смертельной опасности.

Велика ответственность Жданова за этот кризис. 29 июня 1939 года он написал и опубликовал в «Правде» статью, где высказал «свое личное мнение»: Англия и Франция на деле не желают союза с Россией, маневрируют, хотят вовлечь Россию в войну с Германией. «Некоторые его друзья» с этим его мнением не согласятся, но он попытается обосновать свою оценку.

Всем было ясно значение статьи. Жданов – заведующий отделом агитации и пропаганды ВКП(б), назначенный Сталиным, и, вполне вероятно, его будущий преемник. Статья – предупреждение Западу, что Россия может где-нибудь в другом месте поискать гарантии своей безопасности; немцы так это и поняли, они уже усиленно вели предварительные переговоры с Россией. Подписание нацистско-советского пакта 23 августа 1939 года сделало Жданова инициатором новой советской политики блока с Германией, в Москве дипломаты называли его «архитектором», а Молотова «строителем» германо-советского договора.

Никогда не раскрывалась подлинная природа разногласий в сталинском Политбюро по поводу пакта с Германией. В том, что разногласия существовали, никогда не было сомнений. Их наличие подтверждают и формулировки в статье Жданова, опубликованной 29 июня 1939 года.

Политбюро при Сталине (и после него) было ареной острого соперничества, напряженных отношений, борьбы честолюбий. Жданов был восходящей звездой, но были и другие, имевшие огромную власть, искушенные в интригах. Был Берия, начальник НКВД, завершавший чистку «чистильщиков» – ликвидацию старого аппарата НКВД, аппарата, осуществившего последнюю стадию омерзительных сталинских репрессий 30-х годов, так называемую «ежовщину». Берия прибыл в Москву в декабре 1938 года из Грузии, родины Сталина. Десять лет он был на родном Кавказе политическим руководителем и начальником НКВД, а теперь стремился к большей власти и уже весьма приобщился к международным делам. Один из ближайших его помощников, Деканозов, стал при Молотове первым заместителем наркома иностранных дел, в 1940 году – советским послом в Берлине, где оставался и в последние роковые месяцы. Другой сподвижник Берии, Андрей Вышинский, бесчестный прокурор на процессах 30-х годов, также был назначен в Наркоминдел заместителем Молотова.

Имелся и другой могущественный претендент на влияние в Политбюро – Георгий Маленков, новый секретарь Сталина, молодой, дерзающий, которого Сталин очень быстро продвигал. И Маленков тоже усиленно занимался новой политикой в отношении Германии.

Правда, с точки зрения политического престижа у Жданова имелось много преимуществ по сравнению с Берией и Маленковым. Ведь он занимал высокий партийный пост с декабря 1934 года. Тогда его отозвали из провинциального Нижнего Новгорода на Волге, где он пребывал в относительной безвестности, и поручили руководить Ленинградом после убийства Кирова. В городе, который был колыбелью революции, который Сталину представлялся трудным, незнакомым, опасным, следовало обеспечить устойчивость и порядок; для этого Сталин избрал Жданова.

В отношении Сталина к Ленинграду существовала некая странность. Во времена большевистского подполья он жил в Санкт-Петербурге и Петрограде, потом недолго перед Первой мировой войной, когда был младшим редактором «Правды», но со времени смерти Ленина в 1924 году – вплоть до смерти Кирова в 1934-м – никогда туда не ездил. Он фактически редко выезжал из Москвы, в основном только на отдых – в Крым и Сочи. Один раз съездил в Сибирь – в 1920-м. Два-три раза побывал на Родине в Грузии, главным образом чтобы повидаться с матерью. Обычно же он придерживался весьма ограниченного маршрута: Кремль – дача на Можайском шоссе и обратно.

По мнению многих, Сталин чувствовал, что Ленинград способен отвергнуть его власть, может быть, уже отверг. Вероятно, сыграло свою роль скрытое чувство неполноценности перед более высокой культурой, живыми революционными традициями.

За 6–7 лет пребывания в Ленинграде Жданов завоевал доверие Сталина. Его преданность не вызывала сомнений, он стал особенно близок Сталину и часто неделями оставался в Москве или ездил с ним надолго в Крым, в Сочи. Казалось, что Сталину Жданов нравится, и семейство Ждановых даже питало надежду сблизиться еще больше (в конце концов это осуществилось, когда дочь Сталина Светлана вышла замуж за сына Жданова, Юрия).

Жданов сыграл особую роль в одной из самых остервенелых чисток, затеянных Сталиным в 30-х годах. В своем секретном докладе в 1956 году Хрущев приводит телеграмму, посланную из Сочи 25 сентября 1936 года за подписью Сталина и Жданова остальным членам Политбюро в Москву.

В телеграмме говорилось: «Мы считаем совершенно необходимым и безотлагательным, чтобы товарищ Ежов был назначен на пост народного комиссара внутренних дел. Ягода, начальник НКВД, который проводит первую фазу чистки, окончательно показал себя неспособным к разоблачению троцкистско-зиновьевского блока. ОГПУ отстало в этом деле на четыре года. Это отмечается всеми партработниками и большинством членов НКВД».

Ясно, что имеет в виду Хрущев. Жданов полностью разделяет со Сталиным ответственность за самую скверную из всех чисток – «ежовщину».

Внешне Жданов был не лишен привлекательности. Молодой, темноволосый, с карими глазами. Но, как и многих советских функционеров, бесконечная работа его вымотала (работать часто приходилось по ночам, поскольку у Сталина была привычка допоздна не спать). К тому же не могли не сказаться отсутствие физических упражнений и множество официальных банкетов. Накануне войны это был уже располневший человек с одутловатым лицом, страдавший приступами астмы. Он стал заядлым курильщиком, закуривал одну папиросу «Беломор» за другой, пепельница на столе переполнялась окурками. Ему было 45, давным-давно миновало детство, проведенное в Мариуполе, на берегу Черного моря. Как многие большевики довоенной поры, он вышел из буржуазной среды. Отец был инспектором народных училищ и, возможно, принадлежал к белому или «черному» православному духовенству.

Международными делами Жданов начал заниматься с 1938 года, когда возглавил парламентскую комиссию по иностранным делам. Он с беспокойством воспринимал события 30-х годов, остро сознавая, какую опасность представляет собой Гитлер, но был почти уверен, что возможно разработать политику, способную эту угрозу предотвратить, хотя бы на время.

Однако, беседуя с адмиралом Кузнецовым во время их длительной поездки на советский Дальний Восток, в период между 28 марта и 26 апреля 1939 года, когда эфир был заполнен сообщениями о вступлении Гитлера в Чехословакию, о захвате Мемеля, Жданов выразил уверенность, что Европа идет к войне. И сказал, что сомневается, что такого «рокового поворота событий» можно будет избежать.

Адмирал Кузнецов, разделявший это мнение, был встревожен. Советский Союз лишь приступал к грандиозной, долгосрочной программе военно-морского строительства. Успеют ли они выполнить ее, если события так опасно и быстро развиваются?

«Программа будет завершена», – твердо сказал Жданов.

Во время долгой поездки в поезде Жданов понравился Кузнецову. Но Кузнецов не знал, что Жданов присматривался к нему, чтобы затем рекомендовать Сталину назначить его народным комиссаром Военно-морского флота. Они часами, сидя в купе, беседовали о политике, о людях, глядели на проплывавшую мимо сибирскую тайгу. Кузнецов возглавлял советскую военно-морскую миссию, направленную к республиканцам во время гражданской войны в Испании. Говорили об Испании, о людях, которые там были; Кузнецов хорошо их знал – генерал Мерецков, генерал Воронов, генерал Павлов и другие.

Жданов задавал много вопросов о командирах Военно-морского флота, Кузнецов отвечал свободно и откровенно. Обоих радовало, что в большинстве случаев их мнения совпадали. Но иногда во время беседы вдруг возникало ощущение, что повеяло холодом. Или это лишь стало казаться Кузнецову 25 лет спустя?

Однажды в разговоре Жданов случайно упомянул бывшего командующего Балтийским флотом адмирала М.В. Викторова: «Кто бы мог когда-либо предположить, что это «враг народа». Затем всплыли имена других военно-морских «врагов народа». В голосе Жданова, потом вспоминал Кузнецов, не чувствовалось сомнений, неверия, только удивление.

О себе Жданов говорил мало. Когда поезд пересекал длинный мост через Каму возле Перми, он вспомнил, что воевал здесь во время Гражданской войны, в этом районе начинал партийную работу.

«Вообще, – заявил Жданов, – я больше речник, чем моряк. Но люблю корабли, с удовольствием занимаюсь Военно-морским флотом».

В конце июля 1939 года, почти накануне войны и подписания нацистско-советского пакта, Жданов принял приглашение Кузнецова отправиться вместе в кратковременное плавание по Балтике. Они поднялись на борт крейсера в Кронштадте и вышли в море. Кузнецов обратил внимание Жданова на то, что, едва пройдя сотню миль, они вынуждены были пробираться между островами Сейскари, Лавансаари, Гогландом – все они принадлежали Финляндии, все в случае войны могли стать базами неприятеля, все могли наблюдать за малейшими передвижениями Балтийского флота. На следующий день они шли мимо Таллина, Хельсинки, крупных портов, издавна связанных с военно-морской мощью России, а теперь принадлежавших Эстонии и Финляндии. Л.М. Галлер и Н.Н. Несвицкий, моряки высоких рангов, служившие еще в императорском флоте, показали Жданову район (от острова Нансаар возле Эстонии до финского полуострова Поркалла), где в 1914 году были поставлены минные поля, чтобы закрыть немцам доступ к российским базам в Кронштадте.

Конечно, беседа со Ждановым была посвящена не древней истории, а проблемам, которые могут возникнуть перед флотом в случае войны. Балтийский флот – самый сильный в России. Но как ему выйти в море? Даже когда его корабли стоят на якоре в Кронштадте, за ними можно вести непосредственное наблюдение с финского берега возле Сестрорецка. Глядя оттуда в бинокль, можно точно определить, когда корабли в гавани, когда готовятся выйти в море и когда вернулись. А что будет, если начнется война?

Вполне может быть, что адмиралы и Жданов поговорили о возможности заставить Финляндию путем военной угрозы или дипломатических маневров пойти на уступки, благодаря которым возрастет безопасность главной русской военно-морской базы, Кронштадта, и главного русского флота – Балтийского.

Разговор не был записан. Однако подобные мысли вполне могли возникнуть. Адмиралы показывали Жданову защитные заграждения, которые имел при царизме императорский флот. Вряд ли они способны были не упомянуть, что пришло время, когда Советскому Союзу требуется аналогичная защита для Военно-морского флота.

Острова, покрытые лесами, синева Финского залива; приятная летняя морская прогулка. Логичным кажется, что здесь следует искать истоки Зимней войны с Финляндией, которой суждено было начаться через несколько месяцев. И Жданову предстояло сыграть главную роль в этой войне. Если не он был вдохновителем той политики, что привела к военным действиям против Финляндии, то, во всяком случае, ему поручили вести эту злополучную войну силами Ленинградского военного округа.

Многие считали Жданова человеком тяжелым, властным, в характере его находили мало привлекательного, личных или доверительных разговоров с ним почти не вели. В воспоминаниях тех, кто работал с ним в Ленинграде в долгие трудные годы Второй мировой войны, мало тепла и недостает забавных наблюдений, доброго юмора, но чувствуется уважение к его способности выдерживать чудовищный груз работы и ответственности. Вероятно, в высших эшелонах правительственной и партийной власти многие не стремились сближаться со Ждановым, отпугивало его могущество, его роль в ужасных, самоубийственных чистках. Положение адмирала Кузнецова было несколько иным. Он довольно часто имел возможность выслушать мнение Жданова, был как бы его ставленником, постоянно с ним общался при решении проблем Военно-морского флота.

В 1940 году Жданов почти весь год придерживался мнения, что на Западе обе воюющие стороны полностью увязли в противоборстве и потому бояться их нечего, Советский Союз может спокойно заниматься собственными делами.

В декабре 1940 года в Наркомате обороны проводились военные занятия, каждый член Политбюро посещал их иногда, Жданов – постоянно. Впоследствии штатные работники вспоминали, что он присутствовал почти на каждом занятии.

В феврале 1941 года советская политика, надежность нацистско-советского пакта и растущая возможность нападения нацистов очень тревожили адмирала Кузнецова. В частной беседе со Ждановым, когда представился для нее случай, он спросил, как относится Жданов к тому, что немцы перебрасывают войска на восток, не готовится ли Германия к войне.

Жданов придерживался прежней своей позиции: Германия не может вести войну на двух фронтах сразу. Он ссылался на опыт Первой мировой войны, который, по его мнению, ясно показывал, что Германии не хватит сил вести войну одновременно и на востоке, и на западе. Он приводил известные высказывания Бисмарка, чтобы подтвердить свою оценку ситуации. Что касается разведывательных полетов немцев и передвижения войск, то, по его мнению, это были только меры предосторожности или своего рода психологическое давление на противника, но не более.

Кузнецов стоял на своем: немцы перебрасывают войска в Румынию и Финляндию, летают над Ханко и Полярным. Жданов не уступал, и Кузнецов не мог понять руководителя Ленинграда. А вдруг его уверенность основывается на каких-то огромных усилиях по обороне западных границ, о которых знает лично Жданов, а другие не знают?⁶⁸ Может быть, Жданову что-то говорил Сталин, а это сверхсекретные данные. Многим высшим военным руководителям было известно: Сталин себя убедил, что Гитлер не нападет на Россию, пока не покончит с Англией. Но Жданов так и не раскрыл Кузнецову своих мотивов, и Кузнецов не узнал никогда тех соображений, которыми руководствовался Жданов. А то, что взгляды его не менялись вплоть до самого начала войны, подтверждает отъезд Жданова из Ленинграда на отдых 19 июня. Вряд ли он покинул бы в такой момент Северную столицу, если бы верил в неизбежность нападения Германии.

Власть Жданова в Ленинграде была почти столь же абсолютной, как власть Сталина в Москве, но, конечно, она всегда была подчинена диктату Сталина.

На деле это означало, что ни одно – даже самое незначительное – дело не предпринималось в Ленинграде, если оно не было разрешено Ждановым. У него было несколько способных помощников, которыми руководил его первый заместитель, секретарь горкома A.A. Кузнецов. Молодой, решительный, энергичный, Кузнецов держал город в своих руках. Это был компетентный заместитель. Но его приучили никогда не действовать без указаний сверху.

Полный запрет действовать самостоятельно с очевидностью выявился лишь накануне войны, в условиях чрезвычайных. В отсутствие Жданова секретарь горкома Кузнецов оказался буквально лишенным права принять обычные меры, какие требовались от заместителя.

Его полная подчиненность Жданову как бы воспроизводила в миниатюре абсолютную подчиненность членов Политбюро диктатуре Сталина. И этот абсолютизм, средневековый в своей сущности, стал главным источником российской трагедии в условиях начинающихся теперь тяжелых испытаний.

Кому руководить вместо Сталина? Ведь Наркомат обороны во всем от него зависел. Трудно было ожидать, что Тимошенко и Жуков сами смогут придать нужную форму и направление вооруженным силам в условиях чрезвычайно сложных. 23 июня была создана новая Ставка Главного командования, но это была лишь реорганизация на бумаге существующего Высшего командования. Конечно, воинская мобилизация в стране была делом довольно несложным, поскольку должна была в общем соответствовать заранее определенному порядку. Но стратегия, тактика, дипломатия – другое дело. Срочно требуются новые соглашения, договоры. А советские дипломаты уже неделю по крайней мере не получали никаких указаний, что ясно свидетельствовало о полном параличе аппарата, принимающего решения⁶⁹.

Адмирал Кузнецов был членом Ставки и нарисовал картину ее «деятельности» в первые дни войны. Сталин отсутствовал на всех ее совещаниях в июне и, по-видимому, до середины июля⁷⁰. Маршал Тимошенко, нарком обороны, исполнял обязанности председателя Ставки, но его роль была чисто номинальной. «Нетрудно было заметить, – вспоминал Кузнецов, – что нарком обороны не готов к роли, которую ему пришлось играть. Не готовы и члены Ставки».

Неясны были функции Ставки. Она мало была связана с реальной действительностью. Члены Ставки не были в подчинении у Тимошенко. Не он требовал у них отчетов, а, напротив, они требовали, чтобы он им докладывал о положении дел. Ставка обсуждала лишь вопросы, касающиеся сухопутных войск. Лишь один раз Кузнецов, докладывая о военно-морских делах, сообщил, что крейсер «Максим Горький» подорвался на мине и советские войска оставили город Либаву. Постоянным членом Ставки был Жданов, но не столько реальным, сколько почетным.

Первым определенным делом Кремля явились указы от 27, 29 и 30 июня. Первые два носили общий характер и касались мобилизации. Их формулировки выдавали, с какими трудностями столкнулось лишенное уверенности руководство. В указах подчеркивалось, что, несмотря на серьезную угрозу для страны, ряд партийных, государственных и общественных организаций не осознал еще ее реальности.

На следующий день, 30 июня, был принят указ о создании Государственного комитета обороны во главе со Сталиным. Члены комитета – Молотов, маршал Ворошилов, Георгий Маленков и Лаврентий Берия. Нет данных о том, что Сталин активно участвовал в принятии этих решений. 27 июня британский посол, сэр Стаффорд Криппс, прибыл в Москву из Лондона с генерал-лейтенантом Ф.Н. Мейсон-Макферлейном и другими военными специалистами для переговоров на высшем уровне. Но, к его удивлению, принял их не Сталин, а Молотов⁷¹.

Государственный комитет обороны по существу был хунтой. В ее руках – вся власть в стране. И, учитывая имеющиеся сведения о состоянии Сталина, хунта, видимо, была создана, чтобы руководить страной со Сталиным или без него. Члены хунты – главный ключ к пониманию того, что происходило в Кремле, кто был у власти и кто не был.

То, что в комитет входил Ворошилов, значения не имело. Закадычный друг Сталина, исполнитель его воли, никогда за всю свою долгую карьеру он не проявлял политической инициативы. К июлю Ворошилова откомандировали в Ленинград. Активными членами хунты были Молотов, Маленков и Берия. Роль Молотова была неопределенной. Этого нельзя сказать о Маленкове и Берии, которые даже не были еще членами Политбюро, высшего политического органа коммунистической партии. Они были намного моложе, совсем недавно стали кандидатами в члены Политбюро – статус, в сущности, не самый высокий. Берия занял свое место два года назад, Сталин взял его из Грузии и поставил во главе «тайной полиции» – НКВД. А Маленков стал кандидатом в члены Политбюро лишь в феврале 1941 года, всего каких-то четыре месяца назад. Таким образом, основу хунты составляли Молотов, Берия, Маленков, при этом двое младших значили больше, чем старший, Молотов.

Не совсем ясно, как сумели эти двое обрести такое влияние. Берия, несмотря на свой второстепенный статус, руководил НКВД и обладал исключительным могуществом. Сотрудники НКВД проникли в Красную армию, играли важную роль в Наркоминделе, в агентурной разведывательной сети и в самой партии. Вероятно, союз Маленкова и Берии, раскрытый лишь после смерти Сталина в 1953 году, уже существовал. Во время кризиса в любой стране на передний план выходят силы безопасности. Россия находится в условиях войны, смертельной опасности; Сталин не может заниматься делами; этим воспользовались в собственных интересах Берия и Маленков.

Если не совсем понятна механика их дел, то ясно одно: когда немецкие танки рвали на части страну, когда Сталин в состоянии нервного срыва заперся в своей комнате, в Кремле процветали интриги, заговоры, маневры. В итоге этих тайных хитросплетений Жданов утратил свою роль сталинского наследника. Его отправили обратно в Ленинград, личная судьба Жданова и судьба Северной столицы были теперь связаны воедино – тони или выплывай⁷².

Весьма возможно, что сподвижники свалили на Жданова всю ответственность за неслыханный провал советской внешней политики, главным архитектором которой он являлся, вину за огромную ошибку в недооценке притязаний Гитлера и его психологии. Может даже возникнуть вопрос: а не допустили умышленно Берия и Маленков, чтобы Россия оказалась в состоянии войны с Германией? Не было ли с их стороны тут интриг или честолюбивых замыслов? Оба противились переводу советских вооруженных сил на боевую готовность, оба (наряду с Молотовым) имели доступ к предупреждениям разведки о предстоящем наступлении немцев. Все возможно в кремлевской политике, любые цели и любые средства. Маленков и Берия могли усмотреть для себя шанс захватить власть и тогда, быть может, повести за спиной Сталина переговоры о выходе России из войны и добиться мира с Германией. Пусть чудовищной ценой, но захватить власть.

Какая бы ни велась игра, каковы бы ни были мотивы, но с образованием хунты главные члены Политбюро оказались умышленно исключенными из внутреннего узкого круга. А.М. Каганович, A.A. Андреев (давно с той поры забытый, но в те дни считавшийся возможным наследником Сталина), Анастас Микоян, Калинин, Хрущев и кандидаты в члены Политбюро – H.М. Шверник, Николай Вознесенский и Александр Щербаков – они все были исключены.

Самым примечательным было исключение Жданова из этого узкого круга. Позднее все переменится, Сталин опять займет первое место, Микоян, Каганович, Булганин и Вознесенский войдут в Государственный комитет обороны, который к тому времени перестанет быть хунтой. Но Жданов никогда больше не войдет в этот волшебный круг.