Kitobni o'qish: «Первые страницы «Детского сада». Статьи из первого российского дошкольного журнала (1866–1868 гг.)»

© А. С. Русаков, составление, редактирование, 2020

© ООО «Образовательные проекты», 2020

Логотип журнала «Детский сад» в 1866–1868 гг.

Предисловие от составителя

Осенью 1863 года в Петербурге открывается первый детский сад. А менее трёх лет спустя появляется журнал, специально детским садам посвящённый.

Двадцатишестилетний детский врач Яков Миронович Симонович и его молодая супруга Аделаида Семёновна вернулись в Петербург после нескольких лет педагогических путешествий по Европе и открыли два «детских сада»: один настоящий, без кавычек (второй по счёту в российской столице) – и журнал, который вели ровно три года. Им же принадлежало и большинство статей в нём.

Цель журнала редакторы определили так: «Способствовать улучшению семейного и общественного воспитания в настоящее время. Вследствие этого журнал указывает на вредные стороны обыкновенного рутинного воспитания и предлагает меры к их устранению».

Потом журнал перешёл в другие руки, быстро утратил связь с идеями учредителей, а со временем и вовсе переименовался в «Воспитание и обучение». Но за три года его редакторы, похоже, сумели осуществить свой замысел – очертить круг важнейших тем, проблем и возможностей в понимании детства и общей культуры воспитания в детском саду. Трёхлетняя подшивка их журнала стала по сути первым фундаментальным трудом отечественной «детсадовской» педагогической мысли.

Когда сегодня мы перечитываем собранные в эту книгу страницы статей полуторавековой давности, то обнаруживаем, что темы, разбираемые авторами как наиболее злободневные, оказались заботами вечными (лишь оборачивающимися разными своими гранями в разные десятилетия), проблемами, столь же актуальными сегодня, как и в тысяча восемьсот шестидесятые годы…

…В первом же номере журнала публикуется статья «Об успехах детских садов». Наконец-то известия о них доходят не только из Германии! В России детских садов уже шесть, из них три в Санкт-Петербурге: на Васильевском, на Бассейной и на Знаменской. Доходят слухи даже о том, что и в Америке открыты три детских сада…

Сколь удивительно, что трёхлетняя подшивка журнала «Детский сад» смогла стать первым фундаментальным основанием отечественной «дошкольной» педагогической мысли, почти ни в чём не утратив своей актуальности! Ведь это происходило в те годы, когда профессиональной аудитории ещё практически не существовало…

Более того, за три года в журнале был представлен едва ли не полный обзор необходимых педагогических и организационных сведений для создания детских садов. Журнал послужил важнейшим импульсом к развитию «детсадовского» движения в России и создал для него ту идейную и методическую базу, которая непоколебимо служила вплоть до революции. (А собранная позднее во многом на основе статей этого журнала книга Аделаиды Симонович «Детский сад» была общепризнанным главным дореволюционным педагогическим «дошкольным» учебником).

Собранные в этой книге статьи из журнала «Детский сад» – уникальное «зеркало» передовых педагогических представлений позапрошлого века. Всматриваясь в него, вы неожиданно для себя обнаружите, что не так уж много в тех представлениях будет «позапрошлого»; а куда чаще звучит то, что и сейчас обсуждается как насущное, злободневное…

Андрей Русаков

Вступительная статья первого номера журнала «Детский сад», 1866 г

У нас на воспитание маленьких детей обращают мало внимания. Педагогические журналы и детские книги издаются для взрослых детей; детские сады, принимающие детей от 3–7 лет, находятся у нас только в зародышевом состоянии. Большая часть взрослых, имеющих попечение над детьми первого возраста, не знают, чем и как их занять, тяготятся ими и очень рады, когда дети поступают в школу.

Действительно, воспитание маленьких детей представляет много затруднений – и даже больше, нежели воспитание взрослых детей. Большая часть детей, поступающих в школу, уже сильно испорчены вследствие того, что дома на них не обращали надлежащего внимания. Взрослые обращаются в школу с требованием исправить детей. Одни просят вылечить ребёнка от непослушания, другие от упрямства, рассеянности и так далее. Не будем здесь распространяться о том, насколько удаётся школе исправление детей, об этом мы будем говорить впоследствии. Исправление от различных недостатков, разумеется, возможно и иногда удаётся, но несмотря на это, характер ребёнка продолжает развиваться по той уже основе, которая вызвана впечатлениями первых дней жизни.

Несомненно, что воспитание маленьких детей, дающее основание характеру человека, должно быть таково, чтоб не пришлось ставить школе требование о нравственном исправлении ребёнка, ибо это не дело школы; дело школы – обучение; она не может возиться с разными нравственно-педагогическими явлениями. Ребёнок должен поступать в школу физически, нравственно и умственно здоровым и развитым.

Журнал наш займётся воспитанием маленьких детей, до школьного возраста; а так как со времён Фрёбеля детский сад сделался необходимым условием для воспитания маленьких детей, то главной его целью будет разъяснение воспитания детских садов и содействие к их распространению в России посредством практических указаний на работы и игры, которыми занимается детский сад. Вместе с тем, журнал не будет упускать из виду и домашнего воспитания, ибо последнее должно гармонировать с воспитанием детского сада, в противном случае оно парализует его благотворное действие.

(№ 1, 1866)

Часть I
«Детский сад» родителям о детях

Воспитание матерей

Чем больше живёшь, чем больше сталкиваешься с жизнью, тем больше видишь поступки людей и знакомишься с их воззрениями, тем настоятельнее чувствуешь потребность в конкретной реформе жизни вообще и различных её проявлений. Люди, трудящиеся для улучшения отдельных сторон жизни, встречают на пути своём такие преграды, которые совершенно не вытекают из самого дела, а из отношений людей к этому делу. Все взгляды на воспитание детей, вырабатывающиеся со временем Локка, Руссо, Песталоцци и Фрёбеля, не могут быть на самом деле применены к жизни только потому, что матери не способны понимать эти мысли.

Всех педагогов, работающих с целью улучшения жизни, читают одни учёные, педагоги; матерям ничего не доступно: и всё, что великие люди проповедуют для матерей, остаётся неизвестным и неприемлемым к самой жизни. Если даже есть матери, читающие того или другого учёного педагога-реформатора жизни, то чтение это приносит им один только вред, но не пользу.

Причина очень простая: женщина, ничего не испытавшая сама в жизни, не видящая и не знающая жизни, читая педагога-реформатора, усваивает себе одни выводы или цельные места мыслителя; но она не прочувствовала тех жизненных данных, на которых учёный строит свои мысли и выводы, вследствие этого она обречена на вечное недовольство жизнью, но у неё нет сил исправить самую жизнь и она даже не знает, что нужно делать для её улучшения.

Какие прекрасные мысли о воспитании высказываемые были даже в бедной русской педагогической литературе? Между тем жизнь представляет вам не только образцы рутинного воспитания, но она вся основана единственно на рутине. Напрасно всё пишется, напрасно истрачивается столько сил: все остаётся в одних книгах и в учёных головах, но до самой жизни ничего не касается, ибо приступить к самой жизни нет возможности, нет пути.

Единственные применители воспитательных мыслей к самой жизни, то есть женщины-матери, ничего, положительно ничего не знают. Жизнь для них не место деятельности; матери являются только слепым орудием людей, минутно на них действовавших по различным собственным соображениям. Влияние матерей на ход различных событий или на каких-нибудь полезных деятелей совершенно случайное, а если не случайное, то это происходит не иначе, как по увлечению какими-нибудь чужими мыслями, не выработанными самою жизнью.

А разве современная женщина не способна понимать жизни?.. Постараемся разобрать, что необходимо женщине-матери знать из жизни, чтобы ей быть хорошей воспитательницей, и откуда она теперь почерпает свои сознания, чтобы удовлетворить этой цели.

Прежде всего, женщина-мать имеет дело с новорождённым ребёнком. Вышедши замуж, она не имела ни малейшего понятия о том, что ей предстоит делать. Новые чувства, следящие друг за другом после замужества, совершенно овладевают ею. Родился ребёнок. Мать не знает, что с ним делать, все познания, приобретённые в пансионе ли, в гимназии ли, оказываются никуда не годными, да они кроме того давно испарились, испортив предварительно мозг субъекта.

Тогда одна часть матерей (а мы говорим только о лучших матерях, желающих воспитать здоровых детей, светских женщин и других – мы не касаемся) поручают прямо ребёнка кормилице или няне, сами же он занимаются ревностно чтением различных сочинений по педагогике или по медицине. С жадностью поглощается одна книга за другой, в результате получается то, что мать убеждается в своём незнании и решается бдительно наблюдать за воспитанием своего ребёнка. Няня либо кормилица выкармливает ребёнка по-своему, подчиняясь только по-видимому учёному капризу барыни, отдающей приказания кстати и не кстати, прямо по рецептам из книг.

Прежде чем совершенно выкормился один ребёнок, на свет является другой, семья множится… Затруднение увеличивается с каждым днём… Мать, несмотря на лучшее делание, с тоскою видит, что дети делаются упрямыми, своенравными, недружелюбными, один начинает через чур поздно ходить, другой поздно говорить.

Одним словом выходит то, что совершенно не соответствует её идеалу, вычитанному из книги. Кончается тем, что мать, видя, что чтение не помогает, бросает книги, обращается за советами к людям опытным и старым, полагается на хорошую, опытную няню и проповедует неприемлемость книг к жизни.

Тут водворяются детские болезни. К детям приставляется (для сбережения физического здоровья) врач. Одно лекарство прописывается против другого и все средства окончательно производят людей слабых, ленивых, не живых…

И может ли в самом деле врач лечить или воспитывать детей? Его призывают в дом, ребёнок болен. Известные признаки бросаются в глаза, их он лечит. Через некоторое время врач видит, что лечивши эти признаки известным образом, он этим самым нанёс ребёнку другую болезнь; и вот начинается лечение от болезни, произведённой прежним способом лечения. Дело длится таким образом без конца.

Мать видит в нём действительно своего обожателя, ибо он действительно её делает «счастливой»; явно ребёнок болен, и явно он выздоравливает. Но, бедная, она не знает, что сам врач навязал её ребёнку болезнь… Люди, выходящие из подобного воспитательного семейного дома, могут обыкновенно жить только в известных климатах и то, имея нетягостное занятие. И вот вам искатели выгодных мест в южных и растворенных климатах.

Может ли быть для ребёнка более нормальный врач, как сама мать? Мать, постоянно носящая своего ребёнка и не изучившая специально медицину, а только знающая жизнь, по-нашему, есть лучший врач для её детей, нежели доктор, изучивший много лет медицину. Врач, приходящий в дом, не может знать всех изменений в ребёнке, чтобы его лечить, мать же носящая сама своего ребёнка чувствует каждое биение его сердца, она знает, что в эту минуту ребёнок не так, как минуту тому назад. Она тотчас схватывает малейшую причину болезни, и не даёт никогда развиться болезни.

Доктор же является всегда при готовой болезни, причины которой он никогда не улавливает, ибо мать прибегающая к врачу никогда не улавливает причину, а врачу, не знающему жизни матери и её семьи, мудрено уловить причину и он по необходимости лечит признаки болезни. А это в свою очередь ведёт к необходимости непрерывно давать лекарство одно против другого.

Оказывается, что на первых порах, когда ещё ребёнок мал, мать не имеет никаких познаний. Всё, что она успевает узнать после замужества, ей положительно недостаточно, чтобы даже до трёх лет воспитывать детей.

Я не стану доказывать, что и после трёх лет мать не может воспитывать своего ребёнка. Достаточно вспомнить, что уже до трёх лет ребёнок подвергался стольким влиятелям, что все тело его приняло известный вид, известное сложение, то есть оно отличается тем что вообще называется индивидуальностью. Тут ребёнок начинает руководить уже матерью, уже он столько всосал в себе вредных неразлучных с ним элементов, что уже мать не может думать о том, чтобы дать ребёнку известное, ведущее к какой-нибудь цели воспитание, а заботиться как бы его довести хоть кое-как до обыкновенной карьеры.

И могут ли люди, подобным образом выросшие, принести хоть какую-нибудь пользу себе и обществу, среди которого они живут. Таков ли должен быть идеал воспитания? Явления из современной нам гражданской жизни могут служить ответом.

Такое ненормальное положение настоящих молодых лучших матерей зависит от ненормальных условий наших семейств. Прежде в древние времена, когда мать считалась воспитательницей, когда женщины веровали в своё призвание и предавались жизни своих детей, всякая девочка обучалась воспитанию в своей же семье.

Видя, как мать воспитывает своего ребёнка и, постоянно присматриваясь к жизни семьи, действительно-разнообразной, дочь выучивалась тому же самому. Сама семья выпускала опытных девушек, готовых быть хорошими матерями. Но с тех пор, как семейство стало жить по моде, принимать гостей и выезжать в свет на особых положениях, созданных модою, матери удалились от воспитания, и семья лишилась своего воспитательного свойства в отношении воспитания женщин.

Горевать, конечно, о том, что приходило – нечего, возвратится к прежнему не желательно, а нужно создать новые благоприятные для воспитания условия.

Первое такое условие есть устройство искусственной школы для матерей.

Если вся жизнь стала искусственною, то необходимо, чтобы отдельные элементы её не были выпускаемы; тогда только она будет походить на естественную и будет прочна.

Вот почему необходимо, чтобы женщины, желающие быть впоследствии матерями, прошли ту школу воспитания, которую они прежде проходили в семьях. Кроме того жизнь усложнялась, также совершенствуется; поэтому необходимо, чтобы школа воспитания, которую женщины будут проходить, соответствовала состоянию науки и требованиям современной жизни.

Посмотрим теперь, что нужно знать матери для того, чтобы она до трёх лет могла нормально воспитывать своего ребёнка?

Прежде всего, мы должны сказать, что мы смотрим на призвание матери совершенно как на специальность. Правда, до сих пор никто не готовится быть матерью, а зато многих готовят в жены. Из пансиона или из гимназии девицы выходят прямо в свет; «выезды в свет» продолжаются средним числом три года. Если бы время было употреблено, как следует, то его бы совершенно было достаточно, чтобы девицы выучились быть хорошими матерями.

Всякой девице среднего сословия, желающей быть матерью, по нашему убеждению, необходимо по выходе из гимназии заниматься таким образом, чтобы она знала организацию ребёнка настолько, чтобы уметь следить за его развитием. Такое познание облегчит её труды. Многое, что совершается с ребёнком будет предвидено и стало быть никогда не будет пугать мать. Нормальное не будет казаться ненормальным, и наоборот.

Было бы хорошо, если бы существовало специальное заведение для матерей, когда бы принимались девицы от 17 до 20 лет. В таком заведении полезно было бы провести девице два года. Предметы изучения могли бы быть: на первом году – анатомия женщины и младенца, с физиологическими, химическими и физическими указаниями на процессы, совершающиеся в этих двух организмах. Все это должно по-нашему изучаться не в книгах, а на деле. Второй год должен быть посвящён истории развития ребёнка и педагогике теоретической. Такое заведение для матерей, разумеется, должно было бы в себе вместить ещё школу, где бы матери могли на втором году практически присматриваться к воспитанию детей. Врач не был бы непременным атрибутом каждого дома. Такая мать редко нуждалась бы в лекарствах, а если бы и нуждалась, то в самых невинных, не вредящих физически организму.

Педагогика полезна такой матери потому, что она при нравственном воспитании своих детей не руководствовалась бы слепым случаем, она, напротив, стала бы подчинять все условия жизни для нормального воспитания своего ребёнка. Если такой матери придётся руководить ребёнком и после трёх лет, то она всегда найдёт возможность. Она будет знать, как смотреть на жизнь. Она не будет слепо доверять тому или другому лицу по незнанию жизни, а напротив, сумеет пользоваться жизнью для своих целей.

Да не думает читатель, что мы проповедуем поступление женщин в университеты и академии и полноправность между женщиною и мужчиной. Никакое слово не защищено в настоящее время от крайнего его понимания. Действительно, женщинам до того нечего делать, что они по первому увлечению могут бросится изучать медицинские науки. Но мы совершенно этого не говорим, и если какая-нибудь мать, прочтя наши слова (и только) возьмётся изучать анатомию и педагогику, то мы совершенно этим результатом не будем довольны. Это было бы тоже минутное увлечение, которое не доведётся до конца.

Мы говорим о воспитательном заведении, признанном и правительством и обществом. Только признанное заведение для матерей может действительно привести к утешительным результатам, одиночные выскачки могут вести к уродливым явлениям, именно в том смысле, что действительно достойная женщина, которая с любовью возьмётся за своё дело, найдёт многих подражательниц, которые возьмутся за дело по увлечению, и из дела серьёзного – выйдет одна эфемерная мода.

В подобном воспитательном заведении для матерей чувствуется громадная потребность в среднем сословии. Желательно было бы, чтобы лица, владеющие средствами взялись за дело новое и вполне праведное.

С другой стороны мы не проповедуем другой крайности: чтобы непременно все женщины изучали педагогику. Мы говорим только о женщинах, которые выбирают себе специальностью воспитание, но как известно, есть множество женщин, невыходящих совсем замуж или по своим личным качествам решительно неспособных заниматься воспитанием. Мы говорим только о женщинах-матерях, воспитательницах, а не вообще о всех женщинах.

Второе условие, необходимое для успешного воспитания детей в семействе – это самостоятельное положение в ней женщины. Много толковали о равноправности женщин с мужчинами, но нужно сознаться, что редко, редко можно встретить у нас семью, в которой бы женщина занимала достойное положение. Обыкновенно она подпадает деспотизму, хотя иногда мелкому своего мужа. И странно, иногда кажется человек просвещённый, даже либеральный, а в семейной жизни он невыносимо деспотичен с женою и детьми.

Как часто приходится слышать от человека очень порядочного такие речи, обращённые к жене, занятой действительно воспитанием своих детей: «Ах милая, что это у нас за беспорядок в комнате, ты решительно даёшь делать детям все, что они хотят». – Так неужели запрещать бегать им по комнате? – «Я не знаю запрещать ли, только я знаю, что в других семействах есть дети, а порядок везде. Шш! Что это какой шум! Ты совсем не умеешь детей останавливать, я решительно не могу дома сидеть!» И супруг уходит из дома, оставляя в грустном раздумье свою жену с детьми, и вместо того, чтобы помочь ей в трудном деле, затрудняет его своими постоянными выражениями неудовольствия.

Бывает ещё хуже: мать велит сделать детям одно, а отец другое, мать за обедом настаивает, чтобы дитя съело своё кушанье и не даёт ему пока другого, ибо видит что в дитяти развивается просто каприз, а отец противоречит ей и даёт ему то, что оно требует. Да мало ли что бывает. Везде видна власть мужа над женою, за исключением тех случаев, когда муж тупое, бесцветное существо. Виновато в этом, конечно, дурное воспитание самих мужчин с одной стороны и неумение самих женщин держать себя хорошо в отношении к мужьям.

Если женщина, выходя замуж, будет предварительно воспитана в «заведении для матерей», предполагаемом нами, то конечно в её семье не может быть подобного разлада, ибо она нравственно и умственно будет равна мужчине и его грубые слова будут постоянно смягчены.

(№ 7–8, 1867)

О внешней среде при воспитании

Должно ли при воспитании пользоваться всеми плодами цивилизации?

Если при воспитании внешняя обстановка, окружающая ребёнка, есть один из важнейших влиятельных факторов, как мы имели уже не раз случай заметить, то разрешение вопроса, какова наилучшая внешняя среда в педагогическом отношении, имеет громадное значение. Хотя нельзя взять на себя задачу определить в точности и подробно педагогическую внешнюю среду, так как последняя зависит от тысячи неуловимых мелких обстоятельств, изменить которые не всегда в силах человека, но представить общую картину жизни, которая должна окружать ребёнка, возможно.

Несмотря на то, что жизнь человеческая дробится и переливается в бесконечно разнообразные формы, можно всякую жизненную обстановку подвести под одну из следующих двух основных форм: обстановка жизни может быть искусственная или естественная.

Во избежание недоразумения, придётся пояснить подробнее, что должно понимать под названием жизни искусственной и естественной, так как эти термины понимаются различно различными людьми, и нашлись даже толкователи, объясняющие, что Руссо, проповедуя жизнь естественную, хочет вернуть человечество к дикому состоянию. Считаем нужным заметить, что наше объяснение будет касаться педагогического понятия об искусственности и естественности.

Невозможно поставить границу, где начинается искусственная и где кончается естественная жизнь, но говоря вообще, можно сказать, что естественная жизнь соответствует простоте, несложности предметов, действий, мыслей и чувств, окружающих человека; искусственность соответствует крайнему развитию цивилизации, сложной организации, стройному, но непонятному на первый взгляд механизму.

Если представить примеры, можно было бы назвать для естественного передвижения – ходьбу на собственных ногах, или для тяжести – перевозку в тачке, тележке и так далее, а для искусственного передвижения – локомотив, пароход, воздушный шар, телеграф.

Для ребёнка всё то естественно, что он понимает без объяснения, всё то, где он может связать причину с действием, с результатом; искусственно же для него всё то, что он не может охватить кругозором своего понимания, и причина которого, несмотря на всякое пояснение, не делается ему ясною. Дитя, ходящее или перевозящее стул, никогда не спросит: отчего я хожу, отчего стул движется, хотя оно и не понимает физической причины того и другого; но оно чувствует, что, передвигая ноги, оно проходит пространство и этого ему достаточно; при виде локомотива же даже в самом маленьком возрасте (стало быть совсем не от любопытства и не от новизны впечатления, потому что встречает новые впечатления на каждом шагу и не удивляется им) дитя спрашивает: где же лошади? Скажите ему, что не лошади везут, а пар, покажите даже его, говорите что хотите и как хотите, всё-таки дитя до известного более зрелого возраста не поймёт явления передвижения локомотива. То же самое должно сказать о пароходе, воздушном шаре, телеграфе и о тысяче других предметов, плодов цивилизации.

Всё простое, понятное есть естественная среда для ребёнка, всё непонятное, сложное – искусственная среда. Отсюда не следует, что всё то, что искусственно, – дурно и вредно; рассуждая таким образом, действительно можно дойти до желания дикого, первобытного состояния человека. А мы далеко не этого хотим.

Развитие ребёнка идёт вперёд сообразно с его летами и со степенью труда и талантливости, которые окружающие его люди употребляют для того, чтоб подвинуть его вперёд. Следовательно то, что непонятно ребёнку в нынешнем году, может ему быть ясным в будущем году, через два года и так далее, когда дитя сделается зрелым, когда для него уже всё делается известным и понятным и когда, в смысле педагогическом, для него нет более естественности и искусственности.

Следовательно, окружающая среда должна для ребёнка меняться сообразно с его возрастом, постепенно осложняясь.

Это действительно так. Всё детство можно было бы разделить на периоды, и для всякого периода назначить приблизительную среду. Переходы, конечно, не могут и не должны быть резки, как вообще не резок рост и развитие ребёнка. Искусство воспитания заключается именно в том, чтобы ставить ребёнку всегда соответствующую его развитию среду, которая в состоянии развить его ещё дальше. Незнание и неуменье воспитателей или родителей в этом отношении есть одна из самых вредных педагогических ошибок, и, к несчастью, более неисправимых.

Поставьте маленькому, слабому ребёнку слишком разнообразную среду, наводняйте её новыми предметами, запружайте его голову разными пояснениями того, что должно ему остаться неизвестным, и вы сделаете ребёнка умственно-слабым, рассеянным, несамостоятельным и в конце концов фатом. Напротив, держите его слишком долго в тесной не обновляемой среде, обставьте его предметами, над которыми невозможна никакая самодеятельность, и из такого мёртвого дома выйдет мёртвый, притупленный ребёнок, если, помимо желания родителей, не проникал случайно в мрак неподвижности какой-нибудь посторонний, жизненный луч.

У нас в России тот и другой способ воспитания применяется в двух различных слоях общества. Первый способ – способ слишком раннего ознакомления со сложными предметами, больше предметами роскоши и цивилизации, царствует в богатом сословии, в аристократии. Второй способ – мёртвой неподвижности царствует в том купеческом сословии, которое ещё не поддалось цивилизации. Известно, что между детьми коренных аристократов и коренными купеческими детьми существует огромное различие. Насколько первые подвижны, непрактичны (то есть поверхностны, ветрены), настолько вторые тупы, неповоротливы, неизменны в преданиях отцов. В женском поле это различие выражается ещё резче.

И странно было бы, если бы дети, окружённые с рождения красивыми бонбоньерками, разной обновляющейся мебелью, цветами, нарядными людьми и перезжающие ежегодно из города на дачу и с дачи в город, выходили бы одинаковыми с детьми, заключёнными в комнатах, заставленных массивною мебелью красного дерева, никогда не сворачивающеюся с места, видящими в продолжении годов всё тот же неизменный, незатейливый и некрасивый порядок жизни и за всем тем выносящими ещё подавляющую суровость отца, парализующую всякую игривость, с одной стороны, и плаксивость или тоже деспотизм матери с другой стороны.

Спрашивается, какая среда должна считаться наилучшею для маленьких детей, начиная от 3 или 4 лет? До этого возраста дети знакомятся только с предметами внешней среды, и им должно позволить ставить их в какую угодно комбинащю – и больше они ни в чём не нуждаются. Но на четвёртом году пора ребёнку иметь какую-нибудь правильную, полезную для него деятельность.

Приближение этого периода очень заметно в нормальном ребёнке; он часто скучает, не знает, что делать, любимые его прежние занятия уже не возбуждают в нём такого интереса, как прежде.

Скажите ребёнку: строй из кубиков, вырезай, он откажется, или нехотя возьмётся, но затейте какое-нибудь необычайное для него дело и позвольте ему участвовать в нём – и глазёнки его разблестятся от радости, во всех движениях проявляется энергия и бодрость.

Теперь вопрос в том, какие же это дела так нравятся маленькому, желающему работать ребёнку? Дела эти самые несложные с самыми несложными предметами, возможные во всяком доме, для семейства беднейшего состояния. Эти занятия суть те, которые называются хозяйственными в общежитии, но в сущности, это суть те процессы, посредством которых мы удовлетворяем нашим первым, насущным потребностям: потребностям голода, жажды, чистоты, удобства и так далее. Нет для маленького ребёнка лучшего занятия, нежели занятие по хозяйству.

Выполняя хозяйственные занятия, он серьёзно трудится, ибо труд его не пропадает даром, он приносит пользу ему самому и другим. Это не то, что строение из кубиков, разрушающееся ежеминутно, или разрезывание бумаги, которая бросается в печь, или плетение никому не нужных плетёнок. Это совсем другое, и ребёнок отлично чувствует это. Исполняя хозяйственные занятия, он занят соответственным его силам и приятным ему трудом.

Механическая часть работы развивает его физическую силу, немеханическая развивает его сметливость, ловкость и способность целесообразной деятельности. Из таких хозяйственных занятий можно насчитать очень много.

В доме:

1. Молоть кофе в мельнице может легко 3-летний ребёнок. Не говоря о том, что это ему очень нравится, движение рукою вокруг оси развивает значительно силу мышц руки, а пересыпание кофе из ящика в банку – ловкость глаза и руки.

2. Разливать чай в чашки, заваривать чай, мыть посуду, занятие очень доступное детям.

3. Выметать комнату, стирать пыль с мебели – также.

4. Стирать мелкое, тонкое бельё – также.

5. Обмывать и чистить коренья и овощи на кухне весьма любимое и доступное занятие для детей.

6. Класть подтопки в печь, в самовар – также.

7. Процеживать жидкости, протирать и так далее – также.

8. Месить тесто, резать его в лапшу и так далее – также.

9. Чистить медную лёгкую посуду – также.

10. Поливать горшки с цветами.

На воздухе:

1. Расчищать дорожки от снега и накладывать его в кучи не откажется ни один мало-мальски порядочный ребёнок.

2. Ухаживать за грядками, полоть, поливать, подвязывать.

3. Срезать зрелые овощи и плоды.

4. Посыпать дорожки, двор песком.

5. Кормить домашних животных.

6. Брать из колодца воду.

7. Таскать скошенное сено в кучи.

8. Смотреть, как молотят, сеют, пашут и так далее.

Неправда ли, какое неисчерпаемое богатство интересных, полезных, приятных и развивающих занятий, и неправда ли, какое непонятное равнодушие до сих пор к этому, ни с чем не сравнимому, громадному педагогическому материалу.

Это равнодушие непонятно тем более, если принять к сведению, что невозможно приискать более подходящих и более благородных для подрастающего поколения занятий, как те, которые мы выше наименовали и которые возможны во всяком решительно семействе, в каких бы условиях оно ни находилось.

Одни крестьянские дети пользуются преимуществами этих занятий, потому что они всегда являются естественными помощниками своих родителей в их домашней жизни; и потому нет ребёнка сметливее и ловчее крестьянского, разумеется, в своём деле, а не в изучении мёртвой азбуки и других таковых же наук.

Крестьянские дети, кроме работ в доме и в поле, видят ещё другие работы, недоступные для всех других сословий. Они видят, как делают обувь (плетут лапти), и сами плетут их себе; они видят, как приготовляют из овечьей шерсти сукна и как из них делают одежду; они видят, как возникает перед их глазами холст и бельё.

Можно ли внушить ребёнку более нравственные понятия и можно ли дать ему более самостоятельности и самодеятельности каким-нибудь другим способом, нежели приучить его с детства всё делать самому для себя?

По истине, нечего изумляться, что у крестьян встречаешь столько здравого смысла и столько честности; и если бы не эта всё подавляющая бедность, зависимость от природы и от людей, происходящая от ложной цивилизации окружающих и от прежних наших исторических условий, крестьянские дети должны были бы выходить самыми полезными и честными людьми.

Назвав приличный род занятий для детей, мы далеко ещё не исполнили нашу задачу. Надо сказать, каким образом дитя должно пользоваться ими. Положим, в семействе есть кухня, есть огород – словом, полное хозяйство, – всё прекрасно! Что же, вы скажете ребёнку: ступай на кухню стряпать, или пойди вычисти мне подсвечник, или вымети комнату? Можно, наверное, сказать, но ребёнок посмотрит на вас удивлёнными глазами и напрямик откажется от любезного предложения.

Предположим даже, что он не откажется и пойдёт на кухню, но разве возможно его пустить в кухню, где командует грубая кухарка, которая, пожалуй, будет ласкова и льстива с барским ребёнком, но тем хуже ещё. Или горничная будет мести комнату и, по приказанию барыни, отдаст щётку дитяти, а сама будет стоять, насмешливо улыбаясь затеям барыни.

Понятно, что так вести нельзя воспитание детей. Неизменная педагогическая истина говорит: воспитатель должен быть неразлучен со своим воспитанником и должен во всём подавать ему пример.

Мать или воспитательница должна сама делать всё то, что она находит полезным, чтоб её ребёнок делал. Последний, видя взрослого за известным занятием, вызывается сам делать то же самое, и не нужно никакого приказания или просьбы со стороны взрослых. Великая польза в том, чтоб дитя само почувствовало желание что-либо выполнить, а чтоб его не гнали ежеминутно от одного дела к другому.

Хозяйственные занятия, кроме вышеизложенных педагогических преимуществ, имеют ещё то преимущество, что они всегда возбуждают желание ребёнка участвовать, и, не продолжаясь слишком долго, увенчиваются всегда успехом, то есть конечным результатом и применением к жизни, не утомлять детей и поощрять их закончить, довершить начатое дело.

Дети бедных семейств потому не любят исполнять хозяйственные занятия, что их заставляют делать, не дожидаясь свободного их желания, и потому ещё, что гнёт нужды пробивается ежеминутно в обращении взрослых. Раздражённые речи слышатся часто в бедных семействах и, разумеется, внушают не любовь, а ненависть к хорошему делу. Идеалом их делается – скорее избавиться от работ, держать прислугу и так далее.

– Так как же? – спросят состоятельные матери маленьких детей, неужели вы нам советуете самим стряпать, убирать комнаты, стирать и не держать прислугу! И для чего! Для того, чтобы воспитывать детей по какому-то вашему идеалу.

Признаюсь, что подобные дерзкие мысли питаются мною. Но спешу также признаться, что я никак не думала оскорбить этим наших матерей. Ибо я себе никак не могу представить, чтоб наши состоятельные женщины могли предаться таким дрязгам, как домашнее хозяйство, даже если это ведёт к благу их детей, но, тем не менее, я позволяю себе считать идеалом матери такую мать, которая не любя вовсе хозяйничать и не из видов экономии занимается хозяйством со своими детьми для того, чтоб развить в них здоровую, разумную деятельность. Дети счастливы, ибо они всегда деятельны и не предоставлены самим себе.

В каком хозяйстве дети не берутся самопроизвольно за какое-нибудь хозяйственное дело? Положительно, я думаю, ни в одном! Но в одном семействе им говорят: убирайтесь, не трогайте, это не ваше дело! В другом их заставляют делать не вовремя и через охоту и без участия взрослого, что внушает отвращение к делу. Но как должно быть хорошо в благоустроенном хозяйстве, где есть достаток и где образованная мать воспитывает, хозяйничая, своих маленьких детей!

В таком хозяйстве нет много прислуги, которая всегда вредит воспитанию детей. Конечно, в таком семействе многое должно быть усовершенствовано. Ибо все наши хозяйства приспособлены для прислуги и отличаются крайней неряшливостью. Понятно, что если детям бывать ежедневно некоторое время на кухне, она не должна быть отдельно на дворе; понятно, что она не должна быть грязная. Если детям мыть посуду, она не должна быть драгоценная, чтоб случайно разбитая чашка не обходилась слишком дорого. Если мать должна вместе с детьми убирать квартиру, понятно, последняя не должна быть анфилада парадных комнат, а должна состоять из нескольких чистых и не загромождённых комнат. Стирать, понятно, нельзя много белья, а только детское, что детям очень полезно, ибо они видят, как загрязнённая ими вещь выходит чистою, и сколько труда стоит, чтобы привести её в чистоту.

Это приучение их к чистоплотности скорее, нежели выговоры за неряшливость. Но ведь необходимо присутствие матери! Предоставьте им самим воду, бельё, мыло; они сами зальются, зальют пол и ничего путного не выйдет.

Не станем высчитывать всех изменений, которые должны произойти с нашими хозяйствами для того, чтоб могли заниматься саморучно матери с детьми. В наших хозяйствах сильный недостаток в чистоте и в обособлении. Кто видал заграничные хозяйства, тот хорошо чувствует это. Там кухня не отличается от остальных жилых комнат и все принадлежности хозяйства устроены так удобно и хорошо, что можно, не запачкав руки, приготовить обед, затопить печь и так далее.

До которых же пор должен ребёнок заниматься хозяйством? До тех пор, пока он настолько разовьётся, чтоб уметь наблюдать более сложные явления природы, и когда эти наблюдения, или, другими словами, когда учение, займёт большую часть его времени. Тогда и мать-воспитательница должна бросить свои хозяйственные занятия и должна следовать по одному пути с воспитанником-сыном.

– Как это всё скучно! Как глупо! – восклицают читательницы-матери. – Все толки одни о детях, всё о них и для них! Где же наша жизнь? Когда же нам пожить, ведь этак вся молодость уйдёт в возне с детьми.

На это вполне справедливое замечание не берусь ответить. Это дело не моё, а тех матерей, которые выходят замуж и имеют детей прежде, нежели они успели сами пожить и порадоваться.

Изложив наш взгляд на воспитание детей в известном возрасте, мы рискнули, что не только сами матери будут против нас, но и вообще все просвещённые люди. Как же, могут нам сказать, цивилизация всё идёт вперёд, все отрасли человеческого знания продвигаются вперёд, а между тем вы проповедуете какую-то древнюю, отсталую манеру хозяйничать.

Разве вам неизвестно, могут нам сказать, что скоро будут везде стирать не руками, а машинами, сушить и гладить будут машины, нагреваться будет воздух не печами, а сжатым воздухом; кушанья готовить будут посредством пара, что скоро люди будут жить ассоциациями в больших домах, что раздробленных семейств не будет и, следовательно, матери никак не будут заниматься со своими детьми хозяйством, так как хозяйство будет одно большое, а матери будут сами трудиться по различным отраслям труда, а дети будут несколько вместе под руководством одной воспитательницы и так далее. Неужели вы не признаёте полезными все эти усовершенствования, неужели вы так отстали, что стоите за настоящий способ ведения хозяйства, когда уже у других народов, у американцев и у англичан, хозяйства значительно преобразованы!

Что же делать? Я всё-таки признаю неусовершенствованное, старое хозяйство идеалом для вышеизложенного случая, для воспитания маленьких детей.

Представьте себе жизнь маленького ребёнка в цивилизованное вполне время. Он живёт в огромном доме, где ужасно много людей. Кругом него много детей, и он не то что сходится с ними на два-три часа в день, но он спит, ест с ними; непрерывно, следовательно, слышит вокруг себя шум и гам, неразлучный с массою детей. Такой ребёнок никак не может сосредоточиться ни на минуту сам в себе; его постоянно развлекает и отвлекает невольно присутствие других детей.

Далее представим себе жизнь такого ребёнка. Он встаёт, ему приносят кипяток и кусочек твёрдого молока. Он кладёт кусок в кипяток и получает молоко, которое выпивает.

Потом все ставят посуду под краны. Открывают один кран и вода начинает течь по посуде и промывать её. Потом открывают другой кран: выходит теплота и вмиг высушает посуду.

Дитя чувствует в самую жестокую стужу приятную теплоту, ибо теплота является из каких-то отверствий, непонятно для него откуда. В комнате сор, пыль; вдруг поднимается откуда-то ветер и сметает куда-то, неизвестно, пыль.

Приближается время обеда. Все садятся за столы. Вдруг пол раскрывается и поднимаются на блоках разные блюда, изготовленные не на огне, а на сжатом воздухе. Все кушают, ставят посуду на машину, и она опять исчезает под пол и не остаётся следа от обеда.

Ему нужно сойти с высокой лестницы: он садится в тележку, прикреплённую к машине, и вмиг спускается вниз.

Растения орошаются искусственным дождём.

Всякая одежда и бельё шьётся машинами, и дитя никогда не видит, как шьют рукою, иглою и как из сырого материала выходит готовая одежда и так далее.

Каково же ребёнку вырастать в такой искусственной среде, чем восполнить его жажду деятельности? Чем эта среда отличается от губительной среды, окружающей наших детей в современных больших пансионах и институтах, где обстановка так бедна, казённа, где всё достаётся воспитанникам уже в готовом виде, а они не знают, откуда и как что берётся?

Неужели ещё не достаточно убедились, что эта-то бедность предметов и действий заставляет направлять бедных детей все желания и стремления к чувственным наслаждениям. Ибо нет здоровых, физических занятий.

Скажут, что можно детям показывать машины и так далее. Помилуйте, какую пользу приносит маленькому ребёнку смотреть машины, в первый раз его, пожалуй, позабавит вращение колёс, но ему нужна деятельность, какую же вы ему дадите деятельность помимо хозяйства?

Если кто-нибудь потрудится мне указать на таковую деятельность, я откажусь от своего изложенного идеала.

Ещё для тёплых стран можно допустить, что дети весь день находятся на воздухе, играют песком, рвут цветы, травы и так далее, но что делать нашим бедным русским детям, замкнутым полгода в доме. Чем наполнить их жизнь? До сих пор её наполняют или ничем, и дети шатаются со скуки из угла в угол, или её наполняют науками и дитя тупеет и слабеет.

Я знала одну мать, которая меня просила посоветовать, что ей сделать с её 8-летней дочерью. Девочка скучает, ничем не хочет заниматься, а учиться ей доктора не велят. Мать себе ломала голову, приискивая занятия дочери и приходила в отчаяние, ибо дочь ничего не занимало. Она её посылала в детский сад. Вернувшись домой, девочка до самого вечера, когда было уже пора спать ложиться, ничем не занималась, а болтала разные глупости. А у неё были куклы, картонажи и разные игрушки.

Расспросив о детстве девочки, я убедилась, что она не была направлена к деятельности от 4 до 8 лет, она играла на свободе своими игрушками, никто ей не мешал, никто ею не занимался, и вышла разочарованная особа 8-ми лет, с постоянно скучающим лицом, не знающая, что ей делать.

Я думаю, что такая участь предстоит многим детям, не пользующимся в детстве полной, здоровой деятельностью, а таковую, по-моему, могут доставить только занятия в доме и в поле под руководством воспитателя, и поэтому, я думаю, что если человечество дойдёт до высшей степени цивилизации, нормальное воспитание маленьких детей будет требовать, чтоб их окружало простое хозяйство, а то придётся ребёнку, пьющему твёрдое молоко, в школе говорить о корове, о том, что она даёт молоко, что это молоко сгущают. О топлении, варке, стирке пришлось бы точно так же говорить в позднем возрасте, согласитесь, что лучше научиться всем этим вещам раньше из самой жизни, нежели позднее из книги. Эта-то жизнь, которая обучает детей на самом деле многому, это и есть естественная жизнь.

Заключим нашу статью выводом, что некоторые прекрасные успехи цивилизации, благотворные для экономических целей, расходятся с педагогическими целями, и мать всегда должна оставаться матерью.

(№ 5–6, 1868)

Сцены из детской жизни

• Родители приводят своего четырёхлетнего мальчика в школу. Несмотря на ласки воспитательницы, на разные её вопросы, мальчик пятится от неё, не отвечает и не даёт своей руки. «Он у вас верно большой дикарь?» – спрашивает воспитательница. – «Какой дикарь, отвечают родители, такой бойкий, никакого ладу с ним нет, а это мы ему дома сказали, что ведём его в школу, где его будут в угол ставить, он боится вас».

• Девочка идёт по комнате, спотыкается на пороге и падает. На её плач прибегает мать, поднимает её, смотрит, нет ли крови или ушиба на лице. Потом достаёт розгу и наказывает ней ребёнка. «Зачем вы её бьёте?» – спрашивает присутствующее лицо. – Чтоб она знала, что если ей не больно, плакать не нужно. Она меня так напугала! Я до сих пор вся дрожу, у меня и так нервы расстроены, а от этого испуга непременно мигрень будет. Она упала, а мне больше вреда сделала, нежели себе».

• Кучка детей стоит у входа одного общественного сада, который открывается в известные часы, но ещё не открыт. Несколько лиц гуляют в саду, попавши туда случайно. Одна семилетняя девочка говорит своей няне: «Няня, няня, знаешь, почему их впустили туда. Они дали сторожу на водку и он им открыл сад».

• Одна мать крикливого ребёнка, вместо того, чтобы отучить его совсем кричать и устранить причины, заставляющие его плакать, всякий раз, когда дитя кричало, приводила его в молчание, прикрикивая сама на него. Один раз дитя расплакалось; мать, желающая его остановить, закричала: «Ваня, не кричи!» Другой двухлетний ребёнок, бывший тут же, перенял совершенно манеру и тон взрослого и также крикнул: «Ваня, не кричи!» Логичное ли это обращение – желать уничтожить зло таким же злом? Не значит ли это, не только не отучить одного делать дурно, но и приучить других своим примером поступать также дурно?

• Трое детей играли: одна представляла хозяйку дома, другой хозяина, а третий – кухарку. Игра была оживлённая. Среди игры ребёнок, представлявший кухарку, говорит ребёнку-хозяйке: «Да ты, Маша, совсем не умеешь играть, ты не настоящая хозяйка. Ты должна меня бранить, как мамаша кухарку».

• Дядя приехал в гости и дети принесли ему свои игрушки и радовались. Стол был покрыт картинками, лошадками, книжками. Скоро затем пришёл отец и, желая сесть к столу, сказал детям: «Ну, дети, возьмите ваши игрушки отсюда, натаскали всякую дрянь, скорее убирайте всё это…» Один бойкий восьмилетний мальчик на это ответил ему: «Если это всё дрянь, зачем же вы это нам купили, папаша?»

• Один пятилетний мальчик, потерявший во время продолжительной болезни вкус к кушаньям, отправился со своей матерью в гости на летний сезон. За первым обедом подали суп, который мальчику не понравился, он тотчас объявил, что суп не хорош и что он не хочет есть. После обеда мать прочла ему наставление о неприличии говорить подобные вещи за чужим обедом.

На другой день подали другой суп, хозяйка дома сказала мальчику, что сегодня суп хороший и что он ему верно понравился. Мальчик съел несколько ложек и отставил молча тарелку. Хозяйка спросила его изумлённо, неужели и этот суп не хорош? «Да, – ответил мальчик, – суп так хорош, что мне жалко его есть».

(№ 2, 1866)

Любовь к нашим детям

Чувство любви родителей к своим детям есть одно из самых законных и естественных чувств человеческой природы. Чувство это одинаково присущно народам диким, как и народам цивилизованным. Мы не беремся анализировать здесь причину и развитие это чувства, это психологическое исследование завело бы нас слишком далеко, скажем только, что родительская любовь в отношении к их детям обнаруживается следующим образом: родители, любящие своих детей, желают, чтобы последним было хорошо, чтобы они были счастливы, не только в то время, когда они ещё находятся под их руководством, но и после их детского возраста, когда они сами становятся взрослыми и самостоятельными. Из этого следует, что степень любви родителей к детям может измеряться поступками их относительно последних. Чем более поступки родителей лишены эгоистических целей, а имеют целью счастье детей, тем более родители любят своих детей. Чем больше родители выносят лишений, страданий из-за детей, тем сильнее, возвышеннее любовь их.

Поэтому любовь родителей, отказывающих себе в куске хлеба, ради своих детей, имеет несравненно большее значение, нежели любовь блаженствующих в роскоши и излишестве родителей, осыпающих своих детей разными драгоценностями. Всё это очень хорошо известно и твердится очень часто в различных вариациях и поэтому воспитательные меры, предпринимаемые родителями из любви к своим детям считаются до того непогрешными, что не подвергаются обыкновенно ни малейшему обсуждению.

Тем не менее, вглядываясь ближе в отношения родителей к детям, обнаруживается многое, совершенно не соответствующее много воспитываемой родительской любви. Очень хорошие во всех остальных отношениях, родители поступают иногда так в отношении к своим детям – что не только не содействуют их счастью и благосостоянию, но, напротив, делают их самыми несчастными существами.

Читатель ошибётся, если подумает, что мы намереваемся говорить здесь о тех, относительно весьма редких случаях, когда родители или один из них не любят или просто ненавидят своего ребёнка вследствие самых незначительных и случайных причин, например родилась девочка тогда, когда ожидали мальчика и наоборот или по причине уродливости, некрасивости, неловкости ребёнка и тому подобное. Такие случаи выходят из обыкновенного порядка вещей, а мы намереваемся говорить здесь об обыкновенном обращении родителей с детьми в настоящее время.

Наше обыкновенное, рутинное воспитание, начиная с самого рождения дитяти, такого, что ведёт, как оказывается при внимательном наблюдении, не к благу и к счастью воспитуемого ребёнка, а к результатам совершенно противоположных.

Родится ребёнок. Его тотчас сковывают в пелёнки до 3, 4 и даже больше месяцев. Как только ребёнку минуло 6 недель, иногда ещё раньше, он уже не любит пеленаться и сильно кричать при процедуре связывания рук и ног. Очевидно, он недоволен, ибо протестует криком, но любящие родители возражают на это, что будущее здоровье и благо дитяти зависит именно от пеленания его рук и ног, в противном случае, если они останутся несвязанными, ноги будут кривые вследствие чего ребёнок долго не будет ходить, а руки следует связывать потому, что ребёнок глуп, попадает им в лицо, царапает себя и пугается сам движений своих же рук и спит поэтому беспокойно. Неопытного в деле ухода за детьми подобные аргументы легко могут сбить с толку и он должен будет согласится с ними, удивляясь предусмотренности и нежности любящих родителей.

В сущности же оказывается совсем не то. Ноги ребёнка никогда не кривятся оттого, что их не пеленают и дети, неспеленанные с самого рождения, всегда начинают ходить раньше, нежели те дети, которых долго пеленали. Доказательством этому служат те страны, в которых исчез глупый обычай пеленания. Для того, чтобы дети не царапали себе лицо руками, существует способ несравненно более простой и безвредный нежели связывание рук, а именно частое отрезание ногтей; что же касается пугливости детей, то мы уже в другом месте сказали, что ребёнок в известном возрасте, пугаться не может, ибо он ничего страшного ещё не знает, а непроизвольное сокращение всего тела ни в каком случае вредить не может. Поклонники пеленания имеют в запасе ещё один на вид важный довод, что нельзя перестать рано пеленать детей, ибо ни сами желают быть спелёнатыми и иначе не засыпают. Это так же верно как верно то, что женщины приученные с детства стягиваться в корсеты, уверяют, что они не могут оставить свои корсеты, не смотря на их желание: они чувствуют боль в спине, неловкость и так далее. Такие женщины – уроды, для них сделалось нормою стеснение дыхания и дети любящие, чтоб их связывали, также – уроды, они никогда не знали свободы и новизна этого чувства нарушает обыкновенный ход их жизни. Но, вероятно, многим приходилось видеть, здорового, несвязанного младенца, спящего спокойно и безмятежно, не хуже связанного самыми образцовыми свивальниками ребёнка. Стало быть детей мучают совершенно даром, связывая ему руки и ноги, ибо никакого блага им от этого в будущем не предстоит, а напротив вследствие этой причины, они долго не научаются ходить.

Далее: принято вообще маленьких детей одевать очень тепло для того, чтобы, по словам родителей, не простудить их. Оказывается, что не смотря на всё укутывание, дети всего чаще заболевают от простуды. Это понятно: чрезмерно тёплая одежда приучает кожу к теплоте и малейшая перемена температуры, сквозной ветер, задерживает отправление кожи, испарину; предохраняет постоянно ребёнка от прикосновения к нему холодной атмосферы положительно невозможно и вот ребёнок заболевает вследствие вины родителей, ибо если бы кожа его первоначально не была приучена к чрезмерной теплоте, он бы безнаказанно выдержал прикосновение холодной температуры.

С укутыванием детей тесно связана другая общепринятая, воспитательная мера, имеющая в виду опять таки благо дитяти и производящая совершенно противоположное действие. Никакая комната не предохраняет столько от свежего открытого воздуха, как детская и, замечательно, чем меньше питомцев, тем больше боятся пропустить к нему струю свежего воздуха. Весною двойные рамы окон в детской остаются долее всего невыставленными, если в других комнатах зимою открываются изредка форточки для выветривания, в детской этого никогда не случается, дабы не простудить ребёнка, нигде не накаливаются печи до такой степени как в детской и всё это из любви к ребёнку.

И что же? Ребёнок разумеется в своей комнате не простуживается, но стоит ему лишь сделать один шаг вне её и он делается жертвою простуды, а иногда и смерти. Мало того, он постоянно дышит невыветренным, испорченным воздухом, что придаёт ему тот бледный, хилый, вялый вид, который так распространён между столичными детьми.

Почему бы, кажется, для той же цели, чтоб не простудить ребёнка, не приучать его с самого рождения к умеренной и даже свежей температуре? Ведь ребёнка можно приучить ко всему, что угодно. Последнее средство не только бы лучше содействовало цели – действительно не простуживать детей, но имело бы ещё ту бесценную выгоду, что можно было бы безбоязненно открывать окна в присутствии ребёнка, выпускать испорченный, негодный для дыхания воздух и впускать свежий, неиспорченный воздух, вдыхание которого имеет столь важное значение для здоровья и общего благосостояния ребёнка. Сюда же относится вредная привычка мыть детей тёплою водою, опять таки для того, чтоб не простудить их, а на самом деле для того, чтобы скорее простудить и сделать их кожу бездеятельною, вялою.

Проследим далее все несообразности в обращении родителей с их маленькими детьми. Ребёнок начинает ходить. Он начинает карабкаться на разные возвышения, на стулья, лестницы и так далее. Нежные и предусмотрительные родители останавливают ребёнка на каждом шагу: не ходи туда, упадёшь! Не влезай сюда, упадёшь! Как можно так карабкаться, ведь упадёшь, больно будет! Ребёнок только и слышит предостережения, от неведомой ему опасности и, оставленный на минуту один, действительно вкарабкивается куда-нибудь и падает, нанося себе на самом деле значительный вред. После чего конечно исчезнет всякое желание предпринимать столь отважные планы и ребёнок делается неповоротливым, ленивым, неловким.

Почему бы не избрать другого средства любящим родителем, для того, чтобы ребёнок не ушибся? Пусть научат его лазить и карабкаться с самого того времени, когда он к тому выказывает желание. Это весьма легко сделать, стоит только быть в непосредственной близости к ребёнку в первое время, когда он предпринимает свои гимнастические упражнения и в случае падения поддерживать его, но не обескураживать запрещениями. Ребёнок упадёт раз, другой и научится даже малейший ребёнок.

Научившись лазить, ребёнок может взбираться на доступные ему возвышения без опасности и во время отсутствия взрослых, а что важнее всего, он делается гибким, ловким, сильным, что конечно скорее будет содействовать его будущему благосостоянию, нежели робость и неопытность.

Ребёнок получает желание всё трогать, осматривать. Тут обширное поле действия любящим родителям. Всякая вещь в их глазах опасна для ребёнка: самовар не трогай – обожжёшься, ножницы не трогай – обрежешься, вилку не трогай – глаз выколешь, стакан не трогай – разобьёшь и обрежешься, палку не трогай – ушибёшься, песок не трогай – глаза засыплешь и так далее. У ребёнка всё отнимают и суют ему в руки разные, действительно безвредные игрушки. Он поневоле теряет свою первоначальную наблюдательность, живость, любознательность, качества, развивающиеся в ребёнке, неиспорченном ложной любовью родителей.

Ложная любовь последних доходит ещё дальше. В виду блага и счастья своего питомца, его сторожат агрусовыми глазами чуть только питомец кашлянет – ему дают лекарство от кашля, он ляжет на живот – его лечат от животной боли, назначают диету, домашний арест и тому подобные меры. От приёма лекарств организм ребёнка расслабляется, делается чувствительным до крайности.

Некоторые родители выражают свою любовь к детям ещё курьёзнее: они доставляют им постоянное удовольствие есть разные, дорогие лакомства, и из сущей любви, делают их обжорами, единственный идеал которых – лакомые кушанья.

Любящие родители также начинают учить своих детей как можно раньше читать, писать, говорить наизусть басни и стихи, с целью, чтобы дать им прочное образование и сделать их способными и даровитыми людьми. Жаль только, что средство не соответствует цели, ибо ранее учение не только не способствует тому, чтоб производить даровитых детей, но напротив способствует тому, чтобы дети получили совершенное отвращение к обучению и образованию.

Любящие родители желают сделать своих детей нравственными и с этой целью твердят им: будьте сострадательны! Дают им деньги для раздачи бедным или заставляют их отдавать свои ненужные им вещи. Удивительное сострадание – отдавать другим ненужную вещь или чужие деньги, цена которых даже неизвестна ребёнку. С целью развития нравственности ему же говорят, что все люди братья его, что всех нужно любить, а между тем позволяют ему обращаться грубо с прислугою и подают ему в этом достойный пример, или же требуют от прислуги, чтоб она обращалась льстиво, подобострастно, что равняется первому. С целью развития нравственности ему твердят также: будь прилежен, занимайся, между тем как показывают в этом отношении самый противоположный пример.

Чтоб не выходить из границ программы нашего журнала, предоставим самому читателю придумать все те случаи, когда родители намереваются сделать дело хорошее и полезное для ребёнка и делают один вред: выдают замуж дочь, не имеющей ни малейшего желания выходить замуж, определяют юноше его деятельность, совершенно противоположную его стремлениям и так далее. Родители, поступающие таким образом думают, что конечным результатом всё-таки будет счастье детей, но ошибаются здесь, как в вышеприведенных случаях.

Что же выходит из детей, которых родители воспитывают руководствуясь своею же ложной любовью: да выходит то, что мы встречаем на каждом шагу – расслабленные, хилые дети и вследствие этого хилые и расслабленные люди. Маленьких детей ставят под стеклянный колпак и ограждают от холодного дуновения, от свежего потока воздуха, от прикосновения вещей, а так как рано или поздно они проходят в столкновение с несогретым воздухом, они не выдерживают его и погибают. Точно также и взрослых детей ставят под стеклянный колпак, ограждают от внешней жизни, показывают её в ненастоящем, ложном свете, но так как рано или поздно не миновать столкновения с настоящей, неподкрашенной жизнью, столкновение не выдерживается и молодые люди погибают физически или нравственно.

Почему же родители, искренно желая счастья своим детям, чаще всего не достигают этого результата? Потому, что они сами были дурно воспитаны и не понимают сами настоящего значения жизни, а воспитывать своих детей по принятым обычаям. Лучшим доказательством, что они на самом деле воспитывают бессознательно, служит то обстоятельство, что всякий хороший поступок ребёнка, всегда крайне опечаливает и удивляет их, между тем как всякий разумный наблюдатель должен предвидеть и предсказать неизбежное следствие известных причин.

Можно ли удивляться, что ребёнок простуживается, если он живет в чрезмерно топленных комнатах? Можно ли удивляться, что ребёнок жаден, если он постоянно отдавал ненужные или чужие вещи? Можно ли удивляться, что дети не слушаются родителей, если последние ставят им невыполнимые требования?

Пока родители будут руководствоваться в воспитании одной любовью к детям, не сопровождённою истинным знанием того, что на самом деле может их сделать счастливыми, до тех пор дети будут воспитываться не для настоящей жизни, и следовательно, не будут счастливыми.

(№ 5, 1866)

Гости и дети

Взрослые имеют потребность обмениваться между собою мыслями, новостями, имеют потребность сообщения. Сообщение людей между собою дает возможность возникнуть общественным делам, возникнуть цивилизации: чем больше замкнутости, разъединения, тем больше застоя. Можно подумать, что обычай людей посещать друг друга, происходит именно от потребности сообщаться для того, чтоб обсуживать общие дела и интересы. Быть может первоначально, собрания людей имели именно этот характер, в настоящее же время они выражают совсем не то. Люди посещают друг друга скорее для того, чтоб вместе отдохнуть от вседневных забот, забыть обыденную жизнь, повеселиться, конечно, всякий на свой лад, смотря по степени образования и развитости. Таковы по крайней мере посещения наших семейств друг друга. В этих посещениях участвуют и дети. Какую роль тут играют дети?

Им конечно нет надобности обсуживать свои дела и ещё меньше нет надобности отдыхать от обыденной жизни, ибо у них нет забот обыденной жизни. Если семейство с детьми посещает другое семейство, в котором также есть дети, тогда это ещё имеет смысл, дети собираются, чтоб играть вместе. Но обыкновенно это делается не так. Родители берут своих детей «в гости» в такие дома, где совсем нет детей или дети совершенно другого возраста, с которыми общая игра невозможна, иногда бывает и так, что соберутся несколько детей одинакового возраста, но им не позволяют играть в шумные игры, ибо собрание взрослых многочисленно, в доме тесно, бегать негде, а шум и крик также преследуется взрослыми.

Детям велят играть в тихие игры: в фанты, лото, домино и карты. Детям через некоторое время всё это надоедает, они скучают и находят единственное удовольствие в уничтожении поданных лакомств. Это последнее обстоятельство весьма вредно действует на детей: дитя, сильно пристрастное к лакомствам, бывает обыкновенно слабодушно, жадно и завистливо. Мы не хотим сказать, что дитя не должно совсем любить лакомств. Некоторые лакомства, как плоды, не только не вредны для здоровья, но и полезны, дитя не может не любить их, ибо оно употребляет их редко и они приятны его вкусу. Но дитя не должно чувствовать страсть к лакомствам; мы знали детей, которые без лакомств не могли жить, они скучали, постоянно думали о том, как бы достать их и не могли ничем заняться. Такие дети положительно несчастны, ибо их страсть может довести их до весьма скверных проступков. Если единственное спасение детей от скуки «в гостях» есть лакомства, то это значит поощрять развитие в них страсти к лакомствам. Но по нашему мнению дитя должно получать лакомства точно также, как оно получает другие кушанья, не следует вовсе придавать им особенного значения и веса. Тогда и дитя будет относится к ним равнодушно, не смотря на то, что будет любить их.

Дети «в гостях» находятся обыкновенно вместе со взрослыми. Тут их нравственности грозить ещё большая опасность. Если бы взрослые собирались для того, чтоб говорить о своих делах, дитя бы ничего не понимало, скучало бы и, если бы не заснуло тут же, отошло бы от взрослых и совсем бы перестало ходить «в гости».

Но дело в том, что взрослые, в виде отдыха и развлечения, говорят разный вздор о разных лицах и происшествиях, о модах и так далее. Тут дети, особенно старшего возраста, кой что да смыслят и вслушиваются в них. А теперь посудите сами, настолько полезно детям слушать сплетни.

Впрочем родители бывают иногда так предусмотрительны, что в самом пылу разговора спохватываются, видя сидящего тут же ребёнка и говорят ему: «Ты зачем же здесь сидишь, это вовсе не твое дело слушать, ступай отсюда!» Но эта мера очень недействительна. Отсюда происходить следующее: все наши дети знают очень рано изумительнейшие вещи. Четырёхлетняя девочка влюбляется, мальчуганы ухаживают за барышнями, крошечные дети любят рядиться и критически относятся к плохой одежде.

Но это ещё не весь вред, происходящий от подобных посещений. Дети в это время понемногу развивают в себе одно из самых скверных чувств: лицемерие, а отсюда легко может произойти ложь и обман.

Что видят дети, родители которых ожидают гостей? Чем более ждут гостей, тем более нарушается ход обыкновенного порядка в доме. Начинаются чистка, уборка, приготовления, дети надевают чистую и лучшую одежду и самая страшная угроза взрослых для ребёнка состоит в том, что вот придут гости, а ты будешь ходить грязный, неодетый. Обычные занятия детей нарушаются, обязательные работы прощаются, поступки, вызывающее в обычное время наказания, проходят даром, плач или неудовольствие ребёнка во время гостей стараются заглушить и задобрить. Словом из всего дитя видит, что для посторонних жизнь домашняя должна иметь другой, лучший вид, нежели какую она в самом деле имеет.

Если бы дитя узнало это в то время, когда в нём существуют уже кой какие крепкие нравственные задатки, оно бы узнало всю безнравственность подобного действия, но дети всасывает незаметно чувство лицемерия с самой колыбели и оно не может критически относится к подобным действиям. Много людей в этом отношении портятся на всю жизнь. Несмотря на то, что они убеждены, что лицемерить безнравственно, лицемерие так сроднилось с их организмом, что помимо их воли, они лицемерят в тысячах безделицах, в присутствии посторонних лиц – рисуются в лучшем виде, нежели они на самом деле есть.

Дети, провожающие родителей в гости, испытывают то же самое. Их одевают, умывают, как будто не нужно дома ходить также умытым или чисто одетым или как будто, запачкавшие случайно, переодеванье не может быть отложено, как это обыкновенно бывает до следующего утра, а должно совершаться не в урочное время, а именно для того, чтоб идти «в гости».

Мы понимаем, что участвуя на каком-нибудь общественном празднестве, заключающем значение для всех, мы желаем видеть общество, собравшееся на праздник, не в будничной одежде, с весёлыми лицами, но какое же значение имеет для детей хождение в гости потому только, что родителям нужно отдать визит, убить ничем не занятое время.

Повторяем опять, что мы уже высказали не раз. Родители, как лица воспитывающие своих детей, должны строго проследить те условия, которые могут повредить развитию их детей и затем удалять их от последних. А стоит только сознать в чём дело, и дело окажется вовсе не таким трудным, как оно может показаться на первый взгляд.

(№ 2, 1867)

Несчастия детства

Это заглавие покажется многим страшной несообразностью или нелепой клеветой – ведь принято считать детство самым счастливым возрастом, радужным утром дня. «Блаженное детство! Золотое детство!» повторяют многие и многие, часто и единственно потому, что то, что прошло, кажется милым. «Вот забыл своё горе», с наивной завистью говорят взрослые при виде ребёнка, который начинает улыбаться, когда слёзы не высохли ещё на глазах его, не принимая при этом в разрез ни возраста, ни сил ребёнка, не соображая, что для него горе, как бы ничтожно и мимолётно ни казалось оно им, так же тяжело, как и взрослому свое; в силу этого убеждения взрослые с полнейшим равнодушием относятся к горестям ребёнка и не стараются избавить его от многих горьких минут, которые заставляют его страдать и часто остаются ему отравленным воспитанием на всю жизнь.

Дети живут с нами нашей жизнью, для них нет другой – и пасмурный день редко имеет радужное утро. Если эта жизнь так часто тяжёлым гнетом ложится на нас, то она должна неизбежно отразиться и на них, разумеется соразмерно их летам, степени понимания и впечатлительности.

Первое и величайшее несчастие детства есть разлад между родителями, а надо сознаться, что при низком уровне нашей семейной жизни и вследствие разумного образа, каким заключается у нас большинство браков, это несчастие самое обыкновенное. Не говоря уже о том, что люди, постоянно раздражаемые беспрестанными столкновениями, не могут сохранить ни ровное спокойное настроение духа, ни выдержку, так необходимую в обращении с детьми и часто поневоле бывают взыскательны, нетерпеливы, грубы с ними, но даже если бы взрослым удалось оставаться вполне безукоризненными в этом отношении, то ссоры между собой, хмурые лица, наконец постоянная атмосфера недовольства не могут не действовать гибельно на детей, им нужна светлая радостная среда, как молодому растению нужно тепло и солнце, детям тяжело, они страдают страданиями окружающих их и чувствуют себя глубоко несчастными.

Грубо ошибаются те, которые думают, что дети могут чувствовать лишь то, что лично до них касается, и лишь бы с ними обращались хорошо, им нет никакого дела до того, что происходит вокруг них. На это вместо длинных доказательств пример, взятый из жизни, будет лучшим ответом. Мы знали девочку, балованное любимое дитя в семье; отец и мать обожали её и в этом сходились между собой, в остальном же терзали друг друга как злейшие враги. Эта девочка рано начала глубоко страдать от семейного разлада, она с семи лет просыпалась по ночам и, обливаясь слезами, со страшным порывом молилась, чтоб Бог или научил отца и мать жить в мире и тишине, или взял её к себе на небо, где никто не ссорится, не обижают друг друга, а где все живут в мире и любят друг друга. Родители не воображали, чтобы ссоры их могли так сильно потрясать ребёнка.

Девочка занемогла наконец от расстройства и огорчения, доктор прописал микстуру, удивившись необыкновенной нервности по-видимому здорово сложенного ребёнка, и никто не подозревал настоящей причины болезни. Годы шли, унося всё более и более живых сил у неё: она всё более и более сживалась с мыслию о смерти, и теперь в пятнадцать лет, она не похожа на молодую девушку, готовую со свежими силами вступить в жизнь, всегда бледная, печальная, задумчивая, она не любит жизни, ничто не занимает её, она целыми часами сидит у окна, вздыхая смотрит на небо и, обливаясь слезами, мечтает как хорошо там.

Другие, более энергетические натуры в её лета и даже моложе, прибегают и к более радикальным мерам, пьют уксус, чернила, выбегают на мороз босыми ногами, вспотевши глотают лёд и обкладываются снегом и платятся за эти вспышки отчаяния жизнью или здоровьем.

Положим, что это исключительные случаи, но печально то, что жертвами этих исключительных случаев бывают самые даровитые, многообещавшие дети. А сколько есть детей, которые, не доходя до такой страшной степени отчаяния, бывают тем не менее очень несчастны, тогда как никто не подозревает, насколько они страдали. «Пожалуйста, не говорите о моём детстве, я не люблю вспоминать его», вырвалось недавно у одной молодой девушки, к величайшему изумлению её родственников, припоминавших прошлые проказы её детской резвости.

Кроме разлада между отцом и матерью есть и другие причины, делающие жизнь детей дома очень несчастною – это причины экономические. Небогатые семейства большею частью составляют что в роде миниатюрной коммуны. Где живут люди разных возрастов, привычек, дядюшки, тётушки, бабушки, дедушки, невестки, зятья, часто вовсе не вследствие взаимной приязни, сходства взглядов, а просто оттого, что жить им врозь не на что, да и неприлично, как же можно жить не с родными. Иные, которые не в состоянии вносить свою долю в семейный бюджет, разыгрывают жалкую роль приживальщиков и приживалок, вид этих приниженных и оскорблённых личностей, скрытное их озлобление, высказываемое жалобами и сплетнями, когда они уверены, что их не слышат, и худо, а иногда и вовсе не скрываемое отвращение, с которым переносится присутствие их, потому что ведь нельзя же вытолкать их за дверь, не может не действовать вредно на детей.

Сколько придётся выслушать детям так называемых сцен, когда накипевшее оскорбление разражается грубыми попрёками, бранью, сцен, в которых сценично высказывается вся грязь семейной жизни?

Не лучше приходится детям, если родственники и родственницы не приживальщики, а лица, пользующиеся авторитетом в семье, которая ждёт от них кое каких благ. Дядюшки и тётушки – большей частью старые холостяки и девы, люди привыкшие все помыслы свои сосредотачивать на своем собственном «я», направлять все заботы на свои удобства и спокойствия, дети же народ подвижный, шумливый, беспрестанно нарушающий это бесценное спокойствие, дядюшки и тётушки употребляют всё зависящие от них меры для сохранения его и в силу своего авторитета становятся мелкими тиранами детей, между ними и детьми завязывается ожесточенная и неумолимая вражда, беспрестанная мелочная месть – потому что она детская. Детские сердца рано научаются биться злобой. Замечать все стороны врага, чтоб поразить его в самое чувствительное место. А взрослые, со стороны забавляются этой враждой как забавной комедией, не понимая, как дорого обходится она маленькому действующему лицу, сколько хороших честных чувств унесёт она у него.

Прислушавшись к разговорам детей, когда они уверены, что никто из взрослых не может услышать их и вы увидите, какое глубокое участие принимают они в окружающей их жизни, как хорошо понимают они все отношения взрослых.

«Ах, Боже мой, если б папаше дали награду к празднику», говорит один: «А то он опять останется без креста и будет такой сердитый». «Я буду очень, очень просить папу подарить маме новую мебель, а то она всё плачет, зачем он не хочет, и у нас так скучно», говорит другой. «Опять этот офицер не ухаживает за тётей, достанется нам за уроками», жалуется товарищам третий, глубже посвящаемый в тайны взрослых. «Ох, как говорят, говядина вздорожала, мама будет жаловаться, а бабушка собирается уйти, чтоб не объедать нас, папа говорит, что он для неё отнимает у нас, и бабушка плачет и мне так жалко её», шепчет четвёртый, и выражение лиц детей, звук их голоса показывать, что это не пустая болтовня, но прочувствованная, искренние жалобы, хватающие за сердце.

Но что же прикажете делать? Этому невозможно помочь, возразят нам опять. Так ли точно невозможно, господа?

В числе несчастий детства надо считать раннюю даровитость, – это покажется парадоксом, но увы это горькая и неоспоримая истина, и кажется, что если кто и не занимался, но внимательно присматривался к воспитанию детей, согласится с этим.

Это несчастие выпадает большею частью в уделе единственных детей и старших, когда между ними и младшими большая разница в летах. Во-первых, на старших обращают всегда несравненно более внимания, стараются всеми силами развить их, во-вторых, одинокий ребёнок поневоле находится постоянно в обществе взрослых, он слышит разговоры их, непонятные слова, любопытство его возбуждено, он замечает, соображает, голова его работает, ничто не отвлекает его от этой работы.

Он удивляет взрослых многими остроумными вопросами, удивление взрослых поощряет его представлять новые доказательства, и вот он маленький, тётушками, родными объявлен гением. Таких детей рано начинают учить – он исключительная натура. Бывали такие маленькие феномены, которые в три года бойко и чисто читали по-русски, в пять по-французски, в семь имели основательные сведения о глаголах, прилагательных и существительных, в десять учились истории и интересовались политическими новостями.

Эта скороспелая гениальность приносила много очень чувствительных неприятностей и лишений маленьким феноменам. Маменьки гениальных детей, привыкшие с молодости хвастаться друг перед другом нарядами, поклонниками, переносят это же хвастовство и на детей; беда если у другой матери окажется более или хотя бы равно гениальное дитя.

Сколько упрёков, принуждений для того, чтобы мать во всех отношениях перещеголяла им соперницу, как бы ни был гениален ребёнок – всесторонних гениев нет, всегда найдётся предмет, в котором гений уступит даже обыкновенному ребёнку, если гений в пяти-шести предметах может перещеголять гения-соперника, а в двух уступить ему, то на эти предметы взрослые и налегают как можно сильнее, хоть бы ребёнок и не имел к ним никаких способностей.

Ребёнку надоедает наконец вечное учение, он упрямствует, следуют выговоры, наказания, слёзы. И всё это заставляет его переносить для его же собственной пользы, матери сами так искренно и непоколебимо убеждены в том, и если вы упрекнёте их в эгоизме и тщеславии, он с негодованием, самым непритворным, опровергнет это обвинение. Они ли эгоистки, когда они жизнь свою отдадут за детей! В самом деле, они способны отдать жизнь за детей, но ни за что не откажутся от удовольствия пощеголять детьми.

Наконец, ценою многих усилий и пытки для ребёнка добились того, что он может во всем затмить ребёнка-соперника; для полного торжества нужна сцена и зрители, и вот на первом вечере начинается выставка детских талантов, выносятся его рисунки, ему предлагают вопросы, заставляют петь, играть на разных инструментах, декламировать стихи.

Для здорового неиспорченного ребёнка эта выставка настоящая пытка, она противна детской природе. Даже взрослые, (когда им приходится говорить при большом собрании, или ради собственного удовольствия выходить на сцену на домашних спектаклях, даже когда они уверены в успехах), испытывают тяжёлое и неприятное чувство от сознания, что все глаза обращены на них, смотрят за каждым словом, движением, но несравненно тяжелее это для ребёнка, поставленного посреди многолюдного собрания и обязанного по приказанию выказывать таланты свои, который знает что сробей он или ошибись, ему угрожает если не наказание, то долгое дутьё маменьки-воспитательницы, упрёки в неблагодарности и неумении ценить заботы и попечения родителей.

Он делает мучительными усилия, чтоб подавить невольную робость и исполнить свою задачу как можно лучше, втайне желая, чтоб всё скорее кончилось, и представляет очень плохие доказательства своей гениальности. Его осыпают преувеличенными шумными похвалами, довольные родители с притворным недоверием принимают их, замечая, что не сробей он, он бы лучше несравненно исполнить, но ни успех, ни похвалы не радуют ребёнка; он только рад, что всё кончилось, что они может наконец уйти. И благо: если вся эта комедия нравится ему – то он уже испорчен. «Нет, ни за что, ни за что не пойду в другой раз», – говорил один ребёнок, вырвавшийся от подобного представления, весь красный, от вынесенной пытки – «не пойду, пусть делают, что хотят», – и он сердито топнул ногой. – Да ведь тебя там хвалили. «Мне всё равно, я не люблю, там все такие гадкие, как на зверька смотрят».

Если бы мама его видела в эти минуты его нахмуренное лицо и выражение утомления и отвращения на нём, она поняла бы что удовлетворение её тщеславия слишком дорого обходится ребёнку. Когда матери поймут, что они сами слишком дорогой ценой покупают ранее развитие детей своих, которым щеголяют и на котором основываются самые блестящие надежды и будущей известности и даже знаменитости детей своих; эта феноменальная гениальность оканчивается часто раннею смертью или расстройством здоровья детей, которое в свою очередь задерживает умственное развитие их. Дети, отличающиеся в первые годы жизни необыкновенной понятливостью, большею частью подвержены сильным головным болям, черепные кости их поздно срастаются, и они рано умирают чаще всего воспалением в мозгу. Если весь организм выдержал, то мозг не выносит развития не по силам, и к годам возмужалости, гениальные дети начинают тупеть и из гениев превращаются в самых дюжинных смертных. Если же способности и таланты детей настолько сильны, что могут вынести и непосильные учёные, то это нелепая, тепличная метода воспитания имеет своё вредное влияние, таланты не достигают того развития, какого достигли бы при разумном воспитании и сделав очень немногое, скоро сходят с сцены.

Ещё одно из частых несчастий детства, когда детей прозывают капризными. Капризы – это самое удобное, всё объясняющее, на всё отвечающее слово, которым воспитатели оправдывают неуспех своих мер и прикрывают своё неуменье и незнание. Капризными бывают вообще дети воспитателей, которые считают повиновение первейшей добродетелью и все силы свои употребляют на то, чтобы привить её детям.

«Он ребёнок, он должен слушаться», – говорят они, не понимая, что ребёнку, как живому существу, не возможно отречься от своей личности, стать бездушным, автоматом, без воли желаний, без своих мыслей, и они подавляют в детях малейшее проявление самобытности, ребёнок хочет рисовать, его заставляют читать, хочет он бегать, его заставляют прыгать на веревочке. Так поступают они не вследствие самодурства – нет, они руководятся системой, которой нельзя отказать в логической последовательности.

Принцип беспрекословного повиновения лёг в основании нашей жизни, сковал всё отношения её до того, что те, которые не хотят подчиниться ему, не находят в ней места. Родители, руководствуясь любовью к детям, по необходимости стараются внушить им эту необходимую добродетель, в которой видят голос будущей безмятежной и благополучной жизни детей. «Ты теперь не хочешь слушаться, рассуждаешь, умничаешь, что с тобой будет после?» – говорят они.

Если натура ребёнка жива и энергична, она не поддается без протеста этой ежедневной, ежечасной ломке и ребёнок объявлен капризным. Горе ребёнку, которого окрестят капризным, жизнь его – мелочная, беспрестанная пытка. Каждое желание его, радость, печать, смех – всё каприз. Радуется он – это вам назло, оттого, что им недовольны, печален он – тоже самое.

«Какие же особенные причины печали или радости могут быть у ребёнка?» – говорят воспитатели, не признающие, что у него есть свой мирок, которым живёт его маленькое сердце, ссора и примирение с любимым товарищем и подругой, улетевшая птичка, распустившийся цветок, задуманная постройка, сколько причин для радости и печали. Бывает ли ребёнок тупее и непонятливее обыкновенного за уроком – это каприз, он на зло вам не хочет учиться. «Ты вчера понимал, отчего же сегодня не понимаешь, вчера хорошо писал, сегодня ошибся», – упрекают ребёнка, не подумав оглянуться на себя и спросить, каждый ли день собственная голова их ровно свежа для работы.

Ребёнок взволнован, огорчён, он плачет. «Перестань плакать сию минуту», приказывают ему, требуя от ребёнка такой власти над своими ощущениями, которой и сами не имеют, потому что невозможно мгновенно перестать плакать, когда слёзы вызваны сильным огорчением. Крик, разумеется, раздражает ребёнка, слёзы текут сильнее. «Капризный, назло плачет», – говорят они. Случается, что сильный крик останавливает слёзы ребёнка, но с этим нечего поздравлять воспитателей; это доказывает одно, что ребёнок запуган до нельзя и вызванное ощущение страха уничтожает прежнее. Но прекращение плача в таком случае вовсе не доказательство повиновения – это просто действие внезапности, как например, когда мы вздрагиваем и обрываем речь, если кто неожиданно окликнет нас. «Молчать сию минуту, завистливая, капризная девчонка», – кричит мать на девочку, которая горько расплакалась, узнав, что брата увезли кататься в лодке. «Не буду молчать, мне обидно, зачем меня оставили», – рыдала девочка.

Старый доктор, бывший тут, увёл ребёнка, дал ему успокоиться: «Об чём ты плакала? – спросил он её тихо. – Разве тебя кто обидел, у тебя отняли что-нибудь?» – «Нет», – отвечала девочка, красная и догадываясь, к чему он клонит. – «Так об чём же ты расплакалась?» Она молчала.

– Оттого что твоему брату было весело без тебя, ты хотела бы, чтоб у него отняли это удовольствие, неужели ты такая недобрая?

Девочка низко опустила голову, и на глазах выступили слёзы, но уже раскаяния и стыда. «Очень надо с ней разговаривать», – заметила мать: «Она знает, что не должна сметь завидовать, я ей сколько раз запрещала».

Слова доктора подействовали; когда брат приехал, девочка с удовольствием прослушала рассказ о его катании. Конечно, слова доктора не могли исправить вкоренившегося недостатка, но она покраснела за него, и первый шаг был сделан разумным словом. Она стала охотно слушаться доктора, «из каприза», говорила мать, потому что она хочет его слушать.

«Ну чего ты надулся, сделай сейчас весёлое лицо!» – кричит папенька ребёнку, опечаленному отказом идти кататься на коньках, забыв, как сам разворчался за столом, за то, что ему не изготовили любимого кушанья. – Капризный мальчишка! И чтобы капризному мальчишке заслужить название послушного ребёнка, ему надо превратиться в бездушного истукана, не сметь выражать ни мыслей, ни желаний, ни чувств.

…Есть ещё много несчастий детства, мы исчислили самые главные и будем вполне счастливы, если строки эти заставят серьёзно подумать хоть одного воспитателя или воспитательницу и избавить ребёнка от многих горьких минут.

(№ 3–4, 1868)

Детский плач

В каждом доме, где есть дети, непременно слышится по временам более или менее громкий плач. Взрослые большею частью говорят, что дети капризничают, что уж такова детская натура, что дети сами не знают, чего хотят. Весьма интересно поэтому указать на значение плача в жизни ребёнка и разъяснить те соответственные положения, которые взрослые должны принимать относительно плачущих детей в различных возрастах. Начнем с новорожденных.

Первое появление ребёнка на свет сопровождается плачем. По плачу домашние узнают, что прибавился новый член в их семье. Этот плач происходит от вступления ребёнка в совершенно новую для него среду, менее густую и более холодную; первый плач бессознателен, соприкосновение более холодного, нежели внутренность материнского утроба, воздуха, раздражает ребёнка и главным образом его кожу и лёгкие, реакциею этого раздражения есть первый плач. В первые два дня своей внеутробной жизни ребёнок почти не плачет; только, когда его купают, он плачет, если к нему прикоснётся холодный воздух. На третий день обыкновенно пробуждается его аппетит и, если не дадут ему пососать грудь, он плачет; и этот плач есть только бессознательная реакция; ребёнок ощущает какое-то новое, неприятное для него чувство, которого он до сих пор не испытывал, и он плачет. Ему дают грудь – он сосёт; новое чувство от сосания груди уничтожает неприятность – ребёнок замолкает. Мать удовлетворила ребёнка грудью, но ребёнок не просил груди, как обыкновенно думают; он плакал только потому, что ему было неприятно.

После того, как понятность, ощущаемая ребёнком от голода с его реакциею (плачем) совпадают много раз с кормлением грудью, тогда только ребёнок узнает, что высасывание молока из груди материнской или мамки отнимает у него неприятное его чувство, – и ребёнок начинает уже плакать, чтобы ему давали грудь. Теперь он уже просить есть; положите такого плачущего ребёнка только на колени матери и он тотчас же замолчит; он ещё груди не сосёт, но видит (чувствует) что грудь скоро у него во рту. Прежде он замолкал только тогда, когда молоко лилось ему в рот; теперь он уже молчит и тогда, когда он видит, или чувствует, что скоро, скоро его удовлетворят. Этот плач не есть уже простая реакция, этот плач есть первый язык ребёнка. На нём он выражает свои желания.

Когда ребёнок мокр, он быстро остывает; чувство холода, ощущаемое его кожею, заставляет его сначала реагировать, ребёнок плачет, не зная чего хочет; ему просто неприятно лежать в мокроте и холоде. Взрослый меняет его белье, дает ему сухие пелёнки. После многих таких повторенных процессов: совпадения мокроты и плача с ощущением от сухого белья, ребёнок начиняет сознавать, что, когда он намочил, стоить ему поплакать, попросить сухого белья и его переменят. Плач ребёнка до 9 месяцев выражает, стало быть, просьбу, то есть ребёнок говорит плачем.

И так, мы повторяем: плач ребёнка до 9 месяцев есть его язык, посредством которого он выражает свои желания. Взрослый, ухаживающий за таким ребёнком, должен понимать этот язык; в противном случае он не будет знать, чего требует ребёнок; последний будет долго плакать и тем причинять много неприятностей взрослому, а себе – вред. Новорожденные дети плачут чрезвычайно много по той простой причине, что им доставляют много неприятных ощущений, когда их кормят – не во время, купают не во время или в воде не соответственной им температуры и так далее. Няни не знают, что делать с ребёнком, потому что не понимают его языка. Всякий плач, непонятный им, вследствие неуменья наблюдать, они приписывают боли живота. На сцену являются совершенно ненужные мази и другие лекарства… По этой причине чрезвычайно важно для взрослого знать, в каких именно случаях плачет ребёнок для того, чтобы уметь удовлетворять его потребностям.

Мы упомянули уже о двух случаях плача: от голода и мокроты. Нам нужно рассмотреть ещё остальные случаи.

Ребёнок питается молоком матери или кормилицы; пища, которую кормилица принимает, превратившись в молоко, оказывает огромнее влияние на ребёнка. Кода мать употребляет какие-нибудь трудно перевариваемые вещества (а это очень часто случается), тогда нежный желудок ребёнка трудно или вовсе не переваривает молока материнского. Мать иногда даже сама этого не чувствует, её желудок хорошо переваривает и грубую пищу, ели она только к ней привыкла, а молоко, образовавшееся из этой пищи, трудно переваривается в нежном желудке ребёнка. Иногда, от употребления матерью грубоперевариваемой пищи, накопляются ветры в кишках ребёнка и причиняют ему боль, тоже вызывающую плачь.

В первое время жизни, ребёнка держать в горизонтальном положении. Когда его члены начинают укрепляться и позвоночный столб приобретает некоторую твёрдость и надлежащую упругость, ребёнок имеет потребность пребывать некоторое время также в вертикальном положении. Разумеется, он сначала не знает, что ему нужно быть в положении, более близком к вертикальному; это он узнает только впоследствии. Если ребёнку надоело долго лежать на спине или на боку), он плачет оттого, что просит (говорит), чтобы его вывели из горизонтального положения и привели в вертикальное или близкое к нему.

Но вот вы держите ребёнка вертикально, он изредка подпрыгивает на ножках, он делает первые попытки становиться на них; он радуется, веселится, смотрит на окружающие его предметы; он устает, его клонит ко сну, он бы тут и заснул в вертикальном положении, как часто и случается, но вы его слишком раздражаете движеньем, или сами окружающие предметы его раздражают – и ребёнок опять плачет, он хочет в постель, или желает быть в горизонтальном положении.

И так, когда ребёнок (до 8 или 9 месяцев) плачет, вы должны иметь в виду вышеизложенные причины. Если он плачет от голода – накормите его; если от мокроты – освежите его свежим бельем; если от боли живота – успокойте его приличными средствами; если от долгого лежанья – подержите его вертикально; если от усталости – положите его в постель. Имейте в виду эти предосторожности, и ваш ребёнок никогда не будет плакать продолжительно. Некоторые немецкие педагоги убеждены, что маленькие дети плачут ещё по капризу; они советуют в этом случае посечь ребёнка. Что это варварство, об этом и говорить нечего. Мы, на основании тщательных наблюдений по этому предмету, положительно отвергаем подобный, предполагаемый этими немцами, каприз у маленьких детей до 8 и 9 месяцев и советуем мамкам поближе и внимательнее вникать в причины плача, нежели приписывать его капризу. Последнее, разумеется, гораздо легче для мамки, но оно неосновательно и бесчеловечно!

Знакомясь с окружающею средою, ребёнок начинает употреблять сознательно свои органы; между ними, по своей подвижности, занимают главное место руки. Они делаются не только орудием осязания, – но и орудием выражения желаний. Когда ребёнку хочется какую-нибудь вещь, он протягивает свою руку и указывает на неё пальцем. Хотя язык начинает уже при этом произносить звуки, но звуки эти далеко не связны и несознательны они только сопровождают протягивание руки, но главным орудием языка (разговора, желаний) является рука. В этом периоде, после 9 месяцев, ребёнок меньше плачет или совсем не плачет при хорошем за ним уходе. Понравится ребёнку вещь, он протянет ручку к ней, не соображаясь даже с расстоянием этой вещи от него. Плач заменён рукою и её движениями; но не во всех случаях; прежние случаи остаются ещё во всей своей силе и выражаются плачем со стороны ребёнка; но к ним присоединяется новый элемент языка – для ознакомления с внешнею средою, это указывание пальцами.

В этом периоде чрезвычайно важно для ребёнка присутствие преданного ему лица. Если ребёнок, пожелав вещи и указав на неё пальцем, не удовлетворён, он начинает хныкать и после продолжительного хныканья даже плакать. Сначала хныканье и впоследствии плач имеют одну и ту же цель усилить и сосредоточить вниманье взрослых на его просьбу. Ребёнок, надоевший взрослому, переносящему его с предмета на предмет, успевает всё-таки продолжительным хныканьем или плачем смягчить взрослого и получить от него желаемую вещь. В это время такт со стороны взрослого в обращении с ребёнком абсолютно необходим для того, чтобы ребёнок не сделался капризным. Два, три, четыре раза – вы не давали ему вещи на первое его требование, указывание пальцем; но вы его удовлетворяли только после продолжительного хныканья или плача, то знайте же, что вы сами виноваты в том, что ваш ребёнок делается для вас неприятнее и докучливее, знайте же, что если вы будете слабодушны и нерешительны в вашем обращены с вашим ребёнком, вы делаете из него деспота – своевольца, которому вы сами доселе послужите игрушкою. Ребёнок уже успел в это время получить совпадёте двух чувств: его плача и вашего быстрого удовлетворения. Коль скоро ребёнок узнал вашу слабую сторону, что вы не выдерживаете его плача, что стоить только ему заплакать и он удовлетворён, то вы уже с того времени в руках вашего ребёнка. Ему хочется вещь, вы ему не даете ее, по каким-либо соображениям, он тотчас начинает плакать – и вы побеждены, вещь у него. Если вы кроме того имели прежде неосторожность (когда вы ещё не знали причины его плача) давать ему кое-какие лакомства, чтобы его унять, чтобы он замолчал, то ваш ребёнок вдруг не с того не с сего (уже не из желания получить указанную вещь) начинает плакать – он капризничает, он просит то конфет, то сахару, то хлеба, то того, то сего…

Ребёнок на ваших руках, вы его занимаете, играя его ручёнками. Входит к вам ваш знакомый, вы начинаете с ним говорить о деле важном и серьёзном; вы забываете вашего ребёночка, его ручки и ножки; вы заговариваетесь. Ребёнок просить вас, чтобы вы с ним играли; вы его не слушаете, он начинает хныкать, вы всё-таки не обращаете на него вниманья; ребёнок начинает плакать, – вы вдруг прерываете разговор и обращаете полное ваше внимание на ребёнка. Тут он вас случайно победил в первый раз. Но такой случай повторяется раза два, три, четыре и десять и так далее, и ваш ребёнок узнает средство заставить вас молчать, когда ему захочется, вы разговариваете с кем-нибудь в его присутствии; вы даже не оставляете его уж без внимания; вы приставляете к нему няню, которая играет с ним; но ребёнок знает, что ему стоить только заплакать и ваш разговор прервётся. Вы совершенно в руках вашего ребёнка.

Чтобы не довести ребёнка до каприза, следует обращать вниманье на его желания, удовлетворять их во время, если возможно, и отвергать их совершенно, когда не возможно их исполнять. Когда ваш ребёнок умёт уже показывать пальцами (9 месяцев) или уже говорит, хотя звуками (1–1,6 года), вы должны твёрдо решить, какими вещами вашей комнаты вы позволяете играть вашему ребёнку и какими – нет. Если ваш ребёнок просит у вас какую-нибудь вещь, будьте к нему внимательны; дайте ему с первого разу вещь позволительную, а непозволительную не давайте ему и тогда, когда он заплачет. Старайтесь во время плача отвлечь внимание вашего ребёнка от него (если только вы его не в состоянии перенести), но не конфектами. Главным образом ребёнок не должен знать, что вы делаете всё это потому, что не переносите его плача: внесите как бы случайно новую вещь, он развлечется ею. Ребёнок сам тогда увидит бесполезность своего плача и перестанет им пользоваться. Для того, чтобы получить вещь, у него есть руки и рот; плач он употреблял только в том случае, когда вы били слабодушны и растрагивались его плачем; но коль скоро плач не доставляет ему никакой пользы он не будет прибегать к нему за помощью, ребёнок не будет капризен.

Если ваш ребёнок не ваших руках, когда разговариваете с вашим знакомым и если он начинает вас просить поиграть с ним, – не доводите его до плача, или бросьте разговор и играйте с ребёнком, или отдайте ребёнка няне или другому лицу, а сами продолжайте ваш разговор. Если же вы уже довели вашего ребёнка до плача, не обращайте на него вниманья. Он увидит бесполезность плача и перестанет.

Вы купаете вашего ребёнка, он плескается в воде и радуется. Но вот вы его вынимаете из корыта, завертываете в простыню и начинаете вытирать. Ребёнок просится назад, в корыто. Вы его не слушаете и продолжаете вытирать. Он начинает плакать… Тут два исхода: если вы не слабодушны, переносите детский плач, одеваете вашего ребёнка и отвлекаете его от плача более интересным для него, нежели корыто с водою, предметом (только не конфетами), то ваш ребёнок (после нескольких подобных историй) привыкнет выходить из корыта без малейшего плача; но если вы слабодушны: ребёнок заплакал, и вы его тотчас перенесли назад в корыто, (выказывая даже при этом сердитость: (иди, иди, упрямый, плескайся!), то знайте же наперёд, что после купания будет вечная история: громкий плач и победа вашего ребёнка над вами.

Если вы желаете отучить от каприза ребёнка 1,5 или двух, трёх лет, то не употребляйте длинной скамьи, как советуют некоторые немцы. Лучшее средство есть именно то, о котором мы говорили и которое было предложено Руссо. Оно, как мы сказали, состоит в том, что вы не должны обращать ни малейшего внимания на плач капризного ребёнка; если ваш ребёнок ложится на пол, топает ногами, раздирает себе горло, делается хриплым, бежит за вами, кричит, орёт и так далее, не обращайте на него ни малейшего внимания, как будто дело вас не касается. Если вам покажется, что ваш ребёнок не выдержит продолжительного плача, усиливающегося всё более и более, отвлеките его от него таким образом, чтобы он не знал, что вы это делаете для него; введите в комнату какую-нибудь новую игру и играйте с другими присутствующими; если он приблизится к вам и перестанет плакать, примите его в игру и не напоминайте ему о прежней истории, если он после некоторого времени опять заплачет, вы продолжайте свое дело, как будто его нет и плача его не слышите. Как только ребёнок замолчит, удовлетворите его. Если вы будете вести себя так в продолжении некоторого времени (варьирующего, смотря по степени капризности ребёнка) без малейшего слабодушия и с надлежащею выдержкою, то вы можете быть уверены, что ваш ребёнок, поняв бесполезность плача, перестанет ил совершенно пользоваться для достижения своих своевольных целей.

Если ребёнок упал и заплакал от боли, не обращайте на это особенного, слишком большого вниманья; если он ушибся, доставьте ему надлежащую помощь; но если ушиба нет, а просто боль, то не трогайтесь его плачем. Поплачет и перестанет. Если вы начнете унимать ребёнка, будете вертеться вокруг него и выказывать ему постигшее вас горе, или, что хуже всего, предложите ему лакомства, то он научится плакать и тогда, когда ему вовсе не будет больно, но с единственною целью получить от вас лакомства, или приятные ему ласки. Если воспитатель не сумеет выдержать прогрессивно-увеличивающегося плача капризного ребёнка, то он подпадёт власти последнего и будет поощрять, таким образом, развитие в нём деспотизма. Запасайтесь силою, убеждением и выдержкою, если хотите быть воспитателями.

(№ 2, 1866)

Ложь детей

Есть один недостаток в некоторых детях, который не только парализует благотворное влияние разумного воспитателя, но который делает из последнего предмет их забавы и потехи; этот недостаток есть ложь. Прикрывая собою всю внутреннюю жизнь ребёнка, ложь лишает воспитателя единственного условия, необходимого для благотворного влияния на ребёнка. Ребёнок лгун не обращается больше со всеми своими желаниями к воспитателю, он только пользуется им для своих личных своекорыстных выгод, он имеет верх над воспитателем.

Есть люди, которые думают, что ложь и вообще дурные качества присущи ребёнку с самого его рождения, что пороки передаются ему по наследству. Но тот, кто верно наблюдал детей с самого их рождения, следил за развитием в них тех ли других наклонностей, убеждается, что дети рождаются ни хорошими, ни дурными; от влияния на них той или другой среды они получают те или другие привычки, способности, силы, хорошие и дурные качества. Ложь следовательно, развивается в ребёнке, подобно другим пророкам, вследствие влияния на него взрослых.

Проследим здесь, как дети делаются лгунами.

У детей есть два рода лжи: ложь сознательная и ложь бессознательная. Одни дети сознают, что лгут, другие сами не чувствуют и не сознают, что лгут. Попытаемся указать, какие причины обуславливают тот или другой род лжи и какими средствами обладает воспитатель для их искоренения.

Ребёнок видит в открытом шкафу яблоки. Мать запрещает ему брать их из шкафа без позволения. Мать уходит из дому, ребёнок достает яблоки. Мать приходит и наказывает ребёнка за то, что он взял яблоки из шкафа. Ребёнок, почувствовав наказание, обещает больше не брать яблок. Но вот мать опять уходит, в ребёнке возгорается страсть к «запрещённому плоду»… Запрещение матери забывается, оно заглушается желанием есть «запрещённые плоды». Ребёнок берёт яблоки, есть их без малейшей тревоги, он и не думает, что «совершает преступление «и что его ожидает угроза матери.

Приходит мать и спрашивает его: ты ли взял яблоки? – Ребёнок бледнеет, потом краснеет, тут он вспоминает запрещение матери и уже готовиться покаяться в своем преступлении. Но пред ним выступает прошлое наказание и боль его сопровождавшее. Ребёнок молчит, он как бы колеблется сказать да или нет. Грозное лицо матери не позволяет ему признаться, он решительно произносит: «Нет! Я яблоки не трогал!»

Ребёнок соврал в первый раз. Эта первая ложь есть явная реакция против действий взрослых. Взрослый вызывал ребёнка на ложь своим неразумным действием, запретив вещь, доступную ребёнку, неприученному к воздержанию. Чувство, ощущаемое в это время ребёнком, тяжёлое, ребёнок сознает, что он сделал то, от чего отговаривается, что он говорит не так, как говорил до сих пор, но он не считает своего поступка гнусным, а считает нужным скрыть его от взрослых, потому что взрослые сами этого требуют от него своими излишними запрещениями.

Хорошо, если мать поняла ошибку, которую она сделала, вызывая ребёнка на откровенность тогда, когда он наверное рассчитывал на наказание, в этом случае дело ещё можно поправить, но беда, если мать накинется на ребёнка: «ты лгун! Тебя следует высечь и тому подобное!» Тогда смело можно предсказать, что ребёнок этот сделается преднамеренным лгуном. Мать требует от ребёнка невозможного, она желает чтобы он отрёкся от того, к чему он имел неопределимое желание. Воздержанность есть способность взрослых, приобретённая мало помалу путём опыта или убеждений, а ребёнок воздержаться не может, его искушает жизнь со всеми её прельщениями и он не может отказаться от неё, пока не научиться быть воздержанным.

Подобных примеров в семействах очень много, если не открытый шкаф с яблоками, или печениями, то есть сад с ягодами, коробочки с разными лакомствами, чай, сахар и так далее, с которыми случаются подобные сцены.

Нам совершенно нет необходимости проследить дальнейшее развитие в ребёнке; мы показали, что ложь развивается законно, что ребёнка заставляет врать обращение взрослых с ним; нам достаточно только упомянуть о некоторых условиях семейной жизни, поддерживать в ребёнке чувство, порождённое первую ложь.

К отцу ребёнка приходит господин; отцу некогда, или он просто не расположен видеть пришедшего и он дает приказание: «Скажите, что меня нет дома!» И всё это на виду ребёнка. В ребёнке возбуждается новая мысль, что не он один говорит не так, как делается, ещё больше подтверждается в нём мысль о том, что в его лжи нет ничего особенного, что взрослые запрещают ему лгать только потому, что не хотят, чтобы он трогал их яблоки и другие вещи и оттого, что взрослый врал ему. Взрослый и не подмечает, что такой незначительный факт (как неприятие гостей), имеющий (может быть) тысячу мотивов, послужит ребёнку ко вреду. Но дети замечают быстро и верно; всякий шаг взрослого оценивается ими, они верные; хотя не всесторонние судьи. В другой раз гости навещают семейство, в присутствии ребёнка делаются гостям тысячи комплиментов, высказывают друг другу разные приключения о том или другом лице – и всё в самых милых и приятных для гостей выражениях. Но гости уходят, в присутствии ребёнка начинаются новые речи о тех же гостях, но уже не в столько приятных и ярких выражениях.

Взрослый не замечает, что эти минуты – самые многозначущие для ребёнка. В эти отчаянные минуты в мозгу ребёнка складывается целый ряд понятий, конечно, не в пользу действий взрослых, но за то в пользу своих действий. Ребёнок везде чувствует подтверждение своим поступкам, и он не перестаёт говорить не то, что делает.

Представьте себе ещё такой случай: ребёнок наказан и плачет, его заставляют просить прощения, но он не осознает своей вины; он сначала не соглашается просить прощения; но угрозы и требования взрослых принуждают его к этому, он поступает против своей воли, он говорит не то, что думает, внутренне он призирает взрослого и он обязан выразить ему хорошие чувства. И хотя подобный случай не может довести ребёнок до лжи во всех случаях, но стоит ребёнку раз соврать вследствие какого-нибудь случая и тогда уже подобный не значительный для взрослого случай, может поддерживать в ребёнке ложь.

Иногда бывает ещё хуже: взрослый просто заставляет ребёнка благодарить себя за то, что наказывает его, говоря ему, что это для его же пользы, ребёнку в это время уже 6 лет, но он всё-таки видит в наказании – наказание, то есть ему больно; следствий и пользы наказаний он понимать ещё не может. Ребёнку просто начинает казаться, что взрослому приятно его наказывать, его берёт злость, он начинает его презирать, он желает противодействовать взрослому. И это удается ему, он скрывает пред взрослым свои поступки, и наглая ложь ребёнка заставляет не раз взрослого задуматься. Взрослый или воспитатель тогда в руках питомца.

Можно было бы привести бесчисленное множество фактов, доказывающих, что невежественное обращение взрослых с детьми заставляет их сделаться лгунами. «Будешь умён или послушен, получишь то-то и то-то» или «я куплю тебе такую и такую вещь, если будешь…» Ребёнок обещается быть послушным и умным для того, чтобы получить ту или другую вещь, но ребёнок всё-таки не понимает, что значит быть умным и послушным и он по необходимости выходит из пределов обещаний своих. Его заставляет взрослый лгать; ребёнку делают после упрёки, что он не держит своего слова и объясняют ему всю суть лжи, то есть его научают быть лгуном. К тому ещё сами взрослые часто обещают детям разные разности и не исполняют своих обещаний и тем приучают детей обещать и тоже не исполнять.

Вот ложь, развивающаяся в ребёнке оттого, что взрослый чрезмерно его наказывает. Но есть ещё другой род сознательной лжи в ребёнке, развивающийся от излишнего изнеживания детей. Ребёнок бегает и играет пред своею мамашею. Мать, движимая излишнею любовью, прерывает игру ребёнка, берёт его на руки и гладит его по головушке: «Ах какая у тебя головка горячая, какой ты нежный у меня, не хочешь ли варенья!» ребёнок осуждается больным и получает разные лакомства и приятные ему ласки. Дело это повторяется раза два, три, четыре… Конец! Ваш ребёнок уже готовый лгун (в одном направлении). Ему захотелось варенья, он притворяется больным, жалуется на головную боль… и получает требуемое. Если даже мать и пощупает голову у ребёнка и убедясь, что она самой нормальной температуры, скажет ему: «голова твоя совсем, как следует», тогда такой ребёнок не остановится ни на минуту и скажет: «Право, мама, ужас, как болит!»

От ясно сознательной лжи должно отличать ложь бессознательную. Дети, которые наслышались сказок и у которых слишком развита фантазия, говорят иногда вещи небывалые, не сознавая даже того, что этой вещи действительно нет.

Подобные дети редко скажут дело без преувеличений. Им снятся во сне разные приключения, и они их выдают за действительные происшествия. Подобные дети часто преувеличивают свои действия и познания. Они легко делаются хвастунами, но опять таки бессознательно. Стоит только матери (как это часто случается) сказать такому ребёнку: «Какая у тебя фантазия богатая!» или «тебе всего 7 лет, а ты бы мог учить 12-ти летних» и этот ребёнок после скажет вам: «А знаете, я учил 12-летних!» Ему может быть, во сне ещё снилось тоже самое, и он убежден, что не врёт.

Спрашивается, есть ли какие-нибудь меры, дающие воспитателю возможность изменять своих воспитанников, то есть отучать их от лжи. Самое лучшее, разумеется, не возбуждать условий для лжи, не наказывать ребёнка за ломание посуды, совершение им запрещённых ему действий, а следить за ним постоянно до тех пор, пока он поймёт пользу послушания для него… не баловать детей излишними ласками и лакомствами. Если вы им даете что-нибудь, не говорите им: я тебе даю за то-то и то-то. А просто давайте ребёнку всё, что составляет для него потребность, а если вы ему даёте сласти, то не прибавляйте никаких причин, давайте потому, что они у вас есть, и не говорите ребёнку, что у вас целый запас сластей, что он может их получить, когда ему вздумается. Пусть ребёнок думает, что лакомства есть у вас только тогда, когда вы ему их даёте и что обыкновенно их нет у вас.

Но вопрос не в том; очень мало родителей поступают так осторожно с своими детьми, непредвиденные обстоятельства нарушают предусмотрительность родителей и вводят тот или другой элемент для развития лжи в ребёнке. Что тогда делать? – Прежде всего воспитатель доложен верно определить, лжёт ли ребёнок или нет.

И это не очень легко. Для этого воспитатель должен определить год ребёнка и круг его понятий. Например, четырёхлетний ребёнок скажет вам: я сегодня ел яблоки, между тем вы уверены в том, что он сегодня не ел яблоки. Что ж? Ложь это, или нет?

Вы тотчас же должны узнать, понимает ли ваш ребёнок значение слова «сегодня». Время, пространство, наречия, отрицания и утверждения и тому подобное, иногда ещё не ясны четырёхлетнему ребёнку, и он легко ошибается во времени. Он действительно не ел сегодня яблок, но за то он ел их несколько дней тому назад, неделю или месяц тому назад. Такому ребёнку нечего делать упрёки во лжи, его просто следует научать ясно отличать пространство, время, утверждение, отрицание и тому подобное.

Или четырёхлетний ребёнок обещает вам какую-нибудь вещь и не сдерживает слова, – это тоже не ложь. Маленькие дети ещё не сознают своих сил, им иногда кажется, что они сделают известное дело, забывая о том, что у них на это не хватит сил. Тут воспитатель имеет дело не с ложью, а с неясным понятием и он должен помочь последнему.

Когда воспитатель констатировал ложь, ближайшею его задачею должно быть определить характер лжи, сознательная ли она или бессознательная, а если сознательная – то по каким причинам она развалилась, вследствие ли жестоких наказаний, или вследствие избалованности. Если ложь бессознательна – вследствие развития физического элемента в детях, то она не должна вызывать никаких временных мер, остановите такого ребёнка раз, два, три и он в 4-й раз всё-таки соврёт, он иначе не может. Такому ребёнку нужно давать конкретные предметы для занятий, говорить с ним, как можно меньше о предметах, им не виденных, не возбуждать его фантазии. Это единственное радикальное и вместе с тем разумное средство. Работы детского сада составляют в этом отношении прекрасное средство для возбуждения физической деятельности ребёнка и удерживания его от развития фантазии.

Если ложь сознательна, если ребёнок маскирует себя посредством лжи, тогда уже исправление не так легко удается. Ложь вызванная чрезмерными запрещениями взрослых, сама по себе вредна, что за вред (абсолютный), если ребёнок съел несколько малин в саду и скрывает их? Такая ложь вредна только по последствиям, она научает ребёнка лгать постоянно и причинять вред себе и неприятности другим.

По этой причине обнаруживание лжи должно совершаться чрезвычайно осторожно. Если воспитатель знает верно, например, что ребёнок съел запрещённые плоды, или сломал то, что запрещено ему держать, он не должен совершенно предлагать вопросы ребёнку (ты ли это сделал?), а если предлагает вопросы, то они не должны быть строгими и позволять два ответа: да и нет. Он должен мирно и решительно сказать: ты это сделал! И никак не сопровождать вопросы наказаньем или неудовольствием.

Если же воспитатель сам не знает верно, совершил ли ребёнок известное действие или нет, и если он решился непременно допрашивать ребёнка, то он должен предлагать не строгие вопросы и не требующие быстрого ответа. Если требуется быстрый ответ – ребёнок пугается и страх заставляет его солгать, между тем когда ребёнок обдумывает дело, он редко соврёт, разве в особенных случаях, то есть когда с ним слишком строго обращаются.

Если допросы совершаются в школе, то кроме того должно сообразоваться с индивидуальностью ребёнка. Иной ребёнок постыдиться товарищей и не выскажет пред ними своего поступка, если товарищи считают простой акт непослушания не хорошим, или если они дразнят наказанного ребёнка. Иногда ребёнка вредно допрашивать наедине; это придаёт слишком много серьёзности делу, потрясающей глубоко ребёнка. Ему всё кажется, что все знают о совершённом им преступлении и он падает в своих собственных глазах.

Общее правило, дающее возможность обнаруживать и предупреждать ложь, следующее: воспитатель должен удерживаться во всякое время от всяких телесных наказаний, строгих выговоров с высокими фразами, дети никогда не будут бояться воспитателя и постоянно будут ему говорить правду. Другого средства против лжи вследствие наказаний педагогика не имеет.

Легче для воспитателя исправить лгуна, вследствие избалованности. Если воспитателю попадётся мальчик, избалованный кем-нибудь из его семьи и доведенные ею до лжи, то уже одно хорошее обращение воспитателя с ним недостаточно для отучения от лжи; напротив, чем лучше (понимая слово лучше, как его понимают некоторые матери) вы обращаетесь с вашим ребёнком, тем наглее он врёт и делает из вас свою игрушку, то у него рука болит, потому что он не хочет делать известной ручной работы, то у него глаза болят, потому что хочет, чтобы за ним ухаживали и тому подобное. Такому мальчику воспитатель доложен дать почувствовать вред от лжи, но не розгами и не словами, а делом. Сделайте ложь вредною для него самого – вот самое лучшее наказание.

Например, у вас ребёнок приучен к рассеянности и распущенности, редко или никогда не кончает начатую им работу. Вы начинаете вырезывать какую-нибудь фигуру и он просит вас, чтоб вы ему дать порезать. Вы заключаете с ним условие, что он должен непременно кончить свою работу, ребёнок обещается. Вдруг он объявляет вам, что не хочет больше вырезывать, вы увещеваете, что кончить нужно, а он вам прямо говорит: «Рука болит – не могу.» Что делать? – Самое лучшее средство, есть следующее: у тебя рука болит от работы, хорошо, тебе сегодня стало быть отдыхать надо, ты работать не должен, и действительно вы оставляете ребёнка без работы, для того именно, чтобы он видел и знал, что вы действительно делаете, что говорите. Не давайте ему ни читать, ни писать, когда он жалуется на головную или глазную боль, – но не давайте ему также смотреть красивые картины и другие мелкие вещи, приятные ему (разумеется, если вы убеждены, что он врет). Скажите вы просто такому ребёнку, ты врешь; говорите эти слова даже именем Священного Писания и слова эти будут для него фразами, скажите ему, что на том свете его накажут за ложь, – на него это не подействует, о том свете ребёнок не может ещё иметь надлежащего представления, а о том, что ложь вредна, он тоже не ведает, ибо видит в ней явную пользу для себя. Но заставьте его после каждой лжи пострадать от самой лжи, и он перестанет лгать. Наказание вовсе не должно изойти от вас: вы не любите, чтобы он врал и вы его наказываете. Нет, совсем нет. Пусть ложь сама его накажет. Рука болит – не делай ничего приятного рукою, глаза болят, запретите ему видеть красивые вещи, если родители призовут врача, то постарайтесь устроить так, чтобы врач посоветовал ему посидеть в тёмной комнате. Одним словом сама ложь должна преследовать ребёнка и она исчезнет бесследно. Это самое действительное средство.

В заключении мы должны ещё прибавить, что ложь вследствие избалованности исчезает скоро при разумном уходе за ребёнком. Ложь бессознательная может тоже исчезнуть. Ложь же от наказаний – никогда не исчезнет бесследно, она пускает корни во всю жизнь ребёнка. Если воспитатель сумел привязать к себе ребёнка, то последний будет ему доверять и высказывать всю свою внутреннюю жизнь, но с тем лицом, которое прежде наказывало его, ребёнок уже никогда не будет откровенен, потому что он знает, что он прежде страдал от того же лица за свою откровенность.

(№ 3, 1866)

Конфекты

Одна госпожа написала в одной газете статью, в которой она высказывает мысль, что следует детей приучить к конфектам, что если дети с малых лет привыкнуть к конфектам, то последние надоедят им, и не будут привлекать их внимание. Эта мысль до того нелепа, что об ней говорить, кажется, даже не стоить; и ещё на свете не было такого педагога, который бы высказывал подобной мысли. Но высказанная мысль производить влияние на незнающих. Матери могут прельститься новизною мысли. «А, эта мысль гениальная; она ещё никому в голову не приходила из педагогов», – говорят некоторые.

Поэтому следует непременно бороться с нелепостями. Доказывать вред физиологический употребления конфект – мы не станем, отсылаем читателей к любому руководству по физиологии и гигиене.

Педагогический вред объяснён во всех почти руководствах по педагогике. Социальный вред от конфект велик, против него боролся уже Песталоцци. Представим ещё следующие известные нам факты из жизни для тех матерей, которые видят во всякой нелепости гениальную мысль.

У одних родителей был мальчик 6 лет. Родители были богатые и имели порядочный постоянный годовой доход. Жили они богато, и конфект имели много, по крайней мере ежедневно давали ребёнку, сколько ему хотелось. Об остальной обстановке говорить не буду, ибо она к делу не идёт. Мальчик равнодушно проходил мимо лавок, и равнодушно смотрел на коробки и банки с конфектами; он знал, что дома у него есть всякие, лучшие вещи. Результат был счастливый, по-видимому.

Но вот что случилось. Неожиданно родители потеряли свой постоянный годовой доход, и они должны были ограничиться своими другими средствами. Они ограничили также свой образ жизни. Конфект, конечно, покупали поменьше. Но в мальчике уже была страсть к конфектам; без них он уже не мог жить. И он стал потихоньку от родителей брать по копейке, по две, по три и покупал себе на них конфекты в лавочке. Незамеченный в мелочах, мальчик втянулся в воровство, и стал воровать старые серебрянные и золотые монеты, спрятанные родителями далеко как редкость. Услужливые лавочники помогали мальчику сбывать монеты. Родители спохватились, когда уже было поздно. Не стану я тебе, читатель рассказывать, какой произошёл разлад между ребёнком и родителями, и в какое отчаяние впали первый и последние. История длинна!.. А влияние это чьё?..

Была бедная вдова; у неё был сын; она жила трудами своих рук: шила, вязала, переписывала бумаги и тому подобное. Сын воспитывался на казённый счёт в гимназии. Денег не хватало на прожитие матери и сына. Были добрые люди, богачи, которые помогали вдове; они ей давали месячное жалованье. За этим жалованьем ходил часто сын – гимназист. Когда ни приходил к богачам, ему давали лакомства и конфекты. Вдова ослепла. Сын знал, по какому случаю дают деньги вдове. Богачи уехали за границу и деньги вдовы выдавал их управляющий. Конфект мальчик больше не получал; но за то он говорил матери, возвратясь с деньгами от управляющего: «Мама, я сегодня потерял рубль, из этих денег!» – Но как ты потерял? Какой ты неосторожный! – «Положил сюда в карман и не заметил, как он выпал!»

Сегодня мальчик потерял рубль, а через месяц какой-то шалун отнял у него все деньги на улице, говорил он.

– Да где? – спросила мать.

– Он убежал, и я не видел куда! – был ответ.

Но когда вдова догадалась, в чём дело, и перестала его посылать за деньгами, мальчик придумал самую простую вещь, он останавливал прохожих на улице, просил у них милостыню для больной матери. Многие давали ему и эти деньги он тотчас носил к лавочнику и получал за них конфекты.

Что стало с этим мальчиком? – Впрочем, этого довольно!

Я бы мог ещё привести не один факт из жизни, доказывающий, что конфекты – это яд для детей в социальном отношении, но думаю, что этих двух достаточно.

(№ 9–10, 1868)