Kitobni o'qish: «Герои и героизм. Опыт современного осмысления вековой проблемы»

© Плахов В. Д., 2008

© «КАРО», 2008

Посвящается внучке Ксеничке

Предисловие

Героизм, если говорить на языке классика социологической науки Э. Дюркгейма, есть «социальный факт». Поэтому его исследование должно основываться на признании следующих положений.

Во-первых, героизм – это объективно существующий и проявляющийся феномен общественной жизни.

Во-вторых, в конкретных исторических условиях и культурных системах с их специфическими особенностями он наполняется содержанием, нераздельно связанным с хронотопической картиной социальной действительности. Героизм – принципиально социокультурный феномен.

В-третьих, феноменологическое бытие героизма предопределено не только объективными, но и субъективными факторами, из чего следует его опять же принципиальная обусловленность человеческими (антропологическими) данными – физическими, психическими и когнитивными (рационально-рассудочными). Поэтому очевидно, что научный анализ героизма как социокультурного феномена необходимо вести на двух системных уровнях: социумном и индивидуально-личностном. Такой подход, собственно, и является авторской заявкой при разработке темы, обозначенной в заглавии данной книги. В целом же подход автора к феномену «героизм» должен быть отнесен к области культурологической феноменологии. И здесь требуется сделать необходимые пояснения.

Следует различать «культуру» как абстрактное научное понятие и как реальное проявление общественной жизни. Как реальность культура представляет собой сложное системное феноменологическое образование, которое является предметом изучения науки культурологии и ее непременного раздела – культурологической компаративистики. Обращая внимание на это важное в социально-мировоззренческом и методологическом отношениях обстоятельство, приходится с сожалением констатировать весьма ощутимый недостаток научных исследований в данной области. Поэтому предлагаемую читателю книгу следует рассматривать не только как опыт современного осмысления социокультурной проблемы, остающейся актуальной на протяжении веков, но и как первый шаг в разработке отдельной научной дисциплины – культурологической феноменологии.

Обратим внимание читателей еще на одно существенное обстоятельство. Изучение героизма как социокультурного феномена с присущими ему закономерностями, требующими самого серьезного и глубокого анализа, становится в высшей степени актуальным в современных условиях тотального распространения массовой культуры.

Высказывая свою точку зрения по поводу героического начала в судьбе человечества, в истории социума, автор надеется вызвать научную дискуссию, которая, возможно, позволит найти близкие к истине ответы на два весьма злободневных вопроса. Один из них касается природы героизма и возможности ее изменения в эпоху масскульта. Другой вопрос, как сказал бы Н. Бердяев, инфернальный: существует ли опасность полного исчезновения героической культуры в будущем обществе?

Героизм как социокультурный феномен

Один из наиболее известных исследователей феномена «героизм» английский философ, писатель Т. Карлейль в книге, получившей мировое признание «Герои, почитание героев и героическое в истории», пишет, что «общество основано на героях». И далее продолжает: «Почитание героев будет существовать вечно, пока будет существовать человек»¹. При такой постановке вопроса тем более удивительным покажется факт почти полного равнодушия к теме «героизма» со стороны современных социологов. И это при том, что «герой», «героизм» суть категории социологические. Для нас героизм интересен прежде всего тем, что представляет собой положительное отклонение от среднестатистического социокультурного типа человека, то есть человека нормального, точнее, такового образа, сложившегося и получившего массовое распространение в общественном сознании. С. Булгаков прямо пишет, что герой – своего рода сверхчеловек. Крупный французский историк, литературный критик И. Тэн указывает на то, что героизм – крайность. Героизм представляется отклонением от социокультурной нормы не только в статистическом, но и в содержательном плане. Современный отечественный исследователь Т. А. Апинян подчеркивает, что герой – особый человеческий тип: «не как все».

В своих лекциях по эстетике, а также в философии права Гегель дает несколько определений героя и героического, суть которых сводится немецким философом к особому индивидуальному проявлению воли и сознания, причем главным условием такого проявления выступает свобода. Гегель указывает на важнейший признак героизма – всеобщее значение. Иначе говоря, действия индивида квалифицируются как героические только обществом и только в том случае, если они несут с собой определенное благо. Очевидно, что героизм имеет двойственную природу: социо-онтологическую (антропологическую) – напомним, что сам по себе поступок есть бихевиальный феномен и, соответственно, категория «поступок» есть категория антропологической бихевиологии – и аксиологическую, оценочно-ценностную. Поступок, действия субъекта обретают социетальный, то есть системный, социосистемный, статус и семантический статут «героических» исключительно с санкции общества (социума). Отсюда следует еще один важный вывод.

Герой, точнее его образ, понятия героизма и героического формируются в контексте культуры. Таков общесоциологический закон. Его можно назвать законом адекватности, имея в виду, что в каждой культурной системе семантика героизма, героического поступка, героического поведения утверждается либо спонтанно, естественно, либо декларативно, законодательным путем, а чаще всего и, как правило, одновременно – спонтанно и декларативно. Эта семантика заключает в себе меру, отражающую определенное социальное отношение к человеческой личности и ее поведению. Каждую культуру, кроме того, отличает только ей свойственный пантеон героев. Обращает на себя внимание и являющаяся достоянием каждой культуры иерархия героев и героизма, причем не только содержательная, но и ценностная (оценочная).

Нельзя не указать, наконец, и на такие факты, как доминирование определенного типа героя в качестве одного из средств (в ряду других) репрезентации культурной системы, причем этот доминирующий тип героической личности обычно ковариантен доминирующему этносу, а также вписанность героического поведения, героизма в доминирующий этос. Например, в средневековой Европе утверждается рыцарский героический этос. В фашистской Германии – фашистский этос со свойственными ему героическими образцами индивидуального и группового поведения.

Прежде чем рассматривать все эти положения более обстоятельно, отметим, что имманентным системным механизмом утверждения в каждой культуре адекватного ей героического этоса служит традиция. Но вместе с тем здесь важную роль играет и позитивное право (указы, уложения, законы, принятые официальной властью, и т. д.), а также каноническое право (сакральный канон).

Сформировавшийся в культурной системе и адекватный ей героический образ личности и личностного поведения органично связан с ценностными ориентирами, нравственными установками, особенностями социальной психологии, которые вместе с другими системными составляющими образуют объективную основу героизма как социокультурного образования. Далее мы специально рассмотрим наиболее важные для нас вопросы связи и соотнесенности феномена героизма и культурных систем. Здесь же отметим, что сравнительно-историческое изучение социальной действительности с точки зрения ее героики представляет собой серьезную научную задачу, в решении которой видное место принадлежит социологии. Поэтому мы не можем пройти мимо публикаций В. Зомбарта, следом за Ф. Ницше уделявшего теме героического, можно уверенно сказать, совершенно исключительное внимание, а в контексте наших рассуждений убедительно свидетельствующего не только об актуальности этой темы, но и воистину о ее вечной значимости, о чем, собственно, уже было сказано выше.

В работе «Торгаши и герои. Раздумья патриота» В. Зомбарт разводит английский и немецкий этносы, что весьма примечательно, по этосу, хотя сам Зомбарт употребляет по вполне понятным причинам термин «дух»: один (английский) – «торгашеский», другой (немецкий) – «героический». И вот что, в частности, пишет немецкий социолог: «Торгаш и герой – они образуют два великих тезиса, как бы два полюса ориентации человека на Земле. Торгаш… подходит к жизни с вопросом: что ты, жизнь, можешь мне дать? Он хочет брать, хочет за счет по возможности наименьшего действия со своей стороны выменять для себя по возможности больше, хочет заключить с жизнью приносящую выгоду сделку; это означает, что он беден. Герой вступает в жизнь с вопросом: жизнь, что я могу дать тебе? Он хочет дарить, хочет себя растратить, пожертвовать собой – без какого-либо ответного дара; это означает, что он богат. Торгаш говорит только о „правах“, герой – только о лежащем на нем долге; и даже выполнив все свои обязанности, он все еще чувствует в себе склонность отдавать»². Не будем сейчас заниматься содержательной оценкой этого высказывания, далеко не избавленного от идеологического настроя его автора. Нам в данном случае важно убедиться в том, что феномен героизма имеет сугубо социальную, а точнее, глубоко социокультурную природу, анализ которой и будет занимать нас в дальнейшем.

Тема героя в научной литературе

Феномену героизма, его происхождению, генезису посвящен ряд исследований, в основе которых лежат различные подходы к рассмотрению проблемы. Среди таких подходов можно выделить мифологический, социологический и философский. В первой группе исследований (мифологической) нельзя не указать работы З. Фрейда, К. Юнга, О. Ранка, Дж. Кэмпбелла, М. Элиаде, Е. Мелетинского, В. Менжулина. К примеру, Фрейд связывал понятие «героический миф» с мифическими представлениями о рождении героя. Юнг в своих многочисленных работах распространяет эти представления уже на акты смерти и возрождения. Согласно его концепции, в героическом мифе в своеобразной форме воплощается идея вечности, бессмертия. Отечественный исследователь Е. Мелетинский, касаясь проблемы классификации мифологических героев, считает, что наиболее древними являются герои, воплощающие идею творения. Они же в свою очередь подразделяются на «первопредков» (прародителей родов и племен, мифические образы, моделирующие родовую общину), «культурных героев» (создающих для людей необходимые жизненные условия: огонь, культурные растения и т. д.), «героев-демиургов» (создателей орудий труда, борцов-богатырей), «героев-духов» (покровителей и защитников человека). Вопрос о творении (сотворении), созидании был и навечно остался главным и древнейшим вопросом, который, так сказать, «мучает» человечество с самых первых дней его существования. Поэтому в последующем мифологический герой-демиург постепенно эволюционирует в первообраз бога-творца (первопричины всего сущего).

Среди ученых-социологов и политических деятелей, обращавшихся тем или иным образом к теме героя и героического, значатся имена К. Маркса, П. Лафарга, А. Рено, В. И. Ленина, Г. В. Плеханова, П. Л Лаврова, П. Н. Ткачева, И. В. Михайловского, С. Н. Булгакова. У нас еще будет возможность рассмотреть наиболее интересные вопросы, оказавшиеся в поле внимания этих и других авторов. Сейчас же, выделяя как относительно самостоятельный, социологический подход к проблеме героя и героического, подчеркнем ее особое значение для России, о чем свидетельствуют работы многих видных русских публицистов, писателей, историков, политиков. Причем одни из них, например Н. Бердяев, объясняют остроту проблемы героя и героического в условиях российской действительности характерным для нее, российской действительности, драматизмом самой жизни и полицейским засилием. Другие, главным образом идеологи народничества (Лавров, Ткачев, Михайловский и др.), – необходимостью революционной борьбы с самодержавием и особой миссией в ней героев. Представители марксистской социологии (Плеханов, Ленин и др.), отнюдь не отрицая значения индивидуального героизма, обращаются к теоретической и практической разработке проблемы массового героизма как средства построения нового общества и его защиты (Сталин) от внутренних и внешних врагов.

Теперь надо заметить, что разделение исследований сложного комплекса вопросов о происхождении и природе феномена героизма на мифологические и социологические в ряде случаев чрезвычайно условно, ибо они, эти исследования, по целому ряду пунктов органично связаны. Достаточно четко такая связь обнаруживается при философском анализе, который можно встретить в трудах Дж. Вико, Дж. Бруно, Ф. Ницше, М. Хайдеггера. Об этих и других философах мы еще вспомним по вполне обоснованным поводам.

Герой: социальный статус и семантический статут

Мы уже отмечали, что герой с точки зрения социологической теории означает определенный социальный статус, который в свою очередь связан с системной организацией, и именно иерархической организацией общества (социума). Такая иерархическая организация необходимо присуща каждому обществу. В известном смысле она неизбежна и неустранима, но конкретно в каждом социуме она обретает непременно культурные формы. Другими словами, в конкретных исторических и культурных условиях иерархическая организация общества нередко проявляется весьма своеобразно. В данной работе мы не ставим своей задачей анализ подобных проявлений, поскольку это тема особого исследования. Если же говорить в общих чертах, то герой занимает в системной иерархической организации общества свое определенное место, которое выражается в современной науке, современной социологии понятием социального статуса. Герой – это прежде всего социальный статус, это социальный статус личности, это место личности в общественной системе, ее положение в социальной организации, отражающее определенное отношение к ней, героической личности, членов общества: возвеличивание, поклонение, почитание, восхищение, подражание и т. д.

Высказав это первое по важности, исходное во всех наших дальнейших рассуждениях положение, добавим: героизм это статус, который уже в условиях конкретных культурных систем, цивилизаций обретает различные адекватные этим системам образы, означивание и опять же ковариантный конкретной культурной системе и исторической эпохе смысл. Так, в условиях русской культуры мы имеем дело с хорошо известной семиотической и семантической системой «герой», которая, однако, наполняется далеко не однозначным смыслом не только в процессе исторического развития русского общества, но и в разных социальных группах, классах, общественных объединениях. При всем этом «герой» остается именно русским обозначением социального и, следовательно, системного статуса личности. В других языках этот статус имеет уже иное знаковое выражение, а именно: в немецком – Held, в английском – hero, во французском – heros, в чешском – hrdina, в древнегреческом – γéραç, в латинском – herois.

Установив, что «герой» (Held, hero, heros и т. д.) – это лингвистическая (лексическая) конструкция, используемая для метки социального статуса личности (индивида) в иерархической системе, иерархической организации общества, подчеркнем, что таким образом помечается, метится (в общественном сознании) место сравнительно высокого уровня, или ранга, хотя в литературе достаточно часто встречается феномен лингвистического тропа, когда какой-нибудь термин, а в нашем случае термин «герой», наполняется особым (дополнительным), нередко противоположным смыслом. Достаточно вспомнить роман М. Ю. Лермонтова «Герой нашего времени» или распространенное в быту, а также в художественной и публицистической литературе употребление понятия «герой» в ироническом и даже в отрицательном значении.

Однако во всех случаях лексема «герой» выполняет функцию гносеологического и семантического выделения человека, индивида из общей массы, из остальной группы людей как чего-то особого, необычного, исключительного, а вместе с тем и функцию социальной ориентации, и именно ориентации в социальной организации, социуме, по принципу «кто есть кто» (who is who)³.

Поскольку в дальнейшем героизм будет занимать нас в связи с интересующими и решаемыми проблемами как модус положительного отклонения, мы должны договориться о смысле, который будем вкладывать в этот, подчеркнем, научный термин. А смысл этот, концепт, достаточно точно передан Н. Е. Яценко: герой – это «выдающийся своей храбростью, доблестью, самоотверженностью человек, совершающий подвиг во имя счастья людей»⁴, то есть герой является субъектом героического поведения. Именно такое поведение, иными словами героизм, служит основанием наречения субъекта «героем». Можно сказать еще и так: с точки зрения реального социального бытия индивид обретает (заслуживает) социальный статус героя только при условии героического поведения. Героизм в данном случае выступает как качествообразующий фактор.

Итак, герой – это индивидуально-личностный социальный статус, обретение которого обусловлено героическим поведением, героической деятельностью, героическим поступком, одним словом, героизмом, как обычно представляется вся ситуация в реальной действительности. Но герой – это не только социальный статус, это еще и социальная роль, содержание и особенности которой мы рассмотрим отдельно. Сейчас же сделаем особый акцент на сугубо социальном, общественном характере героической роли, то есть роли, проигрываемой субъектом-героем. Ее сценарий ковариантен конкретной социокультурной системе. Другими словами, эта роль не придумывается самим субъектом (героем), она формируется содержательно как органичный элемент реальной социокультурной системы и «предзадана» субъекту. И все дело в том, будет ли вообще проиграна эта социальная роль, роль героя, и как она будет проиграна тем или иным индивидом. Стало быть, сформировавшийся в данной культурно-исторической системе героический сценарий (сценарий героического поведения, героического поступка, сценарий героизма) должен храниться в социальной памяти, и при определенных обстоятельствах у индивида должна быть возможность его, этот сценарий, актуализировать в своем поведении. В этом, собственно, и заключается проигрывание социальной роли вообще и социальной роли героя в частности. Подчеркнем еще раз, что для этого должны существовать, во-первых, реальные социальные условия и, во-вторых, индивидуальные, личные (психические, интеллектуальные и физические) способности.

Теперь нам предстоит сформулировать еще одно очень важное положение. Интересующая нас знаковая конструкция, которая служит для обозначения социального статуса и социальной роли субъекта, заключает смысл, подчеркнем в очередной раз, ковариантный конкретной культурно-исторической системе. Следовательно, речь идет о том, что «герой» (held, hero, heros и т. д.) – это понятие (концепт). Содержание этого понятия обусловлено культурными и историческими и в целом социальными закономерностями и особенностями реальной общественной системы. Иными словами, мы встречаемся здесь с феноменом «семантического статута», суть которого кратко может быть передана так: это сформированное, принятое, закрепленное, узаконенное, легитимированное в данной социокультурной системе понятие. Такая природа семантического статута героя может быть рассмотрена на материалах античной культуры.

Литературные памятники (мифы, эпос, легенды, поэмы), мусические искусства, скульптурные и изобразительные произведения, философские трактаты и в целом дискурс сформировали и утвердили в сознании древних греков известные представления о герое и героическом, то есть вполне определенное с точки зрения содержания понятие, выполняющее метрическую функцию человеческого поведения, или, говоря иначе, функцию оценки последнего по принятому (легитимированному) критерию. Уже в «Илиаде» Гомера тема героизма разрабатывается (разумеется, неосознанно самим автором) именно в статутном направлении, то есть предлагаются всему обществу ответы на вопросы: кто такой герой? кого следует считать героем? При этом, разрабатывая статут античного (именно античного!) героя – подчеркнем еще раз, что ни о какой сознательно поставленной и решаемой художественной и социокультурной, тем более научной задаче в данном случае и речи не может быть, – автор опирался на уже сложенные мифы, которые, по нашему убеждению, изначально и были призваны сформировать семантический статут героя и героического поведения. В этом и заключается важнейшая социокультурная функция мифа как произведения искусства и элемента культуры.

Авторы изданного в 1987 году в Лейпциге «Словаря античности» (рус. пер.: М., 1992) отмечают, что первоначально герои появляются как персонажи древнегреческих мифов. Поступки, поведение, образ жизни мифических героев канонизируются и санкционируются как социальные эталоны. В этом процессе участвуют многообразные социально-психологические механизмы: контагиоз, увлечение, поощрение и т. д. Показательно, что образцы героического поведения со временем отделяются в общественном сознании от их субъектов и начинают жить самостоятельной жизнью, в частности, в общественной памяти. В связи с этим и можно говорить о семантическом статуте героя и героизма. Семантический статут – это суверенное бытие понятия, в нашем случае о героизме, героическом поведении, героическом поступке, утверждающегося в данной социокультурной системе.

Крупнейший отечественный исследователь античности Ф. Ф. Зелинский замечает, что на смену гомеровскому героическому эпосу, явившемуся поэтической обработкой раннегреческой мифологии, приходит дидактический эпос, имеющий сугубо практическую нравоучительную направленность. Спустя десятилетия дидактический эпос даст новый, ставший жить в веках, побег в виде элегической поэзии. В виде элегии написано надгробие фермопильских героев. Некто Каллин Эфесский своими элегиями вдохновляет сограждан на сопротивление надвигающимся полчищам варваров. Афинянин Тиртей в своих элегиях побуждает сограждан к самоотверженности и стойкости в мессинской войне. Еще позже знаменитый Солон Афинский воодушевляет своей элегической поэзией сограждан на бой с Мегарой из-за «желанного» Саламина.

Как утверждается, легитимируется семантический статут героя и героизма в культуре можно понять, рассматривая близкую нам и хорошо известную историю Советского Союза. С первых лет Советской власти газеты, а затем и художественная литература (позже к ним присоединяются кино, радио и телевидение) в соответствии с политикой, проводимой партией большевиков и правительством, делают своей главной темой героизм. Возьмем романистику. На страницах печатавшихся миллионными тиражами книг «Чапаев», «Как закалялась сталь», «Цемент», «Повесть о настоящем человеке», «Молодая гвардия» и многих других книг, обсуждавшихся на уроках в школах, получает совершенно четкие контуры статут героя нового типа – социалистического, советского. Как и полагается, этот статут имеет достаточно устойчивые параметры: альтруизм, нравственная чистота, физическая выносливость, любовь к труду, патриотизм, непримиримость к классовому врагу и агрессору, протест против социальной несправедливости, развитое чувство товарищества и коллективизма, интернационализм, сохраняющееся при любых обстоятельствах человеческое достоинство, мужество и выносливость в экстремальных ситуациях и т. д.

Историкам известны неоднократные попытки кодификации героических статутов. Например, известный деятель польской культуры Адам Чарторыйский в 1774 году составил катехизис для шляхетской молодежи. В России в 70-е годы ХIХ столетия был создан «Катехизис революционера». Его автором стал Сергей Нечаев. В третьей программе коммунистической партии Советского Союза приводится Моральный Кодекс строителя коммунизма. В этом документе легко обнаруживается стремление канонизировать героический этос как элемент социалистической культуры. Безупречное выполнение всех требований названного кодекса автоматически обеспечивало социальный статус героической личности, о которой сообщалось в прессе, по радио, телевидению, на собраниях трудовых коллективов, на Досках почета, посредством разного рода наград и почетных званий. И здесь нельзя не обратить внимание на еще один весьма примечательный факт, отчетливо проявившийся в условиях социализма в нашей стране – факт законодательного закрепления статута и статуса героя, то есть героя не только de facto, но и de jure. Но об этом мы поговорим позднее. Сейчас же приведем несколько существенных уточнений.

Поскольку герой – это не столько личность, конкретная личность, сколько утвердившийся в данной социокультурной системе статус, и именно личностный статус в системной иерархической организации определенного общества, в реальной действительности нередко возникает достаточно острый вопрос об истинном соответствии одного другому. Это соответствие должно быть фактически установлено и социально легитимировано. Иначе говоря, как реальная личность герой должен удовлетворять тому образу (стандарту) героя, который утвердился в общественном сознании в рамках данной культурной системы и временного лага. Героический статут и есть семантическое воплощение героического образа. И тут встает другой вопрос, не менее острый, о происхождении и социального статуса, и героического статута.

Собственно, а кто все это придумал? – спросит простой человек. И действительно, каковы основания, природные и социальные, непременного занесения героев в верхние ярусы социальной системной иерархии, основания разделения всех людей на «верхи» и «низы», на «героев» и «простых смертных», если они есть? и есть ли они вообще? На этот вопрос ответим категорически: такова социальная организация, организация «сама по себе», то есть органично исторически сложившаяся и утвердившаяся в процессе естественной эволюции общества. И онтологическим основанием такой организации выступают различия и неравенство как всеобщие проявления мирового универсума.

В обществе в процессе тысячелетней эволюции одна из ячеек его системной организации получила обозначение «герой» (Held, hero, heros и т. д.) и обрела – так же вполне естественно, скажем, подобно языковой системе, – смысл, адекватный самой культуре в ее историческом изменении. Поскольку этот смысл легитимирован данным обществом в рамках его собственной культуры и переживаемой исторической эпохи, мы говорим о семантическом статуте героя. Герой – это индивид, поступки, действия, поведение которого соответствуют определенному образу в общественном сознании и хранящемуся в социальной памяти, образу, как мы уже выяснили, выполняющему, помимо прочего, эталонную функцию в социальной организации. Но мы выяснили и другое: стать героем, получить данное обозначение, обрести этот социальный статус в действительности можно только при условии общественного признания. И с этой стороны каждый реальный герой есть не только (и не столько) индивидуальное, сколько сугубо социальное «произведение». Можно сказать: во всем, что связано с феноменом героизма, обязательно и неустранимо присутствует и участвует общество, социум. Герой есть не только и не столько личностное качество, индивидуальное проявление, это, если можно так выразиться, весьма специфический социальный продукт.

В связи с этим возникают достаточно интересные в общетеоретическом плане вопросы диалектики нормы и отклонения. Безусловно, героический поступок, героическое поведение есть отклонение. Отклонение от обычного, рядового, повседневного, мирского, дольнего. Но зачисление героя в верхние ярусы социальный иерархии как социальный процесс имеет свои социальные закономерности, тождественные нормоорганизации общества. Так, уже сам образ героя, закрепленный в общественном сознании, изначально нормооформлен. Сугубо нормативной является социальная иерархия, в которой герой занимает свое определенное место (ячейку). Нормативный характер в каждой культурной системе имеет общественное отношение к герою, выражающееся в рангах, наградах, этосе (почитание, поклонение, культ и т. д.).

Напоминая еще раз, что герой есть личность исключительная, необычная, при всех условиях нерядовая, а героизм есть вид отклонения, отклоняющегося поведения, подчеркнем, что в данном случае мы имеем дело с отклонением положительным, позитивным. Героизм представляет собой во всех культурных системах вид отклонения, всячески возвеличиваемого, желательного в обществе, приветствуемого и высоко ценимого. И само причисление личности к «героям» есть акт социального признания обществом исключительности личности, а стало быть, отделения ее от остальной массы – простых, обычных и даже «низких» людей. Это утверждение дает нам определенные основания для того, чтобы предложить свою гипотезу происхождения иерархической организации человеческого общества. Иерархическая организация социума начинается с разделения всех людей на обычных, простых, рядовых, относимых к «низшему» ряду, и личностей выдающихся, необычных, сильных, отличающихся от всех остальных особыми качествами, как теперь выражаются, авторитетных, способных противостоять, обобщенно говоря, «злым» силам. Эти личности относятся к «высшим» рядам. Именно такими личностями являются герои, обретающие, однако, в рамках каждой отдельной культуры, в границах каждого отдельного социума свой сокровенный смысл.

Четыре рода героизма. Героическая мифология. Типы мифологических героев

Исторический опыт позволяет нам выделить четыре рода героизма. Каждый род, в свою очередь, включает достаточно специфичные виды героизма.

Первый род образуют архетипические герои. Второй род объединяет мифологических героев. Третий род – это род реальных героев, живших и живущих в сменяющихся поколениях и проявляющих себя, заявляющих о себе, как принято говорить, de facto, а в ряде случаев, о чем мы уже упоминали, и de jure. О таких героях, дабы отличать их от предыдущих, есть смысл говорить как о мирских⁵. Четвертый род может быть и должен быть представлен как «квази». Он включает мифических героев и откровенных лжегероев. Более или менее подробное рассмотрение всех четырех названных родов героизма как социокультурного феномена составляет важную часть нашего исследования. И прежде всего мы обратимся, как того требует логика, к первому роду, наименее изученному и содержащему множество научных загадок. Это род архетипических героев. Среди ученых, обративших внимание на этот род героев, необходимо указать К. Юнга, П. Радина, Дж. Хендерсона (Хендерсена). Архетипические герои – самые древние. Их формирование обусловлено действием бессознательных механизмов. И первое место в числе архетипических героев, бесспорно, занимает Трикстер, описанный в трудах П. Радина и К. Юнга. Вот как представляет Трикстера основоположник аналитической психологии К. Юнг: «Трикстер – предтеча Спасителя, и подобно последнему является Богом, человеком и животным в одном лице. Он – и нечеловек, и сверхчеловек, и животное, и божественное существо, главный и наиболее пугающий признак которого – его бессознательное. По этой причине его покидают товарищи (очевидно, люди), что, по-видимому, указывает на отставание его уровня сознания от их. Он настолько бессознателен по отношению к самому себе, что его тело не является единым целым; две его руки бьются одна с другой. Он отделяет от себя свой задний проход и поручает ему специальное задание. Даже его пол, несмотря на фаллические признаки, не определен: он может стать женщиной и выносить ребенка. Из своего пениса он создает всякого рода полезные растения, что указывает на его исконную сущность творца, так как мир создан из тела Бога.

С другой стороны, он во многих отношениях глупее животных и раз за разом попадает в дурацкие переделки. Хотя на самом деле он не злой, он совершает ужасающие жестокие поступки просто из-за бессознательности и покинутости. Его заточение в животном бессознательном подтверждается случаем, когда его голова застряла внутри черепа лося, а следующий эпизод показывает, как он вышел из этого положения – засунув голову сокола себе в прямую кишку. Правда, почти сразу после этого он возвращается в прежнее состояние, упав под лед; его раз за разом обманывают животные, но в конце ему удается провести коварного койота, и это возвращает ему свойство спасителя. Трикстер представляет собой первобытное „космическое“ существо, обладающее божественно-животной природой: с одной стороны, превосходящее человека своими сверхчеловеческими качествами, а с другой стороны – уступающее ему из-за своей неразумности и бессознательности. Он также не ровня животным ввиду своей чрезвычайной неуклюжести и отсутствия инстинктов. Эти недостатки свидетельствуют о его человеческой природе, которая не так хорошо приспособлена к окружающей среде, как животные, но взамен этого обладает перспективой значительно более высокого развития сознания благодаря огромной тяге к знаниям»⁶.

Исследования, проведенные П. Радиным, показали, что Трикстер был героем малоизвестного североамериканского племени индейцев виннебаго. Однако Юнг и другие ученые полагают, что, претерпевая различные трансформации, Трикстер как героический образ имеет повсеместное распространение⁷.

Второй род связан с героической мифологией, весьма обстоятельно описанной в мировой и отечественной литературе, анализ которой позволил нам сделать ряд интересных выводов. Самые первые мифологические герои – это первопредки, боги и полубоги. Их героический статус соотнесен с функциями творения, созидания, одаривания, наделения, организации. Поэтому герои практически всех известных древних мифов добывают для людей жизненные блага (огонь, растения, орудия труда), упорядочивают времена года и погоду, помогают организовать человеческую жизнь и побеждают силы хаоса во всеобщем мироустройстве.

Обращает на себя внимание такой факт. Человеческая первоистория еще не накопила достаточного нравственного опыта⁸, поэтому мифологический герой, как утверждает Т. А. Апинян, в первую очередь должен был обладать ловкостью, храбростью, хитростью и прочими качествами, востребованными в жестоком первобытном мире. К таким качествам присовокупляется физическая сила, необходимая в мужском мире, где все проблемы разрешаются силовым способом. Именно поэтому мифологические герои демонстрируют дикие, необузданные страсти. Но в последующем с развитием культур, мировых религий утверждаются, как пишет Апинян, «кардинальные типы» – храбрецов, защитников, богатырей, изгнанников, борющихся с судьбой.

Мифологические герои разделяются на типы:

– «человеческие» (например, Прометей или Гермес);

– «аморфные» (например, «дема» маринд-аним или «куги» у папуасов Новой Гвинеи);

– «зооморфные», «орнитоморфные» и прочие «нечеловеческого вида»;

– «получеловеческие» с какими-либо деталями фантастических образов.

Т. А. Апинян предлагает объединить два последних типа и назвать их обобщенно «трансформером», которому присущи одновременно и человеческие, даже личностные, черты, и черты животных. Типичным примером здесь служат Пан и сатиры в древнегреческой мифологии⁹.

В целом для героической мифологии характерны легендарность, аллегоричность, те или иные мотивы аномалии (ненормальности, необычности, сверхъестественности), амбивалентность. Что же касается последней особенности, то советский исследователь А. Ф. Косарев пишет, что действия мифологического героя «уравновешиваются, как правило, противодействием его двойника-антипода (обычно близнеца-брата), который либо разрушает созданное его братом, либо создает нечто прямо противоположное. Оба брата являются творцами, но один – творец всего положительного, созидательного (порядка, света, тепла, социальных норм, брачных правил, ценных пород животных и растений и т. п.), а другой – творец всего отрицательного, разрушительного (беспорядка, тьмы, холода, антисоциальных действий, кровосмешения, хищных животных и насекомых-паразитов). Таковы, в частности, меланезийские братья То Кабанана и То Карвуву. Первый создает равнинный рельеф и прибрежных жителей, красивых женщин, ценную рыбу, барабан для праздничных танцев, тогда как второй создает горы и овраги, враждебных горных жителей, развратных и безобразных женщин, акулу, пожирающую ценную рыбу, барабан для похорон. Имеет своего брата-антипода и Прометей – его зовут Эпиметей. Нередко антиподы-братья изображаются как старший и младший, умный и глупый, честный и плут, серьезный и озорник. При этом разрушительные действия младшего брата трактуются не как сознательно поставленная цель, а как результат его неумелости, глупости или озорства»¹⁰.

Итак, мы обозначили серьезнейшую проблему, которая стала предметом своеобразного осмысления уже древними народами, – проблему антигероя. Несколько позже мы посвятим этой проблеме специальный раздел. Пока же продолжим обсуждение уже начатой темы о четырех родах героизма. Третьим таким родом, как уже было сказано, служит фактический героизм, или род реальных героев. Рассмотрим его более подробно.

Реальные герои в эпоху цивилизации. Героизм и нравственность

Становление и дальнейшее развитие цивилизованных государств привело, помимо прочего, к появлению героизма, который мы связали выше с реальной феноменологией, или, другими словами, с действительным жизненным проявлением утвердившегося в повседневности статусного порядка и, соответственно, с образованием такой социальной структуры, в которой свое определенное место занял герой как de facto – de jure. Нельзя не заметить, что этот исторический факт, факт появления реальных героев, живых людей, действительно существующих личностей, которых отличают, как мы теперь знаем, особый социальный статус, социальная роль и семантический статут, оказался в мировой науке за границами внимания. Поэтому мы не только констатируем одновременность и ковариантность цивилизационного развития и рождение реального героизма как исторических процессов, но и намерены проследить их закономерности.

В самом деле, феномен героизма как реального социокультурного проявления, в котором находит выражение отклонение от привычного, рутинного, повседневного социального бытия-быта, отклонение от рядового стереотипного поведения есть плод цивилизационного развития общества. Именно в эту историческую эпоху, эпоху цивилизации, появляются реальные личности, которых называют героями, что в действительности означает отнесение социумом отдельных индивидов и отдельных групп людей к определенному статусу системной организации данного общества. Именно в эту историческую эпоху формируются адекватные каждой конкретной культурной системе семантические статуты героев. Именно в эту историческую эпоху утверждаются адекватные каждой конкретной культурной системе героические типы, которые ниже станут предметом нашего более пристального внимания. Пока же сформулируем очень важный принцип всей феноменологии героизма – принцип соотнесенности героизма и нравственности.

А. Шопенгауэр писал, что героев и святых порождает нравственность. Действительно, героизм – глубоко нравственное явление. Безнравственность и героизм несовместимы. Можно быть великой личностью, гением, но не быть героем. И демаркационная линия здесь – нравственность. Великий человек может быть безнравственным, герой – нет. Цезарь, Наполеон, Петр Первый, безусловно, великие деятели, но героями их не назовешь.

Многочисленные исторические исследования позволяют составить нравственный портрет русского царя Ивана IV. Насилие, убийства, казни, пьяные оргии, разврат, доходящий до скотоложества, – вот только некоторые моменты жизни и правления Ивана Грозного. Современный отечественный историк Р. Г. Скрынников в очерке «Иван Грозный»¹¹ приводит такой вполне рядовой пример. Стрелецкий командир Никита Голохвастов, известный своей отчаянной храбростью, вынужден был уйти в монастырь, чтобы избежать гнева царя. Но монашеская ряса не спасла стрельца. Грозный повелел привести его и пообещал, что поможет бравому иноку поскорее «улететь на небо». Голохвастова посадили в бочку с порохом и взорвали. Такой характер носили некоторые «героические» деяния первого русского царя. Основатель Российского государства, прославившийся историческими победами и политическими достижениями, вряд ли может быть причислен к сонму героев в истинном смысле этого слова и причина такой оценки – в его чудовищной безнравственности.

П. А. Сапронов в книге «Феномен героизма» (СПб., 1997) пишет, что герой – первый среди равных, героическое завоевывается человеком через битву, поединок с экзистенциально равными индивидами. Понятно, что эта борьба не допускает коварства, обмана, низменных, недостойных статуса подлинного героя средств. Герой не может опуститься в достижении героического до подлости, ловкачества, коварства, обмана, бесчестия, плутовства, двуличия. Напротив, борьба, которую он ведет, все его поступки должны возвеличить его, возвысить над омутом повседневности. И ничто не должно запятнать его подвига. Ничто не должно бросить тень на его имя. Всякое отступление от морали, уступка безнравственности снижают ценность поступка и в конце концов личности в целом. Поэтому первым критерием героического служит благотворность, благотворение, благодать, благо во имя общества, человека. Добронаправленность – суть подвига как формы человеческого поведения. Подвиг социально эвфункционален. Именно поэтому можно и нужно говорить о нем как о приносящем общественную пользу. И каким бы по содержанию ни был героический акт, в силу своего изначально положительного значения он представляет собой нравственную ценность. Кроме того, героизм служит в обществе средством, способом утверждения нравственности – это важнейшая социальная функция рассматриваемого феномена.

Наконец, подвиг, героизм – формы и способы нравственного самоутверждения личности. Ведь сущность нравственности – в ее противостоянии «злу» (безнравственности), противодействии и одолении экзистенциальной (социальной) деструкции. И герой – тот, кто борется и одолевает «зло» в самом широком спектре его проявлений и значений. Это могут быть и агрессия, и насилие, и экологические бедствия, и несчастный случай (пожар), и мифическая сила, и «грех» и т. д. Общий принцип, которым будем руководствоваться в дальнейших рассуждениях, гласит: понятие героизма при всех условиях заключает в себе нравственный смысл.

Героический этос. Бунт как вызов «норме». Феномен антигероя

В 1944 году в гитлеровской Германии была издана книга, которая так и называлась «Героический этос» (Heroisches Ethos). Очевидно, нельзя не признать факта, что во многих культурных системах исторически формируется и утверждается этос, имеющий такое название. И даже не один этос, а несколько этосов. Причем вторая ситуация более типична. Так, в годы Гражданской войны в России одновременно существовали героические этосы, соответствующие «красной» и «белой», то есть пролетарской, рабоче-крестьянской трудовой и буржуазно-помещичьей эксплуататорской, этике, которая образовывала своеобразную идеологию этоса. П. А. Сапронов в упомянутой выше книге «Феномен героизма» писал, что до революции в России было несколько этосов: крестьянский (трудовой), дворянский и сакральный. Каждый этос имел соответствующую героическую направленность.

В средневековье героизм олицетворяло рыцарство. Э. Дешан, писатель ХIV века, достаточно подробно воспроизводит требования к рыцарскому поведению. Вступивший в рыцарский орден должен был вести жизнь, отличную от всех остальных, а это значило регулярно молиться, избегать греха, высокомерия и низких поступков. Он должен был защищать церковь, вдов, сирот, всемерно заботиться о своих подданных, никого не лишать собственности, быть храбрым и воевать лишь за правое дело. В числе других (говоря вообще, весьма многочисленных) требований-императивов значатся: участие в путешествиях, сражения в турнирах в честь дамы сердца, избегание всего недостойного и соблюдение этикета. Кроме того, в обязанность рыцаря вменялись любовь к своему сюзерену и преданность ему. Рыцарь должен был быть всегда справедливым, щедрым, вращаться в обществе достойных и учиться у великих и храбрых военачальников.

Сражаться и любить! – вот главная заповедь (парадигма) рыцарского этоса. Славу рыцарю приносила не столько победа, сколько достойное поведение в бою. Героическая гибель в сражении – вот самое прекрасное завершение карьеры, о которой должен был мечтать каждый рыцарь. Немощная старость и естественная смерть – самая ужасная участь доблестного мужа. Использование слабости противника не приносило рыцарю славы, а убийство безоружного врага покрывало рыцаря позором.

В годы Великой Отечественной войны в нашей стране сформировался свой, советский, героический этос. Исследование его представляет насущную научную задачу. По личным наблюдениям автора, школьником пережившего блокаду Ленинграда и участвовавшего в обороне военно-морской крепости Кронштадт, этот этос имел выраженную специализацию, то есть при общих чертах героического этоса советских людей героизм моряков, летчиков, артиллеристов, разведчиков, тружеников тыла имел специфику. Даже среди моряков особой лихостью, например, отличались «катерники», которые и форму-то носили с только им присущим шиком.

О героическом этосе советских моряков можно составить сравнительно полное представление по произведениям Вс. Вишневского, Б. Лавренева, Вс. Азарова и других писателей и поэтов – участников Великой Отечественной войны, а также по газетным и журнальным публикациям того времени. Многие черты солдатского героического этоса воспроизведены в поэтической форме А. Твардовским в его бессмертной поэме «Василий Теркин». О героическом поведении советских воинов можно судить по новелле Ал. Толстого «Русский характер», по «Повести о настоящем человеке» Б. Полевого и другим литературным произведениям.

О существовании достаточно специфичного этоса командного состава Красной (Советской) Армии свидетельствуют пьеса А. Корнейчука «Фронт», а также многочисленные мемуары видных советских военачальников – маршалов Г. К. Жукова, А. М. Василевского, К. К. Рокоссовского, Н. Н. Воронова, адмирала флота СССР Н. Г. Кузнецова и других.

На основе всего сказанного выше мы должны сформулировать общий этологический принцип, согласно которому при определенных исторических и социальных условиях в отдельных культурных системах формируется и существует адекватный каждой культуре (субкультуре) героический этос. Так было в Древней Спарте, так было в средневековой рыцарской Европе, так было в социалистической России. Однако, подчеркнув, что изучение героического этоса составляет одну из центральных задач науки этологии, мы обязаны указать на необходимость разработки этологической компаративистики и соответственно проведения сравнительного анализа героических этосов. Этот анализ представляет собой серьезную работу, требующую исторической и культурологической эрудиции. В перспективе мы планируем подобные исследования, а пока же рассмотрим, как соотносится тот же рыцарский этос с конкретными культурными условиями на примере японского этоса «бусидо».

«Бусидо (буквально „путь воина“), – пишут советские исследователи В. А. Пронников и И. Д. Ладанов, – представляет собою учение о рыцарском поведении. Бусидо – это, с одной стороны, моральный кодекс самураев, а с другой – изначальный дух японской нации, превратившийся со временем в традицию»¹². Определяя таким образом бусидо, авторы отмечают, что как кодекс самураев бусидо никогда не систематизировался: ни в учебниках, ни в сводах правил или законов. И тем не менее значение бусидо в японской жизни от этого не уменьшилось. Оно прочно укоренено в сердцах огромных масс людей и в целом нации, причем и по настоящее время.

Основные установки бусидо формировались естественно-историческим путем в глубинах народного сознании, в народной психологии и в последующем получили, так сказать, материальное (письменное) закрепление в книге «Хагакурэ», что буквально означает «скрытый под листьями». Целый ряд положений «Хагакурэ» по своему происхождению связаны с «Афоризмами Набосима» («Набэсима ронго»), автор которых Хидзэн учил, что небесное благоволение достигается не роскошью, не золотом, а верностью и мужеством. Вместе с тем в ряду первозначимых черт самурайского героического этоса стоят знания, самосовершенствование, честь, доблесть, преданность, спокойное принятие смерти и даже презрение к ней. «Самураи, – подчеркивают В. А. Пронников и И. Д. Ладанов, – были сотканы из национального честолюбия, их всегда обуревала страсть поставить Японию вперед всех»¹³.

Центральной идеей «Книги воина» (именно такой смысл окончательно был закреплен за «Хагакурэ»), считают названные авторы, является заимствованная из конфуцианства идея «верности долгу». «В кодексе бусидо, – пишут они, – долг и честь предписывают соблюдать верность, благородство, мужество». И тут же приводится изречение Конфуция: «Видеть то, осуществление чего требует долг, и не сделать, есть отсутствие мужества»¹⁴.

С понятием долга в героическом этосе самураев тесно связана клятва. Как указывает академик Н. И. Конрад, в Японии клятва входит в основной фонд национально-монархической идеологии. Она же, клятва, клятва верности, служит во многих случаях идейным и идеологическим обоснованием харакири (самоубийства), получившего в годы Второй мировой войны статус героического подвига, свершаемого во имя Родины, во имя императора, подвига камикадзе («камикадзе» в буквальном переводе: «божественный ветер» – аллюзия «божественной помощи японскому народу»). Вот одно из писем двадцатидвухлетнего камикадзе мичмана Итиро Хаяси к матери: «Дорогая мама, пожалуйста, не тоскуй по мне. Какое счастье погибнуть в бою! Мне посчастливилось получить возможность умереть за Японию… До свидания, дорогая. Проси Небо принять меня к себе. Я буду опечален, если Небо отвернется от меня. Молись за меня, мама!».

Герой вне связи с нравственностью – не более как «авторитет» (лидер). Именно с такими героями мы встречаемся в преступном мире, криминальной субкультуре. Это герои, живущие по законам (нормам) своей особой морали, под которой мы понимаем в данном случае этос, и не просто этос, а этос античеловечный, асоциальный, деструктивный и потому осуждаемый и отвергаемый. Было бы, однако, серьезной ошибкой ограничивать область существования «авторитетов» исключительно преступным миром. «Авторитет» заявляет о себе и в сфере бизнеса, и в сфере политики, и в сфере искусства и т. д. И здесь мы подходим к более общему понятию – понятию антигероя.

Появление антигероя в человеческом сознании – мы уже встречались с раздвоением героического мира в сознании древних людей на «добрый», «положительный» (Прометей, То Кабанана) и «злой», «отрицательный» (Эпиметей, То Карвуву) – объясняется противоречивостью вообще всего сущего, диалектической связью и взаимопереходами противоположностей, чем отмечены не только материальные объекты, но и идеальные процессы и образования.

Названные нами два вида героев, героев-антиподов, то есть героев «хороших» и героев «плохих», героев возносимых и героев осуждаемых, героев благих и героев заклятых, героев великих и героев низких, отличаясь огромным феноменологическим разнообразием, соотнесенным с культурными системами, тем не менее сопровождают человечество на протяжении всей его более чем двухтысячелетней истории. И мы должны признать, что антигерой – это тоже социальный статус, то есть здесь имеет место та же ситуация, с которой мы встречались, рассматривая социальную природу героя. Однако, если герою отводятся в человеческом сознании, субъективном мнении верхние (высшие) иерархические уровни, то антигерой обречен на низшие страты (вспомним, о ком и когда говорят в России «низкий человек», «опуститься до такой низости») и даже категорический отказ в нравственности вообще (феномен безнравственного поведения). Все это возможно потому, что антигерой, точно так же как и герой, есть определенный культурный образ, складывающийся в человеческом сознании и реифицируемый в различных материальных предметах, символах и знаках. В этом случае также используются и произведения искусства, и литература, и дискурс. Одним словом, все доступные средства воздействия на ум (разум), чувства и даже бессознательную сферу человека, призванные управлять, – будь то область религии или политики, этики или эстетики – индивидуальным и групповым поведением, а следовательно, обеспечивать востребованный или издревле установленный статут героя/антигероя, и тем самым социальный порядок, тождественный организации данной культурной системы. Напомним, что согласно кибернетике, элементарный порядок складывается путем утверждения и отрицания, «да» и «нет», «1» и «0». Поэтому образ антигероя с его негативным семантическим статутом является весьма полезной «находкой» самой человеческой эволюции с ее социобиоинтенцией. Этот образ служит средством борьбы с системной дезорганизацией, инструментом утверждения социального порядка, поскольку используется в качестве преграды системным отклонениям, не только нежелательным, но и в целом ряде случаев приводящим к гибельным последствиям. Здесь действует уже известный нам общий закон: субъективное осуждение, отрицательные оценки, презрительные эпитеты, которые необходимо содержит в себе образ антигероя (напомним, что все подобные образы, как правило, на феноменологическом уровне сопровождаются руганью, проклятиями, весьма нелестными сравнениями, отрицательными эмоциями, карикатурами), объективно направлены на устранение беспорядка (дезорганизации), хотя субъект этого в подавляющем большинстве случаев не осознает. И если герой служит воплощением разрешения на те или иные отклонения, субъективно оцениваемые в рамках данной культуры как «положительные», если герой, иначе говоря, это социальное «да», это «плюс», это «единица», это «выигрыш», то антигерой это социальное «нет», «нет» отклонениям, воспринимаемым и оцениваемым в обществе как «отрицательные». Антигерой это «минус», это «проигрыш», это «потеря», это «погибель», если продолжить речь об онтологических отклонениях в их метафорических образах. Да и вообще герой и антигерой суть метафорические образы социальных отклонений. Они «изобретены» человечеством дабы уберечь социальную организацию от разрушительной энтропии. Только, если герой призван делать это прямо и в подавляющем большинстве случаев открыто, то антигерой выполняет то же дело чаще всего окольно, навыворот (тут нельзя не вспомнить гениального Конфуция с его учением о «мире навыворот»).

Об общей экзистенциальной природе героя и антигероя свидетельствуют следующие факты. Теперь нам хорошо известно, что в различных культурах имеют место образы героев мифологических и реальных, но точно так же, следует теперь заметить, что в тех же культурах имеют место образы антигероев мифологические и реальные. Для примера в числе первых может быть назван Вельзевул – «князь бесовский». В числе вторых – Калиостро.

Мы уже отмечали, что антигерой, как и герой, имеет соответствующий (негативный) семантический статут, опять же созданный и воссоздаваемый в человеческом сознании, в общественном мнении посредством искусства, литературы, нарративов, средств массовой информации и т. д. Откроем энциклопедический словарь «Христианство». Читаем: «Иуда Искариот. Предатель Христа… Он открыл синедриону местопребывание последних дней Иисуса»¹⁵. Более обширно раскрывается статут Иуды Искариота как предателя, корыстолюбца, сребролюбца, лицемера в изданной в 1891 году «Библейской энциклопедии»¹⁶. Иуда из Искариота – типичный антигерой. Его имя стало нарицательным и даже синонимом предательства, измены, отступничества, оборотничества. Во всем христианском мире «поцелуй Иуды» – символ двуличия, лицемерия, безнравственности. Его образ вызывает чувства негодования, презрения, отвращения, чем, собственно, и достигается необходимый результат: поставить преграду распространению данной разновидности отклонения от христианского догмата, христианской морали (этоса), а вместе с тем внести в общество (в христианскую общину, христианскую конфессию) требуемый порядок и требуемое единство.

В современную эпоху, кроме всего прочего, происходит активная переоценка ценностей, оставленных ей в наследство всей предшествующей культурой. Смысл происходящего нередко передается термином «бунт»¹⁷. В общественной жизни бунт выражается в политических акциях, в массовых, главным образом молодежных, движениях (хиппи, битники, «новые левые» и пр.). В науке, философии, религии он проявляется в новых, «нетрадиционных» учениях (З. Фрейд, Дж. Кришнамурти и др.), в художественной литературе, поэзии – в модернистских течениях (футуристы В. Хлебников, Д. Бурлюк и др.), в театральном искусстве – в «театре абсурда» (Э. Ионеско и др.), в живописи – в «авангарде» (К. Малевич, В. Кандинский и др.), в музыке – в «роке», «фолке», «фри» (Э. Пресли, Б. Дилан, группы «Битлз», «Роллинг Стоунз» и др.), в бытовой (сексуальной) сфере – в движениях сексуальных меньшинств.

У истоков своеобразной идеология бунта, несомненно, стоит Ф. Ницше с его идеей «переоценки ценностей» и тезисом «свободный человек безнравственен». Достаточно четкие очертания идеология бунта получила в трудах Ж. Батая, связывавшего человеческую свободу с «суверенностью» и «трансгрессией». Позаимствовав последнее понятие у Гегеля, французский философ и социолог использует его именно в смысле бунта – бунта против сугубо условных, принятых и соблюдаемых норм. Трансгрессия – латинская транскрипция бунта, бунта против нравственных и вообще мировоззренческих констант. Трансгрессия – это вызов человеческой «нормальности».

Антигерой – личность, свободная от моральных ограничений в достижении своих «сверхцелей». В получившем мировую известность эссе «Литература и зло» Ж. Батай пишет в связи с трансгрессией: «Нарушение запретов… требует мужества и решительности. Если у человека есть мужество, необходимое для нарушения границ, – можно считать, что он состоялся»¹⁸.

Антигерой – феномен цивилизованного общества (цивилизации). И этот феномен, которого не знало первобытное общество, следует рассматривать в органической связи с процессами, обобщенно называемыми нами «героизацией порока». Именно такое отношение наблюдается к де Саду как личности и его творчеству со стороны некоторых французских сюрреалистов, на что обращает внимание тот же Батай¹⁹. С нашей же точки зрения, де Сад – классический пример антигероя. А на то, что антигерой, действительно, есть продукт цивилизации, указывают многочисленные факты. В современном искусстве, что называется, на каждом шагу мы встречаемся с эстетизацией и этизацией патологии, в средствах массовой информации (телевидение, кино, бульварные журналы и пр.) – с популяризацией деструктивности, криминала. Вспомним формулу Бодлера: «Цветы зла», метафору уже упоминавшегося Батая: «Солнечный анус», браваду Маяковского: «Пощечина общественному вкусу». Беда, а правильнее сказать зло, во всех подобных случаях заключается в том, что невинный, как это может показаться на первый взгляд, эпатаж переходит рамки допустимой в искусстве условности и становится модусом реального поведения, причем не одного-единственного индивида, а значительных масс людей, целых поколений. И в том, что патофилия, вместо того чтобы вызывать подобающие осуждение, чувство омерзения у людей, возносится в ранг подвига, нельзя не увидеть зловещий симптом, в связи с которым сразу вспоминаются данные К. Хорни и Э. Фроммом определения современного общества как «больного», «пораженного деструкцией».

Несколько лет назад в нашей стране была издана переведенная на русский язык книга «Секс Пистолз» о скандально известном рок-ансамбле. В каком же виде представлены здесь похождения его участников – наркоманов, хулиганов, извращенцев? Романтически-героическом! Форма изложения материала, фотографии явно рассчитаны на сочувствие, более того – восхищение, которые могут возникнуть только у морально неокрепшего читателя.

В наши дни книжный рынок «завален» романами о похождениях маркиза де Сада, Борджиа, Распутина, повестями о «подвиге» предателя Родины генерала Власова. Причем все эти и другие подобные им «герои» представлены чуть ли не бедными жертвами собственной страсти, веры, преданности своим убеждениям, то есть главные герои в них предстают перед читателями прямо-таки героями-великомучениками. Романтизируются фашистские преступники Гесс, Шпеер, Скорцени. В электронных средствах массовой информации «объективно» освещаются «подвиги» предателей, воров, двуличников.

В качестве типичного антигероя можно назвать Д. Якубовского, осужденного за ограбление Российской национальной библиотеки в Санкт-Петербурге. Ущерб, нанесенный «генералом Димой» (кличка Якубовского) и его подельниками, оценивается цифрой 330 миллионов долларов – такова финансовая стоимость восьмидесяти девяти раритетов, выкраденных из хранилища редких рукописей. Однако как освещали это уголовное дело средства массовой информации? С экранов телевизоров, а затем в специально посвященном криминальному авторитету фильме он выступает как новый тип героя. Все было рассчитано так, чтобы провести параллель с героем телесериала «Семнадцать мгновений весны»: даже сам телефильм о «генерале Диме» был назван «Три мгновения лета».

Древнейший, вошедший во многие религии мира принцип гласит: «flagiti principium est nudare inter civis corpora» – «обнажать тело на виду у граждан есть начало развращения». Современный видео- и кинорынок, театр, изобразительное искусство захлестнули низкопробная эротика и более того – порнография. Посредством телевидения можно изучить 600 поз (по данным проф. Нойберта) полового акта. Очки популярности набирают, обнажая все свои женские прелести на страницах журналов, издаваемых тысячными тиражами, зарубежные и российские кинозвезды и кинозвездочки. Это ли не есть благодатная почва для рождения и воспитания антигероя?

Великий Платон много веков назад рассуждал так: чтобы разрушить государство (общество), надо совсем немного: осквернить богов и святыни. И он же указывал, что источником развращения нравов в Афинах выступают «поэты». Еще ранее античный поэт и мыслитель Гесиод в своей поэме «Теогония» писал: «Много лгут поэты». Развивая эти мысли, Ницше в эссе «Так говорил Заратустра» в разделе «О поэтах» приводит такое высказывание: «И кто же из нас, поэтов, не разбавлял бы своего вина? Многие ядовитые смеси приготовлялись в наших погребах, многое, чего нельзя описать, осуществлялось там». Антигерой – ядовитый плод современной западной культуры: искусства, литературы, политики. Вне их антигерой существовать не может.

По преданию в 356 году до нашей эры житель древнегреческого города Эфес, стремясь во что бы то ни стало прославиться, поджег храм богини Артемиды. В историю он вошел под именем Герострата. Его же можно считать первым классическим антигероем, ибо его слава зиждется на преступлении. Чтобы бросить вызов обществу, покуситься на святыню, несомненно, надо иметь силу духа, но сила эта направлена против нравственных устоев. Устремления антигероя изначально святотатственны. Герострат – имя-символ антигероизма, социального зла.

Современный геростратизм, ставший массовым явлением, но сохранивший свою сущность антигероизма, свидетельствует о нравственном перерождении личности. И не только личности, но и общества в целом. На это перерождение обращают внимание многие писатели, ученые-гуманисты: О. Шпенглер, М. Хоркхаймер, Т. Адорно, Э. Фромм, К. Лоренц и другие. Ослабление социального иммунитета, с чем связано появление и распространение феномена антигероизма, нарастание деструктивно-антигуманных тенденций, подтачивают исторически сложившиеся основания человеческого общежития. Феномен антигероя, первоначально казавшийся привлекательной интригой, а для некоторых авторов средством утверждения собственной популярности, на самом деле вызывает зловещие мутации в социальном организме. Культурный антигероизм сродни клонированию. И неблаговидная, мягко говоря, роль искусства и средств массовой информации в этом эксперименте с человеческими душами и вековыми культурными традициями неотвратимо ведет к роковым последствиям.

Нельзя не обратить внимания и на другую закономерность: появление и развитие антигероической культуры свидетельствует об истощении конструктивно-творческого потенциала человечества, об идейно-содержательном бесплодии homo sapiens. В своем романе «Бесы» Ф. М. Достоевский нарисовал художественные образы современных ему антигероев, взращенных на российской почве. Но не только этим захватывает человеческие чувства читателя получившее мировую известность произведение великого писателя. Оно показывает, каким должно быть в принципе отношение к «бесовщине». И от того, как будет усвоен нравственный урок, преподанный русским гением, зависит в целом будущая судьба человеческого рода.

Герой как социокультурный образ и имидж личности

В каждой реально существующей социальной системе, в каждую историческую эпоху в соответствии с определенными культурными условиями необходимо формируются образы героя и героического (поступка, поведения, действий и т. д.). Эти образы являются органичными элементами общественного сознания, психики и в целом культуры. Героический образ, впрочем, это касается и героического имиджа, разговор о котором пойдет далее, – это образ-конструкт. Но в отличие от имиджа образу присущи абстрактность, отвлеченность от какого-либо конкретного субъекта подвига.

Героический образ в обобщенном виде воплощает культурный социальный опыт. При этом следует отметить, что он, героический образ, не имеет предписательно-обязывающего характера и укореняется в общественном сознании и психике преимущественно дескриптивным путем. Более того, прескриптивные методы логики, и тем более принудительно-репрессивные искусственные технологии, приводят во всех подобных ситуациях, как правило, к прямо обратному эффекту. Героический образ по своему существу – эталонно-оценочный образ. Глубоко эталонная природа героического образа реализуется в его ориентирующей, направляющей, организующей функции, адресованной как отдельным индивидам, так и целым группам людей и даже сообществам. Будучи специфическим артефактом, героический образ свое реальное воплощение получает в текстах и символах (символике), что, в свою очередь, возможно вследствие того, что он, представляя собой сложный идеальный конструкт, включает в свою структуру и рационально-логические, и чувственно-эмоциональные, и даже бессознательные (по Фрейду и его последователям) компоненты. Такая структура героического образа наиболее отчетливо видна в целом ряде музыкальных произведений, обращенных одновременно и к мыслям, и к чувствам человека. Вспомним, например, Третью симфонию Бетховена и Сорок первую симфонию Моцарта, названные Героическими.

Подчеркивая культурно-историческую природу героического образа, нельзя вместе с тем не заметить, что при всех исторических и культурных условиях в нем находят воплощение человеческие дух, характер, воля, мысли и чувства. П. А. Сапронов очень верно подмечает, что герой должен превзойти человеческое, чтобы в то же самое время остаться человеком²⁰. Образ реального героя – это образ человека, и этим героические образы в цивилизованном обществе отличаются от мифологических, а тем более от архетипических, показательных для архаических культур²¹. Надо заметить, однако, что образы мифологических героев сохраняются (и тут встают весьма интересные научные проблемы объяснения причин и закономерностей этого исторического растянутого процесса), не только трансформируясь, но и модернизируясь, и в таком виде действуют в новых исторических и культурных условиях. Вместе с тем для цивилизации характерно формирование и утверждение новых, адекватных ей героических образов. Так, в рамках христианской культуры рождается и закрепляется образ героя-жертвенника, героя-аскета, героя-искупителя, героя-страдальца. Этот образ, обобщенно называемый обычно героем-мессией, диаметрально противоположен античному образу героя-борца (при всех условиях), что свидетельствует об изменении общественных идеалов и социальных критериев человеческого поведения и вообще эталонов человеческой жизни. В целом такое изменение можно рассматривать как адекватную реакцию (Ф. Энгельс совершенно определенно говорил о реакции рабов и угнетенных) на растление нравов в императорском Риме в эпоху его крушения.

Утверждая, что образ героя есть идеальный конструкт, необходимо подчеркнуть, что этот конструкт есть продукт культуры, продукт коллективного творчества. Как правило, образ героя воплощает общественные идеалы и этим он отличается от имиджа героя, имиджа, в ряде случаев имеющего авторов – имиджмейкеров.

Имидж героя – это непременно видоизмененный в той или иной мере и теми или иными средствами образ героя как конкретной личности, индивида. Поэтому имидж героя можно разделить на два вида: аутентичный и неаутентичный. Примером аутентичного имиджа может служить портрет Ленина на знамени или его барельеф на ордене. Примером неаутентичного имиджа является образ Ленина в поэме В. Маяковского.

Имидж героя стал возможен как социокультурный феномен в условиях массовой культуры («масскульта»), и сейчас он привлекает внимание целого ряда исследователей и в нашей стране, и за рубежом (работы К. Боулдинга, Э. Барноу, Д. Уайкоффа, Г. С. Мельник и др.). Нельзя безоговорочно согласиться со всеми положениями, выдвинутыми и рассматриваемыми названными авторами. В частности, вызывает возражение утверждение Г. С. Мельник о том, что имидж непременно «создают», «строят» специально²². Безусловно, героический имидж создается искусственно, чем он и отличается от героического образа, но вместе с тем, по нашему мнению, он может формироваться спонтанно, естественно. Такой имидж отождествляется с героическим образом как общественным социокультурным продуктом. А вот то, что он создается на основе ассоциаций, – несомненно, ценное наблюдение автора. Имидж, как мы полагаем, всегда нечто большее по своему смысловому содержанию, нежели сам реальный субъект, которого можно рассматривать как интенцию имиджа. Это содержательное обогащение, заключенное в имидже, вызывается не только искусством имиджмейкера, но и индивидуальным сознанием, фантазией, опытом реципиента. И здесь мы подходим к одной из центральных особенностей существования героического имиджа.

Непременным условием существования имиджевых образов вообще являются процессы социальной коммуникации. Имидж героя не только заключает в себе индивидуальные черты конкретного субъекта, которому, собственно, и адресован имидж как вид и способ социальной информации, что находит свое выражение в персонификации имиджа («Иван Сусанин», «Степан Разин», «маршал Жуков»), но и включает, если не сказать предполагает, участие в своем создании, точнее, достраивании, реальных индивидов – участников социальной коммуникации. Имиджевое бытие – это индивидуальное бытие героя (героев), то есть существование образа героя в индивидуальном сознании. Участвуя в имиджевой коммуникации, каждый индивид не только выбирает, но и формирует, воссоздает в своем сознании образ героической личности. Другими словами, каждый индивид не только делает того или иного реального героя предметом почитания, подражания, поклонения, но и одновременно участвует в наполнении этого образа своими индивидуальными чертами и особенностями, что, собственно, и делает образ героя имиджем.

Нельзя не обратить внимания и на другой любопытный факт. В ряде случаев (вопрос этот нуждается в особом изучении) в процессах формирования имиджевого героя участвуют, оказывая определенное влияние на эти процессы, героические архетипы и героические мифологические образы. Допустимо сказать, что создатели имиджа (конструкторы, технологи, с одной стороны, и реципиенты, сенситивы-соавторы – с другой) во многих случаях основываются, большей частью бессознательно, на укоренившихся в культурных системах героических архетипах и героической мифологии.

Итак, являясь специфической формой не только общественного, но и непременно индивидуального сознания, культурный имидж героя некоторым образом видоизменяется, наполняется дополнительным смыслом, обогащается конкретными деталями, обусловленными особенностями процесса коммуникации и субъектов-коммуникантов. При этом всплывает немаловажная деталь: наряду с индивидуальной аберрацией реального феномена возникает эффект иллюзии суверенности и истинности имиджевого образа, эффект, как правило, искусственно поддерживаемый и весьма часто используемый в спекулятивных целях средствами массовой информации. Индивид уверен, что имеет дело со своим собственным видением реальности, тогда как в действительности это «видение» есть не что иное, как ловкая и тонкая подтасовка. Имиджевая реальность героев, как принято теперь говорить, не более чем виртуальная реальность. Именно на этой особенности строится современный рекламный бизнес и политическая пропаганда. Женщины, утверждают психологи и социологи, теперь покупают не товар, скажем, косметику, а обещание быть красивой, как Клаудиа Шиффер. Электорат выбирает не реального кандидата в президенты, а его образ, точнее говоря, имидж героя, созданный имиджмейкерами и распространяемый, а в действительности рекламируемый СМИ.

Героический имидж живет на макро- и микроуровне системной организации общества, то есть в общественном, индивидуальном и групповом сознании. При этом в первом случае мы имеем дело с образом героя, скоррелированным с культурным героическим статутом, тогда как во втором случае – с образом героя, скоррелированным с индивидуальной психикой, с индивидуальным и групповым сознанием, что находит свое отражение в ситуациях «а мне так нравится», «а нам так больше подходит». Но и на том, и на другом уровнях имидж героя, чем он и отличается от образа реального героя как органичного элемента культурной системы, есть в большей или в меньшей степени искаженный образ либо в положительном, либо в отрицательном значении. Это связано с тем, что сам имидж – образ, непременно видоизменяющий действительность в субъективных целях и интересах. К этому вопросу мы еще вернемся, рассматривая проблемы «роли и маски» героя, а также феномен «лжегероя».

Следующей особенностью героического имиджа, отличающей его от героического образа, служит повышенный динамизм, который объясняется не только динамизмом самих коммуникативных процессов, но и бóльшими возможностями в содержательном изменении, например, в отношениях интенсионала и экстенсионала. Причем именно интенсионал имиджа в бóльшей степени сопряжен (в случаях, когда это действительно имеет место) с героическим статутом как социокультурной составляющей. Когда мы произносим фамилию «Чапаев», имея в виду известного в нашей стране героя Гражданской войны, то имеем дело с экстенсионалом. Все последующие суждения о его личности, поступках и деяниях, оценки, анекдотические двусмысленности образуют интенсионал. Последний и составляет ту область, где разыгрывается «битва» оценок, обычно располагающихся в диапазоне, который можно условно представить как «ангел» – «дьявол». Показателен в этом отношении имидж Сталина. Подчеркнем, поскольку это важно для подлинного понимания существа обсуждаемых нами вопросов, что этот героический образ в массовом сознании существует преимущественно как имидж, то есть не как Сталин, а как «Сталин». То же самое следует сказать и про имидж «Чапаев».

Поскольку имидж создается средствами искусства, литературы, театра, кино, а в последнее время СМИ, играющими в «театре имиджей», несомненно, решающую роль, возникает необходимость изучения ассортимента этих средств. Разумеется, задача эта сугубо профессионально-специфическая, и потому касаться ее мы не будем. Отметим лишь, что в последнее время в нашей стране появились интересные и обстоятельные исследования, раскрывающие закономерности и механизмы манипуляции человеческим сознанием. Среди авторов этих исследований можно назвать Е. Д. Доценко, В. П. Шейнова, Ю. В Щербатых. В их неоднократно переиздававшихся работах четко прослеживается, как древнейшее искусство манипуляции человеческим сознанием и психикой в настоящее время превратилось в подлинную науку, базирующуюся на знании законов социальной и индивидуальной психологии, закономерностей массовой коммуникации.

В подобной ситуации перед общественными науками (историей, социологией, психологией), перед реалистическим искусством, перед публицистикой встает исключительно ответственная задача: отделить «подлинное» от «имиджного». И здесь нельзя пройти мимо факта, чрезвычайного по своему значению: проблема героизма оказывается насквозь политической (или, если вспомнить известные положения В. И. Ленина, партийной), а в более общем плане – идеологической. С древнейших времен понятия героизма, героического являются неотъемлемыми элементами идеологических систем и органично включены в процессы личностной социализации. И то, какие образы героя, героического с точки зрения их подлинности и имиджности превалируют в государственной и религиозной политике, в системе воспитания и образования подрастающих поколений, в конечном счете имеет судьбоносное значение для общества в целом.

Героические типы

Понятие «героический тип» надо отличать от понятия «тип героя», которое является более общим и включает человеческие (социальные, психологические, культурные и пр.) характеристики героя как конкретной личности. Приступая к краткому анализу пока еще далеко не ясного и не разработанного в социологии понятия «героический тип», отметим, что в рамках каждой культурной системы складывается, а затем пребывает более или менее продолжительное время героическая личность, но не в ее индивидуальном бытии, а как обобщение определенных характеристических черт. То есть речь идет опять же о культурном, только на этот раз типическом образе героя.

Науке еще предстоит выяснить культурно-генетические закономерности героических типов, степень и принципы их адекватности культурным системам и прочее. Мы не будем решать эти сложные, требующие специального исследования вопросы, а попробуем для начала составить элементарный реестр героических типов, используя исторические и литературные материалы. Заметим еще, что в поле нашего внимания будут сугубо реальные, а не мифологические, сказочные типы. Именно реальные героические типы в первую очередь интересуют сегодня науку социологию.

И еще одно важное замечание. Социологический подход к героической типологии следует отличать от антропологического, важным аспектом которого остаются малоизученные закономерности психологии героизма. Это во-первых. А во-вторых, социологический подход к типологии героизма предполагает как один из прочих своих аспектов этологическое рассмотрение. Нас прежде всего интересует именно этот аспект. Другими словами, типология героев, которая воспроизводится ниже, сопряжена в нашем изложении с социальной этологией как наукой о социальном поведении. Итак, мы выделяем следующие типы:

ГЕРОЙ-ВОИН. Один из наиболее древних и вековечных героических типов. Он воспет в многочисленных памятниках культуры. Достаточно указать на «Илиаду» Гомера. Этот тип подразделяется на ряд подтипов: воин-защитник, воин-завоеватель, воин-солдат, воин-царь, воин-полководец и другие. Русские былинные герои преимущественно воины-защитники: Илья Муромец, Ослябя, Евгений Коловрат. Среди реальных русских героев-воинов Дмитрий Пожарский, А. Суворов, М. Кутузов, матрос Кошка, адмиралы П. Нахимов, В. Корнилов, Ф. Ушаков, С. Макаров. В советское время в годы Великой Отечественной войны героями показали себя Н. Гастелло, А. Матросов, А. Покрышкин, панфиловцы и другие.

ГЕРОЙ-МАСТЕР. В данном случае мы имеем дело по существу с героем труда. Герой-мастер – человек, достигший выдающихся результатов на трудовом поприще, в деле, которому он посвятил свою жизнь. Наиболее распространен данный тип в творческой и научной сферах. Героем-мастером может быть ученый, писатель, композитор, художник, артист. Вот только некоторые имена: в России – химик Д. Менделеев, биолог Н. Вавилов, писатель Лев Толстой, живописец И. Шишкин, актер М. Щепкин, певицы А. Нежданова и Н. Обухова, балерина Г. Уланова; за рубежом – ученый Н. Коперник, поэт Данте, художник Микеланджело, композитор Л. Бетховен, кинодеятели Лоуренс Оливье, Ф. Феллини, М. Антониони.

Как это ни парадоксально, при том, что труд составляет основу человеческой жизни, данный героический тип оказался наименее почитаемым практически во всех культурах. Мы не знаем литературных памятников масштаба «Илиады» или «Слова о полку Игореве», где достойным образом описывался бы и оценивался труд крестьянина, ремесленника, рабочего. Только в советской России с полной силой зазвучала тема трудового героизма. Она стала центральной в литературе и искусстве, в средствах массовой информации. Она была официально утверждена в статусе главной темы в так называемом методе социалистического реализма. Трудовые подвиги Алексея Стаханова, Паши Ангелиной, Петра Кривоноса и многих других людей стали своеобразными эталонами трудового героизма, на которые равнялись миллионы трудящихся – рабочих и крестьян в СССР.

ГЕРОЙ-ПЕРВОПРОХОДЕЦ. Этот героический тип может быть означен синонимами «первооткрыватель», «новатор». Героизм этого типа очень часто связан с риском. Правда, не меньший риск заключен и в воинском героизме. И вообще, тема героизма и риска, их связи требует особого осмысления. Мы вернемся к этому ниже. Сейчас же подчеркнем, что этот героизм, выделенный нами в особый тип, распространен в самых разных сферах производства, техники, науки, искусства. «Мертвая петля» русского летчика Нестерова, экспедиции и открытия, в том числе Южного полюса, ученым-географом и путешественником Р. Амундсеном, полет первого космонавта планеты Ю. Гагарина вспоминаются здесь в первую очередь. Но герой-первопроходец, герой-новатор может заявить о себе и в тиши научной лаборатории, писательского кабинета, у режиссерского пульта в театре, в мастерской живописца, в конструкторском бюро и т. д. Мерой героизма в этом случае будет радикальный разрыв с господствующими традициями, ломка устоявшихся стереотипов, преодоление вековых привычек, косности, вызов консервативному общественному мнению. Именно такими героями являются конструкторы братья О. и У. Райт, психиатр З. Фрейд, генетики Ф. Крик и Д. Уотсон, поэт У. Уитмен, режиссер В. Мейерхольд.

ГЕРОЙ-ПРАВДОИСКАТЕЛЬ. Поиск правды как вид субъективного поведения, по-видимому, является исключительной особенностью русской культуры. По крайней мере, именно так считает Н. Бердяев. И действительно, поиск правды наполняет смыслом жизнь многих выдающихся представителей русского этноса. Вспомним всенародно известные изречения о «правде-матке», «правом деле», «праведности» и «справедливости» (как синонимах истины). Лозунг «не в силе Бог, а в правде!» определял не только тактику поведения, но и всю жизненную стратегию целых поколений. Александр Невский повторял: «Не силой, а правдой стоит Русь!». Можно утверждать, что в России подавляющее большинство героев, как мифологических (сказочных, былинных), так и реальных, есть не что иное, как персонифицированная «правда». Из идеи она трансформируется в лица и атрибуты, поступки и действия, подвиги и драматические акты. В русском сознании «правда» – вселенски обобщенный образ: это и мировой закон (норма), и стимул жизни, и индикатор индивида и его поступков, и механизм (средство) инициации отдельных поведенческих актов. «Правда» – главное оправдание героизма в русском национальном сознании. Именно за «правду», во имя торжества «правды» на Русской земле устраивали бунты, поднимались на восстания, не считались с жертвами и лишениями, вступали в революционную борьбу поколения правдоискателей самых разных политических убеждений и ориентаций: Петр Болотников и Степан Разин, народовольцы, эсеры, большевики и меньшевики, анархисты и монархисты. Имена их не перечесть. Наряду с героями-правдоискателями светского толка необходимо признать существование героев-правдоискателей религиозного склада. Из православных героев здесь можно указать Филиппа Колычева – митрополита, выступившего против Ивана Грозного и принявшего мученическую смерть от царских опричников, архимандрита Никанора – предводителя соловецких старообрядцев, а также суздальского попа Никиту, возглавившего восстание старообрядцев в Москве. И архимандрит Никанор, и поп Никита были казнены сатрапами царя Алексея Михайловича. Несомненно, религиозным героем-правдоискателем в католичестве выступает М. Лютер.

Вариантом героя-правдоискателя может считаться герой-вольнодумец, в бóльшей мере показательный для стран Западной Европы. Широко известны имена вольнодумцев Т. Кампанеллы, Дж. Бруно, Т. Мора. В России типичным героем-вольнодумцем является А. Радищев.

Вообще-то, надо сказать, для западноевропейской культуры более характерен герой – искатель истины. Это некий аналог русского правдоискателя, правдолюба в условиях цивилизованного общества. Руководящим принципом поведения, деятельности да и всей жизни такого героя может служить «принцип Аристотеля»: «Платон мне друг, но истина дороже!»²³. Действительно, истина, служение ей, поиск ее – становятся у героев данного типа высшим жизненным предназначением. В героическую форму облекается поиск истины у Г. Галилея, Б. Паскаля, из религиозных деятелей – у Августина Блаженного.

ГЕРОЙ-БУНТАРЬ. В поэме «На поле Куликовом» А. Блока содержится строка: «И вечный бой! Покой нам только снится…». Эти слова великого русского поэта можно считать девизом героя-бунтаря. Вполне правомерно полагать, что этот тип ведет свое происхождение от легендарного титана Прометея. И хотя К. Маркс относил Прометея к самым благородным святым и мученикам, мы склонны видеть в Прометее прежде всего мужественного богоборца. Эсхил, автор трагедии «Прикованный Прометей», вкладывает в уста своего героя такие слова: «… Я б не променял своих скорбей на рабское служенье. Мне лучше быть прикованным к скале, чем верным быть прислужником Зевеса». (Здесь, вероятно, можно вести речь о прометеевском типе героя.)

Героя-бунтаря можно встретить и в политике (в Западной Европе – О. Кромвель, Т. Мюнцер, Ян Гус, якобинцы; в России – декабристы, Емельян Пугачев, лейтенант П. Шмидт, матрос А. Матюшенко), и в искусстве (на Западе – импрессионисты в живописи, модернисты в литературе; в России – футуристы в поэзии, супрематисты и авангардисты в живописи), и в религии (хилиасты, ессеи).

Героев-бунтарей можно разделить на два общих разряда. Одних подвигает некая конструктивная идея. Это герои созидательного плана. Другие настроены в большей степени нигилистически, их поступки продиктованы скорее деструктивными побуждениями. Такие герои скандального типа распространены в общечеловеческой истории достаточно широко. Их список открывает печально известный Герострат. Из живших ближе к нам по времени, к первому разряду можно отнести В. Маяковского, ко второму – Д. Бурлюка.

Однако наимболее рельефно тип героя-деструктивиста воплощает один из основоположников «антиискусства» (1960–1970) М. Дюшан, провозгласивший принцип: «чем хуже, тем лучше». В числе созданных им «шедевров» укажем лишь на картинку «Фонтан», изображавшую унитаз.

ГЕРОЙ-РЫЦАРЬ. Достаточно условное, но имеющее свои исторические корни в европейской культуре обозначение героя, неукоснительно, вопреки всевозможным препятствиям соблюдающего в жизни и поведении ритуал (рыцарский ритуал). Его требования обычно сформулированы в рыцарских кодексах чести. Герой-рыцарь – это человек безупречно исполняющий свой (обусловленный соответствующим положением в социальной иерархии) долг. В 1957 году в Швеции вышла книга Ч. Д. Барбера «Понятие чести в английской драме 1591–1700 гг.», где автор выделяет и анализирует три значения данного понятия. Во-первых, честь означает репутацию и связана она с признанием, уважением, почетом, славой. Во-вторых, честь есть совокупность черт человека, дающих ему право на уважение окружающих. В сумме эти черты составляют «духовное благородство». В-третьих, понятие чести относится главным образом к женщинам – оно призвано подчеркнуть целомудрие, верность женским обязанностям и долгу супруги. Поскольку героем-рыцарем может быть только мужчина, к нему применимы только два первых значения, что вполне понятно. Но книга интересна не только этим. В ней подробно описывается рыцарский этос.

Как же должен вести себя «человек чести»? Он не прощает нанесенной обиды, не терпит соперников в любви, и если таковой появился – его надлежит немедленно вызвать на дуэль (кстати, как социальный феномен дуэль появляется в европейской культуре в 1548 году). Он не позволяет себе хитрить, ибо это наносит ущерб его репутации. В числе главных забот – всеми силами оберегать и защищать свое общественное положение и, соответственно, отстаивать свои права. Жить надлежит на широкую ногу. Рыцарю не пристало подчиняться чужой воле, жениться на женщине низшего положения, однако вообще с дамами необходимо быть учтивым и никоим образом не подрывать их репутации. На войне надлежит сражаться по установленным правилам, например, не начинать военных действий без объявления войны, не убегать из плена, не соглашаться на позорное предложение сложить оружие, отличать гражданское население от вооруженных врагов. Отвага в бою – эквивалент чести. Трус не достоин рыцарского звания. К рыцарскому этикету относятся также неукоснительная уплата долгов, правдивость, исполнение обещанного, абсолютный отказ от вероломства, грабежа, взяток и т. д.

В истории, наверное, трудно отыскать пример, так сказать, стопроцентного рыцарства. В реальности можно говорить лишь о более или менее приближенном к рыцарскому образу субъекте, что и признают безоговорочно ученые-историки. И это обстоятельство, на наш взгляд, служит первопричиной многочисленных пародий на героя-рыцаря, иронии, сарказма, смешков по адресу претендующих на этот статус и эту роль. И тем не менее известны совершенно исключительные случаи существования подлинных рыцарей «без страха и упрека». Среди них француз Баярд, в одиночку дравшийся в бою против двухсот солдат. Возвращаясь победителем с поля боя, Баярд решает провести ночь и «развеяться» с подвернувшейся девушкой, но отказывается от своего намерения, узнав, что имеет дело с дворянкой, решившейся на отчаянный шаг по крайней материальной нужде. Баярд был убит огнестрельным оружием, которым сам брезговал пользоваться. В более близкое к нам время о рыцарском благородстве можно говорить в связи с жизнью и делами принца Альберта – мужа английской королевы Виктории, писателя Джозефа Конрада, философа и ученого Бертрана Рассела.