Kitobni o'qish: «Независимость Грузии в международной политике 1918–1921 гг. Воспоминания главного советника по иностранным делам»

© Художественное оформление, «Центрполиграф», 2022

* * *

Postscriptum. Вместо предисловия

«Я бы желал, чтобы Грузии вернулась былая сила; чтоб она не нуждалась в чужеземной помощи и была вполне самостоятельна в мирное и военное время…

Но так как мы или течением времени, или превратностями судьбы, а может быть, вследствие того и другого дошли до такой слабости, что должны подчиняться другим, я считаю самым разумным быть в зависимости от тех, в ком больше умеренности и справедливости и кто прочно хранит дружбу со своими союзниками…»

Слова эти произнесены не вчера. Но сказаны они могли быть и в наши дни; и сто лет тому назад; и вообще всякий раз, когда Грузия была вынуждена избирать политическую связь с какой-либо из соседних империй, вершивших судьбы народов.

Приведенная полновесная тирада взята из речи, вкладываемой ранним византийским историком в уста оратору Айэту, «знатному человеку… ненавидевшему все римское, всегда тяготевшему к персам». Произнесены же были эти слова (в которых Грузия поставлена на место Лазики-Колхиды, точнее: государства или республики колхов) в 554 г. перед собранием народа, тайно обсуждавшим в какой-то горной трущобе политическую злобу дня: то был один из самых драматических для тогдашнего Закавказья исторических моментов, когда из-за него и на его земле шла борьба между персами и римлянами, то есть византийцами, не без участия местных народов.

В словах Айэта выражено удивительное по краткости и ясности обоснование того, что ныне именуют политической ориентацией – Грузии или любого из так называемых малых народов, отстаивающих, в аналогичных условиях, свою независимость в борьбе могущественных империй¹.

В середине VI в. народам Кавказа приходилось выбирать между давлением Восточной Римской империи и сасанидской реакцией Ирана. Но, оглядываясь назад, деятели той эпохи могли припомнить не одну совершившуюся в прошлом смену ориентаций. Чем иным, как не надлежаще избранным направлением являлась связь, союзничество с державным и благоприятно далеким Римом, о чем память, наверное, была еще свежа и о чем до сих пор сохранилось лапидарное свидетельство на знаменитом ангорском монументе (Monumentum Ancyranum) Августовых деяний (Index rerum gestarum divi Augusti): «Через своих депутатов цари иберов, албанов… просили о дружбе римского народа», не говоря об известной мцхетской надписи Веспасиана?

В предыдущем же столетии, в дни Помпеев и Лукуллов, во время борьбы республики с Митридатом Евпатором Понтийским, не ставил ли Кавказ своей ставки на «плохую лошадь» и не пострадал ли от неправильной «ориентации»? Далеко, вглубь веков, мог озираться патриот Колхиды-Лазики или Иберии VI в. и многое мог бы припомнить. Он не знал, однако, того, что было впереди, что готовилось в приближавшемся будущем: ни вековых тягот положения Кавказа между мирами воинствующего ислама и столь же нетерпимого христолюбия; ни судьбы этих стран, как наковальни под молотом непрестанных вторжений; ни всех превратностей последующих веков, которые приводили Грузию, после Багдада халифов и Константинополя багрянородных, – и в Испагань персидского Возрождения, и в Стамбул Амуратов, и в Москву «тишайших» царей; а в наше время, после вековой связи с петербургской империей Романовых, направят ее в 1918 г. к Берлину, в 1919 – к Лондону, а в 1921 г. опять приведут под власть Москвы, в этот раз Москвы Ленина.

Не могли тогда, в VI столетии, предвидеть и того, что должна была осуществиться мечта и о полной независимости, самостоятельности Грузии – о том, что привлекало Айэта в прошлом. Наступил, действительно, момент, когда трудами народа, благоразумием правителей и напряжением национальных энергий Грузия, благоприятствуемая внешними обстоятельствами, правильно оцененными и искусно использованными, не нуждалась в выборе «ориентаций», но зажила вольной жизнью в борении и труде: от Давида Строителя до Тамары (XI–XIII вв.), на протяжении примерно срока, положенного Ибн-Калдуном для расцвета государств, и Грузия пережила радость и плодотворное брожение великих эпох. Заботливой рукой новых поколений ученых и писателей сметается постепенно прах забвения с заброшенной, забытой было страницы прошлого: и это прошлое, подобно фреске, очищенной от копоти веков, начинает блистать всем богатством благородных красок для прозревающих глаз. Восстановляется старая традиция, которая всегда была традицией культуры и гуманности.

В этой связи и в такой перспективе было бы тщетно и суетно в современном политическом движении Грузии и других народов Кавказа видеть случайное порождение внешних обстоятельств, честолюбий и интриг. Это, очевидно, новый отпрыск на старом дереве с корнем, уходящим глубоко в почву.

Намекая на этот корень и приглашая на мгновение оглянуться назад, автор нисколько не собирается отвлекать читателя от политических запросов наших дней. Предлежащая книга пытается закрепить перед его вниманием несколько лишь нитей в бесконечно сложной ткани жизненных отношений, которую История, неустанный ткач, развертывает перед нами. И если полезно рассказу о событиях и впечатлениях, охватывающих 1918–1921 гг., предпослать несколько слов напоминания о прошлом, далеком – однако вовсе не столь далеком, – то как же оставить без краткого хотя бы послесловия повесть, законченную таким важным для Грузии событием, как водворение в ней советского строя, после вторжения коммунистов в начале 1921 г.?

Это возвращает нас к куску пережитой истории, намеченному в этой книге.

Набрасывая эпопею вопроса о независимости Грузии в международной политике Европы 1918–1921 гг., автор мало или почти вовсе не касался внутренней истории самой Грузии за эти годы. Внутреннее ее положение всегда как бы постулировалось преимущественно в положительных тонах постепенного самоустроения молодой жизнеспособной демократии.

Такая совершенно общая оценка не так уж далека была от действительности: недаром на основании наблюдений и сообщений представителей держав, вовсе не всегда и не сильно расположенных в пользу Грузии, страна эта добилась международного признания своей независимости, одновременно и наряду с Балтийскими республиками.

Ввиду, однако, быстрого и полного крушения, которому подверглась, для многих неожиданно, в начале 1921 г. представительная демократия Грузии под ударами советской политики, необходимо, конечно, внести некоторую поправку в приведенную оценку грузинской демократии 1918–1921 гг.

Поправка должна, одновременно, дать ключ к постижению того, чем облегчилось торжество в Грузии Советов. Об ошибках внешней политики нет необходимости здесь говорить: они указаны в этой книге. Проистекали же они, в сущности, из того же доктринерского наваждения марксизма, в нарушение правил государственного искусства, которым причинялся такой ущерб Грузии и в ее внутренних делах.

Правительство Грузии мыслилось ее вождями как демократическое – в отличие от строя советского.

На деле Грузия, конечно, вовсе еще не удовлетворяла требованиям представительной демократии. Внешние формы последней прикрывали здесь диктатуру грузинской социал-демократической партии.

В этом не было бы беды. Это было даже полезно в революционную эпоху, создавая для правительства на первых порах прочную опору в виде хорошо организованной, влиятельной партии. Но достаточно, по обстоятельствам, крепкая государственная власть осуществлялась с чрезмерным уклоном в сторону партийной доктрины, с чрезмерными нарушениями неписаных, интуицией постигаемых, но во многом непреложных правил государственного искусства.

Притом постепенно такой характер грузинского правительства не ослаблялся, а усугублялся. В ноябре 1917 г. грузинский национальный конгресс возвещал, казалось, картину всенародного единения и обещал, думалось, политику национальную. В начале 1921 г. Грузия имела и в лице своего правительства, и в образе Учредительного собрания простую креатуру партийной организации. Неустанно и с упорством неискусных в государственных делах доктринеров все время суживали самую основу своего существования, своей будущности.

В конце пути правительство Грузии очутилось на столь узеньком карнизе, что сбросить его вниз оказалось возможным простым щелчком.

Происходило же это не случайно. Вышедшее из революции правительство Грузии было все же в гораздо большей степени правительством социальной демагогии, чем органом демократической и национальной политики. Ему надлежало и легко было бы сделаться последним, но этого не произошло.

Расправа с земельными собственниками была, в сущности, главной страстью этого правительства.

Аграрная реформа внушалась и действительными потребностями крестьян, и подавляющим примером и влиянием русской революции; но и приемами демагогической революционной конкуренции. Реформа эта была неизбежна; вылилась же она в формы нисколько не сопоставляемые с условиями сельского хозяйства, с будущими потребностями и с укладом столь дифференцированной нации, как Грузия.

Сознательно наносился уничтожающий удар многочисленным группам населения, важной, сравнительно образованной и необходимой части его².

А одновременно, после отчуждения в пользу крестьян конфискованной у прежних собственников земли, невольно усиливалось в крестьянской массе вообще присущее ей равнодушие к вопросам политического строя, ослаблялся в ней всякий инстинкт сопротивления вторгающейся извне силе, раз от последней не ожидалось опасности для совершившегося наделения землей.

Словом, аграрная политика Грузии имела уклон не в сторону Европы и ее гражданских кодексов и не была согласована с государственным интересом независимой Грузии.

Прямое же нежелание, по малодушию и непониманию, серьезно заняться устройством вооруженной силы (хотя бы по примеру коммунистов с 1918 г.), на случай всегда возможного вторжения, проистекало из той же основной доктрины грузинского правительства, доктрины классовой борьбы и насильственного социального передела, которая и помешала ему сделаться правительством национальным.

Аграрная реформа, обездолив, подавив одних, наделив других без возложения на них серьезных тягот финансовых и в виде действительной воинской повинности, сделала крайне затруднительным устройство самой даже скромной армии в стране, столь богатой строевыми офицерами, и в народе, на протяжении долгих веков выковавшем себе славу воинской доблести.

Когда Грузию довели до столкновения с Советской Россией, не бог весть каким силам этой последней не было оказано почти никакого сопротивления. Все было сделано для того, чтобы наступающая советская армия встретила не «вооруженный народ» – а группу партийных вожаков, обширное сообщество лиц, причастных к эксплуатации государственной власти, а с ними небольшую кучку верных мюридов.

Сбросить все это в Черное море оказалось сущим пустяком.

Твердое знание этой внутренней обстановки – этого коренного отсутствия военной организации в Грузии – и подсказало московскому правительству мысль о необходимости «покончить с Грузией», как только внешняя обстановка (о чем сообщено в книге) сложилась для того благоприятно.

Извлечена была при этом великая польза и из огромного соблазна, неизбежно вносимого в умы «трудящихся масс» Грузии, клиентов и мнимой опоры социал-демократического правительства – советскими лозунгами классовой борьбы, отобрания земель и пр. Это было то, на чем массы именно и воспитывались в Грузии. Какое влияние могли иметь тогда все схоластические оговорки и разнотолкования тифлисских начетчиков, раз их же девизы явственно различались на знаменах вторгавшихся войск и привычный престиж российского могущества принимал обличье еще вчера столь горячо лелеемого красного знамени?

Противопоставить в последний момент страну-нацию вторгающемуся в нее чужеземцу, перейти внезапно с жаргона международных социалистических конгрессов на язык патриотизма и национальной экзальтации было делом запоздалым и безнадежным. Если бы с 1918 г. проявлена была в этом отношении самая средняя государственная заботливость, не было бы и надобности в этих внезапных и столь ненужных обращениях…

Вот и произошло, неизбежно и неустранимо, крушение грузинской демократии как раз в момент, когда, усевшись самоуверенно и самодовольно на узком карнизе ею облюбованной партийной исключительности, она, после полного международного признания независимости Грузии в январе 1921 г., предвкушала еще более полное и более спокойное наслаждение плодами своих во многом ценных трудов. В этот-то момент она и была, как сказано, с большою легкостью сброшена вниз.

Прибавить ли то, как этому способствовало неумение согласовать темп работы по улаживанию споров с соседями и по устройству нужных с ними союзов с лихорадочным ритмом истории? Прибавить ли, как после трех лет внешней политики, во многом удачной, Грузию поставили в положение полной изолированности, под вечную угрозу удара – Москвы и Анкары? Остановиться ли еще на том, как одним и другим воспользовалась Москва и как способствовала своему успеху на Кавказе программой союзного объединения Закавказских республик – силой навязав им то, чего они не пожелали сами сделать на путях свободы и независимости? Или на том размежевании с Турцией, осуществленном московским правительством, в условиях тягостных особенно для Армении (уступка Карса), но и для Грузии; но которое было все же разрешением вопроса, вероятно к удовольствию многих желавших спокойно работать на прирезанной и добытой после революции земле?

Здесь достаточно наметить эти главные линии, чтобы, вернувшись опять к стилю исторических созерцаний, сказать, что грузинская демократия 1918–1921 гг., бывшая формой диктатуры социал-демократии, то есть марксизма правого крыла, являлась периодом подготовительным к торжеству в Грузии диктатуры советской. Всем содержанием социальной политики и духом своим демократия эта, вопреки несомненно и ярко пробуждавшемуся в ней народному сознанию, обращена была на деле в сторону Москвы, а не Европы. И этим создавалось коренное противоречие с той европейской ориентацией ее внешней политики, которой Грузия держалась настойчиво до лета 1920 г.

Когда в тяжелые дни февраля – марта 1921 г. Грузию уложили на стол и опытный хирург, советская власть, произвел над ней жестокую операцию, он знал, что пациент захлороформирован и подготовлен к операции не менее опытной, хотя и не столь дерзающей рукой грузинских социал-демократов.

То, что политически и субъективно было борьбой и казалось переворотом, исторически и объективно оказывалось простым разделением труда и чередованием фаз.

Вот и все. Это печально, но такие политические пассажи не кажутся значительными в эпоху, когда миллионы здоровых, цветущих людей умерщвлялись как ни в чем не бывало!

История человечества порой принимает формы сумасшедшей пляски. За внешними бредовыми формами, за быстрым мельканием событий важно видеть основные темы, постоянно возвращающиеся прочные нити.

Стремление народов к свободе, к творческому независимому существованию в таинственном единении национальных коллективов и есть одна из таких тем, одна из мнимо лишь прерываемых нитей.

Независимость Грузии и соседних ей народов Кавказа, несмотря на события 1920–1921 гг., вовсе не является простым эпизодом вчерашнего дня, с такой скоростью уходящего в историю; напротив, она есть и останется живой темой и наших дней, и близкого будущего. Поэтому и книга эта далека от настроения, выраженного в знаменитом Victrix causa diis placuit, sed vict a Catoni³.

И если здесь ничего не прибавляется о том, в каких условиях и с какими превращениями жизнь Грузии протекает ныне в навязанном ей единении с другими государствами Советского Союза; как рисуется политическое и хозяйственное развитие на Кавказе под влиянием всего созданного русской революцией положения и как на деле устраиваются взаимоотношения между кавказскими народами, после отхода к Турции значительных территорий по Карсскому миру 1921 г., – то это лишь потому, что здесь перед нами уже новый, сложный отрезок исторической ткани, еще не вышедший из рук Ткача, в котором разбираться было бы преждевременно.

И Грузия, и Армения, и Азербайджан существуют; прокатившаяся по ним колесница всеобщего уравнения не стерла их с лица земли. История их не прерывается в 1921 г.; она протекает в новых условиях.

Для книги, основанной на прямом опыте и непосредственных переживаниях, как эта, достаточно таких общих замечаний: о политических судьбах наших республик с 1921 г. автор мог бы говорить лишь как любопытный читатель, во многом неосведомленный.

Итак – продолжение, не перерыв. И никому не следует цепляться за прошедшее. В настоящем гораздо больше реальности, а в будущем – привлекательности.

Что же касается тех многих, к которым автор причисляет и себя и кто, пострадав от политических сумятиц (насколько, однако, меньше погибших на войне от меча или растерзанных в гражданских схватках!), не придает своим личным ранам значения и не смешивает их с судьбой дела, которому служил, им остается припомнить слова умницы, давно писавшего и за себя, и за них: «…Меня одолевает случай, и, если он покровительствует тому образу действий, от которого я отказался, то тут ничем не поможешь; я себя не корю за это, я обвиняю мою судьбу, но не свое поведение, а это вовсе не то, что зовется раскаянием» (Монтень М. Опыты. Книга III. Глава II).

Вступление

Стремление к независимости обнаружилось в Грузии с первых же дней российской революции. Иначе не могло и быть.

Условия присоединения Грузии к России были ненормальны; произошло оно в свое время (1801 г. и следующие) далеко не безболезненно⁴.

Несмотря на значительную энергию и внешний успех русификаторской политики, несмотря на полную невозможность для Грузии организовать свою национальную жизнь, достаточного слияния, сращения с Россиею все же не произошло.

Влияние русской культуры, отчасти разрушительное, в других отношениях благотворное, было здесь, во всяком случае, глубоким и разносторонним; политическая лояльность Грузии по отношению к Российской империи оставалась в течение доброго столетия прочной, непоколебимой – а все же русификация Грузии в смысле окончательного ее отказа от всяких собственных национальных стремлений была так же мало достигнута в Грузии, как на других «инородческих» окраинах. Правду сказать, сама эта программа русификации говорила лишь о скудости государственного творчества, о высыхании живых источников «имперского строительства» в самом государственном центре России⁵.

Конечно, только революция 1917 г. давала серьезную возможность выдвинуть грузинский вопрос как вопрос публичного права в России. Но только большевистский переворот и политическая конъюнктура великой войны после Брест-Литовского мира в 1918 г. сделали возможным – но и необходимым – разрешение этого вопроса (для многих неожиданное), в смысле полной государственной независимости Грузии, следовательно, уже на почве права международного.

Собственно, к этой международной стадии в развитии грузинского вопроса (1918–1921 гг.) и относятся излагаемые здесь факты, наблюдения, воспоминания. Но для ясности придется начать с некоторых более ранних эпизодов (преимущественно 1917 г.) – то политического значения, а то и просто бытовых, имеющих, однако, всегда прямое отношение к главной, чисто политической теме этой книги.

Глава I. С Россией!

1. Свободная Грузия в свободной России

Когда в Петрограде разразилась Февральская революция, иными словами, когда начала рушиться и распадаться держава Романовых, никто в Грузии (исключений здесь было немного) не подумал и не сказал: «Пришло время сбросить русское иго». Однако понимали, что настал конец всей системе управления Кавказом посредством традиционной военно-полицейской диктатуры; что, вместе с властью императоров, падает кавказское проконсульство, как оно сложилось за век русского владычества. Государственное самоуправление народов Кавказа, еще вчера казавшееся недосягаемой мечтой, вдруг показалось делом предрешенным, непререкаемым.

Но Временное правительство (первого состава) вовсе не собиралось отказываться от русских владений на Кавказе – или от какой-либо другой части исторического наследия России: оно скорее не прочь было это наследие приумножить. Вместе с тем ни Грузия, ни какая другая часть Кавказа вовсе и не думала тогда отделяться от русской империи (императоров больше не было, империя, думалось, продолжала быть). Казалось, что революция даст всем возможность соединиться воедино на началах, на этот раз для всех благоприятных. С таким, по-видимому, чувством и Временное правительство отправляло в Тифлис «Особый Закавказский комитет» (о котором скажу несколько слов ниже).

Но в духе единения с Россией надо разуметь и те заявления о независимости Грузии, которые делались начиная с марта 1917 г. и в Грузии, и за ее пределами.

Заявления эти, может быть, и не имели прямого практического значения, однако по ним легко было видеть, как естественно протекала политическая кристаллизация общественного мнения в самой Грузии и в рассеянных по всей России грузинских колониях. Стержнем этой кристаллизации была именно идея независимой Грузии, то есть создание в ней собственного государственного правопорядка, с тем, однако, чтобы Грузия оставалась в пределах общероссийского государственного союза.

Основанная на этой мысли резолюция была, например, единогласно принята общим собранием проживавших в Петербурге грузин еще в марте 1917 г., где вдохновенную речь произнес будущий основоположник Тифлисского университета, известный грузинский историк И. Джавахишвили: устами его вдруг заговорила как-то по-новому тысячелетняя политическая традиция Грузии⁶.

Впрочем, в самые первые месяцы революционной эпохи наиболее организованная и многочисленная в Грузии политическая партия (социал-демократическая) еще как-то чуждалась этого общего русла народных стремлений и надежд – столь простых и естественных. Грузинские социал-демократы пребывали всегда в составе российской социал-демократической партии; в Грузии они жестоко и, большей частью, победоносно – так, по крайней мере, им казалось – боролись со сторонниками автономии Грузии за централизм.

Такая позиция, естественно, была сохранена ими при Временном правительстве, пока российский меньшевизм, политическими последователями и пайщиками которого они были, занимал влиятельное положение в руководстве революцией; в это время они не очень-то одобрительно смотрели на успехи лозунга «независимости» в Грузии и на других окраинах России.

Все это имело свои причины и объяснение, которые было бы не к месту здесь приводить. Упоминаю об этом, только чтобы пояснить, что стремление к независимости обнаружилось в грузинском обществе с первых же дней революции; но что именно после Октябрьского (советского) переворота и после вызванного им отхода грузинских социал-демократов на позицию грузинской национальной программы, подкрепленную закавказским (временным: «до Учредительного!») сепаратизмом, «кристаллизация» грузинских народных стремлений достигла всей желательной полноты. Это достижение связано с грузинским национальным конгрессом ноября 1917 г. (в Тифлисе), где продемонстрировано было действительное и, если угодно, «священное» единение всех классов и групп грузинского народа⁷.

2. К истории российского федерализма

Но о том, чтобы порвать государственную связь с Россией, никто не думал; так же как не думали об этом в Эстонии, Латвии, Литве и других российских окраинах. Грузия шла в этом отношении, можно сказать, в ногу с остальными.

Мне было тем легче судить об этом, потому что в 1917 г. (как раньше в 1905–1906 гг.) мне пришлось принять участие в петербургских совещаниях окраинных деятелей, сторонников федеративного переустройства империи. По поручению этого совещания – оно собиралось обыкновенно в помещении одного эстонского кредитного общества, на Большой Конюшенной – мною был даже составлен схематический проект некоторых основных положений этого устройства: из обсуждавших его лиц иных и следа нет, другие стали государственными деятелями независимых республик, как, например, Пиип, позже – премьер и министр иностранных дел Эстонии.

Эти совещания 1917 г. являлись, в свою очередь, прямым продолжением таких же совещаний 1905–1906 гг., особенно конференции автономистов, созванной осенью 1905 г. в Санкт-Петербурге, в помещении курсов Лесгафта. Председателем ее был известный лингвист профессор Бодуэн де Куртенэ, и закончилась она принятием составленной мною по поручению бюро резолюции об автономном устройстве окраин России⁸.

Совещание, созвавшее эту конференцию, позже, в 1906 г., стремилось к организации особого Союза автономистов в 1-й Государственной думе. Совещание устроило прием зараженным этой ересью членам Государственной думы, на квартире всеми уважаемого эстонского деятеля доктора Геллата. Союз автономистов при 1-й Государственной думе действительно образовался (председателем его был А. И. Ледницкий, секретарем В. Л. Геловани), но ничем себя не успел ознаменовать.

Однако я вовсе не собираюсь писать историю лозунгов автономии и федерации в годы, предшествующие революции 1917 г. Многие в России, считавшие раньше эти идеи преступлением, в лучшем же случае вздором или чудачеством, прониклись ими после 1917–1920 гг. К сожалению, ко времени их обращения уже не существовало главной предпосылки федеративного переустройства Российской империи: не существовало более этой империи. В новых же условиях, то есть после большевистского переворота, лозунг автономии чуть не автоматически превращался в лозунг независимости. Так было, в частности, с Грузией, да и с целым Закавказьем, не говоря о других окраинах.

Но возвращаюсь к эпохе Временного правительства.

3. В дни временного правительства

В начале марта 1917 г. (еще по старому стилю) меня как-то вызвали по телефону в Министерство юстиции к А. Ф. Керенскому. «Только, ради бога, не оставайтесь долго, – увещевали в приемной дамы, радевшие о молодом министре, – ему надо завтракать, и он совсем выбился из сил».

Действительно, Керенский был в полном изнеможении (и было от чего!). «Мы решили, – заговорил он наконец осипшим за эти первые, боевые дни переворота голосом, – поставить во главе Закавказья комитет, куда войдут члены Государственной думы. С ними же я прошу отправиться Переверзева⁹. Мы хотели бы включить в этот комитет и вас. Согласны ли вы? Или вы считаете – скажите откровенно – что лучше сделать членом этого комитета Кита Абашидзе¹⁰?»

Близко связанный с погибшим в 1915 г. на Кавказском фронте членом Государственной думы В. Л. Геловани и некоторыми другими грузинскими деятелями А. Ф. Керенский был знаком с политическими течениями и вопросами Кавказа.

Я высказался за кандидатуру К. Абашидзе. У Керенского были некоторые колебания. Но они рассеялись, и он согласился с желательностью этого выбора (вопрос затем так и был решен Временным правительством). Я откланялся будущему диктатору.

Особый Закавказский комитет был, в сущности, делегацией, для управления Закавказьем, российского Временного правительства. От последнего он заимствовал свои полномочия – но и свою слабость. На Кавказе возникли очень скоро революционные организации по русскому образцу: Советы рабочих, солдатских и крестьянских депутатов и др. Из-за их засилья и по разным другим причинам Особый Закавказский комитет не мог стать на деле тем Закавказским правительством по назначению из Петрограда, каким он, в сущности, являлся¹¹.

Временное правительство едва ли имело досуг, чтобы более основательно подумать о взаимоотношениях Кавказа и России.

Отправив в Тифлис Озаком¹², оно считало, что снабдило Закавказье временным органом, ему нужным. Был ли какой-нибудь дальнейший план? Не знаю. По инерции, по рутине многие «кавказские» дела продолжали «восходить» на рассмотрение «подлежащих центральных ведомств и учреждений». Некоторые отдельные важные вопросы обсуждались Временным правительством: например, автокефалия грузинской церкви; позже – введение земских учреждений в Закавказье¹³.

По основному же вопросу об организации управления Кавказом, в условиях, созданных Февральскою революцией, ограничились, как сказано, созданием Озакома.

Но, по-видимому, некоторым казалось, что связь Закавказья с Россией, с правительственным ее центром в Петрограде, недостаточно обеспечивалась этим Озакомом и что, кроме того, желательно было вновь (как до революции) объединить высшее управление Южного и Северного Кавказа (разъединенных системой Озакома).

Для всего этого над двумя Кавказами думали поставить особого верховного комиссара. Восстановленное, таким образом, в новых формах наместничество думали, кажется, вверить Ф. А. Головину, бывшему председателю 2-й Государственной думы, а в этот момент – комиссару Министерства императорского двора. План был неясный, зачаточный. Но о нем шла речь в одном частном совещании у Ф. А. Головина (в Зимнем дворце), куда и я был призван в качестве «сведущего лица». Другое совещание на эту тему, с меньшим числом участвующих и без Головина, имело место у В. Д. Набокова, который в качестве управляющего делами Временного правительства обеспечивал формально и связь его с Кавказом. Совещание это не имело ни малейших последствий. Все это были в данный момент иллюзии и мечты кончавшейся эпохи.

Более авторитетное (все относительно!) Закавказское правительство создано было несколько позже снизу, а именно совокупностью местных организаций революционного происхождения (оставшихся верными Учредительному собранию и не признавших власти Советов) – под названием «Закавказский комиссариат» (ноябрь 1917 г.). После этого формальное обособление от России и создание особой Закавказской республики зависело только от внешних обстоятельств.

Глава II. Грузинский комитет в Петрограде

4. Дела обывательские

В конце 1917-го и начале 1918 г. мне довелось быть членом «национального комитета» грузинской колонии в Петрограде. После революции такие комитеты сразу как грибы появились всюду в пределах бывшей империи, от Польши до Тихого океана – где только имелась хотя бы небольшая горсточка людей грузинской породы. И возникли эти организации одновременно, самопроизвольно, свидетельствуя, пожалуй, о жизненности и безыскусственности грузинского национального движения.

Петроградский комитет занимал, по соглашению с владелицей, особняк графини Паниной на Фурштатской.

Обычные его функции – не особняка, а комитета – носили характер консульский (вещь важная при недостатке законной охраны лиц и имуществ) и продовольственный (вещь полезная, когда хлеб делался редкостью). Здесь, в комитете, было средоточие скудных известий, получавшихся из Грузии; здесь же попросту сходились, как в клубе, чтобы поболтать – эпоха к тому располагала – нередко за чашкой чая. В особых случаях созывались общие собрания грузинской колонии¹⁴.

Практическая полезность этой организации не вызывала сомнений: неоднократно комитету удавалось выручать из рук советской полиции лиц зря арестованных; не раз он накормил своих «подопечных» разными, льготно полученными, припасами. Однажды, по его милости, мы все питались в течение долгих дней… телячьими мозгами! Была затем неделя «гречневая» и т. д.

Боюсь, что наше политическое задание – содействовать, насколько это было возможно из Петрограда и в Петрограде, государственному «строительству» Закавказья (не принявшего, как известно, советского переворота 25 октября 1917 г.) – удавалось нам меньше, чем эта скромная «обывательская» работа для нужд нашей общины. Правильных сообщений с Тифлисом не существовало. Исторические пути России и Закавказья явно расходились.

Мы знали, конечно, и об образовании в Закавказье фактически независимой власти (комиссариата), и о программе, всенародно принятой в ноябре 1917 г. грузинским национальным конгрессом в Тифлисе; а главное, знали, как Закавказье было отягощено незавидным наследием бывшего русско-турецкого фронта, который с распадением русских армий приходилось принимать теперь на свои плечи новым краевым и национальным организациям. Но принести в этом отношении какую-нибудь пользу из Петербурга было мудрено.

5. Дела военные

В грузинских, а особенно в армянских кругах Петрограда и Москвы распространены были преувеличенные и сбивчивые представления о численности воинов закавказского происхождения, освободившихся от службы на российских фронтах и стремившихся обратно на родину – с готовностью будто бы ее, эту местную родину, «там» отстаивать от внешнего врага.

Помню одно посещение Смольного вместе с генералом Л. Ф. Тиграновым, уполномоченным армянского комитета. Мы были приняты лицом, «от которого все зависело», – А. Енукидзе; он обещал «содействовать» скорому возвращению домой освобождавшихся на европейском фронте армян и грузин; а также отпуску разных предметов военного снаряжения, до крайности необходимых кавказскому фронту.

Ни эти наши шаги, ни даваемые нам обещания не имели, разумеется, ни малейшего влияния на ход событий. Подготовлявшийся тогда мир между Россией и германскою коалицией был в этот момент единственной действительной «сферой влияния» советского правительства, и здесь его работа имела чрезвычайное значение. Заказказье же было фактически предоставлено самому себе.

«Объединись как следует Грузия и Армения, – говорил Тигранов (бывший офицер Генерального штаба) на обратном пути из Смольного, – они смогли бы и теперь с турками справиться, и, в будущем, создать неприступный бастион, оплот их независимости. Припомните карту» и т. д.

Увы! И Грузия, и Армения оставались до последнего момента лишь «географическими выражениями»; Временное правительство противилось формированию национальных частей; да еще вопрос, можно ли было их создать так скоро и в таком количестве, как требовалось; несомненно лишь, что некому было стать на место уходившей с фронта, разложившейся русской армии! Не буду, впрочем, останавливаться ни на этих фактах, ни на попытках разных «комитетов», «съездов» и лиц объединить, в частности, грузинский военный элемент в России и направить его в Грузию. Подчиняясь влиянию среды и «текущего момента» (нелепое, но обиходное выражение русского политического жаргона на Кавказе!), организации эти увлекались и аграрным вопросом, и программными спорами партий, а потому мало что могли сделать для приумножения военной силы Грузии или Кавказа.

6. Нечто о мире брест-литовском

В дни колебаний, предшествовавших подписанию Брест-Литовского договора (январь – март 1918 г.), в Петербурге жилось тревожно. Ожидали иногда чуть ли не со дня на день занятия столицы германскими войсками. Чувства по этому случаю выражались довольно разнообразные, но обыватель, кажется, не прочь был увидеть на Невском «прусскую каску». В чудодейственную силу германского порядка тогда очень уж верили; и не менее других те, кто с особым рвением ненавидел немцев в 1914–1915 гг.

Положение складывалось такое, что «национальным» общинам приходилось думать о том, как быть в случае прихода германцев. Грузинский комитет имел даже совместные с армянским совещания по этому поводу. Обсуждались разные формальные вопросы, не получившие, однако, практического значения, ибо германцы в Петроград не пришли¹⁵.

В это же приблизительно время – печать была тогда еще довольно свободна в Петрограде – я, по просьбе профессора Б. Э. Нольде, написал для журнала «Международная политика» статью¹⁶ специально о постановлениях Брест-Литовского договора, касающихся Кавказа.

Разрыв между закавказским комиссариатом и советским правительством сделался полным после разгона Учредительного собрания (11 января 1918 г.). Однако точных сведений о том, что происходило в Тифлисе в первые месяцы 1918 г., у нас в Петрограде не было. Но, зная мысли – а еще больше чувства – грузин и армян, я мог в своей статье высказаться с достаточным основанием о том, как они отнесутся к уступке Батума и Карса туркам. Я выразил уверенность, что Брест-Литовский договор неминуемо приведет к особым переговорам Закавказья с Турцией и другими державами и даст толчок к формальному, полному отпадению этого края от России – так и произошло на самом деле¹⁷. Но, прибавлялось в заключительных строках статьи, если такое решение и вытекает из сложившейся международной обстановки, оно, может быть, окажется временным: «Быть может, – писал я, – путь от поглощения Закавказья (Россией) к прочной федеративной связи с Россией пройдет через отделение от России».

Едва пять лет истекло с того времени, как написаны были эти строки, и вот Грузия и все Закавказье, отделившись действительно от России и утвердив свою независимость, уже успели подвергнуться вторжению советских войск (в 1920–1921 гг.); а с начала 1923 г. и формально восстановили связь с Россией. Связь эта именуется федеративной; будет ли она прочной?

Итак, гадание мое начала 1918 г. сбылось, к сожалению, в 1922–1923 гг.; мне же за это время пришлось поработать главным образом в том направлении, чтобы оно… не сбылось; во всяком случае, чтобы не сбылось ни в такой форме, ни в этих условиях!

Трудно было сидеть спокойно в Петрограде в такое время, когда Грузия и весь Кавказ оказались в необходимости выяснить и вести свою политику. Грузия воскресала из мертвых. Хотелось быть там, видеть происходящее.

В Петрограде меня в эти месяцы¹⁸ удерживала только работа в книгоиздательстве «Огни», ставившем себе очень широкие задачи, с 1917 г., когда деловое руководство им перешло в руки Н. Б. Глазберга. На моем специальном попечении была серия книг «Круг знания», в которой появился в 1917–1918 гг. целый ряд работ лучших научно-литературных сил Петрограда. Назову академиков и профессоров: Зелинского, Ростовцева, Бартольда, Карсавина, Преснякова, Фармаковского и др.

Политическая атмосфера, очевидно, не соответствовала этим занятиям. В то время как выяснялось бессилие Учредительного собрания и созревали жестокие события Гражданской войны, мы, в очередных заседаниях совета «Огней», под председательством Е. А. Ляцкого, обсуждали вопросы о переиздании «Книги маркизы» К. А. Сомова, «Истории русского искусства» А. Н. Бенуа, об организации печатания учебников и т. д. Как всегда в таких случаях, «несвоевременность» или «несовременность» были здесь лишь кажущимися…

Однако надо было ехать в Тифлис. И вернуться к лету, для продолжения литературно-издательской работы. Уехать я уехал, а вернуться в град Святого Петра уж не пришлось.

Глава III. Санитарный поезд № 133

7. Его удачи

Весной 1918 г. железнодорожное сообщение между российскими столицами и Кавказом было далеко не регулярным. В сущности, одиночный пассажир, не обремененный багажом, с исправными бумагами и средним счастьем имел достаточно шансов достигнуть своего назначения. Где-то – не то в Донской, не то в Кубанской области – шли военные действия между большевиками и корниловцами; при отсутствии точных сведений и изменчивости событий все это было как бы закрыто туманом и не пугало.

Но ехать одному, на свой страх и риск, не было суждено. Грузинскому национальному комитету пришлось заботиться об «эвакуации на родину» целого ряда лиц, стремившихся в Тифлис, Баку и т. д. по разным основаниям; кроме прямых подданных просились в партию эвакуируемых отдельные лица, довольно-таки разношерстные, которым следовало помочь.

Так возник вопрос об отправлении в Тифлис граждан, оказавшихся на попечении нашего комитета и желавших «вернуться на родину» особым поездом. Получено было принципиальное разрешение властей в Смольном. Но поезда нам дать не могли. Однако сказали: поищите, если найдете сами где-нибудь подходящий состав, приведите его сюда, и мы предоставим его в ваше распоряжение. Так и поступили. Осведомившись о том, что в Ярославле задержался и стоит без пользы санитарный поезд, оборудованный на средства города Баку, комитет отправил в Ярославль расторопного «толкача», который в одно прекрасное утро привел этот поезд и поставил его на каких-то закоулочных путях петроградского железнодорожного узла.

Тем временем получено было формальное разрешение отправить «санитарный поезд № 133» в рейс Петроград – Баку – Тифлис, с доставкой его, за ответственностью комитета, обратно; составлены списки пассажиров и их болезней (к этому обязывало обозначение поезда как санитарного).

28 марта мы, к собственному своему изумлению, тронулись таки в путь – с Финляндского вокзала. До последней минуты боялись, что какое-нибудь ведомство, учреждение или влиятельное лицо пожелают отнять у нас этот казавшийся столь драгоценным, провидением ниспосланный поезд!

До Ростова-на-Дону были в пути одну неделю. Странное впечатление производили пустые станции; уже сказывалась во многом заброшенность, железные дороги жили не вовсю, а лишь частично; но чувствовалась еще инерция прежнего уклада. Случались заминки; в конце концов всюду проскакивали. Продовольствовались своими запасами; на юге можно было кое-что покупать; состоявшие при поезде в качестве прислуги несколько пленных австро-венгерцев были нам довольно полезны.

В Ростове задержались суток на двое. Здесь отняли у нас часть вагонов, ссылаясь – признаться, не без основания – на недостаточную населенность нашего поезда. Впереди чувствовалась Гражданская война, в самом Ростове было неспокойно; в районе вокзала то и дело возникала паника; ставились и уводились часовые, появлялись пулеметы, и трудно было разобрать, кто усмиряет, кого усмиряют, где зеваки и где власть. Было, в общем, жутко; «население» поезда, довольно-таки беспечное и жизнерадостное до сих пор, заметно приуныло.

…Мы приближались, сами того не зная как следует, к настоящему театру Гражданской войны. На станции Кавказская нас отказались пропустить дальше. Вступили в переговоры с местным советским начальством – безрезультатно. Говорили по проводу с Екатеринодаром, ссылались на Смольный, на наши бумаги – особого успеха не имели. Оказалось, что ввиду боев с добровольцами в районе Екатеринодара¹⁹ наш санитарный поезд (имевший при себе свой штат и оборудование) был истинной находкой для советских властей: решено было его реквизировать, несмотря на особое назначение, данное ему из Петрограда. Как ни чувствовали мы себя обиженными, но прекословить не могли, да и распоряжение, правду сказать, вполне оправдывалось жестокими обстоятельствами тех дней. Раз были раненые, приходилось, по справедливости, уступить им наш поезд. Нам же, взамен того, предоставили несколько теплушек. Был, конечно, произведен обыск всех наших вещей. Словом, причинены все неприятности, как-то сразу и так позорно вошедшие в обиход русской жизни после революции.

Однако нас отправили дальше вслед за другим поездом, в составе которого был, как оказалось на станции Кавказская, один вагон с эшелоном расформированного «иверийского» полка, о котором упоминалось выше.

Треволнения были так велики, что мы не имели времени, чтобы оценить, как надлежало, переход от отощавшей, обедневшей уже внутренней России к тучным полям Кубани, еще богатой хлебом и всякими дарами.

8. Злоключения

Станцию Тихорецкая прошли с затруднениями, но без особых обид. Перед самой станцией Армавир (это было примерно 7–8 апреля 1918 г.) продолжительная задержка. Можно было видеть у станционной платформы другой поезд и огромную толпу народа вокруг. Что там происходило – нельзя было разобрать.

Когда наконец путь освободился и наш поезд подошел к вокзалу, толпа, сильно взбудораженная, только начинала расходиться. Тут было много, как они раньше назывались, «подонков общества» – того оборванного, обтрепанного, малопривлекательного люда, которым всегда так изобиловали железнодорожные центры Кубанской области; толпы солдат, явно сбившихся с толку и с вовсе не приветливым выражением лиц; гораздо меньше казаков, коренных кубанцев, выглядевших довольно-таки растерянно. Надвигалось что-то недоброе.

Наш поезд немедленно был оцеплен, и приказано было не выходить из вагонов. Слушая из дверей теплушки обрывки разговоров на платформе, мы узнали, что в переднем поезде найдено было оружие и обнаружены корниловцы с «золотыми эполетами» и «печатями».

Поразила меня одна старая крестьянка, особенно напиравшая на эти «печати» и «золотые эполеты», за которые их вот «небось расстреляют». Заключение это представлялось ей совершенно неизбежным: как же, ведь кадеты, корниловцы, объяснял кто-то рядом. Как не сказать: святая простота! Но от такой святости да упасет Господь каждого из нас.

Мы попали в один из местных фокусов Гражданской войны или порождаемых ею случайных бесчинств: все вольные, прибывающие с севера, считались здесь подозрительными по «корниловщине».

Пришли обыскивать наш поезд: молодые люди, одни с претензией на лихость, другие с виноватым выражением простецких лиц; вместе с ними военные команды со следами недавней еще дисциплины. Были среди нас люди весьма имущие, имевшие при себе много ценных и ненужных вещей: они трепетали, ожидая, что отнимут все «до последнего платка» (такие ходили слухи). На самом деле ничего почти ни у кого не отняли. С револьверами, конечно, пришлось всем расстаться. Но теплушки наши продолжали быть под стражею, и мы оставались в полной неизвестности.

Несомненно было, что здесь, в Армавире, нам грозит террор – быть может, случайный, «иррегулярный», но тем более опасный. Как, однако, отсюда выбраться? Обсуждая этот вопрос с А. М. Хоштариа²⁰, мы быстро нащупали грунт. Он твердо помнил, что один его знакомый, наш соотечественник Ж., занимал в Армавире какую-то должность. Он мог нам помочь. Но как его найти? Очень просто. «Здесь имеется, – предположил я, – буфет, а хозяин и прислуга в буфете, наверное, грузины. Пошлем за „нарзаном“, принесет его лакей, наверное, ловкий и „сознательный“, он нам мигом разыщет вашего спасителя». Проходивший мимо железнодорожник согласился, за небольшое вознаграждение, прислать «минеральной воды» – и вот через несколько минут вода эта уже пенилась в стаканах. Пока она пенилась, Хоштариа успел сказать все, что следовало, а молодой человек из буфета не замедлил смекнуть и ответить, что было нужно.

Стоявший рядом часовой, черноземный серяк, рявкнул: «Не велено тут говорить по-вашему!» – едва ли он понимал, что изрекал целую государственную программу! Но буфетный юноша огрызнулся: что, не понимаешь, теперь свобода, каждый может говорить на своем языке (тоже программа!) – и с негодующим видом побежал обратно.

Через час в конце платформы появился и прошел мимо нас, с видом совершенно постороннего лица, начальник железнодорожной милиции участка: это и был Ж.

Ночь провели в вагонах под стражею. Утром был роздан кипяток, а позже объявили, что поведут в тюрьму. Суматоха, смятение, женские вопли. Тогда объяснили: не совсем в тюрьму, а в чрезвычайную комиссию; а уж оттуда… Выстроились мы в ряды, окружили нас цепью караульных солдат и повели через весь Армавир в комиссию. По улицам встречные смотрели как на обреченных. Было нас всего человек, думаю, пятьдесят – шестьдесят, и допрос затянулся. Члены комиссии, так себе, молодые люди ложно-военного обличья, выслушивали наши объяснения сравнительно милостиво. Ж. уже принял свои меры, и в «производстве» участвовал представитель… местного грузинского комитета. Вполне либерально. Допрос окончился, и нам объявили, что мы свободны. Чего же лучше? Мы почувствовали себя совсем школьниками. Впрочем, большая часть наших спутников выехала в тот же день из Армавира в Туапсе: эти избрали благую часть. Меньшинство (человек десять – двенадцать) осталось в Армавире: нас приютили на ночь грузины-армавирцы. Мне, вместе с С. Кедиа, выпало воспользоваться гостеприимством одного земляка, служившего в Армавире по акцизу, в грузинской же политике единомышленника национал-демократической партии: он был в полном восторге от такой чести – предоставить ночлег видному лидеру этой партии, Кедиа, но и мне от этого было удобство.

Радовались преждевременно: на следующее же утро нам сообщили в грузинском комитете, что арестованные в день нашего прибытия в Армавир офицеры и другие (числом около сорока лиц) обвиняются в принадлежности к добровольческой организации и что их будут судить на солдатском митинге. Армавир совершенно в руках этих солдат (ушедших с кавказского фронта). Ни казачьи власти, ни регулярные большевистские организации ничего не могут с ними поделать.

Как говорили, при задержании этих военных найдено было оружие, главным образом винтовки, привязанные под вагоном и, по-видимому, принадлежавшие нескольким горцам, зачислившимся было в Иверийский полк и возвращавшимся в Терскую область. Печати и другие канцелярские вещи принадлежали этому же полку. Что касается офицеров, то они частью возвращались в Тифлис по делам службы, например те, что ездили в Петроград за бронированными автомобилями для кавказского фронта; другие же направлялись восвояси, в разные города Закавказья.

Были среди этих арестованных лица, совершенно случайно попавшие в воинский вагон; например, двое студентов, пересевшие к офицерам – играть в карты – из нашего поезда чуть не на станции Кавказская. Все они, без исключения, числом тридцать девять, были митингом солдат в этот же день приговорены к умерщвлению – несмотря на все старания грузинского комитета (среди осужденных было тринадцать грузин) и других организаций. Расправа была произведена тут же, с помощью пулемета, и с жестокостью, которая тогда еще поражала, а теперь никого не удивит.

Казалось, весь Армавир оцепенел: разгулявшийся, спущенный с цепи зверь мог грозить каждому. Тем более место богатое, торговое.

Мы сидели притихшие, подавленные в помещении грузинского комитета; внезапно один из членов его прибегает с известием: нас ищут – солдаты кричат о вчерашнем послаблении, об освобождении явных корниловцев; они собираются сами с нами расправиться; наконец, и комитету грозит опасность, ибо он сам теперь под подозрением – словом, нам следует поскорее спасаться из Армавира.

Благодаря связям и толковости Ж. мы немедленно привели в осуществление следующий план: теплушка с нашими вещами будет охраняться на станционных путях милиционерами Ж.; мы, по двое или по одному, дабы не привлекать внимания, отправимся на вокзал, как только стемнеет; после полуночи прибудет поезд из Тихорецкой и ночью же отойдет на Минеральные Воды (последний поезд, так как на следующий день, за отсутствием топлива, движение прекращалось); к этому-то поезду и будет прицеплена в последний момент наша теплушка, наглухо закрытая – под видом товарного вагона, – и таким образом мы выберемся из Армавира.

Едва наступил вечер, мы разными путями направились к станции, проникли в свой вагон и, усевшись на вещах, стали ждать. Стемнело. Милиционер с винтовкой, доверенное лицо Ж., сел к нам «на всякий случай». Другой снаружи вел наблюдение. Нас куда-то передвинули; потом все смолкло. Сидели без огня; переговаривались вполголоса. Милиционер стал рассказывать, монотонно, равнодушно, о казни тридцати девяти, которую он видел сегодня. «Ничего с солдатами не поделаешь: вот и вас, видно, ищут. Должно быть, скоро будут сюда, к поезду… Да вряд ли отыщут… А капитан не пожелал копать, так ему прикладом локоть перебили…» – возвращается к своему рассказу наш охранитель.

Наступает жуткое, бесформенное молчание. Позже начинается рассказ о том, как «вот на прошлой неделе здесь на сестре милосердия пулемет нашли. Артиллерист стоял рядом – как хватит ее саблей по плечу, все плечо разрубил; она, как ни в чем не бывало, дальше идет; тут другой ее хвать по другой руке…» и т. д., – наш страж передавал все подробности с таким равнодушием, будто речь шла о самом будничном обстоятельстве. Впрочем, это и было «будничное обстоятельство». Послышалось чье-то рыдание, скоро подавленное, – «товарный вагон» должен безмолвствовать.

Длительная тишина. Позже внезапный свисток – другой – грохот приближающегося поезда, и, затем, обычный станционный гул, скоро, впрочем, заглохший. Снова какая-то возня, громкие голоса на вокзале. «Должно, вас ищут», – шепнул стражник.

Слышно было движение маневрирующих паровозов. Толчок, и нас куда-то двинули, перевели на другой путь, к чему-то прицепили. Скоро распознали мы голос Ж., говорившего по соседству с одним из милиционеров. Затем и наш стражник, отодвинув дверь теплушки, неслышно выскользнул в темную ночь; новый свисток – и поезд тронулся из Армавира, где тридцать девять замученных людей брошены были в ими же вырытый ров.

9. Привал в Пятигорске

Прибыв на станцию Минеральные Воды, узнали, что движение с часу на час должно прерваться и что едва ли доберемся до Владикавказа. Пришлось остаться и избрать местопребывание в пределах «группы». Поселились в Пятигорске, с крутым переходом от теплушки к комфорту первоклассной гостиницы «Бристоль». В это время, то есть в середине апреля 1918 г., в Пятигорске, да и в других поселениях этого района, было сравнительно спокойно. Равновесие общественных сил еще как-то держалось и уживалось с признанием советской власти; пришлого населения было сравнительно мало, и изобилие во всем было полнейшее.

В Пятигорске дошел до нас слух о перерыве Трапезундской конференции, о падении Карса и Батума, о формальном провозглашении независимости Закавказья. Еще больше потянуло нас в Тифлис – между тем приходилось бездействовать, вдыхая целительный воздух, и ждать удобного случая к отъезду.

Я чуть было не собрался ехать во Владикавказ на дрогах, по колесной дороге – весной это даже соблазнительно; но члены грузинского комитета (везде на группах были такие комитеты-консульства революционного происхождения) отговорили от этого намерения: «Убьют и ограбят в пути, несомненно». Вот вам, говорил я себе, и рах rossica, о значении которого на Кавказе я как-то писал в «Русской мысли»!

В условиях пятигорской сытости и довольства (позже и здесь все было уничтожено дотла двуногой саранчой!) подошла к концу эта неожиданная пауза в нашем путешествии. Иные из нас стали прибавлять в весе; очутившись – явно случайно и явно временно – в обстановке прежнего, привычного для них быта, они легко принимали это мимолетное за постоянное; прежний оптимизм и прежняя уверенность возрождались в них с возвращением утренней ванны и хорошо поданного завтрака! Но не есть ли эта живучесть наивного оптимизма одна из движущих сил так называемого «буржуазного», то есть всякого зависящего от людской предприимчивости, строя?

Глава IV. На Кавказе

10. Снова в путь

Как только восстановилось движение, мы продолжали наш путь, по-прежнему в товарном вогоне; снова подвергались обыскам, опять объяснялись с различными молодыми людьми во френчах – той несметно расплодившейся во время войны породы, для которой армия и полувоенные организации (учреждения земского, городского союзов, Красного Креста и т. д.) послужили питательной культурой и которая естественно и неизбежно нашла свое применение в революции; встречались с возвращавшимися в Россию войсковыми эшелонами и опять убеждались в том, что война 1914–1918 гг., народу чуждая и непонятная, была со стороны России огромным, кровавым недоразумением… Здесь особенно бросалось в глаза, что искусственное равновесие империи рушилось, и отдельные составлявшие ее живые силы или случайные отбросы выявлялись теперь в своей особости и в меру своей жизненности – вот казачество; вот горцы; вот городской пролетариат; вот бывшие войска империи, превращающиеся в скопища вооруженных бродяг, и т. д.

Казалось, и силы природы не могут остаться в стороне от этого всеобщего передела, когда усилиями миллионов и сдвигами народных масс всюду поколеблены старые грани государственных владений и начато как бы новое «генеральное межевание»; казалось, и этот горный хребет возвращался теперь к своему изначальному географическому смыслу – быть каменкой, чудовищной межой, быть барьером, брошенным на краю необозримой российской равнины, дабы на этом участке дать форму и предел бесформенному и беспредельному.

Во Владикавказе задержались на короткое время. Грузинская колония, считая нас в числе погибших в Армавире, собиралась было уже служить по нам панихиду, на которую мы, таким образом, имели все шансы попасть – однако, видя нас живыми, ее отменили, устроив, взамен того, торжественный обед. Я же лично, отделившись от моих спутников и получив место в автомобиле, возвращавшемся в Тифлис, поспешил туда.

Во Владикавказе мы встретили агентов Закавказского правительства, приехавших закупать зерно. От них узнали более подробно о том, как провозглашена была независимость Закавказской республики, как образовалось правительство под председательством А. И. Чхенкели, и о том, как предполагалось, в ближайшие дни, возобновить в Батуме переговоры с турками, оказавшиеся столь бесплодными в Трапезунде.

Обстоятельства сделали необходимым выступление Закавказья, отдельно от России, в международной политике. Меня чрезвычайно интересовали условия и цели этого выступления: я охотно принял бы участие в предстоявшей работе. Выехавший вместе со мною из Владикавказа близко связанный с вождями грузинских с.-д. (меньшевиков) А-дзе уверял меня, что Закавказское правительство, несомненно, пожелает воспользоваться моими услугами и что дело, собственно, за мною.

На окраине Владикавказа наткнулись на заставу в молоканской слободе. Вооруженные до зубов бородачи с железными прутьями в руках (для прощупывания мешков) обыскали нас, без зверства (вообще, эта молоканская застава считалась одной из самых суровых), и мы покатили по участку Военно-Грузинской дороги, бывшему под наблюдением горцев-ингушей. Впрочем, отсюда до Тифлиса ехали уже без помех и задержек.

11. По Военно-грузинской дороге

Перед величием гор, как всегда, казались смешными и мелкими раздоры людей, их стремление к взаимному уничтожению и учительству; прекраснее и чище, чем когда-либо, были снега наверху, и особенно недоступны утесы под ними; а встречавшиеся изредка обитатели смежных ущелий были так далеки тому, что мы оставили в России, и зато, думалось, столь близки к вековечным взаимоотношениям человека и природы.

Пустынно было по Военно-Грузинской дороге. Перевалы только что очищались от снега; да и обстоятельства не позволяли посещать эти места тем тысячам володь и шурочек из Костромы и Можайска, которые в прежние годы долгом считали изображать свои имена на камнях, скалах и стенах, показывая стремление человеческой козявки напомнить о себе этими жалкими пятнышками там, где воображение искало достойной рамки для великого страдания Прометея.

Около замка царицы Тамары вспоминаю недоумение академика Н. Я. Марра по поводу превращения Лермонтовым величественной, иконописной Тамары грузинской истории в распутницу, сбрасывающую случайных любовников с Дарьяльской скалы. Мне кажется, однако, что так занятнее… для шурочек и володь.

Автомобиль наш оказался слабосильным. Пришлось заночевать в Пассанауре, где все «вакансии» были заняты армянскими семьями, выбиравшимися из Тифлиса в ожидании прихода турок. Тяжкий молот был занесен над Закавказьем, и горе слабым, неустроенным!

На следующее утро – в путь к Анануру, Мцхету. Всем памятен пейзаж на этой стороне хребта, нежная округлость там гор и предгорий, покрытых молодым кудрявым лесом, мягкость лугов, пестрота цветов на них, музыка потоков. Посреди этого благоухания башни и церковь Ананурского замка говорят громко о старой Грузии, о временах рыцарских, о временах наивной веры и наивного обычая.

Около Душета поразительная встреча: нескончаемый караван «фургонов» с белыми верхами, запряженных четверками; повозки тяжело нагружены всяким скарбом и добром, на котором разместились дети, женщины, старики. Мужчины идут рядом, ведут коров, лошадей. Сотни таких фургонов направляются к северу. Это молокане из Карсской области перебираются на Кубань, куда они заранее посылали ходоков высмотреть земли; так что идут не наобум. Могучее племя, они на новом месте только выиграют. В Карсской области начиная с 1914 г. из-за близости театра войны им было тяжело; а с уходом русских войск они и сами предпочли выселиться – махнув рукою на насиженные места и изверившись в прочность военного счастья России еще с того времени, когда в декабре 1914 г., во время памятного саракамышского наступления турок, им пришлось хлебом-солью встречать их на станции Ново-Селим.

Последовавшее за революцией движение из Закавказья обратно в Россию русских поселенцев, столь знаменательное и стихийное, пророчит ли конец той колонизационной политики русского правительства, которая в XX столетии осуществлялась с энергией и крайним выражением которой, уже во время войны, был проект создания евфратского казачества (русский вариант разрешения армянского вопроса)? Во всяком случае, со свободным развитием народов Закавказья такая политика была бы несовместима.

12. В Тифлисе весной 1918 г.

Но… мы уже успели приехать в Тифлис. День был солнечный, теплый, оживление на улицах и вид толпы, явно жизнерадостной и кротко настроенной, резко отличались от всего, к чему мы привыкли за последний год в России: мы почувствовали себя не только в другом климате, но и в другой среде. И здесь, очевидно, революция делала свое дело: но пути ее были иные, и формы проявления не те.

Разлагающая сила общерусской революции встретилась здесь с ею же освобожденными, ею же поощряемыми стремлениями народов к национальному и государственному самоутверждению: это одна из причин сравнительной сдержанности, сравнительной умеренности революционного процесса на Кавказе в 1917–1918 гг.

Таково было общее впечатление, полученное мною в Тифлисе осенью 1917-го и теперь весною 1918 г. Я не имел времени особенно углублять его: всего несколько дней пришлось провести в этом Тифлисе – столице независимого Закавказья, с 9 апреля.

Независимое Закавказье! Нельзя сказать, чтобы этот формальный выход из состава Российской империи был сделан в порыве горячего национального увлечения. Нет, он был вызван практической необходимостью подписать мир – свой «Брест-Литовский» мир и тем фактом, что Закавказье не признало большевистского переворота 25 октября.

Этим, во многих отношениях значительным, непризнанием народы Закавказья явно выключали себя из рамок централизованной русской государственности и общественности.

Учрежденный 15 ноября (старого стиля) 1917 г. закавказский комиссариат (Е. П. Гегечкори – председатель) являлся коалицией революционных и национальных организаций и был фактически первым независимым правительством Закавказья. Это было правительство выборов в Учредительное собрание (всероссийское) и поддержания Кавказского фронта.

После фиаско Учредительного собрания в январе 1918 г. вопрос войны и мира остался единственной жизненной связью Закавказья с Россией: связь эта была перерублена Брест-Литовским договором. Закавказское правительство попыталось отстоять свои интересы путем прямых переговоров с Турцией (Трапезундская конференция, февраль – март 1917 г.) и путем военной обороны («закавказская демократия» против «турецкого империализма»). Из дипломатических переговоров в Трапезунде ничего не вышло, а попытка военной обороны окончилась очень скоро и очень постыдно потерей Карса и Батума (1 апреля). Приходилось, не шутя, подписывать мир, и для этой цепи собиралась новая конференция, на этот раз в Батуме. А так как для подписания мира Закавказье должно было являться правоспособной стороной, то и требовалось, для сей печальной надобности, провозглашение его независимости. Что и было сделано. Одновременно образовалось новое правительство с председателем – А. И. Чхенкели, главным делегатом Закавказья в Трапезунде. Это правительство, являвшееся коалицией национальных групп – уже помимо всякой связи с Россией, – имело перед собою определенную задачу – вывести Закавказье из войны.

Турки занимали не только Батум, но и Озургеты, Ахалцих и Абастуман; иначе говоря, Тифлис и Кутаис были под непосредственной угрозой военного занятия; армянские провинции были частью уже заняты, частью – накануне того. Армянское население Тифлиса особенно должно было опасаться прихода турок: многие выезжали уже на север, и мы встречали таких на Военно-Грузинской дороге.

Несмотря на такое положение, тифлисская толпа, повторяю, показалась мне беззаботной и жизнерадостной, когда 27 апреля 1918 г. наш автомобиль остановился у здания казенного театра.

«Помогите нам». – «Готов к услугам, чем могу» – к этому, в сущности, сводился несложный диалог мой с Чхенкели (главой Закавказского правительства) и с Н. Жордания, который в правительство не входил, но был главным вдохновителем краевых политических организаций (советов), опираясь на руководимую им социал-демократическую партию.

Под председательством Чхенкели приступала к работе комиссия по выработке конституции Закавказья – в эту комиссию мне и предложили вступить. Я поморщился. «Вопрос о конституции и самом существовании Закавказья разрешится в Батуме – не могу ли я быть вам полезным там?» Решено было воспользоваться моими услугами в Батуме.

На одном заседании конституционной комиссии (4 мая) пришлось все же присутствовать. Шел обмен мнениями по общему вопросу: на каких основаниях строить Закавказскую федерацию? (Новое государство уже официально именовалось федеративной республикой.)

Мнения излагались различные. Некоторые из присутствовавших мусульман полагали, что каждая из трех частей Закавказья должна получить право самостоятельной внешней политики.

Баку был в руках большевиков, а турки находились у самых подступов к Азербайджану; «внешняя политика», желательная нашим татарам (освобождение Баку), могла бы оказаться вовсе не по вкусу армянам и т. д. Все это было довольно ясно – странным могло казаться лишь столь скороспелое объединение весьма разнородных стремлений под флагом Закавказской федерации или под наименованием «демократии Закавказья».

Нет, решительно, в мае 1918 г. несвоевременно было заниматься разработкою конституции для Закавказья.

Но сил было много, они искали своего приложения; революционные лозунги казались чудодейственным талисманом…

Местная демократия давно уже завладела дворцом бывших наместников. С ней там уживались еще учреждения кавказского фронта, прозябавшие больше по инерции. С того момента, как (в ноябре 1917 г.) так называемая Красная гвардия, руководимая Джугели, захватила арсенал, город был защищен от посягательств со стороны проходивших с фронта в Россию эшелонов и порядок охранялся сносно.

Словом, если бы не турецкая опасность, Закавказье, может быть, и справилось бы со своими внутренними затруднениями: в его сборном правительстве, в национальных советах, в сейме запросы и чувства его населения получали достаточно полное выражение и трудная работа по организации здесь республиканского федеративного строя могла бы, чего доброго, начаться.

Но… надо было ехать в Батум.

Глава V. В Батум к туркам

13. Как это случилось

Впечатлениям очевидца Батумской конференции 1918 г. полезно предпослать несколько слов о событиях и обстоятельствах, вызвавших это первое дипломатическое соприкосновение кавказских народов с державами Европы – исторически и политически вся сила была именно в последнем, хотя преимущественно разговор велся с Турцией²¹.

Когда, в ноябре 1917 г., образовался Закавказский комиссариат, невозможность дальнейшего ведения войны против Турции на русско-турецком фронте не вызывала сомнений, и решено было заключить с этою державой перемирие. Условия его были выработаны русским военным начальством фронта, сохранившего еще свою видимость (к сожалению, одну только видимость!), и само перемирие подписано 5 (18) декабря 1917 г. в Эрзинджане. Одновременно установлена была между воюющими демаркационная линия в пределах Азиатской Турции, от Черного моря до озера Ван.

Несколько позже по почину турецкого правительства был выдвинут вопрос о начатии мирных переговоров с Закавказьем (начало января старого стиля 1918 г.).

Комиссариат, не зная точно о судьбе Учредительного собрания и ожидая заключений по вопросу о том, как же быть, хотя бы от существовавших тогда различных государственных (несоветских) новообразований Юга России, не был в состоянии дать определенный ответ на турецкое предложение.

Среди этих колебаний, вызванных не только затруднительностью положения, но и чувством «имперской» лояльности, а также живой еще мыслью о единстве российской революции и демократии, драгоценное время упускалось; фронт окончательно рушился; «демаркационная линия», не поддерживаемая с этой стороны, не стесняла более турок; и под предлогом насилий, допущенных армянскими частями над мусульманским населением, они начали в конце января (по старому стилю) 1918 г. наступление по направлению к русско-турецкой границе.

Только с созывом Закавказского сейма (10 февраля 1918 г.) было наконец – с новыми проволочками – принято решение: вести с турками самостоятельные переговоры о мире, местом переговоров избрать Трапезунд – тогда еще занятый кавказскими войсками, и добиваться в переговорах с Турцией сохранения государственной границы 1914 года и автономии Армении «в рамках турецкой государственности» (16 февраля по старому стилю). И это в такое время, когда Кавказский фронт всюду рушился, как подгнившее здание.

Не успели в Тифлисе остановиться на этом решении, как 17 февраля получено было телеграфное сообщение Карахана о решении Советов подписать Брест-Литовский договор и об уступке этим актом округов Карса, Батума и Ардагана, то есть о коренном изменении в пользу Турции границы 1914 г. на Кавказе. Намеченные сеймом основания мира приобретали явно утопический характер.

Турция не замедлила, конечно, потребовать полного очищения предоставляемых ей территорий, к которым войска ее уже фактически приблизились (25 февраля по старому стилю); а Закавказское правительство еще до того (17 февраля) заявило протест против уступки закавказских провинций актом, «заключенным без ведома и одобрения Закавказья»²².

Трапезундская конференция, как это ни странно, все же состоялась. Турки, получив три санджака из рук России и спеша вступить в обладание ими, очевидно, не прочь были иметь на этом приобретении штемпель и Закавказья.

Что же касается делегации последнего, она, как видно, надеялась добиться разрешения поставленных ей задач, несмотря на коренное изменение политической обстановки после Брест-Литовска и на фактический развал фронта: теперь и Трапезунд был уже опять турецкий.

Трапезундская конференция, начавшаяся 27 февраля по старому стилю и закончившаяся 1 апреля отзывом обратно в Тифлис закавказской делегации, привела к следующим дипломатическим результатам: Закавказье – согласно ультимативному требованию турок – обязалось признать Брест-Литовский договор с его столь тяжкими для Грузии и Армении, но в данный момент неустранимыми условиями; окончательный мир подлежал заключению Закавказьем, конечно, не с одной Турцией, но и с ее союзниками (Германией, Австро-Венгрией и Болгарией); для этого, однако, предварительно должна была быть провозглашена независимость Закавказской республики. Было даже условлено – правда, частным образом, – что в работах конференции делается лишь перерыв – несмотря на отзыв закавказской делегации.

Впрочем, так судили в Трапезунде; в Тифлисе же сейм, в порыве явной экзальтации, признал необходимым продолжение войны, после уверений Церетели, что «идти на условия Брест-Литовского мира мы не можем: народные массы его не примут», и заявления Гегечкори, что «в настоящую минуту у правительства не может быть иного решения, как война с Турцией»²³. На этом основании делегация и была отозвана из Трапезунда 31 марта по старому стилю. Словом, решили попытать военного счастья – при отсутствии надежных войск и несмотря на открытое заявление сеймовых мусульман: «Принять активное участие в этой войне мы не можем, и потому активная ответственность не падает на нас».

В этих условиях революционная риторика, парламентские речи, обращения к народам, призывы разных организаций: «всем на фронт» и прочее заменяли собою в совокупности то, что в давнишних китайских войнах делалось с помощью изображений драконов и других страшилищ.

Недоразумение длилось не долго.

В тот самый день, когда в конце заседания сейма, насыщенного энтузиазмом и пафосом, Н. Жордания заявил, что «мы вступаем официально на военную арену», турки – совершенно «официально» – вступили в Батум. Одновременно они подвигались к Карсу, который был занят 12 апреля по старому стилю.

Из военной линии, очевидно, не выходило ничего хорошего, и решено было снова налечь на линию дипломатическую.

9 апреля провозглашена была независимость Закавказской федеративной республики; и тогда же постановлено принять меры к скорейшему заключению мира. Но, вполне неизбежно и последовательно, правительство Е. Гегечкори вышло в отставку и было заменено первым (и, впрочем, единственным) кабинетом Закавказской федеративной республики, сформированным А. И. Чхенкели.

10 апреля закавказским командованием дан был приказ о приостановлении военных действий; турки ответили таким же распоряжением, но поспешили, не ожидая полной и методической эвакуации Карса, с вывозом всего казенного имущества и сдачей им затем крепости, было решено немедленно ее захватить, что и произошло 12 апреля.

После этого турецкому главнокомандующему не оставалось ничего иного, как сообщить в Тифлис о признании независимости Закавказья османским правительством и о назначении, согласно желаниям Тифлиса, местом дальнейших переговоров 15 (28) апреля 1918 г. Батума.

Турки уже заняли провинции, доставшиеся им в Брест-Литовске; и одновременно невозможность для неустроенного, потрясенного Закавказья ведения самых простых военных операций была доказана.

В таких-то условиях собиралась Батумская конференция.

14. С «делегатским» поездом

Рассказывают: когда закавказская делегация, посланная для переговоров в Трапезунд, высадилась на берег с вспомогательного крейсера «Король Карл», это было 27 февраля (по старому стилю) 1918 г., кто-то из турок заметил, что если это все население «договаривающейся стороны», то прибывших мало; если же это только делегация – их слишком много²⁴.

Делегация, предназначенная к отправлению в Батум, состояла из 45 человек – цифра чрезмерная, но объяснимая, помимо других причин, специальными политическими условиями Закавказья – сборностью его власти, наличием разных не доверяющих одно другому политических слагаемых.

Делегатов было, собственно, шесть: Чхенкели и Николадзе – от Грузии, Гаджинский и Расул-заде от Азербайджана, Качазнуни и Хатисян от Армении. Были также советники, представители ведомств, национальные секретари, то есть секретари национальных советов – грузинского, армянского и мусульманского; военная миссия в составе двух генералов и трех полковников и т. п.

Все пахло импровизацией: не было ни времени, ни спокойствия, чтобы подготовиться к делу методически.

Отъезд назначен был на 5 мая, специальным поездом, куда пристроились также многие, желавшие ехать по своим делам в занятый турками Батум. Трудно было попасть на вокзал, если вы не располагали автомобилем; но еще труднее было поезду тронуться с места; что, однако, произошло поздно ночью.

Ранним утром в Квирилах. Как не воздать хвалу весенней красе полей верхней Имеретии, так прилежно обработанных! Белые церкви селений; там и сям развалины башен по зеленым ущельям – богата Грузия романтическими пейзажами!

В этом одно из утешений ее бедности. Другие давно к утешению прибавили бы и доход.

Мягкость гурийского ландшафта (мы уже в Гурии) так не вязалась с мыслью, что тут поблизости окопы, позиции османов.

В Супсе опять остановка: почетный караул от грузинских частей. Пехотинцы, артиллеристы и кавалеристы; все в пешем строю без оружия.

Чхенкели вразвалку проходит перед ними, сопровождаемый военными; говорит речь – в глазах офицеров, вольноопределяющихся как будто бы огонек, солдаты же непроницаемы.

Ответных слов не слышно.

Среди серых шинелей встречаю одного тифлисского адвоката – добровольца. Много разговоров о том, как пал Батум, о Чолокском деле, где, как здесь уверяют, чувствительно пострадали турки (уже после занятия Батума)²⁵; о неправильной приостановке озургетской операции, «как раз когда Озургеты переходили уже обратно в наши руки» и т. д.

Этой весной крестьянам Гурии пришлось-таки расплачиваться за легкомыслие и опрометчивость, с какой в сейме постановили возобновить войну.

Турки на деле без всякого сопротивления, формально же как будто с боя, вошли в Батум.

Все наше положение в предстоящих переговорах испорчено этой преждевременной, а главное – ненужной пробой сил.

Карс и его оборона армянами во всем дополняет картину.

Белый флаг над нашим поездом. Вот турецкие окопы, а дальше и расположение их войск. Корявые, неуклюжие солдаты. Тоже драгомировская «серая скотинка»… И может быть, «святая»?

Прибываем в Батум и располагаемся в отеле Oriental, на набережной, рядом с морской таможней.

15. Чувства и лица

И месяца не прошло с тех дней, как произнесены были в сейме страстные речи на тему: Батум или смерть! Без Батума и жизнь не красна! – и вот делегаты независимого Закавказья оказались в Батуме; но не у себя, а в гостях у турок (6 мая 1918 г.).

Депутаты в сейме вовсе не переоценивали значения Батума для Закавказья, и в особенности для Грузии; оно действительно чрезвычайно велико и общеизвестно. Но и Батум, и Карс, как части огромного военно-пограничного оборудования Российской империи, рассчитаны были на оборону ее обширными средствами. При известных условиях они могли бы сделаться (и, возможно, сделаются когда-нибудь) элементами планомерного военного устройства собственно Кавказа или Закавказья: это не могло совершиться внезапно, на рубеже 1917 и 1918 гг., когда все рушилось.

Словом, оказалось невозможным охранить границы от турецкого вторжения. Легко, однако, было видеть, что занятие неприятелем, например, Батума вовсе не могло считаться окончательным: это зависело бы от общего исхода войны. С Турцией, следовательно, приходилось договариваться, в сущности, лишь о некотором modus vivendi; преимущественно об обеспечении экономической связи Батума с Закавказьем. Но общественное мнение в Грузии относилось к вопросу с крайней нервностью; а в частности, социал-демократы, имевшие в Батуме один из главных своих приходов, труднее всего мирились с тем, что они – преждевременно и преувеличенно – считали смертельным ударом для Грузии. Опасались также ущерба от этой потери вообще для дела революции и демократии.

Армяне были в совершенно понятном ужасе: с возвращением Турции в Карс создавалась угроза всему будущему Армении, и казавшиеся так хорошо охраненными провинции русской Армении подвергались теперь непосредственной и смертельной опасности. Очевидно, армяне должны были явиться в Батум с еще более тяжелым чувством, чем грузины.

В ином положении находились азербайджанцы. Они в турках начинали видеть сородичей, способных во многом им помочь; ничто не побуждало их смотреть трагически на предстоявшие батумские переговоры.

Из этих столь различных мотивов, оценок, опасений, стремлений надлежало теперь извлечь общую закавказскую политику!

Представим себе также чувства турок при занятии ими Батума. Они как бы возвращались сюда, после 40-летнего отсутствия. И хотя то, что они нашли здесь в 1918 г., мало походило на Батум, оставленный ими в 1878 г., они смотрели на провинции (санджаки), уступленные им в Брест-Литовске, как на своего рода турецкую Эльзас-Лотарингию, возвращенную по принадлежности²⁶. К этому особому чувству присоединялось нечто более общее: с давних уже пор Турция привыкла терять провинции и отдавать города. Впервые с того времени, как мощь султанов пошла на ущерб, войска турецкие заняли город, достаточно известный и значительный, чтобы успех этот льстил тщеславию Стамбула. Какое ни есть утешение после утраты хотя бы Багдада (март 1917 г.) и Иерусалима (декабрь 1917 г.)!

Вот почему так сияли лица турецких офицеров и чиновников в Батуме весною 1918 г. и такими новенькими, яркими казались красные кумачовые турецкие флаги всюду на общественных и казенных зданиях!

Главным турецким делегатом на этой конференции был министр юстиции и (временно) иностранных дел Халил-бей, видный деятель группы «Единение и прогресс» (несколько позже – председатель константинопольского парламента), человек апоплексического склада и обычного для турок ложно-французского лоска. В Батуме же находился в это время и турецкий главнокомандующий Кавказским фронтом, Вехибпаша, мужчина широкоплечий, с глазами, налитыми кровью, герой столь легких успехов над войсками, уходившими не сражаясь. Приезжал при нас на яхте из Константинополя и морской министр Джемаль-паша, член знаменитого триумвирата (Талаат – Энвер – Джемаль), фигура представительная и значительная²⁷. Энвер-паша побывал в Батуме – но еще до нашего приезда, встречали его с большим торжеством, и уехал он, как говорят, далеко не с пустыми руками.

Наибольший интерес вызывала, однако, германская делегация. Неприязненных чувств к Германии у населения не было и быть не могло. В германцах видели хороших представителей европейской культуры, европейского знания и умения, видели в них блистательных вояк, покорителей Балтики, Польши, Украины, Румынии. Германия в Батуме означала намордник для Турции, а это было главное. Таков был, по крайней мере, инстинкт христианского населения Закавказья. Священной же ненависти к германцам по славянофильским или другим побуждениям – она не была, кажется, глубока и в русском народе – не могли, очевидно, питать ни грузины, ни армяне, ни мусульмане.

Полномочным представителем Германской империи был генерал-майор баварской службы фон Лоссов, состоявший в это время представителем германского Верховного командования при турецком правительстве²⁸. Его простота и рыцарственность очень скоро обеспечили ему всеобщее уважение. Из состава делегации назову здесь графа Шуленбурга, бывшего до войны германским генеральным консулом в Тифлисе²⁹, и О. фон Везендонка, высокообразованного и молодого еще дипломата, специалиста по Ближнему Востоку. Ф. Везендонк³⁰ – внук известной приятельницы-меценатки Рихарда Вагнера Матильды Везендонк и крестник знаменитого Гельмгольца – что, впрочем, отвлекает нас от Батума.

Закавказье – точнее, три нации Закавказья имели весьма разнообразных представителей. Председатель делегации А. И. Чхенкели, глава Закавказского правительства, еще в бытность свою членом Государственной думы (4-й) показал себя большим любителем вопросов внешней политики; он обычно выступал по этой части от имени социал-демократической фракции. В своей партии он более других размышлял о национальном вопросе и о национальных интересах Грузии; защищал ее автономию, когда это еще считалось плохим тоном среди грузинских социал-демократов. Его почвенный патриотизм имел очевидный корень в глубокой национальной традиции лучшей части грузинского духовенства – среды, из которой вышел Чхенкели. В то же время его ревность и лояльность во всем, что касалось интересов всего Закавказья, не вызывала ничьих сомнений.

Другой грузинский делегат Н. Я. Николадзе нес с чрезвычайной легкостью бремя своих 75 лет. Сколько воды утекло с тех пор, как он, в юношеском увлечении, совещался с Герценом о том, как дать пощечину тогдашнему российскому шефу жандармов! Или даже с того времени, когда он, будучи редактором тифлисского «Обзора», наделал столько шуму во всей России своим литературным процессом, о чем подробно повествует даже Анатоль Леруа-Болье в своем Empire des Tsars! (Как все это, однако, «допотопно»!)

Его неистощимая память, знание турецко-кавказских отношений, его блестящий дар беседы, огонь в глазах при белой бороде и внушительной осанке делали присутствие его очень полезным в Батуме.

Главным армянским делегатом был А. И. Хатисян, врач по образованию, из армянских уроженцев Грузии, бывший несколько лет тифлисским городским головой; persona gratissima во дворце наместника при Воронцовых, типичный и деятельный представитель того армянского течения, которое, оберегая и расширяя позиции, занятые армянами всюду на Кавказе, надеялось с помощью России достроить и турецкую Армению. Это опытный, всякие виды видевший и жизнерадостный, краснощекий деятель³¹.

Остальные трое были до той поры сравнительно менее известны в делах закавказской политики, хотя все они призваны были играть важную роль в судьбах своих народов. Р. Качазнуни скоро стал главою правительства Армении; пока, в закавказском правительстве, он считался «министром государственного призрения». Подобно Хатисяну (Хатисову) и Качазнуни, М. Гаджинский (так же как и последний, инженер) был в составе образованного Чхенкели правительства; он входил туда с портфелем торговли и промышленности³².

Второй делегат – азербайджанец Расул-заде – очень выдвинулся в сейме. Он сделал себе имя и в Персии, работая в тегеранской печати вместе с деятелями персидского обновления. Превосходно владея и персидским, и турецким языками, он показывал своим личным примером, как значительны и широки могут быть политические связи Восточного Закавказья, когда оно разовьется политически.

Глава VI. Батумская конференция

16. Заседание 11 мая

Теперь перейду к самой конференции, внешняя летопись которой могла бы быть очень краткой: состоялось всего-навсего одно заседание, 11 мая, в здании батумского клуба.

Халил-бей произнес (по-турецки) приветственное слово с упоминанием о «прекрасной звезде свободы», взошедшей над Кавказом, о желании Турции установить доброе соседство и т. д. Орхан-бей (бывший секретарем у турок и в Брест-Литовске) прочел французский перевод речи.

Затем обсуждался вопрос о допущении к участию в конференции представителя Северо-Кавказской Горской республики Гайдар-бея Баммата.

Имея весьма важные связи в Турции, горские деятели, провозгласив независимость своей республики, поспешили искать дипломатического и прочего подкрепления в Константинополе. Там же находился председатель их правительства Абдул-Меджид-бей Чермоев, чеченец родом, бывший конвоец и офицер знаменитой «дикой кавказской дивизии»³³, а в то же время деловой человек (с большими интересами в грозненской нефти). О приезде из Константинополя, вместе с турками, в Батум на конференцию и горских делегатов сообщалось уже в телеграмме Вехибпаши, уведомлявшей о признании Турцией независимого Закавказского правительства (15 апреля по старому стилю). Возможному вступлению Горской республики в общекавказскую федерацию все очень сочувствовали, и участие Г. Баммата в конференции возражений, конечно, не вызвало³⁴.

Не успели приступить к делу, как обнаружилось коренное расхождение между закавказской и турецкой делегациями по вопросу о Брест-Литовском договоре как основании для переговоров. Чхенкели, повторив сделанное им еще в Трапезунде (напоследок) заявление, что Закавказье этот договор принимает полностью, желал, чтобы текст его был единственной основой переговоров, дабы Закавказью не пришлось делать новых территориальных уступок Турции, сверх предусмотренных Брест-Литовским договором. Напротив, Халил-бей, принимая к сведению это заявление, указывал на происшедший разрыв в дипломатических переговорах, на возобновление военных действий между Турцией и Закавказьем, то есть на новые факты, ввиду которых Турция не согласна считать договор единственной основой предстоящих переговоров и признает за собою право выдвигать новые требования. Поэтому Халил-бей и предложил в качестве основания для переговоров изготовленный уже турками текст мирного договора, который был тут же ими предъявлен.

Представитель Германии ограничился простым принятием к сведению этого разногласия между Турцией и Закавказьем³⁵.

В заключение наша делегация изъявила согласие познакомиться с турецким проектом, и на этом заседание конференции было закрыто.

17. Турецкие предложения

Турецкий проект «договора мира и дружбы между Императорским османским правительством и Конфедеративной Закавказской республикой» состоял из 12 статей; к нему имелось три приложения (временные правила о торговле и мореплавании; об особых льготах, применяемых к сношениям в пограничных местностях; о порядке устранения разногласий в толкованиях договора).

Наконец, дополнительный к основному договор касался вопросов, связанных с чисто военными интересами Турции в данный момент.

Несомненно, наибольшее впечатление производили новые территориальные требования Турции. Указанная в ее проекте граница означала для Грузии отторжение старых ее областей (подвергшихся позже исламизации), приобретенных Россией по Адрианопольскому миру 1828 г. и теснейшим образом связанных с бывшей Тифлисской губернией: речь идет о ее уездах Ахалцихском и Ахалкалакском (на последний, впрочем заселенный уже в XIX столетии армянскими выходцами, претендовала Армения).

Для Армении новая граница была равносильна полному почти уничтожению: Александрополь и большая часть уездов Александропольского и Эчмиадзинского – то есть наиболее, так сказать, армянская часть Армении – переходили к Турции, вместе с железной дорогой Карс – Александрополь и Александрополь – персидская граница.

В этих условиях Турция обеспечивала себе, в сущности, не только политический контроль всего Закавказья, но еще и тесное территориальное примыкание к Азербайджану и к Персии (то есть персидскому Азербайджану) – иными словами, к странам с населением тюркской же породы и тюркской речи.

Важную часть турецкого проекта составляли далее требования, имевшие целью облегчить военные операции против англичан в Северной Персии. Главным образом имелось в виду использование для этой задачи железных дорог Закавказья, но также и бакинского порта (для возможных операций на Каспийском море).

Во всяком случае, вопросы были поставлены с полной определенностью. Понятно было для всех, что турецкие требования не будут сколько-нибудь существенно смягчены; что противиться им силою мы не можем и что принятие их поражает в корне Закавказье, как союз трех народов, так как от Армении мало что осталось бы после нового «размежевания».

18. Как быть?

Что в условиях весны 1918 г. турки, овладев Батумом и Карсом, пожелают получить еще Ахалцих и Александрополь, в этом не было ничего неожиданного для многих из нас.

Спрашивалось, как теперь быть?

Если против турок можно было получить поддержку, то только дипломатическую; и дать ее могли только германцы. О помощи со стороны англичан и французов, на чьей стороне наши народы вместе со всей Россией несли тягости войны с 1914 г., и помину не было: англичане в Северной Персии отделены были и расстоянием, и большевистским заслоном в Баку, и вообще невозможностью установить с ними сношения.

Мне лично вопросы территориальные не казались столь важными, ибо установление границ не могло быть окончательным, пока еще продолжалась война. Я ехал в Батум с полным убеждением в том, что Германию Закавказье интересует не только ввиду возможности использования некоторых его ресурсов в войне, но еще больше с точки зрения общего плана германского проникновения на Ближний Восток. Германия, думалось, союзник Турции и не станет ей поперек дороги ни в том, что Турция будет делать в рамках общего ведения войны, ни в тех специально турецких домогательствах, которые будут хоть сколько-нибудь обоснованы и удовлетворение которых будет как бы подачкой Турции за ее труды. Но она, несомненно, выйдет за пределы того, что необходимо для войны или что ей «причитается».

Вот тут, казалось, поскольку эта союзница позволит себе какую-нибудь «отсебятину», какую-нибудь вольность, можно будет добиться контроля над ней или даже veto ее старшей, более могущественной и более разумной союзницы – Германии. Для этого нужен лишь соответствующий подход, подготовка.

Турки занимают Батум, Озургеты и Ахалцих: соблазн овладеть Тифлисом – для прямой связи с Баку и для иных выгод велик! Этому надо помешать, и этому можно воспрепятствовать; можно и следует предупредить вторжение турок внутрь Грузии!

Азербайджан пожелает, чего доброго, турецкой помощи и в борьбе с большевиками, засевшими в Баку, и для противодействия анархии: что же делать! но в Грузии нам турки не нужны. Армения? Ни в отдельности, ни совместно с Грузией воевать с Турцией она не может – старый фронт распался, а нового нельзя создать, когда неприятель уже у нас в стране и когда наш третий партнер – Азербайджан откровенно, без обиняков, заявил, что с Турцией он воевать не будет.

Германия поможет Армении как-нибудь уцелеть в эту бурю. Армянские делегаты имеют возможность говорить об этом здесь непосредственно с германским представителем. Этой возможности они и не упускают. В добрый час! Но Армения должна пока как бы притаиться, отказавшись от вооруженного сопротивления, которое ведь бесцельно. Позже видно будет.

Так начиналась выясняться безнадежность закавказской позиции и подсказывалась – по крайней мере грузинам – необходимость и возможность подготовки позиции грузинской. И это не только с целью выпутаться, найти практический выход из жестоких условий, как они сложились для Закавказья и Грузии к лету 1918 г. из-за полного разрушения Российской империи: нет, за этой неотложной и острой задачей дня выступала, конечно, более глубокая, историческая обязанность нашего поколения содействовать, насколько возможно, восстановлению или созданию, в этих новых условиях, основы для национально-государственной будущности наших кавказских народов. Если не теперь и не нами самими, то когда и кем должен быть заложен этот фундамент?

Надлежало найти – пользуясь обстоятельствами – пути и формы для осуществления того, что носилось в воздухе как зрелая для воплощения, не воплощенная еще действительность. В двух словах: предстояло стоять на позиции Закавказья (как оно сложилось случайно) до последнего момента; затем переходить на позиции национальные и маневрировать отдельно, а главное, закрепить в государственном сознании каждого из наших народов их независимость; и при первой возможности установить затем, на упроченной основе, политическое целое Закавказья или Кавказа!

Первая часть этой схемы и была осуществлена закавказской делегацией; затем грузинской делегацией в Батуме и грузинскими деятелями в Тифлисе был подготовлен – путем провозглашения независимости Грузии – переход к консолидации отдельно Грузии, Армении и Азербайджана.

Так осмыслялся этот процесс. Решения не от меня зависели; но я мог влиять на них, будучи советником делегации и ее грузинского отдела по всем главным вопросам.

19. Чернильная война

Мы немедленно вступили в препирательство с турками на почве предъявленного ими проекта: в нашем довольно-таки плачевном положении меморандумы и ноты были единственным оружием.

В «состязательных бумагах» – составление их было возложено на меня – мы стали на строго формальную почву: против Турции мы постаралась повернуть тот самый Брест-Литовский договор, которым она еще в Трапезунде желала давить Закавказье.

Здесь, в Батуме, Турция предлагала нам, как мы видели, во-первых, договор дружбы и мира, во-вторых, особую конвенцию по военным вопросам и, наконец, специальные соглашения, относящиеся к «доброму соседству» сторон.

Мы ответили по поводу этой схемы так: основной мирный договор и дополнительная к нему конвенция о военных материях должны быть заключены нами не с одной Турцией, а со всеми державами Четверного союза; остальные же предлагаемые нам соглашения («добрососедские») действительно могут быть заключены между нами и одной Турцией (меморандум закавказской делегации от 13 мая).

Против этого турки представили (15 мая) следующее возражение: «Не ваше дело высказываться о том, какие вопросы суть общие для четырех союзников, а какие касаются лишь одного из них и Закавказской республики. Предоставьте об этом судить нам, союзникам, между собою».

Наш ответ на это возражение: вы, следовательно, признали, что есть темы, подлежащие переговорам со всеми четырьмя державами; и другие, касающиеся лишь нас с вами. Отлично. Принимаем к сведению. Вы находите, однако, что об этом разделении позаботятся сами союзники, нам же, Закавказью, следует в данном случае молчать. Но мы вовсе и не входим в обсуждение того, что именно отнести к общему договору и что к специальным! Мы утверждаем лишь, что общий договор будет нами заключен не с одной Турцией, а со всеми четырьмя державами. Нам, как одной из договаривающихся сторон, кажется, позволено интересоваться тем, кто именно является другой стороной? (Нота закавказской делегации 17 мая.)

Мы продолжали ссылаться и на отсутствие у турок права требовать чего-либо сверх уступок, сделанных им по Брест-Литовскому договору. Здесь наша позиция была слабовата; однако на ней приходилось упорствовать, так как это был главный довод А. Чхенкели еще с конца Трапезундской конференции. Ослаблялась же эта точка зрения (то есть что «не было новых обстоятельств, изменивших между нами международное положение, – не может быть и новых требований») такими фактами, как весь военно-патриотический шум, поднятый сеймом ввиду нежелания турок отказаться от Батума и Карса, ряд принятых им военных резолюций, отозвание делегации из Трапезунда и т. п.

Вследствие этих фактов турки получили возможность утверждать, что заявление Чхенкели в Трапезунде о признании Брест-Литовского договора было «дезавуировано» Закавказским правительством Гегечкори и что возобновление войны Закавказской республикой именно и повлекло за собою изменение в международном положении, которое дает теперь Турции право предъявлять новые требования.

Словом, в этом пункте почва под нами была не без шаткости. С тем большей твердостью обратили мы против турецкого проекта острие Брест-Литовского договора.

«Как это? – говорили мы. – Вы попросту включаете теперь (по вашему проекту) в состав Османской империи территории, государственное и международное устройство которых обставлено условиями ст. 4 Брест-Литовского договора? Там ведь предусмотрены права „соседних государств“; в согласии с ними и должен быть установлен населением округов Батума, Карса и Ардагана новый порядок в этих территориях. Соседние государства – это прежде всего Турция; но затем это и Закавказье; а теперь вы просто забираете эти провинции, отменяя договор, не вами одними подписанный, договор, предоставивший и нам известное участие в деле. Так нельзя» (см. Закавказский меморандум 16 мая). Словом, теперь уже мы выступили в роли блюстителей Брест-Литовского договора!

Последний довод был особенно неприятен туркам, и ответ их (18 мая) сверх ссылки на факты, изменившие положение сторон в эпоху отзыва закавказской делегации из Трапезунда и позже, заключал в себе следующую угрозу: «Настояния закавказской делегации высказываться о вышеозначенной (то есть 4-й) статье Брест-Литовского договора могут иметь самые серьезные последствия на ход текущих переговоров».

Мы могли, однако, позволить себе тогда в Батуме роскошь такой полемики главным образом потому, что имели возможность напоминать Турции (см. меморандум 16 мая), что «присутствие здесь делегации Германской империи служит наглядным доказательством того, что державы, союзные Турции и вместе с ней подписавшие Брест-Литовский договор, принимают прямое участие в делах, связанных с ликвидацией мировой войны на Кавказском фронте».

В этом пункте мы состязания не проиграли. Мы доказали и показали Турции, что она не может распоряжаться нашей судьбой единолично.

Глава VII. Развал Закавказья

20. Под прессом истории

Задача чисто дипломатической кампании обозначалась достаточно ясно. Можно было надеяться на некоторое смягчение предъявляемых нам требований с помощью Германии. Но не было никакой надежды на то, чтобы вывести Закавказье из войны и, поставив его в положение страны нейтральной, приступить к его устройству и успокоению. Его железные дороги нужны были воюющим сторонам: при слабости Закавказья, провозглашенного независимым, но пока от всех зависевшего, эта рельсовая сеть призвана была усилить того (из «больших»), кто первый наложил бы на нее руку.

Все преимущества были тут на стороне коалиции, руководимой Германией, так как, владея (с апреля 1916 г.) Карсом и Батумом, турки уже держали за один конец рельсовый путь, соединявший турецкий театр войны с персидским. Как всякий знает, тот же путь вел к нефти Баку и к хлопку Туркестана.

При других условиях дело свелось бы к специальной конвенции о пользовании железными дорогами; Закавказское правительство и шло на это – по необходимости. Беда, однако, в том, что вторжение турок в пределы Закавказья приводило немедленно и фатально к разнообразным и опасным осложнениям. Рельсовый путь в Персию вел через армянские провинции; турки впадали в соблазн продолжения и здесь той политики уничтожения армян, которая ими применялась во время войны в Турции; и этим приводилась в действие взаимоистребительная вражда между татарским и армянским населением, взращенная еще при русском владычестве. Вместе с тем приходили в брожение все, кто только по исторической ли традиции, по чувству ли расовой и религиозной общности или вообще «по встретившейся надобности» считал себя естественным клиентом Турции или просился теперь в ее клиенты. Все это усиливалось, подстегивалось иллюзией ее победоносности, искусно раздуваемой многочисленными тайными и явными ее агентами. Да, и прислала ведь Турция на Кавказ «армию ислама»…

Вот почему сам по себе несложный вопрос о пропуске турецких войск по линии Александрополь – Джульфа (с целью противодействия английским войскам, как писал Вехиб-паша) вызвал чрезвычайные трения между закавказской и турецкой делегациями.

Александрополь³⁶ был захвачен турецкими войсками; армянские части оказались не в силах его защищать. Армяне, как и другие делегаты, признавали всю неизбежность предоставления железной дороги турецкому командованию; но желательны были, конечно, определенные гарантии и предварительное взаимное соглашение по такому щекотливому предмету. Турки же, ссылаясь на невозможность, по военным обстоятельствам, промедления, шли напролом.

Причинено было много страданий местному армянскому населению и много неприятностей закавказской делегации. Делу можно было несколько помочь, лишь разрешив с помощью германцев весь вообще вопрос о взаимоотношениях наших с державами Четверного союза. Протесты же и ссылки на «попираемый суверенитет», которые заявлялись А. Чхенкели в переписке по этому делу, были необходимы, но и бесплодны.

Подобные осложнения делали всю обстановку конференции крайне тяжелой. Руководители к тому же вовсе не давали примера хладнокровия и выдержки.

Не было ни чувства пропорций, ни спокойного различения между достижимым и фантастическим, между явлениями первого плана и второстепенными, между длительным и преходящим.

В многолюдной и нервной кулисе, окружавшей конференцию, внезапно появлялись и потом исчезали то приезжавшие из Тифлиса деятели-гастролеры, представители партий, наций или групп, то отдельные добровольцы-политики, порою прямые авантюристы. Местные батумские деятели, томившиеся в безделии; наши пленные офицеры; политические ходатаи из разных мусульманских провинций, всего Кавказа, многие в новеньких фесках, сразу придавших их лицам «османское» выражение; турки кавказского происхождения – все это гудело, волновалось сплошным роем вокруг нас.

21. Из батумского дневника

Вот несколько выдержек из записей того времени.

Май 1918 г.

В Батуме – постоянное ощущение парника. От знаменитых его осадков – бамбук, чай и все пресловутое субтропическое; и от осадков же редко когда ясен горизонт, редко видны линии гор, и природа всегда готова к дождю.

«Бульвар», конечно, наряден; и южному морю полагается быть красивым. Но в самом Батуме мало интересного, потому что мало характерного. Улицы так себе, не без опрятности. Единственный, кажется, уголок с «лица необщим выраженьем» – так называемая Греческая улица.

Я сказал: «опрятность». Она скоро пострадает. В поле моего зрения (из окна гостиницы) уже с неделю как появилась дохлая кошка на улице. Что-то будет здесь через год-два? Но засидятся ли здесь турки?

Всюду полумесяц со звездой на красном поле; и фески приумножились; но частью это – политический маскарад, частью же они пришлые, временные. У пристани мало пароходов; зато закопошился там анатолийский приморский люд, около своих парусников. И извечная левантинская толпа.

Условия формирования нашей делегации таковы, что трудно было избежать чудовищного, несуразного. Почему-то приходит на память сборная селянка, pot-pourri и т. п. вещи.

Как хорошо, что большинство не понимает и не чувствует всей тяжести наносимых ударов. Повседневность мыслей и чувств. Люди вертятся, как сухие листья под осенним ветром.

Нестройное громыхание клавиш разбитого инструмента. Несносный скрип несмазанной телеги.

Визит трех турецких вельмож: Джемаль-паши, Халила и Вехиба. Они пожелали познакомиться ближе с нашими делегатами. Уселись втроем на диван, прочно заняв его. Подан кофе. По эту сторону, целым архипелагом, разместились в небольшой гостиной закавказские делегаты. Я приглашен в качестве «сотрудника». Сначала вольные разговоры; затем наши гости просят, чтобы каждая из наших национальных секций высказалась по душе.

Чхенкели всегда в восторге, когда выпадают случаи вести «международные» разговоры. Здесь перед ним три столба Порты Османской, лицом к лицу с глашатаями трех кавказских наций. Эта цифра 3 мистически на него подействовала, и он, имея трех мусульман перед собою и двух в своей делегации, начал с того, что «хоть он, как социалист, и не придает большого значения религиозным догматам, но что подобно тому как Бог хотя в трех лицах, но един, так и Закавказье хотя включает в себя три нации, но…» и т. д. Какова сила богословской закваски³⁷ и атавизма?

Затем говорил Николадзе, просто, кратко и веско о пользе закавказской независимости для самой Турции, о необходимости не лишать сначала же Закавказье элементов, необходимых для его жизненности, и т. д. Хатисов выбрал темой армянский вопрос, напомнил Джемаль-паше о его командовании в Палестине и добром отношении к христианам, о его товарищах-армянах (Зохраб и др.), соратниках по турецкой революции.

X., очевидно, наступил на больное место: Джемаль-паша сделал серьезное лицо и посоветовал вопроса этого не касаться – после всего, что произошло. (По глубокому убеждению самих турок, армяне в Турции поразили их ножом в спину в войне 1914–1915 гг.)

Третье слово было сказано Мамед Гасаном Гаджинским: он говорил приветливо; выражал надежды, изъявлял радость, благоразумно избегая и теологии, и острых национальных вопросов.

После живой общей беседы наши гости уехали.

22. А Россия?

В мае 1918 г. Россия казалась тем, кто был в Батуме, такой далекой. Советская власть не простиралась на Закавказье. Независимость была объявлена. На Северном Кавказе – положение переменчивое, неопределенное; благодаря естественной границе – Кавказскому хребту – получалась как бы изоляция от того, что бушевало в России. В Баку (перед которым стоял закавказский военный заслон) и в других пунктах Каспийского побережья существовали, правда, советские группы под разными сложными и предлинными названиями. Но, вообще говоря, обширные неустроенные пространства отделяли пока Закавказье от истинных центров Советской России, хотя аванпосты ее были разбросаны поблизости.

Европейская война достигла зенита. Германия была кровно заинтересована в установлении на Востоке хотя бы временного равновесия. Этому служили договоры, Брест-Литовский и Бухарестский, и вся «политика окраинных государств», от Балтики до Черного моря; для этого же Германия старалась теперь как-нибудь согласовать интересы Турции и Закавказья.

Надлежало выяснить также взаимоотношения между Закавказьем и Советской Россией. Это было необходимо и вообще для устойчивости порядка, который был бы устроен трудами Батумской конференции в Закавказье, а в частности, для мирного разрешения вопроса о Баку и о бакинской нефти (вопроса всегда острого для России, но получившего теперь, по разным побуждениям, остроту и для Германии, и для Турции с Азербайджаном).

Посредничество, с целью примирения Закавказья с Советами, и было предложено германским правительством в Москве в середине мая, то есть в самый разгар Батумской конференции. Переданное графом Мирбахом, предложение это вызвало со стороны народного комиссариата заявление о необходимости привлечения к участию в Батумской конференции представителя России и одновременно указание на самозваность «так называемого Закавказского правительства», против которого повсюду-де высказываются массовые народные митинги и т. д.

Нам не трудно было опровергнуть такую оценку полномочий Закавказского правительства (19 мая). Да и сами комиссары, очевидно, не придавали ей значения, так как советское правительство не замедлило принять германское посредничество в вопросе о признании Закавказья Россией. Сообщая нам об этом (21 мая), фон Лоссов прибавлял, что собирается известить Мирбаха в Москве о большевистских угрозах Закавказью со стороны Сухума и Баку (такие угрозы были) и что Германия вообще настоятельно советует русскому правительству не наступать на Закавказье.

В 1918 г. время для такого наступления еще не приспело. Но и принять участие в Батумской конференции советскому представителю не пришлось. При посредстве Германии условлено было лишь, что представитель Закавказья вступит в переговоры с советским правительством где-либо в пределах Советской Федерации, недалеко от Закавказья (предложенный германским правительством Киев Чичерин считал местом неудобным). Но и эта мысль, по изменившимся обстоятельствам, осталась без осуществления. Однако впервые поставлен был вопрос о признании независимости Закавказья Россией: и выяснилось, что, в условиях середины 1918 г., ключ к этому признанию лежал в Берлине.

Глава VIII. Новый путь

23. Независимость Грузии

Треволнения, вызванные домогательствами турок, достигли крайнего напряжения, когда делегация наша получила от генерала фон Лоссова формальное предложение добрых услуг в качестве посредника, ввиду безуспешности сношений между оттоманскими и закавказскими представителями (19 мая). Большинство находило, что за это предложение следовало ухватиться. Однако мусульмане, как выяснилось в совещании делегации, боялись принятием германского посредничества обидеть турок: их надлежало бы предварительно спросить и т. д. По мнению Гаджинского, вообще не следовало затягивать переговоры. «Надо кончать, – говорил он, – так или иначе: для восточной части Закавказья несогласия не существенны». Эти несогласия были очень существенны для Грузии и Армении. Мы стояли на перекрестке: одним было по пути с турками, другим – не по пути.

Фон Лоссову тогда же ответили принятием его предложения.

Близилась развязка. Победоносная Турция, как сильнодействующий реактив, вызывала распадение слабого еще, неустроенного, потрясенного войной и революцией агломерата – Закавказья. От него естественно отваливался мусульманский Азербайджан, влекомый к Турции магнитной силой ее притяжения. Голос породы оказался сильнее векового предубеждения шиитов против суннитов, особенно в тех образованных слоях, шиитское рвение которых значительно остыло под влиянием русско-европейской культуры.

Этим одним для Закавказья уже исключалась возможность единого политического маневрирования, то есть единой внешней политики. Каждая часть его должна была сама о себе позаботиться.

Что Грузия была к тому готова, сравнительною организованностью своей, с такой уверенностью мы приехали в Батум. Что она должна действовать самостоятельно, выяснилось окончательно после занятия турками всей мусульманской части Грузии – от Батума до Боржомского ущелья – и ввиду неудержимой тяги их к берегам Каспийского моря.

Быть этапным коридором для «армии ислама», хотя бы временно, нас не соблазняло. Прогнать турок силою мы не могли. Единственный выход – политика германского «намордника». Но для этого нужно: выступление независимой Грузии; уговор с Германией и определенная германская поддержка.

Практическая злоба дня побуждала именно так ставить вопрос; но гораздо более глубокие побуждения толкали на тот же путь. Как было не услышать в этот единственный момент клокотания исторических стихий, как было не внять голосу всех, кого уже давно нет; как не подумать и о тех, что еще придет? Сколько поколений создавали грузинскую нацию и тщетно искали для нее условий вольного развития под солнцем? Вот независимость застучала в дверь – как не броситься ей навстречу! Если упустишь это мгновение, как ответить потом перед теми, кто будет после нас? Или этот народ рожден только для рабства, для подчинения, и ему окончательно превратиться в «этнический материал», из которого штампуются, смотря по обстоятельствам, то персы, то турки, то русские? Нет, он помнит; он желает воспрянуть и стать опять самим собою. Он этого не желает? Он вздохнет о своей тюрьме как «Шильонский узник» Байрона? Пусть это теперь и обнаружится! Перевертывается страница истории.

Впрочем, в таких размышлениях не было надобности: одним, немногим, они давно были знакомы. Другие проникались скорее тактическими соображениями. У большинства и вопроса не возникало: воля, инстинкт, подсознательное несли их в эту сторону. «Шахматный» же расчет был не бог весть какой сложный: прежде всего, опираясь на Германию, оградиться от турок и организоваться. В организованном виде, как нация, ждать окончания мировой войны – положение наше тогда и определится, причем мы и сами будем фактором, его определяющим, – хотя бы и скромным. И соотношение с Россией выяснится тем же путем.

В откровенных беседах с членами германской делегации подготовлена была намечавшаяся позиция Грузии – в предвидении неизбежного развала Закавказской коалиции. Всего несколько лиц были, так сказать, в секрете. Приехавший из Тифлиса Н. Жордания, по своему положению председателя грузинского Национального совета, лидера социал-демократической партии в Законодательном сейме и в Грузии, был лицом, на чью долю выпала трудная задача проведения в Тифлисе основных актов (провозглашения независимости Грузии и самой отмены Закавказского сейма). У него были, по-видимому, колебания, вполне понятные и законные: независимость Грузии мало вязалась и с доктриной всей его прежней работы, и с принадлежностью его к российской социал-демократической партии. Но, раз «уверовав», он взялся за проведение новой программы искусною рукою.

22 мая он уехал обратно в Тифлис. Работа «германо-грузинская», параллельно с «закавказско-турецкой», шла полным ходом.

24 мая генерал фон Лоссов известил нас о безуспешности попыток его посредничества. 25-го председатель закавказской делегации получил от генерала уведомление, что ввиду предстоящего, по его сведениям, распадения Закавказской республики и изменения, в связи с этим, всей обстановки ему необходимо личное сношение со своим правительством, вследствие чего он решил покинуть Батум вечером же на пароходе «Минна Хорн».

Германская делегация действительно отбыла в этот вечер из Батума.

26 мая закавказская делегация получила ультиматум Турции с требованием принятия совокупности турецких предложений (дополненных новым изменением границ в пользу Турции) в 72-часовой срок. В момент получения ультиматума Закавказская республика уже не существовала: ровно за 4 часа до того в Тифлисе последовало объявление независимости Грузии. Вот, впрочем, несколько отрывков, которые лучше выразят смену событий.

24. Дни решения

Батум, 21 мая 1918 г.

Утром обозреваем с Н. Жордания и Николадзе по карте необходимые нам границы. В крайнем случае готовы «отдать» Закатальский округ. Никаких других исправлений границ в пользу Азербайджана не допускаем. Турки пристали буквально с ножом к горлу – но Ахалцих, Хертвиси должны остаться в Грузии.

Днем – совещание грузин с татарами о взаимной границе. С одной стороны – Николадзе, Жордания, Сургуладзе и я; с другой – хан Хойский, Хасмамедов, Сафикюрдский, Пепинов, Усубеков, Джафаров. Армяне отказались от частей Елисаветпольской губернии (Карабаг), и мусульмане… согласны на образование особого армянского кантона в Закавказье (примерно по схеме Александропольской губернии недавней эпохи земских мечтаний). У нас они не прочь отхватить части уездов Сигнахского, Тифлисского и Борчалинского (каково слышать об этом царям в мцхетских могилах!), но соглашение здесь возможно: они уступят. По ахалцихскому вопросу Пепинов выдвигает самоопределение (разумея присоединение к Турции).

В общем, наши друзья-мусульмане уверяют, что «триединое» Закавказье будут отстаивать всячески; но, говорят они, как быть, если турки от своих требований не откажутся и один из проектируемых «кантонов» будет отсутствовать? Они желали бы сохранить в этом случае Закавказье хотя бы «двуединым»…

Мы ответили, что если Закавказью будет действительно нанесен такой удар в Батуме, то мы будем считать себя свободными и каждая сторона должна будет осмотреться.

Ну, не преждевременно ли было приступать к сочинению Закавказской конституции в Тифлисе?

Позже прогулка в «закавказском» автомобиле; спутники мои – Чхенкели, Жордания – уже более года как освоились с этой ценною прерогативой революционной власти. Вверх по ущелью Чороха, до впадения Аджарисцкали. Насколько этот пейзаж, эти мощные коренные деревья приятнее приморских «субтропических» ухищрений.

Группы мулов с вьюками и проводники их едва ли были иными в дни блаженного отца нашего Григория из Хандэты, который здесь поблизости, в грузинской Фиваиде – Кларджетии, вместе с другими иноками молился за грехи наши – тому назад свыше тысячи лет.

Это беженцы, рассеянные русско-турецкими сшибками, возвращаются обратно.

Поздно ночью помогаю генералам Одишелидзе и Корганову в просмотре, вместе с двумя турецкими офицерами, текста специально военного соглашения. Жаль генералов.

22 мая

Решительное совещание, ввиду угрожающего Закавказью крушения, – о необходимости провозглашения независимости Грузии. Схема та, о которой давно уже в качестве «советника» я твержу здесь и с которой Чхенкели и другие согласны. Независимость и территориальная целость Грузии обеспечиваются Германией. Восточное Закавказье получает свободу действий и устраивается с помощью турок. Армяне также должны будут провозгласить свою независимость; главная их забота в данный момент – оградить жизнь населения от турецких приемов. Они добиваются заступничества и помощи Германии и, наверное, получат ее. Позже они, да и мы можем рассчитывать на более справедливое разграничение с Турцией. Но это, как и устройство наших закавказских взаимоотношений и пр., – вопрос дальнейший.

Написал примерный проект провозглашения независимости Грузии – пора уточнять, действовать. Чхенкели, Николадзе, Жордания, Сургуладзе одобрили. Жордания взял этот проект с собой в Тифлис³⁸. Мы особенно пожимали ему руку на прощание. Ему придется аранжировать нешуточную пьесу. Подумать только об этой чаще всяких организаций, советов и еще более густой чаще предрассудков! Впрочем, он уже, очевидно, подготовил последний акт: остается дернуть за шнурок.

23 мая

После облачной, необычно прохладной погоды яркое солнце.

Решили, что временное соглашение с Германией, над которым мы спешно работаем (точнее, соглашения – будет несколько документов), должно быть, согласно брестлитовской моде, изложено на двух языках: по-немецки и по-грузински. Сегодня, между прочим, читаем проект соглашения о предоставлении временным грузинским правительством Германии в пользование всего находящегося в гаванях Грузии тоннажа.

Если контрагенту это приятно, отчего не уступить ему того, что и не существует в природе? Каково! Договор о грузинском тоннаже! С Германией!

24 мая

Напряженная работа. Считываю с Везендонком окончательные проекты. Многие начинают догадываться, что за сценою идет глухая работа, что декорации меняются. Поздно вечером составляю следующую телеграмму, которая отправляется в ночь на 25 мая, за подписью Чхенкели:

«Тифлис, генералу Квинитадзе.

Передайте президиуму Национального совета Грузии следующее: дальнейшее промедление провозглашения независимости повлечет за собою непоправимые последствия. Попытка германского посредничества не удалась. Остается одно: противопоставить турецкому нашествию независимую Грузию, поддерживаемую Германией. Ее представителем при грузинском правительстве будет граф Шуленбург, которого необходимо признать немедленно по провозглашении… Подготовлен уже к подписанию ряд временных соглашений с Германией… Жду скорейшего сообщения об акте».

Генерал И. З. Одишелидзе собственноручно зашифровал эту телеграмму. Георгиевский кавалер (еще за японскую войну), бывший военный губернатор Самаркандской области, начальник штаба одной из русских армий на Западном фронте и прочее!

– До чего вы дошли, генерал!

А он ничего, рад.

25 мая

Полным ходом заканчиваем закулисную работу.

Германцы покидают вечером Батум на «Минне Хорн». В последнюю минуту приехал за текстами адъютант фон Лоссова. Дали ему все, что было готово…

Гудок. «Минна Хорн» отчалила – куда, никто не знает. Но мы знаем. Лишь бы не запоздало провозглашение независимости!

Поздно ночью толкуем о наших шансах с Чхенкели и Николадзе. Из Тифлиса депеша: независимость будет провозглашена завтра, 26 мая. Вопрос проведен по всем инстанциям. Только татары просят повременить.

26 мая. Воскресенье

Пишу для Тифлиса проект некоторых нужных актов, а также письмо на имя фон Лоссова, которое повезет в Поти Артур Лейст. Делегация начинает расходиться – но закулисная, по необходимости, работа наша прошла незамеченной. Никто, кажется, не подозревает того, что произойдет сегодня и завтра.

За табльдотом обычная болтовня. Мой сосед, сроднившийся с Грузией немец-литератор, беседует о Риме. Отличная тема, когда кругом все плачутся – кто по Ахалциху, кто по Александрополю.

Позже улучаю несколько минут, чтобы посидеть на морском берегу. Вот у самой воды, сблизив стулья, доверительно и серьезно обсуждают что-то Халил и Вехиб-паша.

Море голубое, как никогда. Зелень горных лесов вокруг угадывается: она закрыта полупрозрачной голубой мглой. Дельфинова морда все выскакивает из воды – какой он жесткий и мокрый! Баклан плавает, ныряя и оставаясь подолгу внизу. На пляже гуляют группами константинопольские чиновники – молодежь с видом манекенов из магазина готового платья, турецкие офицеры и германцы в турецкой форме, чиновники старого режима с каким-то посторонним видом, их дебелые дамы, наши офицеры, не имеющие вида пленников.

Музыка поблизости играет что-то наивно-пошлое, прогудел наверху аэроплан – лодка под парусом резво прошла берегом…

Итак, клин клином вышибай; но мы заслонимся от турок германцами. «Заслон» больше символический, так как войска у них здесь нет; впрочем, в Нотанеби уже образовался германский пикет (из военнопленных). Вопрос, не соблазнит ли турок близость городов и надежда на добычу?

Другого пути нет: мы организуем независимость, Германия будет держать за фалды турок; за это поживится у нас кое-чем. Азербайджан будет пока под влиянием Турции. Армения – под турецким нажимом, смягчаемым присутствием германцев.

В 9 часов вечера меня и Николадзе зовут к председателю делегации. Пакет от Халил-бея. Ультимативное требование в 72 часа принять полностью полученные нами 11 мая турецкие условия. Притом турки прихватили теперь уже и Нахичеванский уезд (Эриванская губерния), то есть железную дорогу Карс – Александрополь – Джульфа целиком.

О существе этого ультиматума наши мусульмане знали еще днем. Мотивировка его была облегчена жалобами, шедшими из известных кругов татарского общества: послушать теперь Халил-бея, мусульман везде грабят и режут, и турки не могут отдать их на съедение бандитам-революционерам и т. д.

Турция опять захватывает Ахалцихский уезд, древнюю Месхетию; и хребет, окаймляющий Рионскую долину с юга, который так хорошо виден с балкона митрополичьего дома в Мартвильском монастыре, снова делается границей между Исламом и Грузией…

Ультиматум – а наши соглашения с Германией еще не подписаны. Брр…

…Приносят депеши из Тифлиса. Полковник К., командующий в Нотанеби, поздравляет… но вот телеграмма Н. Жордания и Н. Рамишвили: «Сегодня в пять часов пополудни Национальный совет провозгласил Грузию независимой республикой. Председатель правительства – Рамишвили, министр иностранных дел Чхенкели. Закавказский сейм признал себя упраздненным, и единство Закавказья прекратилось».

Таким образом, за четыре часа до получения нами турецкого ультиматума Закавказская республика, огромный моллюск – без позвоночника, перестала существовать.

Немедленно составляю текст письма на имя Халил-бея с извещением, что ультиматум, адресованный им правительству Закавказской республики, не мог быть вручен по принадлежности ввиду распадения ее и состоявшегося провозглашения независимости Грузии.

Тем временем в кабинет Чхенкели приходят Хатисов, Качазнуни, генерал Одишелидзе. На этот раз вопрос «что нового?» не остается без ответа. Хатисов недоумевает: что же будет с Тифлисской обсерваторией, Закавказским повивальным институтом и другими общекраевыми учреждениями? Вообще, в Тифлисе грузины в меньшинстве и т. д.

Какие тут повивальные институты! Закавказье объявили федерацией трех народов раньше, чем организовали каждое из этих слагаемых. Правда, целый ряд обстоятельств заставил начать постройку с крыши, а не с фундамента. Теперь новые обстоятельства возвращают нас к необходимому началу, то есть к организации Грузии, Армении и Азербайджана как самостоятельных единиц, союзное соединение которых должно быть осуществлено при первой же возможности, то есть как только Турция перестанет играть здесь роль разлагающего фактора.

Раз вопрос ставится так – впрочем, так он уже разрешен сегодня! – то Тифлис будет, как всегда, столицей Грузии, армяне имеют Эривань, а татары обоснуются в Гандже, пока не освободят Баку.

Глава IX. Курс на Германию!

25. Из Батума в Поти

С германской делегацией было условлено, что выработанные в Батуме временные соглашения будут подписаны в Поти, куда германцы выехали, как мы видели, 25 мая вечером. Там предстояла встреча их с Н. Рамишвили и А. Чхенкели; последний должен был затем вместе с германской делегацией отправиться в Берлин для более основательных и регулярных переговоров с германским правительством.

Временным представителем Германии в Тифлис назначался граф Шуленбург, о принятии которого в этом качестве, а также г. Андерса, консульским представителем в Поти грузинское правительство уже известило генерала фон Лоссова.

Однако официально мы просто возвращались в Тифлис, ввиду изменившихся обстоятельств. Вместо закавказской должны были явиться в Батум делегации трех новых республик.

Легко представить себе смятение, царившее в отеле Oriental 27 мая, когда все узнали, что закавказская делегация приказала долго жить. Решили уехать специальным поездом, вечером того же дня. Остались кое-кто из состава военной миссии, драгоман доктор Гамбашидзе и др.

На вокзале целую вечность ждем отхода поезда. Пришлось долго занимать разговором Вехиб-пашу, приехавшего провожать членов бывшей закавказской делегации. Ему всего 42 года, по его словам; но вид у него человека пожилого. Сколько ночей, говорит, приходилось мне, командиру, проводить в автомобиле, а на обед довольствоваться стаканом молока и одним яйцом вкрутую! Родом он албанец из Янины, но мать его была грузинка-мусульманка из Ахалкалаки. У них в семье – 17 офицеров, 3 командующих армией. Нусрет-бей, юрисконсульт, тоже албанец из Янины³⁹.

Наконец уехали из Батума. В Нотанеби (пограничная станция) энергичная фигура полковника К. Толпа солдат свободной Грузии. Но вот новость – германский офицер в каске. Это – импровизация, с нашей помощью, графа Шуленбурга. Офицер в роли пугала, явно балтийского происхождения, но главное – каска: знак того, что туркам здесь нечего делать. Иным из наших спутников каска эта не очень по вкусу: они видят в ней ущерб для фески. Какое множество «различий» выражено различием этих головных уборов!

На узловой станции Самтреди вагон с теми, кто должен ехать в Поти, отделяется. Остальной поезд продолжает путь на Тифлис: из его пассажиров мало кто и знает о назначенном в Поти свидании.

Ночью приехал из Тифлиса наш премьер Рамишвили, которого я видел впервые. Представительная фигура, не без изящества. Но что скрывается за этим фасадом?

Рано утром у нас совещание с Рамишвили и Чхенкели, ввиду предстоящего подписания соглашения с Германией. Тем временем поезд приближается к Поти по местности, плоской как стол, заболоченной, в вековом ожидании дренажа и других мелиораций – одна из любимых тем грузинского словесного прожектерства!

В Поти знакомые лица – П. Сургуладзе, бывший здесь при германской миссии, И. Гоголашвили, с готовыми уже печатями, бумагами и прочим канцелярским оборудованием новорожденной республики, граф Шуленбург. Едем дальше, в порт. На молу развевается германский флаг, в ожидании грузинского. У пристани германский стационер из Константинополя «Лорелей»; рядом гордо возвышается купчиха «Минна Хорн». Торжественно поднимаемся по крутому трапу: я, за мною Чхенкели, за «его превосходительством» ординарец Ахмет-бек Бежанидзе, офицер весьма внушительного вида, из грузин-мусульман, и другие – сцена достойная… недельной хроники кинематографа.

Генерал фон Лоссов очень нас торопит: чем скорее в путь, тем лучше. Все ли в сборе и т. д. Недостает только Николадзе, который прибудет в последнюю минуту. Тем временем мы приступаем к делам, и несколько позже я отправляюсь за Рамишвили, который, в свою очередь, поднимается наверх, салютуемый на борту часовыми. После трехчасового обсуждения (в перерыве мы завтракаем с германской делегацией) соглашения наконец подписываются.

По просьбе Шуленбурга пишем бумагу для германского лейтенанта барона П., посылаемого с небольшим пикетом в Сухум.

Еще разговор на пристани с германским консулом и с графом Ш., который просит «передать привет Германии»; отъезд близится; на пристани собралась огромная толпа… наконец отчаливаем, часов, кажется, в пять. Берег стал быстро удаляться: мне, даже мельком, не пришлось видеть независимой Грузии!

26. Потийское соглашение 28 мая 1918 г.

В чем же заключалось существо временного грузино-германского соглашения 28 мая 1918 г.? Вопрос не лишен исторического интереса ни для того, кто изучает методы и цели Германии в последнем фазисе мировой войны, ни кому интересна история Ближнего Востока вообще и отдельно судьба Грузии и Кавказа после русской революции.

Основное «временное соглашение по установлению предварительных взаимоотношений между Германией и Грузией», договоренное в Поти между германским императорским правительством, в лице королевско-баварского генерал-майора фон Лоссова, и грузинским правительством, в лице министра иностранных дел Акакия Чхенкели, состояло всего из пяти статей.

По ст. 1 Грузия признавала постановления Брест-Литовского договора 3 марта 1918 г. основой своих взаимоотношений с Германской империей.

По ст. 2 Грузия разрешает германскому правительству пользоваться, до окончания войны, грузинскими железными дорогами для перевозок войск и военных материалов четырех союзных держав. Для контроля железных дорог с этою целью учреждается в Тифлисе особая комиссия под руководством Германии, действующая совместно с грузинским правительством. Предусматриваются германские команды на железнодорожных станциях и в Потийском порту.

Ст. 3 и 4 касаются установления взаимного дипломатического и консульского представительства; и, наконец, ст. 5 гласит о возможно скорой замене настоящего соглашения (вступающего в силу одновременно с подписанием) формальным трактатом между договаривающимися сторонами – поскольку не будет заключено общего договора между четырьмя союзными правительствами (то есть германским, австро-венгерским, турецким и болгарским), с одной стороны, и грузинским правительством – с другой.

Главная сила этого (основного) соглашения лежит, конечно, а) в фактическом признании грузинского правительства германским и б) в установлении, на время войны, германского контроля над железными дорогами Грузии.

Одновременно заключено было два дополнительных соглашения. Из них первое касается тех хозяйственных вопросов, разрешение которых будет иметь значение для заключения грузинским правительством в Германии займа. Это как бы программа будущего экономического соглашения, связанного с этим займом.

Так как предполагалось, что доходы от железных дорог и от порта Поти могли бы служить обеспечением платежей по займу, грузинское правительство заранее (ст. 1) декларирует, что железные дороги Грузии составляют собственность государства, что Потийский порт перейдет в государственное управление и что оно согласно на учреждение особой грузино-германской комиссии для контроля эксплуатации названных дорог и порта (если их доходами будет обеспечиваться погашение займа).

Ст. 2 намечает создание, на паритетных началах, грузино-германского горнопромышленного общества, которому грузинское государство передаст исключительное право эксплуатации недр, предварительно закрепив за собой, в законодательном порядке, монополию горного промысла.

Общество это будет находиться под надзором государства; особыми законами будет осуществлена, путем соглашений, ликвидация существующих горных предприятий и приобретенных прав. Экспорту добываемых руд не будет чиниться препятствий.

Если изложенная здесь схема очень соответствует господствовавшим с особой силой во время войны идеям государственного социализма и объединенного планомерного предпринимательства, то в ст. 3 выразился чрезвычайный интерес Германии к сырью, вся наличность которого, за покрытием местных нужд, могла быть приобретаема и вывозима Германией.

В ст. 4 Германия обещала наладить пароходное сообщение с Грузией и облегчить привоз в последнюю фабрикованных товаров, полуфабрикатов и продовольственных грузов.

Второе дополнительное соглашение (всего из двух статей) имеет в виду интересы немцев-колонистов, поселенных в Грузии русским правительством еще в первой половине XIX в.; сохранение их привилегий, свободу возвращения в Германию, право ее заступничества за них.

Сверх вышеизложенных трех соглашений, создающих в совокупности основу грузино-германских взаимоотношений, в Поти были подписаны еще три отдельные конвенции: о временном допущении германской валюты в качестве платежного средства наряду с туземными деньгами, по особому курсу, и о порядке установления этого курса особым соглашением правительств; о средствах и способах к скорейшему размену пленных (в дополнение к постановлениям Брест-Литовского дополнительного договора); о предоставлении в распоряжение германского правительства находящегося в грузинских портах тоннажа.

Необходимость первой из этих специальных конвенций связывалась главным образом с предстоявшим прибытием в Грузию, по соглашению с правительством последней, германских войсковых частей (подобные же конвенции были Германией заключены в свое время с Болгарией и Румынией). Вторая едва ли нуждается в особых пояснениях; значение третьей было вообще очень невелико.

Потийские соглашения разрешали злободневные вопросы, вытекавшие из войны; в то же время они предусматривали помощь Германии, то есть главным образом германского капитала в государственном строительстве и экономическом развитии Грузии. Германия обеспечивала себе немалые преимущества – особенно в будущем; но и Грузия извлекала выгоды – притом непосредственные из соглашения.

Благодаря последнему, она избавилась от бремени грозившей ей турецкой оккупации: и никто, кроме Германии, не мог этого дать – по крайней мере летом 1918 г. В то же время Германия оказалась – и только она могла в данный момент сыграть эту роль – восприемником государственной независимости Грузии. Благодаря ее поддержке, вопрос этот получал международное значение.

В секретном письме, адресованном генералом фон Лоссовом грузинскому правительству, тогда же, то есть 28 мая 1918 г. в Поти, он брал на себя обязательство добиться того, чтобы «германское правительство объявило свою готовность оказать поддержку Грузии в переговорах с русским правительством относительно выступления Грузии из состава Российской империи и, после отделения ее, признать Грузию свободным и независимым государством». Равным образом уполномоченный Германии обязывался приложить старания к тому, чтобы «Германия оказала Грузии помощь в деле обеспечения ее границ и при установлении взаимоотношений Грузии с соседними государствами».

В том же письме давалось общее определение территориального состава Грузии: границы ее охватывают прежние губернии Тифлисскую, Кутаисскую и Сухумский округ.

Согласно этому определению, Батумская область исключалась из пределов Грузии (что, впрочем, соответствовало Брест-Литовскому договору); но заявленные только что в Батуме новые претензии Турции на два уезда Тифлисской губернии (Ахалцихский и Ахалкалакский) не принимались во внимание представителем Германии. Это был результат наших настояний и переговоров. Разумеется, лишь позже, в Берлине, могло выясниться, насколько Германия действительно пожелает взять на себя обязательство, в пользу которого генерал фон Лоссов обещал всемерно стараться.

Любопытна, равным образом, следующая оговорка, изложенная в письме: Сухумский округ (включая Гагры) составляет часть Грузии до тех пор, пока Грузия образует отдельное государство в пределах Кавказа. В случае же образования конфедерации кавказских народов, с участием в ней Грузии, населению Сухумского округа должно быть предоставлено решение вопроса о положении его среди кавказских стран.

Иными словами, население Абхазии имело бы в этом случае выбор между соединением с Грузией, вступлением в Союз горских народов или участием в Кавказской конфедерации в качестве особого государства-кантона.

Отсюда видно, какое значение придавалось плану политического объединения кавказских народов в тот самый момент, когда обстоятельства сделали необходимым расторжение Закавказского союза!

Остается прибавить, что вышеозначенное письмо генерала фон Лоссова заканчивалось сообщением о предстоящем прибытии в Поти германских войсковых частей: это знаменовало для Грузии возможность приступить к первым актам своей государственной жизни, не опасаясь дальнейшего турецкого наступления. Первейшая наша задача близилась, таким образом, к осуществлению. Более определенные результаты, разграничение с Турцией, согласование грузинского вопроса с положением вещей в России и т. д., могли быть добыты лишь в Берлине: наш путь туда и вел.