Kitobni o'qish: «Пугачевщина. За волю и справедливость!»

Name: Пугачевщина. За волю и справедливость!
ISBN: 978-5-00222-167-7

Виктор Мауль, Алексей Синелобов, А. А. Куренышев, Рустем Вахитов, Александр Сластин Александр Филиппов va boshqalar

Shrift:

* * *

Виктор Яковлевич Мауль
Тюменский индустриальный университет, Нижневартовск, Россия
Емельян Иванович Пугачев: путь от донского казака до «царя-батюшки»¹

В сентябре 2023 года исполнится 250 лет с начала крупнейшего в дореволюционной России народного бунта под предводительством Емельяна Ивановича Пугачева. Осенью 1773 г. под именем императора Петра III он приобрел первых сторонников среди яицких казаков, а вскоре возглавил борьбу десятков тысяч подневольных людей разной социальной и национальной принадлежности против самодержавно-крепостнического гнета. И хотя бунт обернулся поражением и жестокой расправой над его вождями и рядовыми участниками, Пугачев навсегда вписал себя и свои дела в героические анналы истории.

Колоссальный размах движения и его потенциальная опасность для правящего режима сразу обратили на себя взоры не только потрясенных соотечественников, но и многих иностранных современников [10, с. 181–189]. Стремление власть предержащих понять причины и смысл грозных событий, чтобы, по возможности, исключить их повторения впредь, обусловило необходимость проведения тщательного официального следствия по делу Пугачева и пугачевцев, оставившего нам много бесценных документов [14]. Неудивительно и то, что незаурядностью сюжетных коллизий пугачевский бунт с тех пор и поныне привлекает пристальное внимание отечественных и зарубежных ученых и мастеров изящной словесности, чьими стараниями история пугачевщины в разных форматах и с разной степенью подробности была донесена до заинтересованных читателей.

Пугачев. С гравюры неизвестного мастера. Гос. музей изобразительных искусств

Среди лучших примеров недавних изданий приведу книгу Е. Н. Трефилова «Пугачев», вышедшую в серии «Жизнь замечательных людей» и отразившую новейшие тенденции в изучении пугачевской темы [26]. Появление такой качественной работы было тем более своевременным, что в постсоветский период в адрес великого бунтовщика обрушился буквально шквал умопомрачительной критики, демонстрирующий своеобразный психоз определенной части пишущей братии. В едином порыве безудержной демонизации Пугачева реанимировались и существенно приумножились, казалось бы, давно отброшенные в «сорную корзину истории» и без того крайне негативные суждения дореволюционных предшественников.

Вспоминается десятилетней давности посещение широко разрекламированной СМИ выставки в Манеже, посвященной 400-летию царской династии Романовых. Технологически безупречно обставленная, она, тем не менее, произвела удручающее впечатление предвзятостью трактовок тех страниц прошлого, что не совпадают с догматами православно-монархического историцизма. Среди исторических персонажей, которым особенно не повезло на похвалы организаторов, числился и донской казак Емельян Пугачев. Для полноты впечатления без купюр процитирую взятый со слайдов экспозиции одиозный текст о нем: «Самозванец, предводитель бунта и широкомасштабных грабежей в Поволжье и Южном Урале. В 1771 году дезертировал из армии, стал бродяжничать и заниматься разбоем. Несколько раз попадал под арест, но совершал побеги. В 1772 году был приговорен к каторге. Но бежал, создал шайку, приняв имя императора Петра III. В манифесте «император Петр Федорович» призывал казнить Екатерину II как «неверную жену». В 1773 году многочисленные отряды пугачевцев занимались разбоем на огромной территории от Урала до Волги. Одно имя Пугачева вызывало неподдельный страх среди населения. Политика «императора» была проста: «Семейства крестьянские, престарелых, малолетних и женский пол гнать за своей толпой, а заводские и крестьянские строения выжечь». Большинство соратников Пугачева не интересовало, настоящий он царь или нет. Главное, что он разрешил им безнаказанно грабить и убивать. Главным финансовым обеспечением «армии» самозванца были не только многочисленные грабежи, но и продажа русских людей на невольничьих рынках Востока. Турция, которая в это время воевала с Россией, охотно приобретала русских рабов. После безуспешной осады Оренбурга Пугачев двинулся на Волгу и взял Казань. Пугачевцы насиловали женщин и убивали мужчин, включая стариков и детей. В Казани они находились всего один день, но успели в пьяной вакханалии полностью разграбить и сжечь город. В знак солидарности с пострадавшим населением Казанской губернии императрица Екатерина II объявила себя казанской помещицей, что вызвало глумление в европейских газетах. В связи с размахом пугачевского восстания правительство вынуждено спешно заключить мир с турками и перебросить в Поволжье армию. Преследуемый правительственными войсками Пугачев двинулся вниз по Волге. Он бежал – «но бегство его казалось нашествием» (Пушкин). Повстанцы потерпели крупное поражение под Царицыном. В сентябре 1774 года Пугачев был выдан своими соратниками властям и доставлен в Москву в клетке. Суд приговорил его к четвертованию».

Что ж, отбросив извинительную после такой характеристики брезгливость к пасквилянтам от истории, противопоставить натиску огульного очернительства можно лишь взвешенное, опирающееся на исторические источники научное исследование жизненного пути народного героя. При этом надо помнить о недопустимости подходить к реконструкции минувших событий с аксиологическими и морально-этическими мерками нашей новейшей эпохи. Адекватный взгляд в прошлое возможен только с учетом культурного контекста изучаемого периода. Цель статьи заключается не в пересказе хорошо изученного событийного ряда пугачевского бунта от его возникновения до подавления правительственными войсками, но в намерении выявить и проанализировать узловые вехи «карьерного роста» Пугачева, прошедшего удивительный путь от донского казака до народного «царя-батюшки».

Жизнь Пугачева разворачивалась на фоне болезненно переживавшегося страной кризиса традиционной идентичности. Еще с петровских времен намеченный властями вектор перемен обусловил переходное состояние русского общества от «преданья старины глубокой» к тотальному заимствованию западноевропейских технологий и незнакомых прежде инноваций. Затеянную верхами «революцию сверху» приходилось осуществлять насильно, через навязывание чужих для страны культурных ценностей, поскольку почва для них не была подготовлена органичным развитием российской истории. Остро ощущаемые симптомы кризиса обнаруживали себя в усилении экономической кабалы общественных низов, их полной политико-правовой недееспособности и невозможности легально выразить недовольство – «выпустить пар». Иными словами, в тогдашних условиях не сформировались компенсаторские механизмы мирного снятия социального напряжения, а потому отстоять право на достойное существование можно было только взявшись за оружие. В ситуации антагонистического конфликта, когда привычный мир человека рушился буквально на глазах, идеализация святой старины становилась единственным психологическим прибежищем от давления бездушной государственной машины. Игнорируя любые резоны простонародья, она под прикрытием законов, как в жерновах, методично перемалывала людские судьбы, играя ими, словно марионетками. Неизбежное в такой ситуации эмоциональное брожение грозило в любую минуту выплеснуться на поверхность жизни мутной пеной грозного русского бунта.

Избрав бунт главным средством защиты родных устоев, традиционная культура искала индивидуальные формы спасения от угрозы распада привычных структур повседневности. Нужен был человек, который не просто бы встал во главе общественного протеста, но, идейно слившись с массами, мог выразить их интересы и повести за собой. Таким человеком оказался донской казак Пугачев, и этот выбор истории едва ли можно считать случайным стечением обстоятельств. Переходная по своей культурной сути эпоха неизбежно должна была породить соответствующую времени личность, способную выразить назревшую историческую потребность, но сделать это по-своему, наложить на нее личностный отпечаток. «Бунтарская идеология Пугачева складывалась постепенно, – подчеркивал С. М. Троицкий. – К мысли назваться Петром III и от его имени поднять народное восстание он пришел не сразу» [27, с. 143]. Необходимо понять, как мог простой казак решиться на заведомую опасную авантюру, и почему из всех многочисленных претендентов именно ему удалось наиболее достоверно сыграть роль «царя-батюшки», суметь «докричаться до народа».

Для этого имелись весомые предпосылки, заключавшиеся в наличии у Пугачева харизматического дара, менее выраженного или вовсе отсутствовавшего у прочих самозваных Петров III. В нем прочно укоренились базисные черты православного человека («греческого исповедания кафолической веры»), чуткая боль к народным страданиям («жаль де мне очень бедного простого народа») и интуитивное стремление затормозить перемены, вернуть страну в традиционное русло, например, «оставить казаков на таком основании, как деды и отцы войска Донского служили» [16, с. 100; 6, с. 56, 59]. К этому добавлялась готовность использовать новые средства достижения цели, завуалировав их под традиционной оболочкой. Не последнюю роль играло наличие высокой самооценки, как правило, не соответствовавшей его реальному статусу.

Надо заметить, что психологический склад донских казаков отражал специфику их повседневного существования. Важной особенностью их менталитета было стремление сравняться с дворянами, стать с ними на один уровень. Казаки гордились не только тем, что над ними нет господ, но и тем, что сами стоят выше тяглых людей. Судя по всему, они искренне отождествляли свою жизнь с «волей», обладали незаурядной воинской выучкой и достаточно широким кругозором. Поскольку детство и юность Пугачева прошли на Дону, он сызмальства усвоил типичные качества донских казаков: патриотизм, монархизм, православную религиозность при склонности к дохристианским суевериям, ненависть к врагу, но в тоже время – полную терпимость в своей среде к людям нерусской этнической и нехристианской религиозной принадлежности. Как и всем казакам, Пугачеву с детства прививалась преданность войсковому братству, любовь к свободе, беззаветная храбрость и стойкость в бою, умение стойко переносить тяготы и лишения, высокая социальная мобильность, легкость на подъем, привычка и способность к активным действиям. Эту выносливость и несгибаемость воли он пронес через всю жизнь [11, с. 432–448; 29, с. 45].

Вероятно, Пугачев, подобно своим землякам, рос в убеждении, что историческая роль казачества состоит в защите православной христианской веры, Российского государства, государя и народа от «бусурман» и «изменников». Но выработанные вековым опытом каноны казачьего мышления и поведения не совпадали с императивами переходной эпохи, подвергавшей их эрозии. Родное и знакомое к середине XVIII в. по существу переставали быть тем же самым или похожим на прежнее. Наступление государства на права вольного казачества разрушало старинный идеал гармонии на Дону. Пугачеву неоднократно доводилось выслушивать жалобы о том, как казаков «хотят обучать ныне по-гусарски, и всяким регулярным военным подвигам ‹…› У нас де много уже и переменено, старшин де у нас уже нет, а названы вместо оных ротмистры» [6, с. 59]. Он узнавал от собеседников о великих обидах казакам: «Наши командиры нас де бьют и гоняют, жалованье наше затаивают, – и, тому уже шесть лет, государыня де наше жалованье жалует, а они, незнамо куда, употребляют. И сколько тепереча уже перебито и померло наших козаков! А кто де только о жалованье станет говорить, то сажают под караул без государева указу и в ссылки разсылают, и государыня де о том не знает. И своих командиров выбирают: у нас де прежде сего не было пятидесятников, а теперь де и оные завелись; так мы де теперь и опасны, – прежде де в сотне-та был один сотник, а ныне де все новое» [18, с. 129]. Надо понимать, что не только фольклорные утопии, но и суровая проза жизни становились его учителями. Неслучайно, биография Пугачева изобиловала многими метаморфозами, не характерными для традиционного общества. В то время как старый порядок предполагал прикрепление человека к определенному социальному статусу, Пугачеву неоднократно приходилось его менять. В течение своей «карьеры» он успел сыграть немало ролей: начав с рядового казака и побыв казачьим сотником, беглецом, «старообрядцем», «купцом», в конце концов, примерил «наряд» императора. Частая перемена социальной «одежды» отражала системный кризис общества, проявлявшийся на индивидуальном уровне как поиск личной идентичности.

Родился Емельян Пугачев около 1742 г. в казачьей семье в Зимовейской станице на Дону, и «до семнадцатилетнего возраста жил я все при отце своем так, как и другия казачьи малолетки в праздности» [4, с. 132]. Но настолько уж прихотливы «капризы» госпожи Клио, что Пугачев и вождь мощного народного движения XVII в. С. Т. Разин оказались земляками². «И трудно представить, – справедливо отмечал А. С. Мыльников, – чтобы Е. И. Пугачев сызмальства не слыхал о своем знаменитом предшественнике, чье имя прочно вошло в фольклор, часто сливаясь с именем Ермака» [12, с. 282]. А, услышав, возможно, не раз завидовал его громкой славе, в мечтах возносился еще выше: уже не Разин, а он сам мысленно бросал своим «работничкам» знаменитый клич: «Сарынь на кичку». И хотя неизвестно, играли на Дону в «Стеньку Разина», или нет, такое предположение вполне допустимо. Как сообщают биографы Пугачева, с детства «он отличался смелым и решительным характером, выступал заводилой среди сверстников, верховодил ими», нередко «проявлял крутой нрав, строптивость, любил командовать» [2, с. 7]. Точь-в-точь как его выдающийся земляк, «малейшему знаку» которого «повиновались ‹…› и были ему верны, как если бы он был самым великим монархом в мире» [24, с. 366]. Однако в течение длительного времени у Пугачева, от рождения имевшего деятельную натуру и взрывной темперамент, не было иных, кроме детских игр, выходов для кипучей энергии. Тем не менее, уже в раннем возрасте он проявлял несомненное честолюбие, стремился обратить на себя внимание окружающих и стать лидером не в фантастических грезах, а в реальных отношениях с другими людьми. Вероятно, фольклорный образ Стеньки Разина на годы вперед стал для него тем идеалом, по которому Пугачев «измерял» каждый свой шаг.

После смерти отца, непоседливый, шаловливый мальчишка сразу повзрослел, превратился в самостоятельного домохозяина со своим участком земли. В семнадцать лет женился на казачьей дочери Софье Недюжевой, став главой семьи. Вскоре после свадьбы его призвали на службу «в пруской поход», а позже в 1769–1770 гг. он воевал с турками и за храбрость был произведен в хорунжие, командовал казачьей сотней. Начиналась типичная для казака карьера, и дальнейший путь Пугачева, казалось, был предопределен традицией. Участие в заграничных походах существенно расцвечивало «картину мира», несмотря на молодость, обогащало солидным жизненным опытом. Вернувшись домой со славой, он, наверняка, заслужил бы почет, став уважаемым на Дону казаком, к мнению которого станичники внимательно прислушиваются. Этим могли быть удовлетворены его лидерские амбиции, а личное счастье обретено в семейном благополучии (он уже имел трех детей). Со временем обзавелся бы имуществом и достатком.

Так могло быть прежде, но этого не произошло сейчас. Смятение эпохи сказалось на свойствах характера будущего народного героя: «В Пугачеве сильно представлен беспокойный, бродяжий, пылкий дух и, сверх того, артистический дар, склонность к игре, авантюре. Пугачев играл великую отчаянную трагическую игру, где ставка была простая: жизнь», – заметил Н. Я. Эйдельман. Поэтому царская служба ему быстро надоела, «захотелось воли», – домысливал историк тогдашние намерения Пугачева, – да тут еще ««весьма заболел» – «гнили руки и ноги», чуть не помер³. Шел 1771 год. До начала великой крестьянской войны остается два года с небольшим; но будущие участники и завтрашний вождь, конечно, и во сне не могли ничего подобного вообразить ‹…› Если б одолела болезнь Пугачева – как знать, нашелся бы в ту же пору равный ему «зажигальщик»? А если б сразу не объявился, хотя бы несколькими годами позже, – неизвестно, что произошло бы за этот срок; возможно, многие пласты истории легли бы не так, в ином виде, и восстание тогда задержалось бы или совсем не началось. Вот сколь важной была для судеб империи хворость малозаметного казака» [31, с. 99].

Для понимания особенностей реализации пугачевской самооценки симптоматичен известный казус под Бендерами во время одного из военных походов. У Пугачева была, очевидно, хорошая сабля. Зная, что оружие даруется «от государей в награждение за заслуги», он попытался уверить сослуживцев, будто «сабля ему пожалована потому, что он – крестник государя Петра Первого», умершего в 1725 г., за семнадцать лет до появления на свет Пугачева. «Слух сей пронеся между казаков и дошел до полковника Ефима Кутейникова, но, однакож, не поставили ему сие слово в преступление, а только смеялись». Данный пример показывает, что и на войне, Пугачев стремился не быть в числе последних, «произвесть в себе отличность от других». Он, как и в детстве, пытался демонстрировать «особость», выделиться из общей массы, но пока был готов терпеть насмешливый хохот боевых товарищей [6, с. 120].

Событие, которое могло усугубить кризис личной идентичности, произошло во время Семилетней войны. По распоряжению командира Пугачева подвергли телесному наказанию. Позднее он объяснял, что «состоят-де на спине у него знаки ‹…› от того, что он, Пугачев, жестоко бит был казацкими плетьми во время бывшей Пруской войны, под местечком Кривиллы, по приказанию казачьего полковника Ильи Денисова, за потеряние им, Пугачевым, его, Денисова, собственной лошади» [6, с. 241]. Несомненно, эта жестокость, воспринятая как несправедливость, запали в душу горячего и вольнолюбивого казака. Произошло столкновение двух установок – представлений Пугачева о самом себе, его ожиданий, честолюбивых помыслов с суровой реальностью, мало совпадавшей с высокой самооценкой. Не будь ее, побои (кстати, не последние в жизни) едва ли произвели бы на него большое впечатление, как случилось, например, с яицким казаком Иваном Пономаревым. На допросе он признавался, что «однажды на Яике сечен же плетьми, но за какую вину – не упомню» [18, с. 120]. «Амнезия» Пономарева вполне вписывается в отечественную традицию, в соответствии с которой «наказанье, как бы жестоко оно ни было», принято называть «царской милостью, и, отбыв его, они благодарят за него царя, судью и господина, кланяясь до земли» [22, с. 326]. Потому-то простой казак не помнит, за что его секли, иное дело будущий «всероссийский император».

Наказание Пугачева на языке традиционной культуры означало символическое понижение «незаслуженно высокого», тем более что на спине остались следы, заметные еще накануне его объявления на Яике. Произошла семиотизация тела жертвы, оно само превратилось в знак, став носителем определенной информации. В семантическом контексте эпохи физическое насилие «можно рассматривать в терминах коммуникации – как разновидность использования телесного кода ‹…› это сигнал, причем безусловный и непререкаемый: его невозможно игнорировать. Следовательно, воздействие на тело может использоваться как средство навязанной коммуникации: способ передать сообщение даже тогда, когда другая сторона не готова или не желает его принять» [30, с. 118]. Такой сигнал интериоризировался на бессознательном уровне, детерминируя последующую эмоциональную реакцию индивидов. Не столько физическая боль, сколько психологическая травма, не исключено, породила в Пугачеве страх перед властью, может быть даже панический, но вместе с тем и острую, болезненную жажду власти.

В 1771 г. самовольно оставив службу под предлогом болезни, Пугачев ввязался в авантюру своего родственника Симона Павлова. Перевез его с казаками на другой берег Дона, хотя знал, что «по установлению положена казнь таковым, кто дерзнет переправлять кого за Дон» [3, с. 109]. Все же намерения беглецов пока еще вызывали у него неприкрытый испуг: «Что вы ето вздумали, беду и со мною делаете, ни равно будет погоня, так по поимке и меня свяжут, в тех мыслях якобы вас подговорил, а я в том безвинно отвечать принужден буду» [4, с. 133]. «Для того он, Пугачов, и убежал», что страшился держать ответ перед властью, – сообщал он позднее на допросе [6, с. 106]. Верноподданный ее императорского величества в одночасье стал вне закона. Помогая зятю бежать за Дон, совершал сакральный разрыв с традицией, нарушал ее культурные запреты. С этого началась захватывающая история пугачевских приключений: многочисленных побегов, арестов, новых побегов, а в промежутках – интригующих странствий.

В конце того же года Пугачев добрался до Северного Кавказа, где записался в Терское казачье войско, ибо «тамошния-де жители странноприимчивы». Здесь он снова пытается занять лидирующее положение, на сходе казаков-новоселов был избран ходоком в Петербург, чтобы добиться от Военной коллегии выдачи денежного жалования и провианта. Однако в феврале 1772 г. последовал арест в Моздоке и вскоре – очередной побег. Весну и лето Пугачев скитался по старообрядческим селениям под Черниговом и Гомелем, после чего решил вернуться в Россию. Получение нового паспорта на Добрянском пограничном форпосте фактически открывало ему возможность начать жизнь с нуля «в Казанской губернии, на реке Иргизе» [6, с. 60, 62]. Но честолюбивой душе Пугачева спокойствие было противопоказано.

Тюремные застенки, побои, побеги, поиски пристанища закаляли тело с духом, но объективно работали на снижение самооценки, которая не дополнялась ожидаемым пиететом со стороны гипотетических почитателей. Пугачев по-прежнему оставался маргиналом, находящимся в бегах, скрывающимся от правосудия и рассказывающим про себя разного рода байки и небылицы. Маршруты его будто заранее писаны незримым роком, всякий раз направлявшим беглеца туда, где были сильны протестные настроения. На Дону, на Тереке, в Таганроге или раскольничьих скитах – везде бурлило море народного недовольства. Путь его «проходил через места, еще недавно бывшие свидетелями выступлений первых самозванцев» под именем Петра III. «Трудно предположить, чтобы все это не отозвалось в душе Пугачева и не отложилось в его памяти», роль «третьего императора» была подсказана ему самой жизнью [12, с. 320].

Пугачев услышал о самозванцах, и в механизме личной идентификации как будто что-то сработало, высокая самооценка нашла для себя новый подходящий ориентир. Уже не образ «еретика и разбойника» Разина, а имя императора Петра III манило честолюбивые помыслы Пугачева. Узнав, что какой-то беглый солдат увидел в нем «подобие покойного государя Петра Третьего», Пугачев, «обрадуясь сему случаю, утвердился принять на себя высокое название» [3, с. 111]. Попав осенью 1772 г. на Яик, где только что отгремели раскаты казачьего восстания, Пугачев смог понять: судьба дарит ему эксклюзивный шанс: «В сие то время я разсудил наимяновать себя бывшим государем Петром Третиим в чаянии том, что яицкие казаки по обольщению моему скорей чем в другом месте меня признают и помогут мне в моем намерении действительно» [4, с. 138].

Побывав среди заволжских староверов, на Иргизе и в Яицком городке, Пугачев узнал подробности недавно подавленного мятежа, и стал подговаривать яицких казаков к побегу на земли Закубанья: «Не лутче ль вам вытти с Яику в турецкую область, на Лобу реку, а на выход я вам дам денег ‹…› А, по приходе за-границу, встретит всех вас с радостию турецкой паша, и, естьли де придет еще нужда в деньгах войску на проход, то паша даст еще, хотя и до пяти миллионов рублей» [18, с. 116]. Между тем, за Кубанью лежали крымско-турецкие земли, иноверные и, значит, неблагочестивые, на них не распространялась божественная благодать. Поэтому пугачевский призыв – не просто государственная измена, но и святотатственное «дьявольское искушение» на запредельный выход из сакрального локуса святой Руси. Но там, где обычный простолюдин прошлого должен был остановиться в благоговейном трепете, Пугачев, нарушая культурное табу, шел дальше, «маскируясь» в традиционные «одежки». То, что казалось кощунством для старины, становилось возможным сегодня, когда под натиском обмирщенных инноваций мистическое вето традиционной культуры ощущалось уже не так строго. Он неслучайно напомнил собеседникам, что подобным же образом в свое время поступили донские бунтовщики – казаки-некрасовцы, затем ставшие объектом народной идеализации [23, с. 19–112; 28, с. 5–32].

В словах Пугачева о некрасовцах, по сути, акцентировалось сложное народное представление о том, что по мере освоения «чужого» пространства, оно способно стать «своим», сакрально насыщенным. В традиционной системе ментальных координат география, таким образом, оказывалась разновидностью этических принципов, а путешествие рассматривалось «как перемещение по «карте» религиозно-моральных систем: те или иные страны мыслились как еретические, поганые или святые». Как отмечалось в литературе, мифологема пути выступала в таких случаях «не только в форме зримой реальной дороги, но и метафорически – как обозначение линии поведения», целью которого «является не завершение пути, а сам путь, вступление на него, приведение своего Я, своей жизни в соответствие с путем, с его внутренней структурой, логикой и ритмом» [9, с. 240–242; 25, с. 268]. Данный мотив четко прослеживается в самозванческой интриге Пугачева, определяя его реальные и легендарные маршруты. Известно, что во время попытки заявить казакам о своем подлинно «высоком происхождении», он рассказывал, что «ходил в Польше, в Цареграде, во Египте, а оттоль пришол к вам на Яик» [6, с. 147]. Сакральная география объявленных путешествий должна была символизировать идею избранничества, органически вытекавшую из деления земель на праведные и грешные. Однако с первого раза наметившееся было «воплощение» в императорской ипостаси не получило развития. По поступившему извету Пугачева арестовали, 4 января 1773 г. доставили в Казань и после допроса заключили в тюрьму. Вопрос о его судьбе рассматривался в Петербурге, где он был осужден на пожизненные каторжные работы в заполярном Пелыме. Но приговор прибыл с трехдневным опозданием. Находясь в тюремном остроге, Пугачев внушил к себе такое доверие окружающих («колодники, также и солдаты почитали меня добрым человеком»), что сумел подстроить успешный побег [6, с. 66]. Уйдя от преследователей, он уже целенаправленно двинулся к яицким казакам, укрывался на Таловом умете и в других глухих степных хуторах, встречался с участниками недавнего восстания 1772 г. на Яике. В разговорах с ними принимал самое заинтересованное участие, задавая сочувственные вопросы: «Какие вам, казакам, есть обиды и какие налоги?» Горько упрекал собеседников: «Как де вам, яицким казакам, не стыдно, что вы терпите такое притеснение в ваших привилегиях!» [18, с. 128, 116]. И, наконец, объявил себя «третьим императором». В ответ на неожиданное признание «Караваев говорил ему, Емельке: «Ты-де называешь себя государем, а у государей-де бывают на теле царские знаки», то Емелька встав з земли и разодрав у рубашки ворот, сказал: «На вот, кали вы не верите, щто я – государь, так смотрите – вот вам царской знак». И показал сперва под грудями, как выше сего он говорил, от бывших после болезней ран знаки, а потом такое ж пятно и на левом виске. Оные казаки, Шигаев, Караваев, Зарубин, Мясников, посмотря на те знаки, сказали: «Ну, мы теперь верим и за государя тебя признаем» [6, с. 161–162].

«Императорскую» роль Пугачева стоит считать закономерным итогом его предшествовавшей биографии и благоприятного стечения сложившихся обстоятельств. Причем на Таловом умете договаривающиеся стороны быстро нашли общий язык, словно давно искали именно друг друга. Впоследствии один из участников встречи, вспоминая о ней, будто бы даже сформулировал причины поддержки казаков: «Тогда де мы по многим советованиях и разговорах приметили в нем проворство и способность, вздумали взять ево под свое защищенье, и ево зделать над собою атаманом и возстановителем своих притесненных и почти упадших обрядов и обычаев» [21, л. 1об-2]. «Выбрав» себе «государя», казаки, по свидетельству Пугачева, стали оказывать ему «яко царю, приличное учтивство» [6, с. 71]. В ответ на появление «истинного» царя в сентябре 1773 г. на Яике вспыхнул пугачевский бунт.

Заметим, что самозванческая интрига зародилась в среде яицких казаков, от которых Пугачев получил высокий кредит доверия. Для остального же люда достаточно было уверений казаков, издавна служивших объектом народной идеализации. Так, пугачевец Иван Творогов на допросе показал: «Злодея почитал я прямо за истинного государя Петра третьего, потому, во-первых, что яицкие казаки приняли и почитали его таким; во-вторых, старые салдаты, так, как и разночинцы, попадающие разными случаями в нашу толпу, уверяли о злодее, что он подлинной государь; а, в третьих, вся чернь, как-то: заводские и помещичьи крестьяне, приклонялись к нему с радостию и были усердны, снабжая толпу нашу людьми и всем тем, что бы от них ни потребовано было, безоговорочно». О том же слова другого Ивана – видного бунтовщика Белобородова, что хотя «он в лицо ево и не признал, однако, по уверению Голева и Тюмина, как они служили при бывшем императоре в гвардии, считал и в мыслях за истинного государя, да и другим во уверение объявлял» [18, с. 162, 330–331]. И подобным сообщениям несть числа.

В условиях признания венценосных запросов харизма Пугачева удвоилась сакральной ценностью царской власти, а высокая самооценка стала завышенной, что, несомненно, придало уверенности всем его поступкам. Об этом однозначно говорят красноречивые свидетельства источников: «Потом, вошед в церковь, приказал попам служить молебен и на ектениях упоминать себя государем, а всемилостивейшей государыни высочайшее имя исключить» [18, с. 141–142]. Или, как это было в Алатыре, когда после взятия города, Пугачев первым делом «велел отрубить голову городничему, а на утро следующего дня согнать народ в собор приносить присягу. Собрался народ, собор переполнен, только посредине дорожка оставлена, царские двери в алтарь отворены. Вошел Пугачев и, не снимая шапки, прошел прямо в алтарь и сел на престол; весь народ как увидел это, так и пал на колени – ясное дело, что истинный царь, тут же все и присягу приняли» [8, с. 9].

Прочному вживанию Пугачева в образ Петра III также способствовал его внешний вид. Нарядная одежда становилась важным элементом обоснования его претензий на царское имя. По словам очевидцев, он отличался от других «богатым казачьим, донским манером, платьем и убором лошадиным». Позже Пугачев привез из Яицкого городка «красную ленту, такую, какие ‹…› на генералах видал, и ту ленту надевал он на себя под кафтан». Чтобы нарядить «царя-батюшку» казаки привезли ему «бешмет коноватной, зипун зеленой суконной, шапку красную, кушак, а сапоги были куплены Мясниковым» [18, с. 106, 131]. Неслучайно, в казачьем фольклоре повстанческий вождь и «по обличью» был царем: «Парчевый кафтан, кармазинный зипун, полосатые канаватные шаровары запущены за сапоги, – а сапоги были козловые с желтой оторочкой ‹…› шапка на нем была кунья с бархатным малиновым верхом и с золотой кистью, – а кафтан с зипуном обшиты широким в ладонь, прозументом» [7, с. 181–182].

Но однажды признанному государем, Пугачеву, как и любому другому успешному самозванцу, необходимо было постоянно поддерживать высокое реноме в глазах «подданных». О таких попытках свидетельствуют, например, его именные манифесты и указы. Вчитаемся и вдумаемся в них: «Точно верьте: в начале бог, а потом на земли я сам, властительный ваш государь», – убеждал он башкир Оренбургской губернии в указе от 1 октября 1773 г. Иногда в заявлениях самозванца доходило едва ли не до самообожествления: «Глава армии, светлый государь дву светов, я, великий и величайший повелитель всех Российских земель, сторон и жилищ, надо всеми тварьми и самодержец и сильнейшей своей руке, я есмь», – безапелляционно утверждалось в преамбуле именного указа атаману В. И. Торнову в декабре 1773 г. [5, с. 26, 41]. В увещании пугачевского полковника Ивана Грязнова жителям Челябинска можно найти любопытный параллелизм повстанческого Петра III и Мессии: «Господь наш Иисус Христос желает и произвести соизволяет своим святым промыслом Россию от ига работы, какой же, говорю я вам – всему свету известно» [17, с. 74].

Поскольку аутентичность «императора казаков» не вызывала сомнений повстанцев, он считал себя вправе быть верховным распорядителем жизней и судеб. Потому полагал возможным распоряжаться душами людей – печься об их спасении («И желаем вам спасения душ и спокойной в свете жизни» [5, с. 48]), либо лишать их такой возможности. Обратим внимание на текст казачьей исторической песни «Поп Емеля», главный персонаж которой, обращаясь к казакам, просит: «Головы рубите, а душ не губите» [13, с. 154]. Вероятно, сознанием права вершить «высший суд» следует объяснить неоднократные публичные угрозы «изменникам»: «А когда повелению господина скорым времянем отвратите и придете на мой гнев, то мои подданные от меня, не ожидав хорошее упование, милосердия б уже не просили, чтоб на мой гнев в противность не пришол; для чего точно я присягаю именем божиим, после чего прощать не буду, ей, ей»; «Кто не повинуется и противится: бояр, генерал, майор, капитан и иные – голову рубить, имение взять» [5, с. 26, 37]. Причем слова Пугачева не расходились с делами и становились весомым подспорьем народной веры в своего лидера. Тимофей Мясников вспоминал, как в первые же дни бунта «самозванец повесил двенатцать человек. Тогда все бывшие в его шайке пришли в великой страх и сочли его за подлинного государя, заключая так, что простой человек людей казнить так смело не отважился бы» [16, с. 99]. Поэтому рядовые повстанцы часто не решались на самовольное пролитие крови пленников, дожидаясь появления «третьего императора». Казак Иван Ефремов в подробностях повествовал о таких типичных расправах в Яицком городке, которые начались лишь после того, как «приехал из Берды и злодей Пугачов» [18, с. 180].

Во всех соответствующих примерах решительность, твердость и безжалостность предводителя символизировали так называемую «царскую грозу», считавшуюся прямой обязанностью надежи-государя. Об этом, например, говорилось в указе от 17 октября 1773 г., адресованном администрации Авзяно-Петровского завода: «А ежели моему указу противиться будите, то вскорости восчувствуити на себя праведный мой гнев, и власти всевышняго создателя нашего избегнуть не можете. Никто вас истинным нашия руки защитить не может». «Праведный гнев» – это ведь и есть «царская гроза», подкрепленная претензией на сакральный статус. Отсюда и патетика пугачевских указов: «А ныне ж я для вас всех един ис потеренных объявился и всю землю своими ногами исходил и для дарования вам милосердия от создателя создан. То, естли кто ныне понять и уразуметь сие может о моем воздаваемом вам милосердии, и всякой бы, яко сущей раб мой, меня видеть желает» [5, с. 31, 36].

Выдавая себя за Петра III, Пугачев полностью входил в исполняемую роль, что отразилось на характере взаимоотношений с окружением. Дистанция от простонародья – он все же государь, вызывала психологическую тягу пугачевцев к вождю, стремление быть к нему поближе, заслужить его благосклонность либо ненавязчивым советом незаметно воздействовать на принимаемые решения. Но одновременно с этим – нарочитая доступность, которая часто шла ему во вред. Оказывается, хоть он и «помазанник Божий», ничто человеческое ему не было чуждо. Примером последнего рода можно считать женитьбу на казачке Устинье Кузнецовой, которая буквально ошеломила многих восставших: «Народ тут весь так как бы руки опустил, и роптали, для чего он не окончав своего дела, то есть не получа престола, женился». А потому, утверждал Творогов, «с того времени стали в нем сумневатся». В унисон звучат и слова его тезки Ивана Почиталина о том, как «в народе зделалось сумнение, что Пугачев не государь, и многие между собою говорили, как же етому статца, чтоб государь мог женитца на казачке, а потому многие начали из толпы его расходится, и усердие в толпе к ево особе истреблялось» [20, л. 344об, 199-199об]. Сомнения оказались столь сильными, что и десятилетия спустя казачий фольклор помнил, что именно «женитьбой своей он всю кашу испортил. Как только узнали, что он женится на Устинье Петровне, так все и запияли: «Какой он царь», все заговорили, «коли от живой жены женился!» Женитьбой, ничем другим, он и подгадил сам себе» [7, с. 175].

Несмотря на отдельные промахи, у названного «императора» продолжали появляться тысячи почитателей и верных соратников. Ради своей святой веры они готовы были идти до конца, как например, крепостной крестьянин Василий Чернов, который «под жестоким мучением во все продолжительное время упорствовал назвать Пугачева злодеем, почитая ево именем государя Петра третияго» [18, с. 363]. Безусловными факторами народного доверия были неустрашимость, неуязвимость и успешность вождя. Его, словно бы, мистические способности подтверждались неоднократными побегами из тюрем в период «злополучных» странствий: «Несколько раз арестованный, он умел так говорить с часовыми, что они бежали вместе с ним. Как здесь не вспомнить о заветном слове, против которого не могли устоять замки и запоры?!» [1, с. 48]. В 1773–1774 гг. убежденность пугачевцев в том, что движение возглавляет император Петр III, крепла по мере успехов в борьбе с правительственными силами. Повстанцы рассуждали, что «если б это был Пугач, то он не мог бы так долго противится войскам царским» [15, с. 328]. «Притом же все были поощряемы ево смелостию и проворством, ибо когда случалось на приступах к городу Оренбургу или на сражениях каких против воинских команд, то всегда был сам напереди, нимало не опасаясь стрельбы ни из пушек, ни из ружей. А как некоторыя из ево доброжелателей уговаривали ево иногда, чтоб он поберег свой живот, то он на то говаривал: «Пушка де царя не убьет! Где де ето видано, чтоб пушка царя убила?»» [16, с. 100]. Приписной заводской крестьянин Семен Котельников на допросе «вразумлял» следователя: «Да и потому каждому разуметь можно, что, естли бы де подлинно не государь был, то бы давно полки были присланы; а хотя де две роты с майором присланы, и те безъизвестно пропали ‹…› его высокопревосходительство, господин генерал-аншеф и разных ординов кавалер, Александр Ильич Бибиков съехался з государем и, увидя точную ево персону, устрашился и принял ис пуговицы крепкого зелья, и умер» [18, с. 347]. Так и казачьи предания еще в середине XIX века хранили будто бы неопровержимые доказательства «истинности» Пугачева/Петра III: «его многие из наших казаков признавали, и он многих признавал. К примеру, спросит, бывало, он: «а жив ли у вас сотник, иль-бо старшина такой-то?» Скажут: «жив!» «А где он?» спросит. «Позовите-ка его ко мне!» И приведут, бывало, к нему, кого спросит. «Здравствуй, говорит, Иван иль-бо Сидор!» Тот скажет: «Здравствуйте, батюшка!» «А что, спросит, цел ли у тебя жалованный ковш (иль-бо сабля жалованная), что я тебе пожаловал, когда ты, тогда-то вот, приезжал в Питер с царским кусом?» «Цел, батюшка!» скажет тот, и тут-же вынет из-за пазухи, иль-бо домой сбегает и принесет жалованный ковш, иль-бо другое что, чем жалован был в Питере ‹…› Как же он не царь-то был, есть когда знал, кто, когда и чем жалован был?» [7, с. 174].

Если военные победы работали на повышение «рейтинга» повстанческого вождя и способствовали росту всего повстанческого движения, то поражения незамедлительно приводили, выражаясь по-современному, к снижению «котировок» пугачевских «акций». Из множества типовых примеров сошлюсь на рассуждения заводского крестьянина Харитона Евсевьева: «а как Волгу переехали, то он стал помышлять, что то есть не государь, да и что везде он войсками разбиваем» [18, с. 336]. Получается, что пока «Пугачев бежал; но бегство его казалось нашествием» [19, с. 69], все было в порядке. Бунтовщики убеждались, что предводитель сохраняет сакральную силу. Когда же магическое могущество, как казалось, покинуло «царя», когда его армия и отряды многочисленных «пугачей» стали терпеть одну неудачу за другой, настроения полярно переменились.

Немалую роль в разоблачении самозванства Пугачева/Петра III играла официальная пропаганда, цель которой заключалась в том, чтобы «в каждом селении высочайшими ее и. в. печатными манифестами о том воре и злодее Пугачеве з доволным истолкованием простому народу сверх прежнего еще публиковать». Активная PR-компания в целом имела успех, отваживая часть простолюдинов от поддержки «сатанинского изверга». В руках дворянской России развенчивание с использованием символического языка традиционной культуры оказалось действенной мерой. Из показаний яицкого казака Козьмы Кочурова известно: «Во все время его бытия в злодейской толпе, самозванца щитал он, по словам других, за истинного царя, но то только некоторое сумнение ему наводило, что он ходил в бороде и в казачьем платье, ибо он слыхал, что государи бороду бреют и носят платье немецкое ‹…› Теперь же, видя, что войско против его вооружается и не признает за царя, щитает его так, как в указах об нем публиковано, – за вора и обманщика, донского казака Пугачева» [18, с. 99, 124].

Трагедия Пугачева заключалась в том, что явленный претендент должен был ежедневно, ежеминутно доказывать «царское» величие. Эмоциональное напряжение и невозможность постоянной убедительной аргументации порождали сомнения в том, во имя кого еще вчера народные низы готовы были идти на смерть. Помимо военно-технического превосходства царских войск, психологическое опустошение пугачевцев, пожалуй, стало главным фактором поражения. Самозванческая интрига исчерпала мобилизующий потенциал и больше не могла питать боевой дух бунтовщиков. На попытки Пугачева по-прежнему играть роль «третьего императора» казаки теперь ответили решительным отказом: «Нет, нет! полно! Уже не хотим больше проливать крови! ‹…› Полно уж тебе разорять Россию и проливать безвинную кровь!». Однако прежде чем стать жертвой предательства «царю-батюшке» представилась удобная возможность бежать, доказать, что удача все еще на его стороне, как не раз бывало в его беспокойной биографии. Он «огленулся, между тем, и видя, што казаки немного поотстали ‹…› чухнув лошадь и съворотя с дороги, поскакал в степь мелким камышом». Дальнейшая судьба недавнего кумира оказалась в зависимости только от его собственной ловкости. «Я, вскричав ехавшим позади меня казакам: «Ушол! Ушол! – вспоминал участник поимки Творогов, – чухнув и свою лошадь за ним». Но прежде неизменно благосклонная фортуна, ныне, как видно, решила отвернуться от Пугачева, догнав его, «связали злодею руки назад». И все-таки это был еще не конец развязки. Незаметно сумев вооружиться, он попытался прорваться на свободу и решительно кинулся на одного из заговорщиков – Василия Федулева, «уставя в грудь пистолет, у которого и курок спустил, но кремень осекся». После такого недвусмысленного «знака свыше» заговорщикам, да и самому «императору казаков», вряд ли требовались еще более весомые доказательства тому, что сакральные силы самозваного Петра III раз и навсегда иссякли. В донельзя наэлектризованной атмосфере ему оставалось лишь безропотно принять неизбежность последствий [18, с. 158–160].

8 сентября 1774 г. арестованный группой бывших соратников, он вскоре был передан в руки властей. После изнурительных допросов в Яицком городке и Симбирске, в ноябре месяце его доставили в Москву и поместили в тюремной камере в здании Монетного двора. 10 января 1775 г. Емельян Иванович Пугачев, проделавший непростой путь от донского казака до народного «царя-батюшки», на Болотной площади древней столицы был казнен по приговору суда. И только в благодарной памяти устных преданий уральского казачества сохранилась неизбывная вера в очередное чудесное спасение «истинного государя» Петра Федоровича [7, с. 178–179].

Список источников и литературы

1. Андреев И. Л. Самозванство и самозванцы на Руси // Знание-сила. 1995. № 8. С. 46–56.

2. Буганов В. И. Пугачев. М., 1984.

3. Документы о следствии над Е.И. Пугачевым в Симбирске // Вопросы истории. 1966. № 5. С. 107–121.

4. Документы о следствии над Е.И. Пугачевым в Яицком городке // Вопросы истории. 1966. № 3. С. 124–138.

5. Документы Ставки Е. И. Пугачева, повстанческих властей и учреждений. 1773–1774 гг. М., 1975.

6. Емельян Пугачев на следствии. Сб. док-тов и материалов. М., 1997.

7. Железнов И. И. Уральцы: очерки быта уральских казаков. СПб., 1910. Ч. 3.

8. Крылов А. Н. Мои воспоминания. М.; Л., 1942.

9. Лотман Ю. М. Внутри мыслящих миров. М., 1996.

10. Мауль В. Я. Пугачевский бунт в донесениях иностранных дипломатов: историографический аспект // Актуальные вопросы всеобщей истории и международных отношений. М., 2023. С. 181–189.

11. Мининков Н. А. Донское казачество в эпоху позднего средневековья (до 1671 г.). Ростов-на-Дону, 1998.

12. Мыльников А. С. Петр III: Повествование в документах и версиях. М., 2002.

13. Народные исторические песни. М.; Л., 1962.

14. Овчинников Р.В. Следствие и суд над Е.И. Пугачевым и его сподвижниками: источниковедческое исследование. М., 1995.

15. Пронштейн А.П., Мининков Н.А. Крестьянские войны в России XVII–XVIII веков и донское казачество. Ростов-на-Дону, 1983.

16. Протокол показаний сотника яицких казаков-повстанцев Т.Г. Мясникова на допросе в Оренбургской секретной комиссии 9 мая 1774 года // Вопросы истории. 1980. № 4. С. 97–103.

17. Пугачевщина. Т. 1: Из архива Пугачева (манифесты, указы и переписка). М.; Л., 1926.

18. Пугачевщина. Т. 2: Из следственных материалов и официальной переписки. М.; Л., 1929.

19. Пушкин А.С. История Пугачева // Пушкин А.С. Полн. собр. соч. в 17 кн. М., 1999. Т. 9. Кн. 1.

20. Российский государственный архив древних актов (РГАДА). Ф. 6. Оп. 1. Д. 506.

21. РГАДА. Ф. 6. Оп. 1. Д. 421.

22. Рейтенфельс Я. Сказания светлейшему герцогу Тосканскому Козьме Третьему о Московии. Падуя, 1680 г. // Утверждение династии. М., 1997. С. 231–406.

23. Сень Д.В. «Войско Кубанское Игнатово Кавказское»: исторические пути казаков-некрасовцев (1708 г. – конец 1920-х гг.). Краснодар, 2002.

24. Стрейс Я. Третье путешествие по Лифляндии, Московии, Татарии, Персии и другим странам // Московия и Европа. М., 2000. С. 313–468.

25. Топоров В.Н. Пространство и текст // Текст: семантика и структура. М., 1983. С. 227–284.

26. Трефилов Е.Н. Пугачев. М., 2015.

27. Троицкий С.М. Самозванцы в России XVII–XVIII вв. // Вопросы истории. 1969. № 3. С. 134–146.

28. Тумилевич Ф.В. Сказки и предания казаков-некрасовцев. Ростов-на-Дону, 1961.

29. Усенко О.Г. Психология социального протеста в России XVII–XVIII веков. Тверь, 1995. Ч. 2.

30. Щепанская Т.Б. Зоны насилия (по материалам русской сельской и современных субкультурных традиций) // Антропология насилия. СПб., 2001. С. 115–177.

31. Эйдельман Н.Я. Твой восемнадцатый век. Прекрасен наш союз. М., 1991.

Андрей Александрович Куренышев,
историк
Пугачевщина

В отечественной историографии «пугачевщина», то есть восстание или даже крестьянская война под руководством Е.И. Пугачева получило достаточно громкое звучание даже во времена господства феодально-крепостнической системы, строя, как считали некоторые исследователи. В этом году исполняется 250 лет с момента начала этого грандиозного события в истории нашей страны, многих ее народов, не только этнических русских, но и украинцев, народов Поволжья, Урала и Западной Сибири. Пятьдесят лет назад в СССР отмечалось двухсотлетие Крестьянской войны. Тогда «пугачевщина» однозначно рассматривалась как проявление «классовой борьбы крестьянства с феодально-крепостническим гнетом» [5, с. 5].

«Под понятие «крестьянские войны» в России обычно подводили три крупных крестьянских движения: 1606–1607 гг. под предводительством И.И. Болотникова, 1667–1671 под предводительством С.Т. Разина, 1773–1775 под предводительством Е.И. Пугачева», – писал Л.В. Черепнин [5, с. 5–6], и отмечал, что ряд исследователей причислял к крестьянским войнам и движение, возглавлявшееся донским казаком К.А. Булавиным в начале XVIII в. Продолжая анализировать историографию крестьянских движений, Черепнин отмечал, что: «Под крестьянскими войнами обычно подразумевают наиболее крупные массовые вооруженные выступления крестьян» [5, с. 6]. Он же перечислил несколько крупнейших выступлений такого рода в ряде европейских стран: Жакерию во Франции, восстание Уота Тайлера в Англии, гуситские войны в Чехии. Ну и конечно, знаменитую тем, что о ней написал один из основоположников марксизма Ф. Энгельс, крестьянскую войну в Германии. О методологии исследования истории крестьянских войн в СССР и за рубежом мы будем писать и в дальнейшем, касаясь общих и отдельных сторон событий истории и их оценок в историографии «Пугачевщины», как наиболее выдающегося проявления самодеятельности масс народа, далеко не самого развитого в экономическом и культурном отношении региона страны (Поволжье, Урал и часть Западной Сибири). Пока же отметим, что Л.В. Черепнин, бесспорный лидер в изучении истории России периода феодализма, не был специалистом в истории крестьянства и крестьянских восстаний и писал вступительную статью к упомянутому сборнику, так сказать, по должности, а не в соответствии со своей научной специализацией. К тому же, нельзя не отметить того факта, что он принадлежал к плеяде ученых так называемой «старой», дореволюционной школы, которых, если можно так выразиться, насильственно «обратили» в марксизм в ходе репрессий и гонений не только со стороны государства, но и ученых-историков, так называемой» школы Покровского… По этой причине статья Черепнина изобилует упоминаниями о классовой борьбе крестьян против крепостничества и прочего феодально-помещичьего гнета. Как мы писали в одной из статей: «В большинстве случаев использование «марксистской методологии» с 50-х годов советскими историками представляло собой механический подбор соответствующих цитат классиков и простейших логических схем, упоминаний о классовой борьбе и прочие формальные вещи» [1, с. 225]. В скором времени легально и полулегально стало возможным протаскивать в советскую историографию наработки западных историков и социологов, например концепцию Пайпса о тотальном рабстве всех жителей России и ее окрестностей по отношению к государственной, самодержавно-крепостнической власти. Кроме Пайпса нелишне будет вспомнить и о так называемой школе «Анналов», сводившей исторические сюжеты к бытовым коллизиям, выкидывая из истории политические аспекты развития или сводя их к деяниям отдельных выдающихся личностей или отдельных систем, например, университетов, папства, а также основополагающих для Запада документов вроде «Великой хартии вольностей».

Казнь вора. С народного лубка.

Гос. исторический музей

В том же году, когда вышел в свет упомянутый сборник, в Уфе прошла конференция под названием: «Участие народов в крестьянской войне 1773–1775 гг.». Тезисы докладов ее участников были опубликованы в Уфе в 1974 году. Автором доклада «Крестьянская война под предводительством Е.И. Пугачева – крупнейшее событие классовой борьбы в России XVIII в.» был В.И. Буганов. Сугубо классовый подход к большинству исторических событий, свойственный, кстати говоря, историкам школы Покровского, звучит в тезисах Буганова с удивительной отчётливостью. Птенцы гнезда Покровского отличались конечно от благовоспитанных историков постсталинского периода. Вульгаризацией и примитивной социологизацией они не увлекались. Покровцы, одержимые пафосом революции, видели их во многих классовых столкновениях. Особенно повезло, естественно, крестьянским войнам. Г.Е. Меерсон полагал, что в восстаниях Разина и Пугачева мы имеем дело с ранними буржуазными революциями. Нелишне напомнить, что версию о крестьянстве как социальном заменителе в поздних буржуазно-демократических революциях озвучивал никто иной, как Г.Е. Зиновьев. Зиновьев считал признание Лениным и большевиками особой роли крестьянства, его союза с рабочими одной из характерных черт ленинизма! Сталин заставил Зиновьева отказаться от этой концепции, признав, что главным в ленинизме является учение о диктатуре пролетариата. Судьба Меерсона в связи с подобного рода коллизиями внушает большую тревогу. В 1937 г. Г.Е. Меерсон был расстрелян как троцкистско-зиновьевский заговорщик, а не как проводник вульгарно-социологических теорий исторического развития. К теоретическим перлам периода господства М.Н. Покровского и его школы можно отнести и тезис о зажиточно-казацко-крестьянской верхушке в руководстве восстанием, будто бы изменившей крестьянскому делу и предавшей народного вождя Емельяна Пугачева.

Вопрос о роли казачества не мог не привлекать внимания исследователей. Если в 1920-е годы, когда было памятна роль казачества в Белом движении, о них как об активнейшей части крестьянских войн забыли, равно, как и о зажиточных крестьянах-кулаках в годы коллективизации, то во времена расцвета совхозно-колхозного строя вспомнили вновь.

Участники упомянутой конференции коснулись и такого животрепещущего вопроса, как отношение к проблемам крестьянской войны 1773–1775 гг. буржуазной, преимущественно американской историографии. Отметим сразу, что для советских, русских историков было бы интереснее узнать отношение к данной проблеме историков немецких, причем обеих германских государств и ФРГ и ГДР, поскольку Ф. Энгельс писал свою знаменитую работу на основании фактологии немецкого историка Циммермана. Понятно, что историей России и СССР в США занимались в основном так называемые советологи, то есть представители далеко не беспристрастного, а скорее, сильно ангажированного направления историографии. К особенностям данного направления можно отнести то, что все изыскания их преследовали разоблачительно-обличительные цели. В истории России любого периоды искались и находились особенности, резко отличавшие историю нашей страны от всех прочих и особенно США – образцовой страны Западного мира. Поскольку советским властям были хорошо ведомы намерения советологов по разоблачению советского строя, выставлению истории России в самом неблагоприятном виде, их не допускали в советские архивы. Отсюда и главная особенность советологов – работа исключительно с теми источниками, которые использовались историками советскими или близкими им, например, участниками Аграрного симпозиума Восточной Европы и т. п. Интересно отметить также факт использования работ историков дворянско-буржуазной школы, отвергнутых и замалчиваемых советскими историками, например, работы Н.Ф. Дубровина «Пугачев и его сообщники» в 3-х тт. (СПб.,1884). Использование трудов Дубровина при всей их основательности, несомненно подтверждает наш вывод об особенностях советологии американского производства: источниковую и историографическую вторичность и стремление очернить народное движение. Завершая этот сюжет, хотелось бы задать американским историкам вопрос: много ли они знают и пишут об освободительном движении афроамериканцев, ибо сравнение русских крепостных с рабами в США при всей его абстрактности и умозрительности вполне приемлемо и возможно. И это сравнение с любым российским казацким, крестьянским движением будет явно не пользу американцев. Сравнений российской и американской истории советологи в принципе делать не желают.

Тот факт, что пугачевщина была движением, сложным с точки зрения классово-сословного и национального состава участников, был отмечен в историографии, но на наш взгляд, недостаточно полно и основательно. Так, например, отмечалось, что на втором этапе крестьянской войны в движении принимали не только рядовые, простые башкиры, но и старшины, то есть верхушка башкирского войска. Салават Юлаев один из башкирских героев пугачевщины и по сей день является одним из национальных героев и символов башкир. Религиозной составляющей почти никто из историков не касался и не касается. Так известно, что Е.И. Пугачев был старообрядцем и общался с представителями Белокриницкого согласия, бывая в польско-литовских землях. По некоторым данным Пугачев имел контакты и с католическим духовенством, иезуитами. Вообще, влияние европейских событий: война с Османской империей, имели определенное влияние на движение Пугачева, о чем, видимо знал или догадывался А.С. Пушкин, но предпочитал умалчивать. Вообще, схемы дворянской историографии странным образом и это несмотря на пафосное отношение к народным движениям, восстаниям, бунтам и проч., оказались удивительно живучими в советской историографии, несмотря на идеологические и историографические чистки, проводившиеся Покровским и его учениками.

В буржуазно-помещичьей историографии и мысли не допускалось о том, что восстание может каким-либо образом инспирировано и поддерживаемо извне, враждебными России государствами: Турцией, Францией Польшей и т. п. Это при том, что состоявший в переписке с Екатериной II Вольтер допускал такую возможность.

Тем не менее, в статье, посвященной освещению «Пугачевщины» во французской прессе, отмечалось, что с польской границы (один из важнейших центров формирования информационной волны. – А.К.) сообщалось о присутствии турецких эмиссаров при руководителях восстания. «Не эта ли заметка, – задается вопросом автор статьи, – помогла созданию версии о Пугачеве как орудии против екатерининской фронды и диверсии со стороны Турции. Эти слухи присутствуют в одном донесении Дюрана (посла Франции в России) [6, с. 388, сноска 40].

Нельзя не отметить, что тот же автор вскользь упоминает о том, что информация о восстании, вообще поступала с польской границы, то есть из центра старообрядчества, населенного пункта Ветка.

Любопытно отметить, что статья о зарубежных (синхронных. – А.К.) восстанию откликах помещена отдельно от статьи об откликах во французской печати [2]. Статьи об отношении европейских стран к проблеме крестьянских войн и восстаний в России в целом нет. Причина ясна: для написания подобного рода статей нужно владеть рядом европейских языков и состоять сотрудником института Всеобщей истории РАН, одновременно разбираясь на достаточно высоком уровне в проблемах истории России в целом и проблемами истории народных, крестьянских движений, в частности… В дореволюционной и ранней советской историографии подобного рода специалисты все же существовали. Кроме брата будущего академика М.Н. Тихомирова Бориса об этом писал не долго занимавший пост заведующего кафедрой в Саратовском университете В.И. Веретенников. Б.Н. Тихомиров, как известно, пал жертвой репрессий, Любопытно, что Веретенников, выпускник Санкт-Петербургского университета, считается учеником Лаппо-Данилевского, соперника и конкурента Платонова! Занимался Веретенников почти всегда запретными для нашей историографии темами: органами сыска, Тайной канцелярией, генерал-губернаторствами екатерининской эпохи… Василий Иванович работал в конце жизни в Русском музее и как-то незаметно ушел из жизни в блокадном Ленинграде. Веретенников занимался историей всяких тайных дел и таким образом, видимо, вышел и на отклики иностранцев о борьбе сословий и социальных групп в истории России.

Весь сыр-бор, то есть возмущение яицких казаков, невыполнение ими требований властей, усиливавших тяготы их службы и повседневной жизни, был связан конкретно с войной, которую царское правительство вело с Турцией. Упрощенно и утилитарно, как это делали и делают многие историки, эти трения власти с казаками интерпретировать нельзя. Но и не следует, как это происходило в советской историографии сводить все к обострению классовой борьбы, усилению крепостничества, феодального гнета и т. п., и т. д. Яицкие казаки, как и многие обитатели восточных и западных окраин Российского государства, были старообрядцами, спасавшими себя и свою веру от гонений РПЦ, отнюдь не всегда поддерживаемых государственной властью, центральной и местной. Этот парадокс социальных отношений очень слабо отражался в марксистско-ленинской историографии, что давало немалую пищу разного рода противникам советской власти и коммунистической идеологии, тем же пайпсам и прочим советологам. Несомненно, что для ведения войны требовались все большие материальные, финансовые и людские ресурсы. Взять их можно было только на окраинах, но именно там скапливался наиболее неблагонадежный, оппозиционный власти, народ: раскольники, казаки, представители малых, некогда и даже совсем недавно, враждебных московской власти народов. Поводом для возмущения и затем восстания Яицких казаков стал ряд мероприятий хозяйственно-экономического, фискального и военно-организационного характера. Рыбные ловли, за счет которых в основном жили казаки, были предметом вожделения властей как центральных, так и местных. Суть притязаний властей как почти всегда и во всем заключалась в том, чтобы казаки работали, а доход шел бы в казну и местным воротилам из военного руководства и гражданской администрации. Дабы лишить казаков их вольностей, базировавшихся на свободе личной и хозяйственной власти, стремились превратить казаков в обычное феодально-податное сословие. Один из ретивых начальников, граф Чернышев, придумал для этого хитрый метод превращение казаков в легионеров, то есть фактически в обычных солдат. При этом их как солдат собирались брить, что для староверов было совершенно неприемлемо.

Казаки в ответ на посягательство на их традиции и обычаи не безмолвствовали. Сначала они боролись с местной казацкой властью, ставшей проводником царской политики. Из казацкой среды выделилось несколько лидеров, которые повели борьбу с атаманом и старшиной. Многие лидеры оппозиции сами принадлежали к старшине. Затем была направлена депутация в столицу. Там казаков с одной стороны стремились выловить и наказать, а с другой, – их прошения всё же доходили до императрицы и ее приближенных. Например, поддержку казакам оказывал Иван Орлов, брат Алексея и Григория.

На местах события шли обычным для тогдашней России порядком: власти наказывали зачинщиков и руководителей, в ответ казаки задерживали парламентеров от властей… Поскольку казаки имели оружие, а у властей не хватало сил и средств утихомирить казаков, сумятица продолжалась. В дело вступила, как водиться, божественная сила – нашлась чудотворная икона, испускавшая плач по поводу прошлых разборок казаков и власти: расстрелу казаков вооруженной командой…Беспорядки начала января 1772 г. кончились зверскими расправами казаков над частью старшины и некоторыми чиновниками, и воинскими начальниками, что не могло остаться без последствий…

Наказание батогами. С гравюры Тильяри по рисунку Пренса.

Гос. исторический музей

Как можно заметить, трактовка события, потрясшего Россию второй половины XVIII в. и оставившего неизгладимый отпечаток в сознании думающей части общества, то есть тех же дворян-помещиков, в основном, включая, естественно и А.С. Пушкина, можно трактовать в духе и стиле так называемой «истории повседневности», который у современных историков сводится к череде нелепых случайностей, недоразумений, непонимания действий властей, низами, невежества масс и т. п. и т. д. Но так трактовать историю Крестьянской войны начали еще в конце XIX в. Тот же Дубровин…Покровский и его ученики трактовали «Пугачевщину», как буржуазную революцию. Они были во многом правы, если исходить из ленинской трактовки революций в России 1905–1907 и 1917 гг. Действительно, это были буржуазные революции без буржуазии. А кто же занимал место буржуазии, замещал ее в качестве движущей силы? Крестьянство. Об этом, обобщая ленинские мысли и практику большевиков и споря с Троцким, писал Г.Е. Зиновьев. (см. его книгу 1926 года «Ленинизм»). У Сталина, вопреки расхожему мнению никаких теоретических взглядов на крестьянство не было. Были только практически-прагматические суждения и оргвыводы из них. Теоретически советские историки в крестьянском вопросе опирались напрямую на Маркса и Энгельса. В последние годы трудами Анфимова и Данилова акцент делался на пресловутые наброски письма В. Засулич, которые злодей Плеханов скрыл от партии и Ленин тоже, якобы не поминал всуе. Для нас, однако важнее работа Ф. Энгельса «Крестьянская война в Германии. В ней были сформулированы многие «классические» постулаты относительно крестьянства и перспектив его борьбы за свои права. Главными из этих постулатов были неспособность к самоорганизации и зависимость от более культурных городских слоев. Крестьянство оказывалось классом, отжившим свой век зависимым от других классов. Даже беглое знакомство с текстом Энгельса (фактология Циммермана, буржуазного немецкого историка), позволяет сделать вывод о том, сколь мало общего у немецких крестьян начала XVI в. и русских крестьян второй половины века XVIII. Советские историки периода расцвета СССР рьяно ссылались на работу классика. Для молодежи, не жившей в Стране Советов и тем паче не писавшие в те поры научных трудов, сообщим, что официально и непреложно методологической основой любой исторической работы, чему бы она, ни была посвящена, объявлялись труды классиков марксизма-ленинизма: Маркса, Энгельса, Ленина. Иногда к ним прибавлялся Сталин…Затем труды современного лидера партии и государства, например, Хрущева или Брежнева, цитаты из решений съездов, пленумов, конференций КПСС. Автор вступительной статьи к сборнику, изданному к 200-летней годовщине Пугачевского восстания Л.В. Черепнин, историк старой школы, подвергавшийся репрессиям по так называемому «Академическому делу» или делу академика Платонова. Большинство фигурантов этого дела обвинялись не только по уголовным статьям, но методологически в недооценке классовой борьбы в истории, как России, так и всех прочих стран. По этой причине, видимо, Черепнин высказывал ряд интересных, не шаблонных суждений. Так, он допускал возможность того, что крестьянское движение под водительством Е.И. Пугачева не было направлено против феодализма и крепостничества в целом или против отдельных феодалов, а за другой вариант феодально-крепостнического строя, например, того, что существовал в Речи Посполитой. В последующие годы вообще высказывались мысли о том, что объективно «Пугачевщина» послужила скорее укреплению и ужесточению крепостничества, нежели его расшатыванию и ослабления. Польский вариант реформирования аграрных отношений, взаимодействия помещиков и крестьян, несмотря на подчинение Польши России, был выгоднее крестьянам, чем все то, что делалось в коренной России, начиная с указа «О вольных хлебопашцах» и кончая столыпинской реформой. Результатом «Пугачевщины» могло стать разрушение Российского государства, его распад и захват по частям агрессивными соседями вроде Османской империи и Австрии. Семилетняя война, казалось бы, бессмысленная и не нужная, была реакцией на эту угрозу и значит на «Пугачевщину» тоже… Не зря историки старательно отделяли внешнеполитические события от внутриполитических. А ведь диалектика требует органичной увязки тех и других. Россия, на что обращали внимание многие историки, расширяясь территориально, укреплялась и внутренне.

Никто не посчитал, кого было больше в армии Пугачева: русских крестьян, казаков или башкирских воинов, давших в свое время отпор коннице Чингиз хана. Кроме башкир в армии Пугачева воевали и другие народы Поволжья и Урала.

Как представитель «старой исторической школы», пережившей гонения и ряд пересмотров методологии научного исследования, Черепнин пишет, отмечая несовершенства критической статьи П.Г. Рындзюнского и М.А Рахматуллина на трехтомник В.В. Мавродина (еще одного признанного корифея советской исторической науки). Павел Григорьевич Рындзюнский был как бы промежуточным звеном между «покровцами» и представителями старой исторической науки, положительно относился к своему коллеге по ГИМу и тезке Любомирову, ученику Платонова, и критически относившемуся к конкретике сплошной коллективизации, свидетелем которой он был, находясь в Ростове Великом. Черепнин подвергает сомнению утверждения рецензентов об антифеодальном характере программных требований инсургентов и, вообще, сомневается в том, что крестьянские войны могли уничтожить феодализм как общественно-историческую формацию и способствовать установлению нового строя, коим в соответствии с теорией Маркса мог быть только прогрессивный капитализм. Для начала академик цитирует одно из сомнительных, на его взгляд, суждений Рындзюнского и Рахматуллина об угнетенных массах. «Выходя за пределы разбираемого труда, рецензенты пишут: «Нечеткость анализа идейного содержания народного движения, в плане выявления его субъективной сущности, к сожалению характерна не только для авторского коллектива трёхтомника, но для ряда исследователей народных движений всего периода феодализма в целом: …именно это обстоятельство сильно тормозит изучение классовой борьбы угнетенных масс»» [4, с. 84]. «Думается, что такое широко обобщенное критическое замечание по поводу методологии изучения классовой борьбы неверно» – пишет Черепнин, – ибо основано на смещении двух понятий: “объективный смысл» или “объективная задача» борьбы и ее реальность. Опыт четырех крестьянских войн показал нереальность задачи ликвидации феодализма, пока не будут созданы для этого соответствующие социально-экономические условия, но нарастание этих условий определяло объективно содержание народных движений и было их объективным результатом» [5, с. 8–9].

Черепнин, конечно не мог остаться в тот период в стороне от оценок так называемого «нового направления в изучении предпосылок Великой октябрьской революции», но как специалист по другому периоду (хотя всем было ясно, что речь шла о фундаментальных основах марксизма, его формационной теории), но предпочел перевести обсуждение проблемы вызревания предпосылок нового строя в недрах старого и проблем механизмов (классовая борьба) перехода к новому строю в плоскость соотношения субъективного (осознания борющимися с феодальным гнетом классов задач этой борьбы) и соответственно осознания и объективизации этих задач в форме призывов приказов и т. п. распространявшимися Пугачевым и его сторонниками. В связи с этим нельзя не вспомнить анекдот, далеко не безобидный, как оказалось, для развития исторической науки и марксизма в целом. Идут рабы в Древнем Риме и несут плакаты с лозунгом: «Да здравствует феодализм – светлое будущее всего человечества!». Анекдот, повторим, далеко не безобидный, ибо в нем подрывались не только основы марксизма, как теории об объективном, независящем от воли и действий конкретных людей развитии человеческого общества, но и теория прогресса и его критериев. Иными словами, проповедовался нигилизм и обскурантизм и крайний релятивизм, и агностицизм. Субъективный фактор развития абсолютизировался и тем самым подвергался сомнению тезис о направляющей и руководящей роли КПСС, – партии, приведшей нашу страну к первой в мире социалистической революции и т. п., и т. д.

Академик от принципиального спора уклонился, но проблема осталась…И она, эта проблема распадается на ряд других, тесно между собой связанных. Марксистская парадигма, что в ней достаточно быстро углядел В.И. Ленин, Б.В. Савинков, возможно вслед за ними и Л.Д. Троцкий, не разработала взаимосвязь базисных и надстроечных элементов, составляющих ее. Маркс, на наш взгляд, классовую борьбу, как движущую силу развития, как проявление объективных противоречий между стабильностью производственных отношений и подвижностью производительных сил, узрел только в ходе революций, то есть кардинальной ломки существующих порядков. Борьба классов, которая приводила к смене политических режимов в рамках одной, буржуазной формации была им описана на примере социальных пертурбаций во Франции первой половины XIX в. Классовые сражения Великой французской революции, приведшие к смене феодализма капитализмам, он не описал и не проанализировал в русле своей же социологической концепции. Объективную зрелость капиталистических (а возможно и перезрелость) во Франции он констатировал, но конкретно-исторический механизм перехода он не описал, предоставив эту работу историкам-профессионалам. Вопрос этот оказался слишком тонким и своеобразным и до сих пор решается каждым историком индивидуально, в зависимости от идеологических установок, господствующих на настоящий момент в стране и в мире.

Нерешенных научных проблем связанных с истории крестьянских войн и самой крупной из них в России – «Пугачевщины», как можно заметить много и конкретного и общеметодологического свойства.

Указы, с которыми обращался к башкирам и русским жителям Урала уже, казалось бы, разбитый Пугачев, оказывали ошеломляющее воздействие. В них он давал вольность всем, как несколькими годами ранее была она предоставлена дворянству, призывал бить и уничтожать правительственные войска и всех, вообще царских чиновников. Правительству пришлось ослабить разного притеснения государства и дворян в Великоросских губерниях. Губернаторам приходилось сбавлять обороты административных преобразований, производившихся естественно за счет и руками податного населения. Феодально-крепостнический гнет, таким образом, все же уменьшался. Это в свою очередь, усиливало симпатии к Пугачеву, тягу населения к его движению.

Любопытно, что к Пугачеву явился Евстафий Долгополов, ржевский купец, делавший поставки в Ораниенбаум и часто встречавшийся с царем Петром Федоровичем. Долгополов не только не выдал Пугачева, но стал его ближайшим соратником, интеллектуальным ресурсом так сказать! Долгополов не мало сумняшися заявил, что привез отцу вести от сына Павла…

После такого пассажа казаки стали просить Пугачева скорее идти на Москву и занимать положенный ему трон…

Контакты правительственных войск с армией Пугачева очень часто приводили к тому, что часть их переходила на сторону инсургентов.

Из пригорода Оса, обложенном войсками Пугачева прислали старого сержанта, который признал в Пугачеве Государя и вернувшись рассказал об этом войскам и жителям…Утром 21 июня 1774 г. войска во главе с майором Скрипицыным и поручиком Пироговским вышли из крепости и преклонили колени перед Пугачевым, как перед Царем! Пугачёв картинно простил всех за сопротивление законному Государю. Скрипицын был назначен командовать вновь образованным Казанским полком…Солдаты были переодеты в казацкую одежду, а майор произведен в полковники. Майор, правда в этот же день был повешен вместе с капитаном Смирновым. Оказалось, что Скрипицын и Смирнов написали письмо в Казань обо всем произошедшем и готовились отправить его, но были выданы ещё одним офицером Минеевым, ставшим доверенным лицом Пугачева и получившим звание полковника.

Пользуясь малочисленностью и несогласованностью действий правительственных сил Пугачев дошел до Казани.

Там в заключении находилась жена Пугачева с тремя детьми. Их освободили, но Емельян Иванович заявил, что это жена и дети друга его Пугачева, замученного царскими прислужниками…12 июля 1774 г. Казань была захвачена и сожжена, храмы разорены, масса народу перебита, что неудивительно: среди повстанцев было много старообрядцев и мусульман – башкир.

Пугачев не взял казанский Кремль, в котором укрылись около тысячи его противников, включая около 500 профессиональных военных вместе с генерал-майором П. Потемкиным троюродным братом фаворита. Как сражаться с повстанцами и побеждать их знал, похоже, только подполковник Михельсон! Его то все и ждали. Михельсон пришел и разбил армию Пугачева, который предпочел ретироваться, потеряв многих из своих неумелых воинов. Он, правда, тут же получил пополнение из крестьян, доведя численность своего войска до 15000. По официальным данным правительственные силы взяли в плен до 10000, из которых были и солдаты, и заводской люд, отпущенный под присягу по домам. Солдаты были раскиданы по командам.

Михельсон и даже его солдаты были щедро вознаграждены. Демидов лично наградил Михельсона.

Преследовать Пугачева сил у Михельсона не было, и тот, рассылая повсюду своих эмиссаров, двинулся в неизвестном направлении, как казалось многим чуть ли не на Москву.

Эмиссары Пугачева находили отклик у крестьян, те создавали отряды и вешали помещиков.

Таким образом становилось все более ясным, что сила Пугачева не в его царском достоинстве, не в армии, хотя и многочисленной, но плохо обученной и небоеспособной, а в его классово заостренной антипомещичьей агитации среди крестьян. Дворян по указу Пугачева крестьяне свозили в его ставку, где он спрашивал довольны ли крестьяне своим помещиком. Довольство высказывали немногие. Тех, кем крестьяне были довольны, отпускали. Остальных вешали. Помещики разбегались, кто куда… Наступала анархия! Споров по поводу земли и дележа урожая (июль-август) было немало. Крестьяне, как водится, верили, что новый народный царь решит сразу все проблемы: бедных обогатит, голодных накормит, несправедливости разом устранит. Ничего, естественно из этого не получалось, но дворян продолжали вешать…Некоторые соратники Пугачева вешали местных чиновников с женами без всякой вины. Местных жителей это несколько обескураживало и озадачивало. Пугачев говорил, что его распоряжений на эту расправу не было, но мол что теперь поделаешь! Одним словом, революционное насилие имеет свои издержки…В одном из Поволжских городков дворяне при известии о приближении Пугачева, собрались и решили, что, если мятежников будет не более 500, оказать сопротивление, а если более – встретить с хлебом солью… Жители ямской слободы встретили Пугачева хлебом-солью, предварительно выдав местных чиновников, которых прилюдно высекли, но не казнили.

Пушкин писал, что «Пугачев бежал, но бегство его казалось нашествием» [3, с. 89], было подобно пожару…На правом берегу Волги разгоралось пламя крестьянской войны… Пугачев взял Пензу и Саратов, откуда успел удрать поэт и придворный льстец Державин. Пушкин живописно и очень правдиво для дворянина описывает ход восстания на Волге. При Пугачеве оказались и некоторые поляки-конфедераты, и протестантские пастыри и немецкие колонисты…Не удалось ему взять Царицын, ни с суши, ни с водной акватории…В Москву, видя малую активность своих военачальников, собиралась ехать сама Екатерина. Ее сонм фаворитов и подхалимов от этого шага сумел отговорить. Собирались приглашать Суворова, но, Румянцев отговорил, мотивируя, что приглашение уже ставшего легендой в Европе полководца для войны с мужичьем, может уронить престиж Российской державы. Возможно причиной не вызова Суворова было то, что война с Турцией продолжалась и только 23 июля закончилась, и Суворов, таки повоевал с Пугачевым. Для начала командовать войсками было поручено брату одного из фаворитов царицы Никиты Панина Петру. Ситуация оставалась сложной еще и потому, что помимо крестьян и инородцев Пугачева поддерживало православное духовенство, причем не только нижних разрядов, но и некоторые архимандриты. Синоду было предписано арестовывать тех священнослужителей, кто приветствовал Пугачева, лишать их сана и т. п.

Без предательства в собственных рядах Пугачева дело, однако, обойтись не могло. Яицкие казаки послали для переговоров того самого Ржевского купца Долгополова, который общался с Петром Фёдоровичем в Ораниенбауме. Послали его к одному из убийц государя графу Григорию Орлову. Круг замкнулся…

Долгополова отпустили якобы в Нижний Новгород за порохом. При сем была сыграна еще одна комедия: Долгополов при народе обещал привезти цесаревича Павла Петровича. По сговору казаки должны были пленить Пугачева и, доставив в Муром, передать капитану Преображенского полка Галахову. Заняв в начале августа вторично Пензу, Пугачев, несмотря на мирную сдачу города местными правда низовыми властями, грабежей не предотвратил и издав соответствующий манифест, вызвал всеобщее возмущение помещичьих крестьян, которые даже бросили уборку полей…

События, предшествовавшие захвату Саратова в начале августа 1774 г., отражают и слабость противников Пугачева, и его силу. В Саратове проявилась несогласованности действий разного рода властей и отсутствие общего руководства (до назначения П. Панина) подавления движения. В Саратове формально комендантом был назначенный на эту должность губернатором, находившимся в Астрахани, полковник Бошняк. Кроме того, в городе находились статский советник Ладыженский, и поручик Преображенского полка Г.Р. Державин. Ладыженский был специалистом по фортификациям, а поэт был послан еще Бибиковым в Вольск, тогда именовавшийся Малыковкой для разведки и препятствованию распространению влияния Пугачева на население. Полномочия Державина были более, чем неясные, но он, объединившись с Ладыженским, всячески мешал Бошняку в организации обороны Саратова. Только после того как Державин и Ладыженский под благовидными предлогами ретировались из Саратова, Бошняк смог сконцентрировать усилия по обороне города. Однако значительное число казаков, посылавшееся навстречу повстанцам, переходили на их сторону…

Михельсон и другие царские командиры шли следом за Пугачевым, но настичь его не могли. К Саратову Михельсон подошел 14 августа (Саратов был взят Пугачевым неделей раньше).

Приближение армии Пугачева к родному Дону парадоксально ухудшило его положение, ибо слишком много становилось людей, знавших кто он на самом деле. Жене Софье Дмитриевне он приказал называть себя женой замученного властями казака Пугачева…Под Саратовом к Пугачеву присоединилось немалое число немецких колонистов. Державину, вновь появившемуся в Саратове, пришлось писать воззвание к ним. Затем к Пугачеву пришли крестьяне и заводские рабочие с Урала…

При соприкосновении с донскими казаками, многие переходили в мятежный стан, но многие из перешедших узнавали в Петре III хорунжего Емельяна Пугачева…

Под Сарептой войска Пугачева были в очередной раз биты Михельсоном. А 2 сентября без всякого конвоя в Царицын прибыл Суворов.

На луговой, левой стороне Волги у бывших соратников в виду того, что они будто бы поняли, что перед ними не Петр, а Емельян Пугачев, созрел замысел связать самозванца и передать властям.

Капитан-поручик Маврин освободил часть яицких казаков и дал им вернуться в родные места. Кнут и пряник, как всегда, дополняли друг друга. Казакам раздавали муку и другую провизию, а те в свою очередь проклинали самозванца, сбившего их с пути истинного…

Пленили Пугачева его соратники: Творогов, Чумаков и др. до смешного просто. Он было попытался уйти верхом, но был настигнут и связан. Затем его развязали и он, захватив оружие, пытался поднять рядовых казаков против старшин и даже пытался застрелить Чумакова. Силы были неравны. Никто не поддержал бывшего императора, и дело было сделано окончательно. Заковал Пугачева в кандалы Маврин, а казаки, его приведшие были отпущены на поруки. Вскоре был пленен с небольшой группой казаков соратник Пугачева Перфильев. Его буквально принудили вернуться в Яицкий городок, где он после перестрелки был арестован.

16 сентября в Яицкий городок прибыли Суворов и князь Голицын, желавшие лично убедиться в поимке Пугачева. П.М. Голицын и многие другие якобы бившиеся с самозванцем, включая Державина, поспешили отрапортовать Панину о поимке Пугачева. Курьеры с новостью летели наперегонки, дабы первыми успеть быть обласканными властями. Началась и борьба за право владеть поверженным самозванцем между П. Потемкиным и П. Паниным. Последний приказал (!) Суворову доставить «злодея» к нему в Симбирск. Как старший начальник Суворов взял Пугачева под стражу и доставил главнокомандующему Панину. Конкурентная борьба за право «владеть» Пугачевым привела в дальнейшем к вражде придворных клик, нанесшей много вреда России.

Подведем итоги. Восстание обнажило серьезные проблемы в управлении страной. Многие местные начальники, ссылаясь на недостаток сил, сдавались на милость Пугачёва. Более того, на сторону его переходили не только казаки, но и солдаты регулярных войск вместе с некоторыми командирами. На местах, как это отчетливо показали события в Саратове, не было единства не только военных и гражданских властей, но иных своеобразных структур (управление переселенческими колониями и т. п.). Конкурентная борьба многочисленных начальников, очень напоминавшая местничество, катастрофически мешала борьбе с внутренней угрозой, от кого бы она не исходила.

Пугачев был пленен, но пугачевщина на этом не закончилась. По всем губерниям появлялись свои маленькие Пугачёвы, крестьянские вожди, успешно сражавшиеся с правительственными войсками. Салават Юлаев и по сей день значится среди героев башкирского народа. Его именем назван хоккейный клуб, один из сильнейших в стране. Именно Суворову было поручено Паниным разбить башкирских повстанцев.

Пугачев был страшен властям как миф и легенда. Назначение Панина, о котором знали, что его брат является воспитателем наследника престола Павла, вызвало в народе слухи о том, что Петр Панин едет к Государю Петру с хлебом солью…Бороться с пугачёвщиной только военными средствами было бесполезно. Его разгром и пленение не успокаивали народные массы. Чтобы опровергнуть эти домыслы именно Панин приказал всех пойманных бунтовщиков не просто казнить, а четвертовать и трупы помещать на перекрестки важнейших дорог. Суворов в той ситуации выступал в роли доверенного лица Панина, его, грубо говоря, агента, которому поручалось исполнение разного рода миссий, отнюдь не военного характера. Например, призрение дворянских девиц, попавших в лапы «злодея». Дал Панин поручение Суворову насчет тех шести или более не крестьян, кои поддержали Пугачева. Имелись в виду дворяне, офицеры, священнослужители, купцы и т. п. Держать их под стражей было накладно. Продовольствия не хватало и для войск, в обилии собранных по всей стране и перемещенных в зону действия повстанцев. Панин приказал Суворову казнить всех пугачевских чиновников, но числом не более 50-ти. Военнослужащих и дворян Панин приказал оставить в заключении. Священников лишить сана. Казнить 300 по одному. Остальных высечь жестоко.

Гуманистка-царица, отмечая, что без жестокого наказания участников Крестьянскую, читай Гражданскую войну, закончить нельзя, призывала к возможно меньшему пролитию крови… На местах, однако, думали иначе, тем более, боевые действия продолжались и после пленения Пугачева. Дворяне мстили погромщикам, крестьяне продолжали громить экономии и убивать помещиков. В общем продолжалась классовая борьба в самых жестких и жестоких формах. Выезжая в Пензу граф Панин в назидание жителям Нижнего Ломова, поддержавших Пугачева приказал на всех перекрестках поставить виселицы и колеса. Перед публичной казнью инсургентов в Пензе, власти представили перед Паниным дворянских вдов и сирот, потерявших отцов и мужей…Таким образом царские власти пытались оправдать и объяснить жестокость публичной расправы над участниками восстания.

В Симбирске склока по поводу лавров за поимку самозванца продолжалась. Панин пытался изобразить победителем Пугачева Суворова. Претендентами на эту роль были и Петр Потемкин, и Иван Михельсон. В Симбирске же был написан неизвестным художником портрет самозванца.

Следует отметить, что популярность Пугачева была настолько велика, что, чтобы нейтрализовать его влияние, его требовалось демонстрировать народу. С его поимкой бунты пошли на убыль, но не повсюду с одинаковой скоростью.

В Башкирии восстание под руководством Салавата Юлаева и его отца Юлая продолжало разгораться. Для подавления его как раз и был направлен Суворов.

Об истреблении памяти о «пугачевщине» написано немало. Самым ярким примером выкорчевывания памяти о событиях Крестьянской войны служит переименования реки Яик в Урал, а казачьего войска из Яицкого в Уральское. Были и другие примеры административно-географического творчества. Так, станицу Зимовейскую, родину Разина и Пугачева решено было перенести на новое место и переименовать в Потемкинскую, но не в честь фаворита, а в честь Петра, якобы главного сокрушителя Пугачева.

Мистики и мистификаций вокруг имени Пугачева сформировалось немало. Так сержант Аристов вместе с беглым солдатом Андреем Козьминым, перемещаясь нелегально в Таганрог к брату, распространяли слух о том, что Пугачев жив и находится в Казани с войском.

В ходе следствия выяснилось, что Казанский архиепископ Вениамин в дни осады города передал через своих подчиненных взятку в 3000 руб. золотом Пугачеву, чтобы тот не разорил его дом в Вознесенском монастыре и не убил его самого. В ходе вторичного расследования допроса самого Пугачева и его ближайших соратников, выяснилось, что никаких денег архиепископ Пугачеву не передавал и был оклеветан, и что Потемкин давил на свидетелей. Его репутация в глазах Екатерины была подорвана. Возможно интрига была направлена против фаворита.

Наказание кнутом. С французской гравюры неизвестного художника. Гос. исторический музей

Помимо выяснения связей Пугачева с РПЦ, Екатерину интересовал и заграничный след в народном антипомещичьем, а значит антигосударственном движении. В октябре были получены письма княжны Таракановой к султану и верховному визирю Османской империи. В них принцесса Елизавета, якобы дочь Елизаветы Петровны и Разумовского писала, что известила о своем желании приехать в Константинополь Пугачева. Вместе с Таракановой находился и Радзивил, претендент на Польскую корону. Одним словом, готовилась очередная коалиция антироссийских сил (точнее анти-Екатерининских. – А.К.). Самозванка предлагала отвергнуть все переговоры о мире с Россией и продолжать войну, используя пугачевское движение. О французском следе в «Пугачевщине» писал Потемкину Григорий Орлов. Скорее всего Орлов этими намеками хотел вернуть утраченное влияние при дворе. Пугачев и его сподвижники контакты с заграницей отрицали. Однако при поражении войск Пугачева у Сальникова завода было захвачено неизвестно откуда взявшееся знамя Голштинского полка…Случай с Вениамином показывал, что при пристрастных допросах, то есть с применением пыток, подследственные могли наговорить много лишнего. Державин, однако, считал, что Вениамин хитер и изворотлив… Тем не менее, императрица просила умерить применение пыток, дабы всю истину о происшедшем узнать. Требование Екатерины свидетельствовало о том, что у нее были подозрения в участии лиц из ее окружения в «деле Пугачева».

Суд над Пугачевым и его сообщниками начался 30 декабря 1774 г. в Кремле. Судить должны были сенаторы, то есть члены Сената, высшей судебной инстанции империи. Екатерина явно старалась придать судебному разбирательству видимость законности, а не расправы с бунтовщиками. Все процедуры закончились к началу января. На исполнение приговора должна была приехать Екатерина с двором. По приговору, вынесенному 9 января Пугачева должны были четвертовать, голову воткнуть на кол, а части тела разнести по сторонам города. Чику Зарубина таким же образом должны были казнить в Уфе. Остальные подсудимые «гуманно» наказывались поркой и вырыванием ноздрей… Дворян Швановича, Юматова и Горского лишали чинов, но не пороли.

Московский полицмейстер Архаров (!) объявил, что казнь состоится на Болотной (Болоте) 10 января в 10 утра. Архаров громко спросил у Пугачева: он ли станицы Зимовейской казак Емельян Пугачев. На вопрос был получен утвердительный ответ. Афанасий Перфильев, которого казнили вместе с Пугачевым стоял неподвижно. Он ни в чем не покаялся перед церковными иерархами и с ужасом ждал Божьей кары…Пугачев перед казнью кланялся и просил прощения у православного народа. Пушкин утверждал, что четвертование было заменено отрублением головы в последний момент… Болотов утверждал, что сделано это было спонтанно к неудовольствию экзекуторов. В этом акте, возможно, проявилось народное уважение к Емельяну Ивановичу! Что стало с палачом, изменившим процедуру казни неизвестно… На следующий день генерал-прокурором Вяземским на Красном крыльце было объявлено прощение 9 сподвижникам Пугачева, которые домой, однако, не вернулись, а были высланы в Ригу…

1.Статья представляет собой актуализированную и переработанную версию ранних публикаций автора. См.: Мауль В.Я. Емельян Пугачев: восхождение личности в социокультурном контексте переходной эпохи // Казачество России: прошлое и настоящее. Ростов-на-Дону, 2006. Вып. 1. С. 237–251; Мауль В.Я. Архетипы русского бунта XVIII столетия // Русский бунт. М., 2007. С. 280–296, 317–330.

2.В историографии есть разные мнения о месте рождения Степана Разина, но «зимовейская версия» все же «является преобладающей, хотя, как и все прочие, она не подкреплена источниками» (Сень Д.В. Народное движение под предводительством С.Т. Разина в историографии середины 1990-х – 2000-х гг. (новый этап изучения или «тема закрыта»?) // Историческая экспертиза. 2021. № 3. С. 71).

3.Н.Я. Эйдельман, как и большинство историков, изрядно преувеличил опасность, значение и последствия пугачевского недомогания. См.: Мауль В.Я. Загадка болезни Е.И. Пугачева (об одном казусе из предыстории русского бунта XVIII столетия) // Вестник Томского государственного университета. 2014. № 382. C. 113–118.

Bepul matn qismi tugad.