Kitobni o'qish: «Творческое наследие А. В. Брушлинского и О.К. Тихомирова и современная психология мышления (к 70-летию со дня рождения)»

Name: Творческое наследие А. В. Брушлинского и О.К. Тихомирова и современная психология мышления (к 70-летию со дня рождения)
Author: Сборник статей
ISBN: 5-9270-0044-4

Сборник статей

Shrift:

Институт психологии Российской академии наук Факультет психологии МГУ им. М.В. Ломоносова

Ответственные редакторы:

В.В. Знаков Т.В. Корнилова

Андрей Владимирович Брушлинский 1933-2002

Олег Константинович Тихомиров 1933-2001

Редакционная коллегия:

Н.Б. Березанская, Д.Б. Богоявленская, И.А. Васильев, А.Е. Войскунский, А.И. Донцов, А.Л. Журавлев, В.В. Знаков (отв. ред.), Ю.К. Корнилов, Т.В. Корнилова (отв. ред.), Е.А. Сергиенко, М.А. Холодная

Научно-техническая работа выполнена А.А. Михалевой

Раздел 1
А.В. Брушлинский и О.К. Тихомиров – творцы и созидатели российской психологической науки

А.В. Брушлинский: верность традициям и эволюция научных взглядов

Знаков В.В.

Москва

Двадцатый век показал, что психология, как и другие науки, эволюционировала от классической парадигмы, к неклассической, а затем – к постнеклассической.

Классическая парадигма воплощалась в идее постижения объективных законов природы, пристальном внимании ученых к проблеме детерминизма и поиске причинно-следственных связей преимущественно естественнонаучными методами.

На неклассическом этапе главным стал учет субъективности наблюдателя. Согласно неклассическому взгляду, мир – многомерен, многогранен, гетерогенен. То, каким он предстает субъекту, зависит прежде всего от угла зрения, субъектных фокусировок сознания. События в мире не ограничиваются причинно-следственными детерминированными связями. Они могут быть рассмотрены через функциональные и структурные связи. Мир выстраивается воспринимающим, осмысливающим его субъектом. Это значит, что то, каким для нас может быть мир, определяют способы познания, используемые ученым типы рациональных рассуждений.

Наконец постнеклассическое понимание мира и человека в мире характеризовалось ростом рефлексии ценностных и смысловых контекстов человеческого бытия. Постнеклассическая наука характеризуется возникновением такого типа научной рациональности, который объединяет науки о природе и науки о духе. В современной научной картине мира прежние, условно говоря, «дильтеевские“ типы рациональности не отрицают друг друга, а распределяют между собой сферы влияния. В зависимости от исследовательских задач одна и та же реальность может быть рассмотрена с разных позиций и может выступить предметом освоения в разных типах рациональности. В этих условиях решающее значение приобретают те культурные и ценностно-смысловые контексты, с которыми субъект соотносит познаваемую и понимаемую реальность.

Для нас важно ясно осознать, что названные парадигмы представляют собой не только исторические этапы человеческого познания, но одновременно и элементы целостной системы современного научного мышления. Следовательно, они могут не противоречиво, а, наоборот, системно сосуществовать в сознании, целостном научном мировоззрении конкретного ученого.

Ярким примером такого ученого для меня является Андрей Владимирович Брушлинский. Анализ его научных взглядов обнаруживает, во-первых, что за полвека творческой деятельности они значительно эволюционировали. Во-вторых, эволюция не означает последовательного перехода от исследования одних проблем и использования одних методов к другим. Например, от микросемантического анализа мышления к макроаналитическому способу познания психического. Конечно же такая последовательность была: даже беглый просмотр списка публикаций Андрея Владимировича сразу дает представление о том, что большинство работ о соотношении природного и социального в детерминации психики вышли из печати раньше, чем результаты исследований проблем выбора при решении нравственных задач или сопоставления философско-психологических взглядов С.Л. Рубинштейна и С.Л. Франка.

Вместе с тем Брушлинский был большим ученым, не только чутко улавливающим парадигмальные изменения в структуре и методах психологического знания, но и способным устранять, казалось бы, непреодолимые противоречия между ними. Основой такой способности для него стали „сквозные“ фундаментальные проблемы. Их многолетнее обдумывание дало ему возможность рассмотреть их с классических, неклассических и постнеклассических позиций, а также осознать достоинства и недостатки присущих каждой из названных парадигм типов рациональности. Соответственно оказалось, что многие проблемы могут быть предметом анализа, включающего одновременное использование разных способов рациональных рассуждений.

Среди проблем, остававшихся в фокусе его внимания многие годы, были:

1) вопрос о наследственных предпосылках психического развития, соотношении биологического и социального в развитии личности;

2) принцип детерминизма, соотношение внешних причин и внутренних условий в детерминации психики;

3) проблема дискретности – недизъюнктивности и непрерывность организации психических процессов:

4) проблема общественного – индивидуального в психике человека и культурно – историческая теория мышления;

5) мышление как процесс и проблема деятельности;

6) идущие от С.Л. Рубинштейна исходные положения субъектно-деятельностной теории и проблема субъекта в психологической науке;

7) наконец, психология субъекта как целостная область психологического знания, психология созидания, ориентированная на анализ таких ценностей, как свобода, духовность, нравственность, гуманизм.

Сразу нужно отметить, что в постнеклассической психологии субъекта в сконцентрированном виде отражена тематика всех предыдущих исследований Андрея Владимировича.

Не имея возможности подробно обсудить все названные проблемы, я кратко остановлюсь только на некоторых из них.

Типичной проблемой, казалось бы, явно классической по своей сути, для Брушлинского стал вопрос о наследственных предпосылках психического развития человека. Логика решения сначала привела его к постановке проблемы биологического и социального, в которой в зародыше уже содержалась вся линия развития субъектно-деятельностного подхода и контуры психологии субъекта. Творчески развивая теорию своего учителя С.Л. Рубинштейна, Брушлинский полагал, что общение, совместная деятельность людей, вообще социальное видоизменяет и развивает биологическое, природное в человеке. Разнообразные виды активности, включающие деятельность, общение, созерцание, совокупность отношений к себе и другим, совокупность гносеологической, природной и социальной характеристик определяют субъективные способы существования психического как процесса. Субъектность оказывается сущностной характеристикой психического, сопоставимого с биологическим и социальным.

С позиций психологии субъекта проблема соотношения биологического и социального предстает в новом, преобразованном виде, а принцип субъекта выдвигается Брушлинским в качестве ведущего методологического принципа психологии. Глубинное преобразование, новое осмысление с позиций субъектно-деятельностного подхода дает психологам возможность по-новому взглянуть и на другую классическую дилемму: „бытие определяет сознание“ или „сознание определяет бытие“. Как отмечает А.В. Брушлинский в последней книге, по отношению к обеим указанным крайностям есть наиболее перспективный, как бы „третий путь“ в решении фундаментальной общей проблемы детерминизма. Он заключается в том, чтобы считать, что „не психическое и не бытие сами по себе, а субъект, находящийся внутри бытия и обладающий психикой, творит историю“.

Другой проблемой, ставшей краеугольным камнем системы научного мышления Андрея Владимировича, была идея недизъюнктивности психического. Под недизъюнктивностью психических процессов вслед за Рубинштейном он понимал целостное единство чувственного и рационального, познавательных и эмоционально-волевых аспектов психических процессов. И главное: онтологическую непрерывность, неразрывность, взаимопроникновение стадий психического процесса и слитность его компонентов, которые „никогда четко не отделены друг от друга наподобие деталей машины или циклов ее функционирования“.

Впервые эта идея была опубликована в 1973 г. и затем получила развернутую аргументацию в исследовании мышления как прогнозирования. Идея недизъюнктивности легла в основу континуальногенетического подхода к анализу сначала мышления, а затем и психики человека в целом. Концепция недизъюнктивности психики заключается в рассмотрении ее как непрерывного, развивающегося, континуально-генетического процесса. Основными свойствами процесса являются пластичность и динамическая изменчивость.

По способу собственного мышления Андрею Владимировичу была чужда идущая от аристотелевской логики привычка противопоставлять, разделять „А“ и „не-А“: абстрактное и конкретное, психологическое и физиологическое, процесс и результат формирования психологических новообразований.

Он считал, что подобные якобы „взаимоисключающие противоречия“ в действительности представляют собой такую иерархически организованную целостность, которая не требует от субъекта сделать выбор – либо одно, либо другое. Как бы это ни было трудно, современный человек должен научиться мыслить целостно и стремиться к интеграции казалось бы несовместимых противоположностей. Он не только так считал, но и доказал это на примерах решения математических задач, а затем и моральных дилемм.

В логико-математических теориях принятия решений главным способом решения является выбор из альтернатив. Такая ситуация выбора дизъюнктивна вследствие изначальной данности альтернатив. Однако в экспериментах по изучению мышления Брушлинским было обнаружено, что дизъюнктивная ситуация выбора не возникает даже в таких условиях. Испытуемый сам выявляет и формирует способы решения задачи, т. е. альтернативы не даны изначально в готовом виде. Эксперименты показали, что испытуемый на различных этапах мыслительного процесса действительно выявлял и разрабатывал несколько способов решения задачи, но в каждый данный момент субъект обдумывал только какой-то один путь решения.

Интересным шагом в направлении расширения ценностно-смысловых контекстов, в которые включались классические психологические проблемы, стало обращение Андрея Владимировича к категориям нравственности, свободы, духовности. В этом проявилось его стремление выйти за узкие рамки категории „деятельности“ и обратиться к понятию „существования“», от бытия перейти к становлению. Становление – это всегда динамика, непрерывное развитие, отрицающее, диалектически снимающее всякую дизъюнктивность.

Он считал, что даже кажущаяся очевидной необходимость осуществить моральный выбор между добром и злом, нравственным и безнравственным далеко не обязательно рассматривать как дизъюнктивную по своей сути дилемму. По его мнению, даже в этом случае выбор далеко не всегда является неизбежным. Например, для честного человека не существует выбора: совершить или не совершить бесчестный поступок. Однако в жизни очень часто бывает нелегко понять, какой поступок в данной сложной ситуации будет хорошим или плохим. В этом случае особенно сильно активизируется мышление и вообще вся деятельность субъекта, и тогда мы снова возвращаемся к проблеме процессуальности мышления. Эксперименты, проведенные на материале принятия решения об отмене смертной казни и известных дилемм Л. Колберга (явно предполагающих наличие ситуации выбора) показали, что даже такие задачи могут решаться без выбора альтернатив.

Ясность и аргументированность позиции Брушлинского в этом вопросе настолько очевидна, что критика в его адрес, приводимая одним из участников нашей конференции, мной воспринимается как недоразумение.

В основании критических суждений лежат, по крайней мере, два положения.

Первое положение. По Брушлинскому мышление является мысленным прогнозированием нового знания, в процессе которого постепенно формируются изначально не заданные критерии искомого. В то же время утверждается, что человек нередко действует по заранее выработанным критериям. Тип используемых критериев якобы может служить основанием для разделения мышления на конкретное, аналитическое и абстрактное, синтезирующее.

Однако, во-первых, дихотомическое разделение абстрактного и конкретного с точки зрения современной научной методологии выглядит странно. Экспериментальные исследования в психологии мышления, психологии развития и других областях дают ясное представление не о дихотомии, а взаимной дополнительности конкретного наглядно-действенного и абстрактно-логического мышления. Они также свидетельствуют о динамических сочетаниях разных типов мышления. Корректнее их было бы считать такими едиными психическими образованиями, которые существуют в одном и том же образно-понятийном континууме мыслительной деятельности. Дискретное разделение типов мышления скорее соответствует логике, чем психологии мышления.

Во-вторых, по моему мнению, проблема соотношения требуемого и искомого при решении задач в интерпретации Брушлинского (особенно позднего периода его творчества) далеко выходит за пределы психологии мышления. Опираясь на рубинштейновскую категорию долженствования, в духе постнеклассической науки он формулирует ее как проблему соотношения сущего и должного. При решении задач искомое для него было ничем иным, как поиском должного через фактическое. Решение задачи – это одновременно и поиск должного, и поиск сущего.

Впоследствии, при обращении к иным ценностным контекстам, например психологического анализа духовности, вопрос был поставлен шире. Мир, как он есть, описываемый и воспринимаемый ученым, становится тем же, что и мир, который ценит и в котором хочет жить субъект. При пристрастном субъектном рассмотрении мир, который есть, становится миром, который должен быть. Следовательно, познавательное суждение для субъекта оказывается совпадающим с ценностным суждением, сущее совпадает с должным, а факт становится ценностью. Такая логика рассуждений привела Андрея Владимировича к размышлениям над парадоксом между Бытием и Становлением, сформулированном А. Маслоу. Путь к разрешению парадокса он видел только в недизъюнктивном по своей природе психическом развитии субъекта.

Второе положение. Его корни – в психофизиологической проблеме: якобы дискретные физиологические процессы порождают недизъюнктивные психические. Эта точка зрения основана на представлении о внутреннем противоречии между непрерывностью мыслительных психических процессов и дискретной импульсной активностью нейронов. Однако известно, что с позиций системного подхода функции описываются как достижения целостных результатов. Их можно и нужно соотносить с целостным индивидом, но нельзя с отдельными его анатомическими особенностями. Брушлинский настолько ясно написал об этом в статье «Субъектно-деятельностная концепция и теория функциональных систем» (1999), что, как мне кажется, тут добавить нечего.

Я больше не буду останавливаться на этом вопросе, потому что у нас на конференции еще будет возможность подискутировать на эту тему.

Очевидно, что последний период творчества Брушлинского характеризовался «экспансией» его исследований в такие области, которые некоторые считали некорректно исследовать психологическими методами. На самом деле его интерес к проблемам демократии, тоталитаризма, свободы просто отражал обращение к иным ценностно-смысловым контекстам, соответствующим постнеклассическому способу мышления.

Эволюция научных взглядов ученого очевидна: с каждым годом для него все более значимыми и интересными становились закономерности формирования вершинных проявлений психологии субъекта – духовности, нравственности, свободы, гуманизма. Он считал, что гуманистичность психологии неразрывно связана с духовностью, духовной деятельностью человека. Его научный подход расширяет горизонты наших представлений о человеке как нравственном и духовном субъекте. Понятие духовности играло чрезвычайно важную роль в мировоззрении Андрея Владимировича. Он не сводил духовность к религиозности и не переставал подчеркивать, что дух, душа, духовное являются не над-психическим, а различными качествами психического как важнейшего атрибута субъекта. Однако он всерьез задумывался о сущности души и духовного Я субъекта и в этом контексте сравнивал основания научно-психологического и религиозного знания. Не удивительно, что он написал очень глубокую и интересную статью о незаурядном российском религиозном мыслителе С.Л. Франке.

Подводя итоги, с чувством удовлетворения отмечу, что А.В. Брушлинский завершил свою жизнь целой серией трудов, достойных большого ученого. В них представлен целостный, оригинальный и сформированный вариант психологии субъекта. Принципиальная новизна психологии субъекта заключается главным образом в трех основных положениях: в значительном расширении представлений о содержании активности как фактора детерминации психики; в переходе от микросемантического к макроаналитичес-кому методу познания психического; в целостном системном характере исследования динамического, структурного и регулятивного планов анализа психологии субъекта. Сегодня психология субъекта является методологической основой эмпирических исследований проблем понимания человеческого бытия. Например, изучения онтогенетически ранних этапов становления человеческой субъектности; исследования соотношения характеристик индивидуального и группового субъектов; субъект-субъектных и субъект-объектных типов понимания высказываний в межличностном общении; анализа когнитивных и экзистенциальных составляющих самопонимания субъекта, а также многих других интересных и перспективных направлений психологических исследований.

Смысловая теория мышления О.К. Тихомирова

Бабаева Ю.Д, Березанская Н.Б., Васильев И.А., Войскунский А.Е.

Москва

Смысловая теория мышления (СТМ) в течение ряда лет развивалась О.К. Тихомировым и его учениками на основе методологии деятельностного подхода А.Н. Леонтьева. Она направлена на изучение закономерностей потребностно-мотивационной, целевой и эмоционально-смысловой регуляции мыслительной деятельности, а также раскрытие особенностей ее детерминации новыми социокультурными условиями и используемыми средствами – современными информационными технологиями. В СТМ кроме указанных А.Н. Леонтьевым структурных единиц деятельности экспериментально выделен и исследуется ряд дополнительных составляющих – динамические смысловые системы, операциональные смыслы, неосознаваемые предвосхищения будущих результатов (гипотезы), целевые контексты, критерии оценивания, эмоционально-установочные комплексы, знания, новые виды средств («орудий») и др.

Цикл относящихся к СТМ работ характеризует систематический макро- и микроанализ структурно-функциональных компонентов мышления в их взаимосвязи. Методическая специфика большинства исследований состоит в синхронизированной регистрации вербальной продукции («рассуждение вслух»), объективных параметров деятельности (движений глаз, осязательной активности) и психофизиологических показателей эмоциональной активации (КГР, частота пульса). Это обеспечивает соотнесение процессуальных и содержательных аспектов анализа мышления.

СТМ делает основным предметом анализа механизмы творческой реализации мыслительной деятельности и условия ее «саморазвития», акцентируя особое внимание на новообразованиях, формирующихся в деятельности и личности субъекта мышления. СТМ преодолевает методологическую несостоятельность раздельного анализа факторов субъектной и объектной детерминации мышления. Интеграции этих факторов служит исследование эмоционально-смысловой регуляции решения. Центральной проблемой для СТМ стало изучение процессов смыслообразования.

Отметим наиболее значимые открытия и новые научные факты, накопленные в ходе развития СТМ.

1. Микроструктурный анализ мыслительной деятельности позволил уточнить представления о механизмах влияния мотивации и выделить структурирующую функцию мотива, которая определяет характеристики формирующихся в деятельности целей. Целевые структуры мышления в условиях варьирования содержания и силы мотивации преобразуются следующими способами: путем включения и/или исключения ряда целей и их элементов, изменения содержания конечных и промежуточных целей; трансформации взаимосвязей и/или иерархических отношений между целями; сдвигов соотношений рутинных и творческих, вербализованных и невербализованных компонентов деятельности. При повышении значимости мотивации увеличивается число выдвигаемых гипотез, количество найденных решений, их оригинальность, формируются новые способы анализа ситуации, может возрасти время работы, что обеспечивает «удержание на проблеме». Структурирующая функция проявляется в актуализации скрытых свойств познаваемых объектов, преодолении «психологической инерции», нарастании активности (выходе за пределы инструкций), стремлении к нестандартным решениям, повышении гибкости мышления, включении процессов воображения и др.

Содержание мотива определяет смысловое (и связанное с ним «эмоциональное») развитие процесса решения: динамику эмоциональной насыщенности поиска, субъективные параметры переживаний, предметную направленность эмоций. Эмоции, выполняя сигнальную роль по отношению к новообразованиям, интегрируют отдельные мыслительные акты в целостную деятельность и детерминируют процессы смыслообразования.

В отличие от традиционных корреляций между интенсивностью и/или содержанием мотивации и общей продуктивностью решения, в СТМ экспериментально зафиксированы и объяснены механизмы мотивационной регуляции мышления. Она осуществляется через изменения в смысловом и целевом уровнях деятельности. Структурирующая функция мотива образует уникальность конкретной формы деятельности, определяя своеобразие содержательных и динамических аспектов целевой структуры.

2. СТМ раскрывает условия зарождения познавательных потребностей и их «опредмечивания» в ходе решения задач; изучены конкретные механизмы инициации мыслительной деятельности. Ключевой момент – обнаружение противоречия внутри познавательного поля. Эмоции сигнализируют о противоречии и регулируют его поиск, направляют логические процессы и вербальные оценки, что ведет к постановке гностических целей и развертыванию познавательной деятельности. Формирующиеся в процессе решения поисковые познавательные потребности «опредмечиваются» в замыслах, в критериях выделения зоны поиска, в промежуточных целях, в новых способах деятельности.

При совместном решении задач и/или общении, в том числе опосредствованных информационными технологиями, реализуется процесс двойного опредмечивания познавательных потребностей. Это побуждает к выполнению специальных социально-перцептивных действий, реализации ориентировочной стадии коммуникативных действий, осуществляемых с помощью вербальных и невербальных средств: изменения структуры диалога, риторических приемов, способов самопрезентации и т. п.

Согласно СТМ, развитие познавательных потребностей в интеллектуальной деятельности связано с тем, что за счет эмоциональной фиксации процессов целе- и смыслообразования новые продукты (знания, способы решения и т. п.) обретают речевую форму, становясь осознанными предметами потребностей. Этот механизм определяет «ненасыщаемость» познавательных потребностей, их самовоспроизводимость и возможность постоянного усложнения.

3. Для СТМ целеобразование – необходимый момент становления мыслительной деятельности и развития ее смысловой регуляции. Детерминированные мотивами процессы целеобразования должны соответствовать условиям реализации действий и обеспечивающим их операциям; на первый план выдвигается проблема раскрытия механизмов согласования в цели «внутренних» (субъектных) и «внешних» (объектных) требований.

В экспериментах доказано, что процесс порождения целей включает взаимодействие неосознаваемых и осознаваемых компонентов. При анализе микроструктуры мыслительного процесса введено понятие «операциональный смысл» для обозначения неосознаваемых психических отражений условий и элементов задачи, групп ситуаций и др., определяемых отношением реализуемой цели к осуществляемым операциям. Операциональные смыслы шире своих вербализованных эквивалентов, имеют разную структуру, развиваются за счет вовлечения во всё новые связи с другими элементами, взаимодействуют друг с другом, способствуют вербализации ключевых элементов. В ходе мыслительной деятельности формируются невербализованные предвосхищения будущих результатов, что предшествует выделению цели как отдельного сознательного элемента структуры этой деятельности, влияет на ее содержание и способы функционирования.

Превращение внешнего требования в реальную цель зависит от соотношения содержаний цели и целевого контекста, на основе которого доопределяются личностный и операциональный смыслы цели. При порождении цели осуществляется оценивание предметной ситуации в эмоциональной и в вербальной форме. Эмоциональная оценка указывает на возможность постановки познавательной цели, предшествуя «акту объективации», направляя поиск и инициируя его. Переход от потребности к предметной цели есть переход от эмоциональных оценок к вербальным, от предвосхищения цели – к её конкретизации. Цели возникают в качестве формы осознания смысла в ходе экспликации различных смысловых образований: смысловой установки – при формировании абстрактной цели, и операциональных смыслов – в случае конкретной цели. Эмоциональная активация возникает, когда операциональные смыслы начинают удовлетворять требованиям конечной цели: до этого правильные действия «не узнаются» ни на уровне сознания, ни эмоционально.

Взаимозависимость процессов целе- и смыслообразования детерминирует и процесс группового решения. Формирование общих гностических целей является результатом «пересечения» систем смыслов, актуализирующихся общим объектом мыслительной деятельности. Наряду с предметными целями выделен специальный класс коммуникативных целей, обеспечивающих регуляцию совместного решения; проведена их классификация и показаны особенности воздействия на предметные цели.

Выявленные СТМ механизмы целеобразования, относящиеся к потребностно-мотивационной и эмоциональной сферам, определяют особенности формирования и развития целевой структуры в зависимости от взаимодействия смысловых образований на уровне деятельности (личностные смыслы) и на уровне действия (операциональные смыслы).

4. СТМ по-новому раскрывает значение эмоций в регуляции мыслительной деятельности. Экспериментально обнаружены следующие феномены: «эмоциональное решение», «эмоциональное закрепление», «эмоциональное обнаружение проблемы», «эмоциональное наведение», «эмоциональная коррекция»; прослежены конкретные механизмы их влияния на различных этапах процесса решения задачи.

Нахождению нового принципа решения предшествует эмоциональная активация, переживаемая как «чувство близости решения». «Эмоциональное решение» выступает как механизм регуляции последующих стадий вербализации и коррекции поиска. Эмоциональное закрепление фиксирует компоненты, приобретающие смысл в ходе мыслительной деятельности. Эмоциональное наведение обеспечивает возврат (по смысловым связям) поиска к ранее эмоционально окрашенным компонентам. Механизм эмоциональной коррекции регулирует поисковые действия в соответствии с возникшими интеллектуальными эмоциями.

Основу регуляции поиска решения составляет «функциональная система интегрированных эмоциональных и когнитивных процессов» – динамическая смысловая система (ДСС). В этой системе эмоции являются оценками смысловых новообразований. ДСС проходит в своём становлении ряд стадий. На стадии инициации возникает эмоциональное предвосхищение, выделяется предмет мыслительной деятельности (гностическое противоречие). На стадии целеобразования эмоционально предвосхищается и выделяется общий проект преобразования проблемной ситуации – «эмоциональное решение». Этому предшествуют процессы сдвига эмоциогенных зон и эмоциональной кумуляции. Конкретизируясь, общий проект приводится к форме акцептора результатов действия. На стадии реализации эмоции участвуют в обнаружении и поддержке соответствующих данному акцептору действий.

Таким образом, в СТМ подчеркивается предвосхищающий и эвристический характер интеллектуальных эмоций. Теоретически и экспериментально обосновано, что личностный смысл развивается посредством подсистемы операциональных смыслов. Эмоции «ставят задачу на смысл» и являются «чувственной тканью смысла». Интеллектуальные эмоции формируют структуру мыслительной деятельности в соответствии со смысловым развитием ситуации поиска решения. Безусловная заслуга СТМ – доказательство несостоятельности представлений об исключительно негативной роли эмоций в мышлении и демонстрация ограниченности механистических взглядов на закономерности эмоциональной регуляции мышления.

5. При изучении специфики мыслительной деятельности в информационную эпоху СТМ фиксирует преобразование мыслительной деятельности в условиях новых форм орудийного опосредствования, а также психологические последствия внедрения информационных технологий. Выявлены основные принципы, виды и направления преобразований интеллектуальных, аффективых и коммуникативных подструктур познавательной деятельности. Они состоят в особом развитии потребностей при работе с компьютерами; различиях в представленности творческих и рутинных компонентов в составе деятельности; изменении содержательной, структурной и процессуально-динамической стороны мотиво-, целе- и смыслообразования; видоизменении традиционных форм понимания (в диалоге с компьютером и в опосредствованном компьютерными сетями диалоге между людьми); оперировании знаниями; проявлении «компьютерной тревожности» и специфических защитных механизмов; преобразовании деятельности в зависимости от характеристик языков программирования; возникновении новых удаленных типов человеческих общностей; трансформации «образа» партнера по общению; развитии новых форм речи; появлении феноменов хакерства или синдрома «зависимости от Интернета»; тенденции к отмиранию определенных психических функций и формированию новых способов организации и регуляции деятельности.

Таким образом, обнаруживается сложность, неоднозначность и противоречивость процессов преобразования познавательной деятельности и наблюдаемых психологических последствий внедрения информационных технологий. Проанализированы особенности преобразования и механизмы регуляции многократно опосредствованной деятельности, ее содержания и строения. Выявлены глобальные преобразования, связанные с изменением личности пользователей новых информационных технологий.

6. Существенный вклад внесла СТМ в понимание механизмов творчества: деятельность считается в СТМ тем более творческой, чем шире ряд возникающих в актуалгенезе новообразований и чем к более высокому уровню структурных единиц деятельности они относятся. Эти новообразования – не «мертвые» продукты осуществленной деятельности, а компоненты ее развивающейся и усложняющейся регуляции. Динамика творческой деятельности состоит в развитии и ее предмета, и детерминант и механизмов ее регуляции. Роль личностной регуляции возрастает при переходе к сложным формам осуществления деятельности, в которых высок удельный вес творческих компонентов.

СТМ обогащает понимание ряда известных в психологии фактов. Так, феномен «эмоционального решения» меняет представление об инсайте как мгновенном и спонтанном осознании принципа решения (или самого решения), показывая сложное взаимодействие вербализуемых и невербализуемых компонентов его подготовки и «выхода в план сознания», а также роль смыслового развития и эмоционально-оценочных механизмов.

Переход от феноменологического описания «чувствительности к проблемам», что считается устойчивой личностной чертой, к конкретному исследованию с позиций СТМ позволил раскрыть детерминанты процесса обнаружения проблемы и его индивидуально-типичные формы, связанные с мотивацией, психологической защитой, местом в структуре деятельности.

Проведенные в рамках СТМ работы дают основания утверждать, что понятие «интуиция» относится к ряду механизмов, обеспечивающих участие неосознаваемых психических процессов в творческом мышлении. Среди них: неосознаваемые предвосхищения будущих результатов; побочные продукты целенаправленного действия; операциональные смыслы элементов действия в их отношениях друг к другу; динамические системы операциональных и личностных смысловых образований; смысловые и целевые установки; эмоционально-установочные комплексы; целевой контекст; невербализуемые исследовательские операции; оценочные системы, включающие критерии и результаты эмоциональных и когнитивных оценок; рефлесивно непроработанные фрагменты опыта и др.

Подводя итоги, фундаментальными достижениями СТМ представляются: установление единства функционирования когнитивных и аффективных компонентов мышления, определение роли эмоционально-смысловой регуляции, расширение традиционных представлений о функциях эмоций (выявление регулирующей, предвосхищающей, интегрирующей функций), о видах и динамике смысловых образований, обнаружение новых закономерностей развития познавательной мотивации и механизмов ее влияния на организацию деятельности (структурирующая функция мотива), раскрытие форм взаимодействия осознаваемых и неосознаваемых процессов в мыслительной деятельности, выявление основных типов преобразования интеллектуальной деятельности, опосредствованной информационными технологиями.

Подготовлено при поддержке РГНФ, грант № 03-06-00131а

Раздел 2
Методологические проблемы психологии в трудах А.В. Брушлинского и О.К. Тихомирова

Взаимоотношения понятий «операциональный смысл» и «недизъюнктивность мышления» в концепциях О.К. Тихомирова и А.В. Брушлинского

Беспалов Б.И.

Москва

О.К. Тихомиров в «смысловой теории мышления» (1984) рассматривает мышление человека как «процесс решения задачи» в некоторой проблемной ситуации. В структуре задачи выделяются требования к ее решению, которое нужно найти или получить путем преобразования ситуации, и условия, определяющие пути и способы реализации требования. К условиям задачи относятся воспринимаемые, представляемые или словесно описанные элементы ситуации, между которыми возможны пространственные, функциональные и другие отношения.

Например, в шахматной задаче элементами ситуации являются клетки шахматной доски и фигуры, а требование задачи – поставить мат за заданное число ходов. Пространственные отношения между элементами выражаются как «пешка стоит на поле е4 и слева от ладьи». Функциональные отношения элементов определяются правилами преобразования ситуации и выражаются как «поля d5 и f5 под ударом пешки», «пешка препятствует ходу ладьи» и пр. Функциональные отношения элементов выявляются при проигрывании человеком возможных ходов. Исследовательские действия «проигрывания» возможностей фигур объективируются в движениях глаз и занимают основное место в процессе решения задачи.

Выявленные в исследовательских действиях функциональные отношения объекта называются его «операциональным смыслом». Операциональный смысл – это особая форма психического отражения объекта, которая не совпадает полностью с его объективным значением, «так как из поля объективных значений (всех функциональных отношений объекта – Б.Б.) поисковыми актами выделяются лишь некоторые (и меняющиеся) характеристики объекта». Операциональный смысл объекта – это не перцептивный образ, отражающий цвет, форму и положение объекта, и не понятие, фиксирующее устойчивые, внеситуативные признаки объекта, способы его преобразования, абсолютную ценность, и не личностный смысл, остающийся постоянным при решении задачи, не обладающей для субъекта высокой значимостью. Операциональный смысл может быть невербализованным или выраженным в языке, им может обладать элемент ситуации, попытка решения задачи и ситуация в целом.

Согласно «процессуальной концепции мышления» А.В. Брушлинского «мышление берет свое начало в проблемной ситуации, которая затем преобразуется в задачу, или проблему, содержащую определенные условия и требования (вопрос)» (1996). Взаимосвязь между условиями задачи (космический корабль, невесомость, свеча и т. д.) и ее требованием (т. е. вопросом – будет ли при таких условиях гореть свеча), называется «основным отношением задачи». В процессе решения задачи ее основное отношение непрерывно (недизъюнктивно) развивается из состояния предварительного прогноза решения в дифференцированное «искомое решение». При этом отсутствует процесс «сличения» текущего решения с заданным, искомым образцом, ввиду отсутствия последнего на промежуточных стадиях процесса.

Решение задачи рассматривается как «недизъюнктивный» мыслительный процесс «анализа через синтез», в котором анализируемые объекты (условия и требование задачи) вступают в новые отношения, благодаря чему основное отношение задачи трансформируется в искомое решение, а условия и требования задачи дифференцируются и выступают в новых качествах и характеристиках. Так, процесс горения свечи (один из элементов основного отношения задачи), вступая в отношение с плавящимся в невесомости парафином (другой элемент отношения), начинает проявляться в новом качестве – пламя свечи будет залито парафином и погаснет.

«Недизъюнктивность» психического процесса, в частности, процесса мышления, означает, во-первых, единство познавательных и эмоционально-волевых аспектов психического процесса, пронизанность познания чувствами, эмоциями, волевыми тенденциями (С.Л. Рубинштейн, 1973). Во-вторых, онтологическую непрерывность (неразрывность, взаимопроникновение) стадий процесса и «размытость» его компонентов, которые «никогда четко не отделены друг от друга наподобие деталей машины или циклов ее функционирования» (А. В. Брушлинский, 1979). В третьих, специфическую целостность психического процесса, обусловленную неосознаваемостью возможных путей решения задачи или неразличимостью временного порядка способов ее решения, что проявляется в инсайтах, в «интерференциях», Струп-эффектах и пр. (Б.И. Беспалов, 2003).

Первое значение понятия «недизъюнктивность» обосновано, в частности, данными О.К. Тихомирова и Ю.Е. Виноградова о том, что при положительном эмоциональном возбуждении, возникшем при успешном решении вспомогательной шахматной задачи, эта задача оказывает сильное «наводящее» влияние на решение основной задачи. Когда же при неуспешном решении основной задачи возникала отрицательная эмоция, то она подавляла положительные эмоции при решении вспомогательной задачи. В этом случае при повторном предъявлении основной задачи ее решение не достигалось.

Второй аспект «недизъюнктивности» мышления, раскрытый А.В. Брушлинским, сопоставим с описанным О.К. Тихомировым процессом развития и взаимодействия невербализованных смыслов элементов ситуации, путем их включения в разные системы связей и отношений.

Третий аспект «недизъюнктивности» мышления можно соотнести с целостностью невербализованного операционального смысла взаимодействующих «элементов ситуации» или осуществляемых в зрительном плане «попыток решения» шахматной задачи. Представляемые в «дереве игры» возможные попытки (пути) решения шахматной задачи логически различны. «Однако в реальной поисковой деятельности попытки не являются отдельными образованиями, а находятся между собой в смысловой (недизъюнктивной – Б.Б.) связи» (О.К. Тихомиров, 1984).

Таким образом, понятия «недизъюнктивность» мышления и «операциональный смысл» объекта отражают разные, но взаимосвязанные аспекты мыслительного процесса и его результата.

Методологические поиски А.В. Брушлинского в контексте проблемы интеграции психологического знания

Блок О.Г.

Караганда

В начале 80-х годов А.В. Брушлинский провел сопоставление основных категорий двух ведущих концепций того времени: «анализа» и «синтеза» в теории психического как процесса и «значения» и «смысла» в теории деятельности А.Н. Леонтьева. Выполненное в рамках психологии мышления с целью преодоления дуализма индивидуального и общественного, субъекта и объекта, данное сравнение приобретает сегодня смысл попытки преодолеть дезинтегрированность психологии, и в этом качестве рассматривается ниже.

Дуализм, разрыв между значением и смыслом А.В. Брушлинский видел в рассуждении А.Н. Леонтьева о том, что значение (знание) со временем может утратить полноту, а его смысл для человека в новой ситуации, напротив, может стать иным, например, более глубоким. Смысл отрывается «от значения, т. е., по существу, от объекта» и «вычерпывает» свое новое содержание не из объекта, а, очевидно, получает его только от субъекта, теперь уже не взаимодействующего с объектом» (А.В. Брушлинский, 1982). Возможность монистического решения заключалась для А.В. Брушлинского в фундаментальном положении «о непрерывности взаимодействия человека с миром (субъекта с объектом…). Поскольку одним из психологических механизмов такого взаимодействия является анализ через синтез, то значение и смысл выступают, прежде всего, как постепенно раскрываемые субъектом разные качества одного и того же объекта, включаемого в разные системы связей и отношений» (А.В. Брушлинский, 1982). Это – суть решения. Рассмотрим его в интересующем контексте.

Оно строилось на основе отождествления онтологических (человек и мир) и гносеологических (субъект и объект) категорий, а через них и самих подходов (А.Н. Леонтьев решал проблему образования мира человека, а А.В. Брушлинский – взаимодействия субъекта с объектом). Отождествление удерживало обсуждение в контексте общей проблемы связей, отношений, но снимало основные противоречия между теориями – исключало вопросы, которые не имели смысла в теории психического как процесса, и были актуальны для теории деятельности: проблемы действия и избирательности связей человека с миром, для понимания механизма которых и вводились категории значение и смысл. Только при этом условии было возможным сопоставление обоих подходов. Сегодня, благодаря утверждающемуся пониманию науки как открытой самоорганизующейся системы, становится предельно ясным, что, согласно законам самоорганизации, сопоставимыми, взаимодействующими могут быть лишь тождественные, т. е., соответствующие в своих основаниях, теории. Т. о. ход, пусть осуществленный А.В. Брушлинским только логически, отразил в себе условие движения науки по линии усложнения ее самоорганизации и сделал явным то, что концепции, реализующие разные типы мышления, взаиморазвиваться, взаимообогащаться не могут. Для этого необходимо выйти из плоскости сопоставления категорий, подняться над ними и выделить такую систему, которая позволила бы соединить теории, раздельно описывающие бытие и диалектику психологических явлений. Что это за система, можно прояснить, отталкиваясь от идеи А.В. Брушлинского.

Различия обоих теоретических подходов проявились в изучении одной и той же системы фактов. В теории деятельности значения преломляют мир объектов для человека, т. е. связывают субъективное с объективным, безотносительно к его актуальным потребностям. Смыслы осуществляют эту связь иначе – применительно к действующей личности, т. е. раскрывая отношения между потребностью и соответствующим ей предметом. Без значения невозможно сознавать мир как таковой. Без смыслов человеку невозможно связать реальность означенного мира «с реальностью самой его жизни в этом мире» (А.Н. Леонтьев, 1975). Связь, устанавливаемая смыслами, указывает, т. о., на реальность особого рода – субъект-объектную реальность. Источником ее возникновения является деятельность, но каков способ ее существования, – на этот вопрос данный подход ответа не дает. В концепции А.Н. Леонтьева значения и смыслы раскрывают систему отношений человека с миром.

В теории же психического как процесса значения и смыслы сами раскрываются в системе отношений субъекта с объектом как качества объекта. Анализ и синтез среди прочих качеств объекта открывают и смыслы как его прирожденные качества. Качества объекта – данность, существующая всегда, поэтому вопрос об их возникновении бессмысленен: они раскрываются субъектом при взаимодействии с объектом. Таким образом, взаимодействие становится способом существования смысла для субъекта, т. е. смысл обнаруживает процессуальное бытие.

В итоге изучаемое обеими теориями явление смыслов предстает как процессуальное отношение, как единство действия и взаимодействия, т. е. как явление, обладающее признаками самодетерминациии и самодвижения сложного субъект-объектного целого. Это суть признаки системного бытия, обеспечивающие исходной системе открытость и способность к самоорганизации и развитию. Следовательно, именно в такой системе лежат истоки подлинного объединения взаимоисключающих концепций и теоретических подходов.

Данный вывод дает понимание того, что достичь интеграции, собрать в систему разрозненные знания о психике, полученные на основе различных методологических позиций, можно лишь тогда, когда в основание науки в качестве предмета положена живая, реально функционирующая и развивающаяся система.

Таким образом, итог, к которому подводит проведенный анализ сопоставления основных категорий двух концепций, лежит в плоскости решения вопроса о внутренней тенденции развития психологии, что определяет ценность самого предпринятого А.В. Брушлинским шага.

К проблеме изучения генезиса познавательной деятельности

Джакупов С.М.

Алматы

Исследование целеобразования (О.К. Тихомиров) в условиях перехода от совместной практической деятельности к совместной мыслительной деятельности, являясь достаточно адекватной моделью для изучения генезиса познавательной деятельности, позволяет акцентировать внимание на его процессуальной стороне. При этом, говоря языком А.В. Брушлинского, удается «схватить» недизъюнктивную сущность мышления.

Процесс преобразования практической деятельности совокупного субъекта в мыслительную деятельность индивидуального субъекта есть не что иное, как развернутое в пространственно-временных плоскостях формирование и развитие самого субъекта познавательной деятельности. Познавательная деятельность, изначально детерминируя активность субъекта, (именно на эту сторону активности обращал внимание П.Я. Гальперин, говоря о примате ориентировочной деятельности) сама является своеобразным результатом процесса субъект-субъект-объектного взаимодействия.

При таком подходе возникает специальная задача анализа роли общения в процессе преобразования индивидуальных по форме и практических по содержанию деятельностей в совместную по форме и мыслительную по содержанию деятельность. Актуализируется проблема формирования совместной деятельности, которая с необходимостью подводит нас к проблеме взаимосвязи общения и мышления.

В исследованиях, проведенных под руководством Б.Ф. Ломова, была показана качественная и количественная перестройка познавательных процессов в условиях совместной деятельности и общения по сравнению с индивидуальной деятельностью (Ломов, 1980, 1984). Констатировалось существенное влияние общения на мыслительные процессы разного уровня: от усвоения понятий до решения творческих задач. В качестве основных детерминант, обусловливающих влияние общения на мышление, рассматривались общий фонд информации, специфические механизмы регулирования динамики индивидуальных познавательных процессов, совместные стратегии решения задач и общий для группы стиль деятельности. При этом чаще всего сложнейшая взаимосвязь мышления и общения сводилась к процессам накопления информации в «общем фонде информации», что положительно сказывалось на результатах совместного мышления индивидов.

Не соглашаясь с такой трактовкой взаимосвязи мышления и общения, мы хотим подчеркнуть, что для того чтобы общий фонд информации выступил актуально для каждого участника совместной деятельности, необходимо, чтобы он был вначале презентирован каждому субъекту, стал достоянием его сознания. В пользу этого свидетельствуют результаты экспериментов Я.А. Пономарева (1981) по изучению решения творческих задач в условиях общения. В этих исследованиях побочный продукт деятельности выступал в качестве «ключа к решению» задачи лишь в процессе его осознания другими участниками деятельности, в то время как для решающего задачу субъекта он мог оставаться неосознанным и потому бесполезным.

Исследования, проведенные под руководством А.В. Брушлинского (1982), явились своеобразным продолжением рассмотренных выше работ и позволили обнаружить явления «психологической слепоты и глухоты», указывающие на недостаточность информационной интерпретации взаимосвязи общения и мышления. Как отмечается, «новая идея сама по себе не поднимает процесса мышления всех членов группы на общий уровень, который может быть достигнут только в случае совпадения или сближения их содержания». И далее «сближение содержания мышления партнеров происходит как постепенное понимание идей друг друга и включение их в систему связей и отношений каждого из них». Но такое объяснение еще не раскрывает подлинной сути «психологической слепоты и глухоты». Для этого надо, по крайней мере, объяснить, что значит в психологическом отношении «постепенное понимание идей».

Мы склонны полагать, что общий фонд информации, формируемый в условиях совместной мыслительной деятельности, действительно выступает в качестве дополнительного источника активности индивида, но только в случае его «присвоения», принятия каждым субъектом деятельности. А это, в свою очередь, определяется актуальной структурой личности, ее направленностью, в конечном счете, ее «динамической смысловой системой» (Выготский, 1982).

Реализация принципа единства общения и мышления в конкретном психологическом исследовании приобретает чрезвычайную актуальность в связи с изучением генезиса познавательной деятельности. Одним из путей реализации этого принципа является изучение целеобразования в совместной мыслительной деятельности, которое позволяет обнаружить взаимосвязь между «динамическими смысловыми системами» и «общим фондом информации». Это, в свою очередь, дало возможность перекинуть своеобразный методологический мостик между личностными и когнитивными составляющими познавательной деятельности субъекта и достаточно близко подойти к истокам познавательной активности личности в условиях специально разработанной нами схемы экспериментально-эмпирического исследования.

Контуры постнеклассической парадигмы в творчестве О.К. Тихомирова

Клочко В.Е.

Барнаул

Творчество Олега Константиновича Тихомирова еще не осмыслено с точки зрения его вклада в методологию научно-психологического исследования. Чтобы осмыслить этот вклад необходимо выйти за пределы психологии мышления, того проблемного и предметного поля, разработке которого посвятил свою жизнь О.К. Тихомиров. Насколько его идеи соответствовали объективным тенденциям развития психологии? Мне кажется, что многие из них носили настолько опережающий характер, что именно это и затрудняет анализ научного вклада ученого. Теперь, когда я сам испытал, насколько трудно приживается идея, которая каким-то образом опережает свое время, становится более понятным драматизм личной и научной судьбы учителя.

Только в 1994 году О.К. Тихомиров открыто признался в особенности выбранного им пути, но это было только признание, сам путь фактически уже был пройден. Но даже в 1994 году его позиция была своего рода вызовом: мысль о том, что психика – не отражение реальности, а ее порождение, даже сегодня может вызвать гнев у истинного «материалиста». Поиск «переходных форм» между Духом и Материей, начатый Л.С. Выготским, был продолжен О.К. Тихомировым в процессе изучения мышления, этой «высшей формы отражения». Обвинение в «спиритуализации материи» и сегодня может выглядеть достаточно грозным, а в конце 60-х, когда стали поступать экспериментальные данные о субъективных измерениях, которые имеет проблемная ситуация, о «неформальной, ценностно-смысловой структуре», порождающейся в мыслительной деятельности и надстраивающейся над предметно-логическим ее основанием, говорить об этом было и вовсе непросто.

Когда Р. Уилсон с сожалением пишет об отсутствии заметных эффектов от его многолетних усилий по привитию американцам навыков галилеевского мышления, то легче оценить впечатление, которое могли произвести идеи, порожденные мышлением более высоким, чем галилеевское. Галилеевское мышление, как его понимал К. Левин, это мышление способное открыть такие качества предметов и явлений, которые могут быть обнаружены, только если иметь в виду целостную систему. Они не могут быть обнаружены даже при самом тщательном анализе изолированного предмета. О.К. Тихомиров приучал нас к другому мышлению, к тому, что могут быть качества порождаемые системой, на которые она опирается в своем дальнейшем развитии. Противоречие заключалось в том, что мы были вынуждены, реально исследуя самоорганизацию мышления, говорить и писать о его саморегуляции – вполне в духе времени, когда психика понималась в качестве того, что регулирует взаимоотношения человека с окружающей его «объективной реальностью», ориентирует в ней. Развитие синергетических идей постепенно сблизит понятие «самоорганизация» со способом существования открытых систем, но в конце 60-х было слишком рано рассуждать о принципе избирательности в психологических системах. Казалось бы уже 30 лет прошло с тех пор, как Л.С. Выготский заявил о том, что функция психики заключается не в отражении, а в том, что она представляет собой «орган отбора», «решето, процеживающее мир», но эту идею заметили далеко не все даже из тех, кому были доступны его труды. Господствующая идеология настаивала на том, что между субъектом и объектом не может стоять никакая «третья реальность», одно признание которой уже не только намекнет на непознаваемость мира, но явится сразу как форма проявления агностицизма. А в наших исследованиях эта третья реальность просто «выпирала», реально доказывая гипотезу Л.С. Выготского о призвании психики не отражать объективную реальность, а «субъективно искажать» ее в пользу человека – «чтобы можно было действовать». В лаборатории О.К. Тихомирова изучали становление смыслов как формирование того, что устанавливает направление мыслительной деятельности, ее избирательность, т. е. выступает в качестве «параметров порядка», в которых представлено сразу и внутреннее и внешнее, субъективное и объективное. Это было еще в конце 60-х и начале 70-х прошлого века. Лишь в 1994 Г. Хакен (и Португали) придут к выводу о том, что взаимодействие внутреннего и внешнего порождает параметры порядка, которые по своей природе являются внутренне-внешними (в кн. «Принципы работы головного мозга», Берлин, 1996).

Казалось бы, что дела у наших коллег, изучавших мышление как процесс, обстояли несколько лучше. Мы, изучая мышление как деятельность, могли фиксировать процессы порождения психологические новообразований и пытались выяснять их роль в детерминации, направленности, избирательности мыслительной деятельности. Научная школа другого замечательного психолога А.В. Брушлинского, выходя к тем же феноменам, интерпретировала их в духе галилеевского мышления. Например, значения, смыслы и ценности понимались как разные качества одного и того же объекта, которые открываются по мере включения объекта в разные системы связей и отношений. Это позволяло теории удержаться в рамках парадигмы отражения. Сложным для нас оставался вопрос о порождении системных сверхчувственных качеств в актах взаимодействия, которое мы не смогли тогда оценить именно в его порождающем эффекте. Для теории С.Л. Рубинштейна – А.В. Брушлинского, в которой как фундаментальное рассматривалось положение о непрерывном взаимодействии человека с миром, как не странно, камень преткновения оставался тем же самым. Полагалось, что взаимодействие не порождает такое качество, как смысл, а при определенных условиях открывает его как то, что всегда было в объекте.

Объяснительные возможности двух теорий были ограничены тем, что отношение субъекта к объекту было «вынуто» из самого взаимодействия. Это приводило к сосуществованию двух логик – логике деятельности, в рамках которой можно было понять механизмы ее избирательности, и логике отражения, полагающей непосредственность акта взаимодействия, в который не может (не должна) вмешаться никакая «третья реальность», дабы не вносить в него никакого субъективного искажения. Констатация сосуществования двух логик станет очевидным фактом только к 1984 году (см. обобщающий труд Б.Ф. Ломова «Методологические и теоретические проблемы психологии»). В этом же году О.К. Тихомиров напечатает свою «Психологию мышления», в которой указанная дуальность опровергалась не столько даже теоретически, но прежде всего экспериментально. И по сей день, как мне кажется, нет другого метода исследования, который позволял бы непосредственное изучение динамики формирования актуального сектора жизненного пространства человека, как позволяет это делать метод синхронной регистрации КГР и содержательного состава разворачивающейся деятельности.

Так почему же всегда было так трудно оценить по достоинству то, что было проделано О.К. Тихомировым? Можно сказать, что многие его идеи обогнали свое время, но это не будет полным ответом. В начале 70-х психология не успела осмыслить реально зарождающейся в ней неклассицизм, а О.К. Тихомиров заявлял идеи уровня пост-неклассицизма. Психологи еще не привыкали к мысли о трансцендентальной природе человека, а у нас уже «предметы выходили из себя», обретали субъективные измерения и благодаря этому «двигались в план сознания». Еще психика рассматривалась в своей адаптивной функции, гомеостазически, а в школе О.К. Тихомирова решались проблемы роли психологических новообразований в самоорганизации человека. Общество только констатировало наступление эпохи информатизации, а О.К. Тихомиров уже ставил и решал проблему удаленных психологических последствий компьютеризации. Гипотеза Л.С. Выготского о единстве интеллекта и аффекта получила развернутые доказательства в то время, когда еще не были сделаны открытия в области нейрофизиологии эмоций, которые позволили объяснить их связь со смыслообразованием и избирательностью сознания (Н.П. Бехтерева, 1988). Об опережающей роли эмоций О.К. Тихомиров писал на два десятка лет раньше, чем, в физиологии эмоций будут обнаружены механизмы, объясняющие каким образом и почему эмоциональная реакция опережает когнитивную (Дж. Леду, 1995). Мне кажется, что Олег Константинович не хотел тратить жизненные силы на борьбу с противодействием, которое неизбежно бы возникло при более категоричном отстаивании им идей, и без того «неподъемных». У меня сложилось впечатление, что всю свою жизнь он стоял перед подлинно бахтинской проблемой и в своих выступлениях перед коллегами, в беседах с нами, в лекциях для студентов он решал эту проблему: «что я хочу сказать, и что я могу сказать, чтобы быть понятым». Некоторые до сих пор путают его понятность с простотой излагаемых им идей.

Сами же идеи живут своей новой жизнью – они давно уже переросли рамки психологии мышления и уже не всегда опознаются в связи с их творцом. Но чем заметней приближается наука к исследованию человеческих миров, констатации многомерности жизненных пространств, ценностно-смысловой развертки реального бытия людей, тем ясней проступает методологическая значимость идей, которые выдвигал и разрабатывал О.К. Тихомиров.

Субъектность мышления при непосредственной связи с деятельностью

Корнилов Ю.К.

Ярославль

В своих работах А.В. Брушлинский последовательно развивал идею единого мышления. Он показал, что «даже в ходе предельно абстрактного мышления люди уже изначально оперируют объектом», поэтому оно, это мышление, «тем самым сразу и всегда имеет «выход» к реальной действительности и потому всегда существенно также и для прикладной науки». По мнению А.В. Брушлинского, существует «значительное сходство и принципиальное различие между разными уровнями и типами мышления».

Известны различные основания для выделения разных типов и уровней мышления. Нас сегодня интересует практическое мышление, для выделения которого нужно учитывать его направленность на преобразование. «Основная задача практического мышления, – пишет О.К. Тихомиров, – подготовка физического преобразования действительности», когда в процессе труда человек, учитывая меру «расшатывания» предметов, изменяет их свойства, форму и переводит из одного состояния в другое (В.В. Давыдов).

Наряду с направленностью, А.В. Брушлинский опирается и на близкий, но несколько иной критерий: характер связи с практикой. «Любое мышление неразрывно связано с практикой – непосредственно в первом случае и опосредованно во втором», – пишет он. Таким образом, практическое мышление характеризуется непосредственной связью с практикой.

Как понимать эту «непосредственную» связь? Некоторые авторы имеют в виду лишь простые формы труда, близкие к нагляднодейственному мышлению. Чаще предполагается мышление непосредственно в ходе деятельности, и поэтому специфику практического мышления видят только в «жестком дефиците времени», ответственности за принимаемое решение и т. п. На самом деле, «непосредственная связь» часто предполагает отнесенность мысли к некоторой деятельности. Ведь можно, выполняя некоторую деятельность, думать о чем-то совсем другом – находящемся в другом месте и в другом времени. Вот с этим «другим» и связано наше мышление.

Практическое мышление непосредственно связано с деятельностью, т. е. ее организует, обеспечивает адекватность этой деятельности, а значит, учитывает самые ее разные стороны. Не случайно, Б.М. Теплов пишет о «вплетенности» практического мышления в деятельность. Это значит, что практическое мышление вплетено в систему конкретной деятельности субъекта. Субъект привносит в ситуацию свое знание конкретно этого объекта и условий его преобразования. Для него характерно его индивидуальное видение данной проблемы, в этом видении отражены его способы действования.

Субъект практического мышления – это деятель, преобразователь. Он сам осуществляет найденное решение (преобразование), хотя и через посредство имеющихся в его арсенале средств, других людей и т. п., производящих изменения в объекте в нужном направлении. Вот почему при поиске решения, в специфике мыслительного процесса проявляются все его индивидуальные черты.

Субъектность, специфичная для практического мышления, проявляется и в особом – субъектном – знании объекта. По существу, субъект познает не просто объект, а всю взаимодействующую систему. Так, его знания объекта существуют на языке его индивидуальных средств познания и действия, имеющихся в его арсенале способов преобразования, уровней владения этими способами.

В то же время обобщения, входящие в его опыт, адекватны не коммуникации, не передаче этого опыта от одного субъекта к другому, а возможности использовать этот опыт в новых условиях, к новому объекту. Но тем же субъектом с его индивидуальным действованием и видением. Этим и объясняются трудности при передаче индивидуального опыта.

Исследование выполнено при поддержке РГНФ, проект № 02-06-00249a

Идеи О.К. Тихомирова в современных исследованиях мышления

Корнилова Т.В.

Москва

В сегодняшнем выступлении о наследии школы О.К. Тихомирова было бы правомерным говорить об определенных итогах развития деятельностной, или смысловой теории мышления. Однако ориентировка на контекст общей ситуации современных исследований в психологии мышления, задаваемый методологическим взглядом на возможности теоретического и практического выхода исследований мышления, позволяет фиксировать не столько итоги, сколько ключевые проблемы, отражающие актуальность поставленных в ней вопросов. Как писал прекрасный английский историк и основатель кембриджской школы мышления в гуманитарном знании Коллингвуд, основной вклад исследований в науку чаще заключается не столько в ответах, сколько в поставленных вопросах. Научиться правильному мышлению – это значит научиться задавать правильные вопросы, поскольку оценка ответов на истинность прямо связана с тем, какой вопрос был задан.

Вопросы, сформулированные О.К. Тихомировым, остаются сегодня универсальной сеткой ориентиров, направляющих анализ современного состояния нашей области знаний. Их дальнейшее перечисление удовлетворяет не столько временному критерию их возникновения в работах О.К. Тихомирова, сколько психологическому критерию – удивления, насколько проницательным может быть ум ученого, которому не подвластно социальное развитие общества, но подвластно предвосхищение тех проблем, которые уже более тридцати лет оказываются ведущими в методологии и развитии психологии мышления.

1. Компьютеризация деятельности человека в работах О.К. Тихомирова обсуждалась при постановке трех вопросов:

Каковы возможности и ограничения компьютерной метафоры в самом психологическом знании?

Каковы стратегии возможного взаимодействия человека с компьютером?

Каким образом компьютерные технологии меняют механизмы психологического опосредствования и преобразуют психику человека?

2. С последним из названных связан более общий вопрос о предмете общей психологии. Он в свою очередь имеет разные ипостаси.

Каковы принципы макроанализа психического и основные психологические законы, лежащие в основе психической деятельности?

Являются ли культурно-историческая концепция Л.С. Выготского и теория деятельности лишь историческими пластами психологического знания или же средствами методологического построения современной психологии мышления?

Сменивший О.К. Тихомирова на посту заведующего кафедрой общей психологии Б.С. Братусь примерно так сформулировал соответствующие ответы в одном из выступлений перед студентами, которое я рискую вольно передать: опосредствование – вот основная психологическая реальность и предмет изучения для общего психолога, в каком бы облике конкретных форм и механизмов оно ни проявлялось.

3. Соотношение разных форм анализа мышления: макроанализа и микроструктурного подходов, смысловой регуляции и процессуальной динамики мышления: какими им быть? С одной стороны, сегодня наблюдается укрупнение единиц анализа, в частности возрастает роль категориального аппарата психологии (субъект, личность, деятельностное опосредствование, общение), что свидетельствует о важности разработки интегративных представлений о регуляции мышления. Применительно к проблеме выявления ведущих механизмов детерминации мышления в условиях неопределенности это реализовано, в частности, в нашей концепции открытой гетерархической функционально-уровневой регуляции принятия решений.

С другой стороны, ряд проблем психологической регуляции мышления уже не может сегодня ограничиваться уровнями макроанализа. Так, классическими стали работы Э.Д. Телегиной и Т.Г. Богдановой, посвященные выделению структурирующей функции мотива в мыслительной деятельности. Вопрос о том, каким образом и какие виды внешней и внутренней мотивации детерминируют мыслительную деятельность, получил множество конкретных ответов как в исследованиях школы Тихомирова, так и в исследованиях учеников А.В. Брушлинского.

Однако развитие схем компьтеризованного эксперимента и использование множественных форм зависимых переменных, включающих как субъективные оценки разного рода предвосхищений, так и диспозициональные переменные мотивации, позволяет сегодня ставить другие вопросы – о микрогенезе мотивационной регуляции интеллектуальных стратегий. Как показано в наших последних совместных работах с И.И. Каменевым, О.В. Степаносовой, Н.В. Зателепиной, разные виды мотивации оказываются значимо связанными с разными этапами и разными уровнями подготовки и реализации решений. То есть сегодня вопрос должен ставиться иначе: не о едином макроуровне мотивационной регуляции мышления, а о формах и компонентах динамической мотивационной регуляции микроэтапов применительно к разноуровневым (и разведенным во времемни) процессам подготовки предрешений и окончательного выбора решения.

4. В какой степени для психологии мышления важно введение новых понятий, связанных, казалось бы, с развитием других областей знания?

Понятие неопределенности было использовано в книге О.К. Тихомирова в 1969 г., позже в 1976 г. появилось в книге Л. Гуровой. Прошло двадцать лет и проблема «мышление в условиях неопределенности» стала ведущей в формировании новых тем: так называемого нового мышления (при разном терминологическом оформлении этих терминов самим О.К. Тихомировым и Д. Дернером) и интеллектуального принятия решений (термин, подготовленный в 70-е гг. в представлениях о классификационной роли выделения ведущего уровня в процессах психологической регуляции при принятии решений).

5. Каким образом психология мышления должна взаимодействовать с другими, пограничными областями научного знания?

Одним из ответов стало выделение в 90-е гг. специальной области исследований – психологии принятия решений, совместившей потенциал собственно психологии мышления, междисциплинарных работ моделирующего подхода и новой социальной области реализации интеллектуального и личностного потенциала человека – реальности принятия решения и готовности человека к нему.

Казалось бы, новая изучаемая реальность в силу свернутости процессов когнитивной и личностной регуляции выбора по сравнению с более привычной для психологии мышления ситуацией развернутых интеллектуальных стратегий не вписывается в закономерности, установленные в школе Тихомирова. Однако именно подходы, разработанные в рамках этой школы, позволяют обосновывать несводимость психологического изучения принятия решения к тем упрощенным моделям, которые сформировались в психологии управления, в инженерной психологии и пограничных областях знания.

6. Проблема произвольности выбора человека получает сегодня новое звучание при установлении гораздо более тесных связей между исследованиями деятельностного подхода и подходов к пониманию саморегуляции и принятия решений, которые, как справедливо указала К.А. Абульханова-Славская в своей монографии 1980 г., до этого времени развивались достаточно параллельно.

Вопросы о соотношении самосознания и неосознаваемых процессах, личностной и интеллектуальной регуляции мышления по-новому формулируются сегодня именно благодаря интеграции смысловой теории мышления и исследований принятия решений. Возникают вопросы о специфической мотивации, соединяющей познавательные и личностные усилия субъекта в ситуации неопределенности и риска (механизмы принятия риска); о психологическом наполнении понятий личностного потенциала и интеллектуального потенциала человека; о нахождении новых понятий для отражения реальности изменения самосознавания в примеривании к себе возможных альтернатив при принятии решений.

Хорошо представленное в эмпирических исследованиях школы понятие операционального смысла не может быть применено к личностному Я, но указывает направление дополнения сложившейся традиции соотнесения личностного и операционального смысла представлением об иного рода динамических смысловых образованиях. Мы их стали называть динамическим регулятивными системами, имея в виду актуалгенез тех личностных свойств, мотивации и самосознания, которые функционально регулируют принятие решений (причем на разных этапах их микрогенеза).

7. В качестве важнейших общепсихологических проблем регуляции мышления и принятия решений остаются вопросы о сущности, формах и механизмах предвосхищений человека. Развернутые в школе Тихомирова исследования целеобразования в мыслительной деятельности позволили оттенить те формы опережающего контроля и (модного ныне конструкта) метаконтроля, которые еще только поставлены на повестку дня как процессы, связующие уровни саморегуляции и самосознавания с содержательной и динамической регуляцией собственно интеллектуальных стратегий.

8. Завершить же краткое представление основных вопросов, поставленных в школе Тихомирова, нужно вопросами о механизмах творческого мышления человека.

Здесь следует обратить внимание на актуальность проблемы взаимосвязи структурно-функционального анализа новообразований в процессе творческой деятельности и интегрального воздействия личности на специфику творческого мышления. Представление о новом мышлении как мышлении в условиях неопределенности, в условиях принятия решения без однозначно правильного или неправильного решения, предполагает как выявление микрогенеза новых типов интеллектуальных стратегий, так и тех личностных новообразований, которые свидетельствуют об изменении (преобразовании) структур личностного Я человека, делающего себя своими решениями.

Разработка психологических представлений о личностном и интеллектуальном потенциале человека будет необходимо включать проблему «возможного в мышлении» как поиск новых, не изученных пока механизмов детерминации творческого мышления и творческого выбора.

Работа поддержана РГНФ, грант № 03-06-00020а.

Личностная детерминация мышления

Селиванов В.В.

Смоленск

В современной отечественной и зарубежной психологии сложился достаточно отчетливый разрыв между личностными и познавательными (мыслительными) характеристиками субъекта. В советской психологии личность выступала в качестве непререкаемого начала, которое полностью определяет ход, функционирование и исход мыслительного поиска. Экспериментальная схема, подтверждающая данный вывод, была удивительно проста и эффективна в отношении обоснования тотальной личностной регуляции любого познавательного процесса. Она заключалась в том, что создавалась различная мотивация у разных групп испытуемых, и испытуемые начинали решать задачу (мыслить); при этом «разномотивированные» группы демонстрировали существенные различия в протекании мышления и его результативности. Например, эгоистически направленные оказывались менее творческими, чем альтруистически ориентированные и т. д. Упрощенная экспериментальная схема оказывала влияние на появление однозначной, неполной теоретической трактовки личностной детерминации мышления, взаимосвязи мышления и личности. В этом случае, хотя и отражается связь мыслительного процесса и деятельности личности, но данная связь прослеживается только с изначально сформированной мотивацией. Другие компоненты деятельности (цель, действия, операции, смысловые образования) находятся вне поля психологического анализа. В итоге основная детерминация мыслительных процессов исходит из прошлого (уже сформированной мотивации) и когнитивные схемы субъекта оказываются предопределенными потребностями, эмоциями и др. психологическими компонентами более «низкого» порядка.

Рассмотрение постановки и решения проблемы личностной обусловленности мышления показывает, на наш взгляд, три основные затруднения, мешающие продвижению в данном направлении: 1) нивелирование когнитивного компонента в структуре личностной организации (представители практически всех теорий личности (даже в когнитивной психологии) исключают мыслительные характеристики из структуры личности, личностное находят где угодно – в потребностях, инстинктах, эмоциях, мотивах, страстях, но не в когнитивной сфере); 2) интерпретация мышления, интеллекта, психических функций в качестве независимых от личностных особенностей факторов, в качестве аличностных, асубъектных образований; 3) представление личностной обусловленности мышления как однонаправленного процесса, где детерминация исходит только со стороны личности и не осуществляется со стороны мыслительной деятельности. Основная причина подобного положения – отсутствие реализации субъектно-деятельностного подхода и ориентации на процессуальный уровень анализа в эмпирических и теоретических исследованиях проблемы, исторически сложившееся в психологии.

В исследованиях мышления двух выдающихся отечественных психологов А.В. Брушлинского и О.К. Тихомирова во многом преодолеваются указанные недостатки, и личностная детерминация мышления предстает в качестве сложного, нелинейного, многоуровневого процесса. В работах О.К. Тихомирова и его учеников прослежена зависимость формирования мыслительных действий человека от характера промежуточных целей, которые выдвигает субъект при решении задачи, от динамики его смысловых образований. В этом случае детерминация мышления осуществляется не только со стороны заранее заданной мотивации (прошлое), но и со стороны наличной ситуации (настоящее), а также обеспечивается поставленными целями личности (будущее). В исследованиях мышления А.В. Брушлинского детерминация мышления – изначально незаданный, постоянно формирующийся процесс, который определяется не только характером умственных действий субъекта, но, прежде всего, процессуальными составляющими мыслительного поиска.

Как показывают наши исследования, личность и мышление имеют внутренние, глубинные взаимосвязи и в норме соотносятся как согласованные система и субсистема. Эти тесные взаимосвязи между личностными характеристиками и особенностями мышления обнаруживаются прежде всего на процессуальном уровне анализа их взаимоотношений, в ходе исследования конкретной содержательной ситуации, складывающейся при решении субъектом задач. Ранее сформированные личностные свойства, черты, особенности обеспечивают исходную детерминацию мышления (его появление, функционирование и т. д.). Мышление является лишь одним из многих свойств, качеств личности. Вместе с тем мышление – это особое свойство личности, которое через содержательное обобщение, фиксацию и решение проблемности ситуации и др. обеспечивает субъекту понимание его места и роли в системе межличностных отношений, обеспечивает самопонимание и личностное развитие. В ходе собственного функционирования само мышление как способ бытия личности оказывает воздействие на личностные структуры, приводит к их изменениям, динамике.

Полученные в ходе наших экспериментальных исследований факты существенного микроразвития всех основных компонентов личностной структуры (мотивации, способностей, направленности, сознания, черт) в мыслительных процессах свидетельствуют о том, что единство личности и мышления носит характер взаимодействия. В этом взаимодействии происходит одновременное, непрерывное изменение как познавательных, так и личностных компонентов. Субъект развивает личностные черты, в том числе, осуществляя мыслительную деятельность по решению внешних и внутренних проблем.

Мышление субъекта является реальным, необходимым условием личностного развития и оказывает воздействие на личность путем изменения личностных параметров не только через рефлексию, но и через прямой способ анализа (обобщения) познаваемого объекта. Личностные свойства, непосредственно участвующие в анализе познаваемого объекта (например, когнитивные стили), прежде всего, подвержены микроизменениям. Это проявляется в экспериментально выявленной закономерности, полученной при исследовании когнитивных стилей и условно названной «синдромом обобщения». Сущность данной закономерности заключается в том, что достижение более высокого уровня обобщения при решении задачи приводит к его неосознанному распространению на некоторые личностные структуры, и субъект противостоит последующему «снижению» уровня функционирования мыслительной и личностной организации.

Мыслительные процессы (по своей сущности направленные на открытие и создание нового) обеспечивают холистическую природу психического. В мышлении порождаются не только новые когнитивные структуры, но и новые личностные свойства. Мышление – это не только движение мысли, но и движение личности. В мышлении субъект фиксирует проблемность складывающейся ситуации, что выступает необходимым условием формирования различных личностных переживаний, конструктов, вплоть до полярных, условием перехода от одного уровня когнитивно-личностного функционирования к другому.

Развивающий эффект мыслительных процессов обусловлен также отсутствием заранее заданных критериев, стадий их развития для субъекта, они формируются в ходе осуществления мыслительной деятельности. Испытуемый далеко не сразу находит ответ при решении задачи, постепенно формирует новый способ познавательного и практического действия. Это свидетельствует о том, что исходных личностных особенностей недостаточно для осуществления решения. Новые уровни личностно-когнитивного функционирования появляются по мере развития мыслительных процессов.

Личностные и мыслительные характеристики субъекта соотносятся не прямо, а опосредствованно. Функциональными посредниками в их взаимодействии выступают минимум четыре уровня: 1) уровень мыслительного процесса как непрерывного взаимодействия субъекта с внутренним и внешним миром с целью познания; 2) уровень уже сформированного, сложившегося личностного плана мышления; 3) процессуальная динамика личностных особенностей; 4) уровень когнитивной сферы личности. Важнейшим является процессуальный уровень мышления и личности. Складывающаяся по ходу процесса мышления внешняя и внутренняя ситуация обусловливает личностную микродинамику, личностное микроразвитие (актуализацию особенностей личности, формирование свойств и способов познавательных действий, их обобщение).

Введение процессуальных составляющих в анализ соотношения личности и мышления является необходимым условием для дифференцированного изучения личностных проявлений субъекта в зависимости от складывающейся познавательной ситуации.

В свое время при разработке теории субъекта С.Л. Рубинштейн ввел реального, живого человека в гносеологию, в познавательное отношение субъекта и объекта, тем самым, по мнению К.А. Абульхановой, целый ряд абстрактных гносеологических, философских проблем был переведен в разряд жизненных, психологических. В исследованиях мы попытались показать, что возможен и обратный ход – перенесения основного гносеологического отношения между субъектом и объектом в план онтологии, выявления его онтологических характеристик. Как показывают исследования, способ и уровень познавательного взаимодействия личности с объектом выступает важной онтологической характеристикой субъекта, оказывающей существенное влияние на компоненты всех основных сфер личностного бытия. Личностные характеристики субъекта мышления на процессуальном уровне оказываются движущимися, динамичными, живыми, постоянно реагирующими на изменения, происходящие в анализе объекта, в мыслительном отражении внешней и внутренней ситуации.

В этом отношении детерминация мышления выступает в качестве сложной, многоуровневой системы. Базовым уровнем мыслительной детерминации выступает процессуальный уровень, как исходный, предельно пластичный, психический способ взаимодействия субъекта с познаваемым объектом. Детерминанты мышления содержатся в ранее сформированных личностных структурах (изначальная мотивация и интеллектуальные способности), в формирующихся мыслительных процессах, познавательных действиях и схемах, в прогнозировании решения задачи, возможного искомого. Соотношение детерминант в мышлении меняется по ходу процесса мышления, изменяется и доминирование различных мыслительных составляющих, характер соотношения внешних и внутренних условий.

Исследование поддержано РГНФ, проект № 02-06-00166а

Непрерывность как универсальный принцип организации психики

Сергиенко Е.А.

Москва

Сформулированная А.В. Брушлинским концепция недизъюнктивности психики при анализе мышления как процесса, разрабатывалась им при создании субъектно-деятельностного подхода. В центре субъектно-деятельностного подхода находится представление о субъекте как качественно определенном способе самоорганизации, где человек рассматривается на высшем уровне своей активности, целостности (системности), автономности. Он подчеркивает, что субъектом не рождаются, а становятся. А.В. Брушлинский подчеркивал неразрывного, недизъюнктивного единства природного и социального (культуры) в становлении человека как субъекта. Выделив принцип недизъюнктивности психического в рамках анализа мышления, А.В. Брушлинский распространил его на весь процесс психической организации.

Аргументы, приведенные в качестве критических, при рассмотрении принципа непрерывности психической организации демонстрируют скорее дихотомический подход к анализу психических явлений, нежели предлагают новое современное решение проблемы. Дихотомии в понятиях континуальное – дискретное, непрерывное – скачкообразное, дизъюнктивное – недизъюнктивное просто не существует. Это – не альтернативы организации психических и/или физиологических процессов, а континуум, в котором непрерывное и дискретное, дизъюнктивное и недизъюнктивное лишь описывают пространство протекания и реализации этих процессов. Рассмотрение дизъюнктивного и недизъюнктивного как альтернатив организации психики, подобно представлению о генетическом и средовом как противоположных, различных детерминантах развития. Тогда как для современного уровня научного знания актуальным является вопрос не альтернатив, а принципиального взаимодействия координат, направляющих самоорганизацию: генетического – средового, непрерывного – дискретного.

Примерами служат неоднократно обсуждавшиеся факты в психологии развития о становлении различных уровней человека как субъекта деятельности, когнитивных способностей, антиципирующего характера фило- и онтогенеза психической организации (Сергиенко, 1992, 1996, 1999, 2002). Подробнее рассмотрим некоторые аспекты психического развития, демонстрирующие принцип непрерывности.

Опираясь на принцип континуальности психического развития человека, можно предположить, что становление базовых уровней субъектности в раннем онтогенезе предшествует развитым, зрелым формам осознанного поведения субъекта. Для описания формирования понимания себя и других как агентов, наделенных психическим, необходимо проанализировать виды опыта взаимодействий, доступных младенцам. Эти виды опыта обеспечивают начальную информацию, которая может кодировать факт, что Я и Другой – агенты, осуществляющие психическое отношение к миру, следовательно, субъекты деятельности. Современные исследования показали, что даже самые маленькие младенцы демонстрируют понимание некоторых законов организации физического и социального мира, с самого рождения вовлечены во взаимодействие с социальными партнерами, демонстрируя улыбки, распознавая и копируя разные взрослые жесты и экспрессии. Это означает, что на самых ранних этапах развития человека, младенец действует избирательно, «планируя» и «контролируя» взаимодействия с внешнем миром, но развитие его концепции мира, включающей понимание физического и социального мира, то есть психических взаимодействий людей, проходит шаг шагом, на разных уровнях развития. Но на каждом из них человек обладает целостностью, избирательностью, индивидуальностью, что и позволяет говорить о базовых этапах становления его как субъекта деятельности.

Другой аргумент, предлагаемый в качестве критики концепции недизъюнктивности, это дихотомия абстрактное – конкретное. Однако современные исследования в когнитивной психологии, скорее указывают на существование континуума в разных типах мышления и понятий, которыми оно оперирует.

Процесс становления понятийного ментального мира субъекта происходит постепенно, шаг за шагом, образуя все более сложную иерархию когнитивного пространства, начало же этого процесса опирается на базовые когнитивные способности младенцев упорядочивать мир объектов, организуя базовую модель мира.

В предыдущих работах (Сергиенко, 1996, 2003) мною обоснован тезис о непрерывности становления понятий в младенческом возрасте. Способность к таксономии обнаружена у младенцев 2 и 3-х месячного возраста (Mandler, 1992, 2000). Потрясающими становятся экспериментальные доказательства возможностей 2-х месячных младенцев формировать глобальные категориальные репрезентации, прежде базовых. Младенцы 3 и 4 мес. формируют и глобальные, и базовые категории, но отличные от категорий взрослых, получившие название детских базовых категорий (Quinn, Johnson, 2000). Данные исследования позволяют сделать два важнейших заключения.

Первое. Формирование понятий идет от глобальных к базовым. Однако глобальные категории младенцев имеют максимально недифференцированный, обобщенный характер: младенцы знают, что объекты представляют некоторые целостности. Например, животные пьют безразлично, чем именно: клювом или ртом, они живые, могут самостоятельно перемещаться, неважно за счет ног или чего-то еще. Как считает Дж. Мандлер, ранние концепты формируются на основе анализа событий, в которых участвуют данные объекты. Это обстоятельство и обусловливает ограничения и интерференцию в формировании детских категорий. Формирование базового уровня понятий предполагает выделение особенностей, а не общности между объектами через дизъюнкцию и последующую конъюнкцию их частей. Эта способность реализуется хуже у младенцев 2–3 мес., но активно развивается в течение первого года жизни. Детские категории отличны от взрослых и меняются в процессе развития. Главное отличие состоит в их обобщенной, нерасчлененной глобальности и отсутствии иерархии как между признаками внутри понятия, так и отношениями суперординарного, базового и субординарного уровней. Кроме того, даже 2-летние дети имеют категории базового уровня, границы которого или шире или уже, чем у взрослых, т. е. не совпадают. Например, дети могут включать летучих мышей в класс птиц или исключать футбольный мяч из категории мячей. Объекты, которые включают младенцы и маленькие дети подобны, но не идентичны тем, которые включают взрослые. Однако отличие раннего процесса категоризации от взрослых происходит скорее не из особенности принципов младенческой категоризации. Эти принципы – общие: форма – функция. Отличия коренятся в ограничении образования иерархии признаков понятия и иерархии уровней понятий. Дополнительным аргументом в пользу вектора движения процесса категоризации от глобального, недифференцированного к локальному, базовому, диффернцированному, послужило использование коннекционистской модели, где единицы информации связывались определенным алгоритмом. В качестве исходных информационных единиц были использованы различные характеристики категорий млекопитающих и мебели (глобальные категории, использованные в реальном эксперименте с младенцами) и обучающий алгоритм. Результатом коннекционистской модели было продуцирование глобального уровня (млекопитающие, мебель), предшествующего базовому (кошки, столы). При исключении из схемы поступающих сигналов отдельных атрибутов категорий (головы и хвосты у млекопитающих) и при исключении обучающих сигналов в режиме авто-ассоциативной сети, подтвердилась общая последовательность в становлении понятий: от глобального уровня к базовому.

Второе. Исследования Мандлер (1992, 2000), А. Ван дер Валле, Э.Спелке и С.Кери убедительно доказывают, что глобальные категории формируются на основе перцепции, хотя пока остается неясным: какие именно механизмы отвечают за этот процесс, но ясно одно, что главная роль принадлежит совокупности многих признаков (прототип).

Современная когнитивная психология, начиная с работ Дж. Брунера, Р.Грегори, У.Найссера и других, исходит из того, что процесс восприятия, осмысления воспринятого – это процесс принятия интеллектуального решения, вне которого восприятия не существует. Это решение не осознается (поэтому воспринимающему субъекту представляется как непосредственно данное). Оно возможно лишь на основании отнесения воспринимаемого объекта к тому или иному классу предметов, к той или иной категории, начиная с категорий объектов «стол», «стул», движение и кончая категориями причинности. Некоторые из этих категорий (перцептивных гипотез) образуются на основе врожденных организующих принципов (субстациональности и континуальности), другие формируются в процессе опыта. Вот почему восприятие неотделимо от мышления и имеет не только индивидуальный характер, но и родовой, обобщенный, универсальный. Следовательно, низшие и высшие уровни организации психического – не полярны, а находятся в непрерывном взаимодействии.

Итогом краткого обсуждения является утверждение, что непрерывность, континуальность как принцип организации психического отражает не только прогрессивность концепции А.В. Брушлинского, но и современные тенденции развития наук о человеке.

Работа поддержана РГНФ, грант № 02–06 – 00180а, и РФФИ, грант № 02-06-80067

Новое психологическое мышление и современная психология

Телегина Э.Д.

Москва

Преобразования в мышлении людей, которые неизбежно последовали в связи с коренными изменениями их жизнедеятельности, вызванными радикальными и крупными социальными реформами, актуализировали проблему «нового мышления». Проблема стала разрабатываться в таких аспектах как новое экономическое мышление, новое политическое мышление, новое педагогическое мышление и т. д. О.К. Тихомиров был первым исследователем, поставившим проблему и разработавшим методологические основы изучения и формирования нового психологического мышления. В разработке этой проблемы выделяются несколько основных направлений: выявление психологического содержания понятия «новое мышление» безотносительно к той или иной предметной области, в которой оно развертывается, и определение его специфики применительно к системе психологических знаний и уровня развития психологической культуры общества; исследование влияния нового психологического мышления на изменение основополагающих теоретических установок и методологических принципов психологической науки; повышение роли и значения психологического анализа в решении актуальных вопросов современного общества; выявление условий формирования нового психологического мышления.

Общепризнанного определения и единого подхода к пониманию сущности понятия «новое мышление» на данный момент нет. В качестве основополагающих выделяются такие характеристики как диалектичность, реалистичность, деидеологизация, демифологизация, прогностичность, формирование в индивидуальном и коллективном сознании новых ценностей. А.В. Брушлинский, развивая субъектно-деятельностную концепцию мышления, основными психологическими характеристиками нового мышления считал отказ от оперирования жесткими, заранее заданными и чаще всего дихотомическими альтернативами; глубокий анализ альтернативных возможностей и соответственно выделение проблемы в новом более глубоком качестве. В мотивационной сфере личности он подчеркивал приоритет общечеловеческих интересов. О.К. Тихомиров, разработавший теорию творческой мыслительной деятельности человека, писал, что у него «не было трудностей перевода термина «новое мышление» на психологический язык, потому что творческое мышление – это всегда новое мышление». Во-первых, потому, что при его помощи открывается новое знание и, во-вторых, в самой структуре такого мышления появляется что-то новое – новые цели, гипотезы, планы, критерии анализа, оценки. Такое мышление несовместимо с догмами, штампами, шаблонами, заданными схемами. Их преодоление в новом психологическом мышлении выступило как условие изменения методологического самосознания психологов. Заданный, не подвергающийся переосмыслению, узкий круг методологических принципов сдерживал развитие новой психологии, не поспевающей за новой жизнью, и этот круг был разорван. О.К. Тихомиров, давая оценку преодолению долголетних психологических стереотипов, обозначил этот процесс как «расширение методологических основ психологии». Соответственно изменилось содержание понятия «научная психология», которое еще в сравнительно недавние годы мыслилось как исключительно материалистическая психология. Преимущественно критическое рассмотрение зарубежных психологических исследований сменилось более широким использованием их теоретических и особенно прикладных результатов. Новое психологическое мышление дало возможность подвергать сомнению и формировать новое видение многих, казавшихся «аксиомами» психологических проблем, например таких как взаимоотношения социума и личности. «Мне представляется, – писал в этой связи О.К. Тихомиров, – что должно использоваться не только понятие «социальная сущность», но и понятие «психологическая сущность». Личность характеризуется не только включенностью в социальное целое, общественной обусловленностью, усвоением общественных форм сознания и поведения, но и относительной свободой, возможностью относиться к ансамблю общественных отношений, оценивать его разумность». Признание приоритета личности и индивидуальности является одним из наиболее важных достижений современной отечественной психологии, отражающим реалии новой жизни и нового психологического мышления.

Расширение методологических основ психологии изменило ее взаимоотношения с другими науками и другими сферами общественной практики. В этой связи весьма продуктивной оказалась идея О.К. Тихомирова о необходимости создания нового направления в изучении мышления. Практически вся история экспериментальной психологии мышления основывалась на результатах исследований решения лабораторных задач. О.К. Тихомиров разработал новую методологию изучения мышления в реальной жизнедеятельности человека. Объектом такого изучения становится профессиональная деятельность экономиста и политика, учителя и воспитателя, руководителя и менеджера, врача и психолога. Существует и множество других аспектов исследования мышления в реальной жизнедеятельности, выходящих за рамки профессиональной деятельности. Сегодня, например, одной из наиболее актуальных проблем, стоящих перед психологией мышления, является необходимость осмысления, оценки и оптимизации процессов воздействия на личность текущих событий нашей жизни и их отражения в средствах массовой информации. Назвав эту проблему «гигантской по сложности», О.К. Тихомиров считал, что ее решение может быть достигнуто только средствами профессионального психологического анализа. Новое психологическое мышление оказалось, таким образом, включенным в широкий социально-экономико-политический контекст, оказалось связующим звеном между психологической наукой и общественной практикой. Повышение роли психологии в развитии общества и в жизни каждого человека стало возможным на основе сближения теоретической и практической психологии.

Актуальность проблемы изучения нового психологического мышления еще более обостряется при переходе от общепсихологического аспекта ее рассмотрения к аспекту формирования. В семье, в школе, в вузе долгое время действовала и нередко продолжает действовать, выражаясь словами О.К. Тихомирова, «техника подавления творческого мышления». Для изменения сложившихся традиций он считал необходимым решение не только тактических задач, включенных в повседневный процесс обучения и воспитания, но и решение важной стратегической задачи формирования личности, способной мыслить по-новому в новом развивающемся обществе. Это в равной степени относится и к личности учащихся, и к личности педагогов, и к личности психологов. Знание психологических закономерностей формирования творческого мышления, доступное ранее лишь узкому кругу психологов-исследователей, сегодня становится актуальным для представителей разных профессий, для каждого человека, принимающего решения, влияющие на его собственную жизнь или на общество в целом.

Существование и жизнедеятельность субъекта

Ходько Ю.Н.

Минск

Процессуальный подход к решению проблемы соотношения мышления и личности в концепции С.Л. Рубинштейна неразрывно связан с его теорией личности как субъекта жизнедеятельности (Леонтьев Д.А., 1997).

Для преемственников этой традиции в психологии – «субъект – это тот, кто осуществляет изначально практическую деятельность, поведение, общение, созерцание и т. д. Тем самым в человеке и человеком формируется и развивается единство сознания и деятельности» (Брушлинский А.В., 1999).

Человеческое существование является составляющей частью опыта как исходной предпосылки познания. Опыт немыслим без человеческого существования, потому что это опыт существующего в мире человека, из которого (опыта) знание вырастает и которому оно служит. Существование – это бытийная конституция человека, которая может быть проинтерпретирована как его непрерывное становление.

Существование или нахождение в мире означает погруженность в контекстуальность мира, предполагает дальнейшее раскрытие интенционального в субъекте. Контекстуальность мира выражена в определенных данностях или смысловых конструктах, которые по своей сути являются архитипичными для понимания.

В то время как жизнедеятельность предполагает наличие некого уровня сформированности личностно-смысловой сферы.

Субъект, проявляющий себя в жизнедеятельности как пребывающий во временной точке «здесь и сейчас», посредством мыслительного процесса формирует и простраивает координаты своего личностного роста в будущее (Брушлинский А.В, 1994). Любой жизненный проект человека – это творческий мыслительный процесс, а его реализация – его деятельностное воплощение. Жизненный проект всегда основывается на личностно-смысловых координатах субъекта и на ценностных ориентациях личности. Личностно-смысловые координаты и смысловые ориентации представлены в сфере самосознания субъекта – это внутренние предпосылки деятельности, а деятельностные аспекты предполагают осмысленность и осознанность внутренних стремлений, желаний, побуждений, влечений, то есть превращения их в мотивы и реализации в социальной сфере, то есть проявления человека в мире посредством воплощения его собственного жизненного проекта (Абульханова-Славская К.А., 1976; Братусь Б.С., 1988; Брушлинский А.В.,1994).

При этом личностные качества и индивидуальное сознание задают векторы направления мыслительному процессу и являются качественными характеристиками мышления субъекта. А.В. Брушлинский писал по этому поводу следующее: «Для человека как субъекта сознание особенно существенно, потому что именно в ходе рефлексии он формирует и развивает свои цели, т. е. цели деятельности, общения, поведения, созерцания и других видов активности» (Брушлинский А.В.,1996). Сознание – это сфера психического, которая весьма неуловима для эмпирического познания. Однако мы можем обнаружить проявления самосознания субъекта в следах его жизнедеятельности. Поэтому, в данном случае, мы считаем что деятельностные аспекты проявления личности являются маркёрами самосознания субъекта.

Субъект – это личность, обладающая индивидуальным сознанием и мышлением, непрерывно формирующаяся во времени и постоянно реализовывающая себя самое. В процессе жизнедеятельности субъект всегда осуществляет свой экзистенциальный выбор.

В данном случае мы говорим о двух модусах, которые раскрывают перспективу изучения экзистенциальных аспектов жизнедеятельности субъекта и высвечивают основные отношения человека к миру, другим и себе. Это модус аутентичного бытия и модус неаутентичного бытия. Нахождение в модусе аутентичного бытия предполагает осознанность субъектом основных экзистенциальных аспектов собственного существования и как следствие – его тождественность самому себе в проявлении к миру, другим и по отношению к самому себе. Нахождение в модусе неаутентичного бытия предполагает неадекватность в проявлении отношения к миру, другим, самому себе. Неаутентичность, таким образом, может выражаться и в клинических проявлениях различной степени тяжести.

Мы полагаем, что изменение личностных особенностей человека и его сознательных установок по отношению к миру, другим и себе являются показателем изменения направления не только его индивидуального мышления, но и показателем видоизменения смысло-жизненных ориентаций.

Отсюда вытекает важность изучения динамики проявления экзистенциальных аспектов в жизнедеятельности субъекта, а именно изменение качества смысловой наполненности тех данностей человека, которыми обусловлено его существование в мире.

Методологическое значение субъектного подхода к проблеме развития личности

Худорошко Л.А.

Новосибирск

Социальная ситуация является одним из важнейших факторов, детерминирующих развитие личности, ее творческие потенциалы. Переход к рыночной экономике, обесценивание прежней системы ценностных ориентаций привело к тому, что сформированные ранее идеалы и нормы стали утрачивать функцию регуляторов социального поведения. Новая социальная ситуация развития в изменяющихся условиях российского общества характеризуется существенными изменениями. С одной стороны, расширилась сфера социального, профессионального самовыражения, с другой – усилились ограничения в реализации жизненно важных потребностей (социальной защищенности, профессиональной востребованности, стабильной заработной плате и др.).

Быстрый темп смены эпох вызывает не только социально-экономические, но и психологические трудности для индивидуального существования. Адаптация и самореализация в условиях изменяющегося общества предъявляет к человеку более жесткие требования, связанные с необходимостью переоценки устаревших взглядов. В связи с этим особую актуальность, как в теоретическом, так и практическом плане приобретает проблема субъекта – развития активной, хорошо интегрированной личности, способной управлять собой, адаптироваться к быстро изменяющимся условиям социальной жизни и противостоять манипулятивным воздействиям, т. е. быть субъектом собственной жизнедеятельности

В настоящее время в отечественной психологии накоплен богатейший опыт изучения человека в его целостности и многообразии проявлений: деятельностно-личностный подход (С.Л. Рубинштейн, А.Н. Леонтьев), междисциплинарный (Б.Г. Ананьев), системно-структурный (Б.Ф. Ломов, К.К. Платонов и др.), процессуально-динамический подход (Л.И. Анцыферова, К.А. Абульханова-Славская и др.). При всем разнообразии подходов к изучению личности их объединяет, марксистская концепция общественной сущности человека. Марксистский, объективно-ориентированный подход, активно разрабатываемой в психологии советского периода, во многом определил понимание природы человека, личности и возможностей ее развития. Общий акцент был направлен на изучение человека как объекта общественного развития, а генезис поведения активности рассматривался главным образом с внешними, социальными факторами. Существенным недостатком объектного подхода является механистический детерминизм и редукционизм, следствием чего становится абсолютизация социального в процессе развития.

При безусловном наличии в отечественной психологии серьезных достижений в области исследования личности и деятельности субъективные и субъектные аспекты психики остаются для материалистического подхода малоизученными, поскольку обоснованное стремление к объективности научно-психологических построений привело в массовой практике к фактическому обезличиванию, депсихологизации реального человека в его конкретной, живой деятельности. Эвристические ограничения диалектического материализма проявились и в том, что из предмета психологического исследования оказались исключенными собственные закономерности и специфические детерминанты развития сознания, его спонтанности, его способности к саморазвитию, самодетерминации, саморегуляции (Б.А. Сосновский).

Общеизвестно, что научные парадигмы отражают не только познавательный, но и нормативный смысл, так как устанавливают допустимые методы исследования. Согласно С. Грофу, парадигмы необходимы, но на определенных стадиях развития они действуют как «концептуальная смирительная рубашка».

Активное освоение субъектной парадигмы в 80-90-е годы ХХ столетия стимулировалось общественными процессами, деидеологизацией науки, критическим пересмотром эвристических возможностей диалектического материализма и марксизма как теории познания. Многие исследователи (Е.Д. Хомская, В.В. Давыдов, С.Д. Смирнов, О.К. Тихомиров, Б.А. Сосновский, В.Э. Чудновский, А.Б. Орлов и др.) считают, что современная психология переживает остро кризисный и глубоко противоречивый этап своего развития. По образному определению В.Э. Чудновского (1993) кончилась эра «марксистской психологии».

Отход от естественнонаучной парадигмы и критическая переоценка марксистской концепции познания оцениваются. Научные дискуссии ведутся по поводу значения марксизма в психологии, возможностей гуманистической и естественнонаучной парадигмы в изучении природы человека. По мнению Б.С. Братуся, современная психология переживает этап методологического обновления, поскольку наметились новые перспективные линии в разработке проблемы человека: гуманитарная, нравственная, христианская психология.

Уменьшение идеологического давления и контроля в науке, распространение демократических ориентаций в обществе – все это способствовало укоренению гуманистической парадигмы в отечественной психологии. Современная психология переживает этап методологического обновления, связанного с новыми подходами в разработке проблемы человека (гуманистическая психология, христианская, нравственная).

Исследования в постсоветский период (80-90-е годы) в большей степени характеризуются интересом к психике человека в аспекте логики ее саморазвития. Изучение феноменологических особенностей субъектных и субъективных инстанций активности личности, механизмов и закономерностей ее саморазвзвития нашло отражение в различных методологических ориентациях: гуманистической психологии, разработке христиански ориентированной психологии.

Гуманистические тенденции в отечественной психологии конца ХХ столетия связаны с разработкой субъектного подхода (К.А. Абульханова-Славская, А.В. Брушлинский, Л.И. Анцыферова и др.), который в условиях потрясения российского общества, необходимости перестройки сознания, становится жизненно важным. Интерес к субъектной парадигме на рубеже третьего тысячелетия связан с обращением психологии к философско-этическим проблемам, нравственно-ценностных аспектов поведения, мышления, мотивации. А.В. Брушлинский обозначил данный подход как объективный субъективизм, который «нацеливает на более глубокое изучение объективных закономерностей субъекта и всех его видов активности: деятельности, общения, поведения, созерцания, психического как процесса».

Исследованиями К.А. Абульхановой-Славской, Л.И. Анцыферовой, А.В. Брушлинского, О.А. Конопкина, Б.А. Сосновского, А.Л. Журавлева, В.И.Слободчикова, В.А. Петровского, В.А.Татенко, А.И. Огнева развиты основные положения теории субъекта.

В рамках субъектной парадигмы критически переосмысливается вопрос о психологической природе человека, возможностях его саморазвития, закономерностях формирования позитивного мышления. Онтологический аспект связан с изучением организующего начала жизнедеятельности человека. Категория субъекта способствовала раскрытию способа организации личностью своей собственной жизни (К.А. Абульханова-Славская).

Субъектный подход в отечественной психологии конца ХХ столетия связан с гуманистической трактовкой человека, исследованием возможностей преодоления отчуждения в тоталитарном обществе. А.В. Брушлинский и В.А. Татенко считают, что проблема психологии субъекта должна быть поставлена в центр всей психологической проблематики человека, поскольку связана с пониманием сути человека.

Субъектная парадигма позволила по-новому подойти к пониманию онтологической природы человека. Сущность человека как субъекта не сводится только к системе социальных отношений, проявляется в способности к самодетерминации, трансценденции. Онтологические понятия «субъект» – «субъектность» – «субъективность» – «субъектогенез» составляют родовую специфику человека, характеризуют субъектно-психический план активности, внутренней детерминации, что позволяет исследовать инстанции, которые активизируют, регулируют и направляют психическую активность. Следует отметить, что данные понятия еще не вошли в устоявшуюся парадигму психологического знания, поскольку не приобрели определенного и установившегося содержания, но их введение в понятийный аппарат психологии позволяет глубже исследовать природу психического развития личности.

Вышесказанное позволяет сделать следующие обобщения.

Субъектный подход дает новое понимание психической активности, мышления, деятельности, новые формулы детерминации психического развития. Подчеркивается активная роль внутренних условий развития.

Онтологические понятия «субъект» – «субъектность» – «субъективность» – «субъектогенез» составляют родовую специфику человека, характеризуют субъектно-психический план активности, определяемой внутренней детерминацией, что позволяет исследовать инстанции, которые активизируют, регулируют и направляют психическую активность. Операционализация данных понятий позволяет выделить такие сущностные характеристики развития, как самодетерминация, саморазвитие, трансценденция. Введение вышеназванных понятий в схему анализа развития человека способствовало расширению и обогащению исходной концепции развития личности: переосмыслению принципов детерминизма, признанию многомерности, сложности, неоднозначности детерминистских связей, рассмотрению личности в широком всечеловеческом и глубинных планах бытия, а не только как воплощение социальности.

Субъектный подход позволяет выйти на иной парадигмальный уровень в понимании сущности человека – разработке субъектной парадигмы, связанной с переходом от теоретико-идеологического подхода к личности к конкретно-практическому.

Социальный фактор в развитии человека как субъекта является определяющим, но не решающим. Потенциалы для развития в условиях изменяющегося общества определяются не только объективной ситуацией, но и отношением человека к ней, тем, как он ее воспринимает и переживает. Поэтому одним из условий саморазвития является сформированность мотивов, которые должен построить сам субъект.

Субъективные закономерности функционирования психического

Черемошкина Л. В.

Москва

Конкретизировав проблему субъекта в психологической науке, А. В. Брушлинский внес тем самым безусловный вклад в понимание сущности собственно психологических закономерностей функционирования психического.

Обсуждая онтологическую нераздельность природного и социального в самом предмете, А. В. Брушлинский подчеркивает, что психика человека одновременно является и функцией организма и неразрывной связью его с внешним миром.

В связи с этим, закономерности психологической системы знания имеют следующее онтологическое основание: более общие законы лежащих ниже сфер бытия сохраняют свою силу для всех лежащих выше, более сложных областей; вместе с тем, распространение общих закономерностей лежащих ниже областей на области более специальные не исключает, а, напротив, предполагает существование специфических законов у этих последних (Брушлинский А.В., 1991). Психическое подчиняется, таким образом, не только объективным, но и собственно психологическим закономерностям.

В качестве последних можно выделить закономерности субъектного и субъективно-личностного планов.

Субъектные закономерности представляют собой симптомо-комплекс объективных закономерностей функционирования психического, взятых в определенных условиях становления и проявления данного психического содержания на уровне субъекта деятельности. Субъектные характеристики человека проявляются во взаимодействии с окружающим миром, в деятельности. Человек как субъект представляет собой системную целостность всех его сложных и противоречивых качеств, развивающихся и становящихся субъектными посредством разных видов деятельности в ходе исторического и индивидуального развития.

Закономерности функционирования свойств, качеств и особенностей человека, характеризующих его как субъекта деятельности и проявляющихся независимо от его сознания, можно назвать субъектными.

Субъектные закономерности представляют собой такой уровень функционирования психического, который в большей степени обусловлен особенностями онтогенеза, условиями созревания мозга, обучением и воспитанием личности. Исследование субъектных закономерностей это поиск неких стереотипов, которые можно рассматривать как системы обобщенных смыслов, знаний, установок, операций и действий. Субъектные закономерности вскрывают необходимые, устойчивые для данной личности тенденции, регулярно повторяющиеся, которые могут характеризовать ее индивидуальный, познавательный, личностный, субъективный опыт, накладывающий отпечаток на поведение, минуя сознание. Однако, понятие субъекта как высшей целостности означает, что на качественно новом этапе его развития соответственно видоизменяется (может видоизменяться) вся основная система его психических процессов и свойств. Это иной уровень функционирования субъекта личностный, субъективно-личностный. Личностные тенденции (система ценностей, духовные искания, жизненные цели и стратегии, желание самоутвердиться и желание самовыразиться, обрести смысл жизни и т. д.) это как раз то, что может разомкнуть поведение субъекта как системной целостности в нужном для личности направлении. Это уровень осознания личностью своего поведения как субъекта деятельности и жизнедеятельности. При этом сознательное и бессознательное это неотъемлемые уровни взаимодействия субъекта с объективной реальностью, взаимопроникающие, недизъюнктивные, как пишет А. В. Брушлинский.

Рефлексивная природа механизмов регуляции мышления

Шаров А.С.

Омск

Философский анализ природы мышления, его законов и процессов важен для того, чтобы выявить те продуктивные основания, на базе которых можно будет построить целостную теорию мышления. Для М. Хайдеггера таким основанием является рефлексия. Рефлексия – это и есть мышление, а чтобы мыслить мы обязаны научиться дискурсивно рефлектировать вокруг предметов. Ещё раньше об этом писал И. Кант, так говоря о рефлексии он имел ввиду мышление, но мышление входит в игру двояким образом: сначала как рефлексия, потом как рефлексия рефлексии.

Характеристика мышления с позиции рефлексии позволяет говорить о мышлении в двух планах: сначала как рефлексии, потом как рефлексия рефлексии. В первом случае мышление функционирует как задание горизонта на котором можно что-то заметить. Этот горизонт есть интеллектуальный фон, нечто непрерывное, но в своей непрерывности и «сплошности» о-граниченное. Он направлен и напряжен ценностями и смыслами человека, его чувствами и переживаниями (М.А. Холодная, 2002). Другими словами интеллектуальное пространство это горизонт мышления, где что-либо полагается как определенность. Определить что то это найти предел, о-граничить. В интеллектуальном поле что-либо полагается как определенность, прежде всего с качественной стороны. На эту сторону мышления обращает наше внимание А.Ф. Лосев и А.В. Брушлинский. В мышлении законы непрерывности занимают совершенно особое место в силу своей универсальности. По мнению А.Ф. Лосева, основной качественный закон мышления – это то, что мышление есть абсолютный континуум полаганий чего-либо в его определенности. К этой проблеме с логико-психологической стороны подошел А.В. Брушлинский, который наработал достаточно интересный и продуктивный материал, но не до конца востребованный психологическим сообществом. Мы лишь отметим, что качественные законы мышления – есть процессы и механизмы ценения всего того, что так или иначе дано человеку в его жизни. Ценение – это не оценка, а оформление значимого, его о-граничение как направленно-напряженного горизонта.

Мышление как рефлексия рефлексии, напротив, подразумевает механизм, посредством которого истолковывается положенное и определенное в интеллектуальном поле. Сам процесс истолкования чего-то для человека, это рефлексивный процесс, когда это что-то не только о-граничивается, но и соотносится с сущностным горизонтом в интеллектуальном пространстве. Мышление здесь орудие истолкования бытия сущего. Но каков механизм истолкования бытия? Мышление – это саморегулируемая система, где рефлексия есть не только средство саморегуляции мышления (Ю.Н. Кулюткин, И.Н. Семенов и др.), но его природа.

Описывая мышления как регулятивный механизм, мы в качестве подсистем целостного психологического механизма регуляции включаем: ценностно-смысловую подсистему, подсистему активности и рефлексии. На особую роль в регуляции мышления именно этих подсистем указывали многие исследователи – Ж. Пиаже, О.К. Тихомиров, А.М. Матюшкин, С.Л. Рубинштейн, А.В. Брушлинский, и др. Что же касается содержания мышления, то всякое содержание оформлено, а оформленность дает содержанию определенность (Г. Гегель). Само же возникновение формы посредством мышления проявляет себя как регулятивный механизм.

Что же происходит в процессе взаимодействия субъекта с объектом, когда человек ищет противоречие? Взаимодействуя с объектом субъект мышления опираясь на базовую операцию – опосредование, реализует её в различении и установлении сходства, тем самым реализуется базовый принцип мышления (А.Ф. Лосев, 1998). Неопределенная значимость ситуации посредством операций мышления, и прежде всего опосредования, начинает структурироваться, оформляться или о-граничиваться как извне, так и внутри себя. В ситуации выделяются элементы, в которых значимость о-граничи-ваясь этим элементом превращается в мотив (А.Н. Леонтьев) и тем самым элемент обретает некоторую (качественную и количественную) определенность, а следовательно ситуативный невербализованный операциональный смысл, который ещё не выражается в значении элемента для ситуации в целом. Дифференциация и интеграция элементов ситуации служит основой трансформации мотивов в операциональные смыслы элементов, а затем в тактические смыслы ситуации в целом. Смысл развивается через включение одного и того же элемента в различные системы связей и отношений. В пределах конкретной ситуации возможен только операциональный смысл, который исследован в рамках смысловой теории мышления О.К. Тихомировым и его учениками. Смысл же ситуации в целом предполагает более широкий контекст осмысления.

Решение познавательного противоречия сконструированного в конкретной ситуации требует от человека выход на более широкий контекст осмысления. Но он уже предполагается, когда человек выходит на тактический смысл ситуации, т. е. смысл – это всегда смысл для чего то, смысл предполагает некоторую предзадан-ность, границу. О.К. Тихомиров называет это «предрешение» задачи, которое направляет решение, придает ему избирательный характер. Так как тактический смысл ситуации не один, то их интеграция выражается в предвосхищении результата преобразования ситуации.

Механизм предвосхищения, как схематическое конструирование на основе тактических смыслов ситуации искомого является важнейшим компонентом всего процесса мышления. Система смыслов предполагает, а значит, предвосхищает оформленное решение или его результат. В этом заключается схематическая антиципация цели. Когда механизм предвосхищения реализован, то поиск решения строится как бы «от результата к ходу». Расширение ситуации поиска решения выводит нас на ценности как основные образующие интеллектуального пространства человека, его ментальный опыт. Архитектоника и динамика интеллектуального пространства, даже сама по себе, достаточно важная проблема для психологии мышления (А.Ф. Лосев, А.В. Брушлинский, М.А. Холодная), т. к. здесь сплетены вопросы трансформации мотивов, смыслов и ценностей, детерминации мышления и антиципации.

Раздел 3
Личностная регуляция мышления

Перспективное целеполагание: операциональный аспект

Арестова О.Н.

Москва

В последние десятилетия прогностическая, предвосхищающая функция психики, связанная с построением модели потребного будущего активно разрабатывается в русле деятельностной психологии. При обозначении указанного вида психической реальности говорят о временной перспективе, перспективном целеполагании, планировании, построении модели будущего, смыслостроительстве, принятии и реализации намерений в деятельности и так далее.

Интерес исследователей к проблеме временной перспективы личности носит не только теоретический характер, но связан с очевидной зависимостью формирования и трансформации модели собственного будущего человека от микро- и макросоциальных условий конкретного исторического времени, в котором живет субъект. Временная перспектива личности представляет собой важный личностный конструкт, отражающий временной аспект жизни человека и имеющий многомерную структуру, включающую в себя определенное содержание и ряд динамических параметров: протяженность, направленность, когерентность (согласованность), эмоциональный фон и другие.

Особый интерес для психолога-исследователя представляет процесс развертывания, реализации временной перспективы личности в форме жизненной стратегии субъекта. Конкретно-ситуативными составляющими временной перспективы личности являются, например, цели и намерения. Цель, определяемая как сознательный образ будущего результата действия (А.Н. Леонтьев), представляет собой результат взаимодействия мотивационно-смысловой и рациональной сфер деятельности субъекта.

Перспективное целеполагание – это процесс формирования и уточнения некоторого гипотетического психического образования, которое можно было бы назвать предцелью. Отличие предцели от собственно цели состоит, во-первых, в менее конкретном, обобщенном характере формулировки; во-вторых, в большей гибкости, лабильности; в-третьих, в умозрительном, рациональном, предшествующим непосредственному эмоциональному предвосхищению статусе.

Предметом экспериментального исследования послужил диапазон между предцелью (намерением) и реальной целью. Степень устойчивости намерения в смысле его реализации в виде конкретной цели и соответствующего цели действия рассматривается как один из важных психологических параметров временной перспективы личности. В качестве метода послужил разработанный нами компьютерный вариант исследования уровня притязаний, позволяющий анализировать доминирующую мотивацию субъекта, характер защитного поведения в ситуации хронического неуспеха, реакцию на успех/неуспех в деятельности.

Результаты исследования показали, что реализуемость намерения связана с глубиной временной перспективы и ее устойчивостью по отношению к эмоционально-ситуативным факторам. Высокая реализуемость намерений говорит, с одной стороны, об их структурирующей роли в поведении субъекта, с другой стороны – о переходе от непосредственной, эмоционально-ситуативной детерминации поведения к более рациональной и опосредствованной ее форме.

Построение и ситуативная коррекция временной перспективы личности является составной частью целостной общей стратегии построения поведения человека. Динамика реализуемости намерения в деятельности субъекта говорит о ее структурирующей функции в поведении. Реализуемость намерения проявляет зависимость от содержания мотивации субъекта. Это мотивационное влияние проявляется посредством взаимодействия двух различных детерминант целеполагания – когнитивно-рациональной и непосредственно-эмоциональной. Мотивация, ориентированная на самооценку и защиту «Я», способствует преобладанию непосредственно-эмоциональных детерминант коррекции намерения, что влияет на глубину временной перспективы и выражается в деформации намерения, особенно значительной в ситуации неуспеха. Напротив, мотивационные тенденции, не связанные с самоутверждением, способствуют переходу от непосредственно-эмоциональной детерминации поведения к опосредствованной, связанной с более глубокой и устойчивой временной перспективой. Как показывает исследование, наиболее сокрушительной для временной перспективы личности является ситуация хронического неуспеха.

Работа выполнена при поддержке РГНФ, грант № 03-06-00131а

Влияние личностной тревожности на творческое мышление школьников-подростков

Белоглазова И.А.

Москва

Проблема личностной регуляции мышления глубоко и всесторонне разрабатывалась в концепции мыслительной деятельности, развитой О.К. Тихомировым и его научной школой. Мышление в ней рассматривается во взаимосвязи с другими психическими явлениями, мотивационной и эмоциональной регуляцией. В экспериментально-психологических исследованиях О.К. Тихомирова было показано, что процесс решения мыслительных задач представляет собой сложное взаимодействие различных смысловых образований человека, составляющих динамическую систему. Важным положением явилось то, что смысловое развитие непрерывно осуществляется в единстве и взаимообусловленности познавательного и эмоционального аспектов. Изучение различных функций эмоций в мышлении позволило сформулировать вывод, что эмоциональная активация является необходимым условием возникновения и функционирования мышления и что эмоции включены в структуру мыслительной деятельности, выступая как значимый фактор, определяющий ее творческий характер.

В настоящее время продолжают оставаться актуальными исследования, раскрывающие механизмы, условия и факторы влияния на развитие творческой мыслительной деятельности. Многие исследователи, разрабатывающие данную проблему, относят к числу таких факторов эмоциональные качества личности.

Относительно устойчивые эмоциональные качества, обуславливая возникновение соответствующих эмоциональных состояний и типов эмоционального реагирования, могут по-разному влиять на процесс и результат мыслительной деятельности, повышая или понижая его продуктивность. Одним из таких эмоциональных качеств личности может выступать тревожность.

В современной психологической науке большинство исследователей различают тревожность как эмоциональное психическое состояние (ситуативная тревожность) и как устойчивую черту, индивидуальную психологическую особенность, качество личности, личностную диспозицию, проявляющуюся в склонности человека испытывать беспокойство в самых различных жизненных ситуациях, в том числе и тех, объективные характеристики которых к этому не располагают.

Вопрос о влиянии личностной тревожности на творческую мыслительную деятельность в возрастном аспекте (дошкольный, младший школьный и старший школьный возраст) решается в психологической литературе неоднозначно. Исследователи указывают как на наличие взаимосвязи между показателями творческого мышления и высоким уровнем личностной тревожности, так и на отсутствие этой связи. В подростковом возрасте подобных исследований не проводилось.

Целью нашей работы являлось изучение влияния тревожности как устойчивого эмоционального качества на творческое мышление школьников-подростков. Подростковый возраст – сензитивный период для формирования важнейших новообразований в интеллектуальной и эмоциональной сферах подростка. На этом этапе происходит становление самостоятельного, творческого мышления. У подростков начинает развиваться собственно исследовательское отношение к действительности, появляется стремление к творческому воплощению, формируются такие качества продуктивного мышления как самостоятельность, устойчивость, гибкость и глубина. Подростковый возраст наиболее эмоционально насыщен и отличается от других возрастных этапов глубиной и длительностью переживаний, разрушением привычных, усвоенных ранее способов эмоционального реагирования, доминированием различных эмоциональных состояний, которые впоследствии могут закрепиться как устойчивые эмоциональные качества личности. Данный возрастной период считается наиболее критическим для переживаний тревоги. Как часто повторяющееся состояние тревожность может переходить в личностное качество.

В исследовании использовались следующие методики: тест отдаленных ассоциаций С. Медника, субтесты методики на диагностику творческого мышления Е. Туник, КТТМ (фигурная форма) Торренса, опросник 16 PF Кэттелла, методика «Несуществующее животное», «Шкала личностной тревожности для учащихся 10–16 лет» А.М. Прихожан.

В результате исследования были выделены группы подростков, отличающиеся по уровню личностной тревожности: с низким уровнем, с нормальным и несколько завышенным, с очень высоким уровнем тревожности. Выявились существенные различия по уровням и сформированности основных показателей творческого мышления (беглости, гибкости, оригинальности), а также по соотношению вербальных и невербальных компонентов. Высокий уровень развития творческого мышления оказывается взаимосвязанным с нормальным и несколько завышенным уровнями личностной тревожности. Низкий уровень развития творческого мышления взаимосвязан с очень высокой личностной тревожностью. В этом случае значительно ухудшаются показатели беглости, гибкости и оригинальности.

Таким образом, проведенное исследование показало, что высокая личностная тревожность оказывает отрицательное влияние на эффективность и продуктивность мыслительной деятельности у подростков. В то же время нормальный и несколько завышенный ее уровень оказывает позитивное воздействие на творческую мыслительную активность учащихся.

Личностная регуляция мышления при решении сложных проблем

Васильев И.А.

Москва

1. С ростом сложности проблем, встающих перед человеком, возрастает роль личностной регуляции деятельности по решению такого рода проблем. Под личностной регуляцией деятельности в целом понимается интеграция и координация личностью психических процессов, участвующих в возникновении, осуществлении и прекращении данной деятельности. Рассматриваемые проблемы, помимо собственно высокой сложности, характеризуются также высокой неопределенностью, динамичностью и непрозрачностью для человека. При решении такого рода проблем осуществляется полная развертка деятельности, с присущими ей стадиями – инициации, целеобразования, реализации и постреализации.

2. В личностной регуляции деятельности выделяются, прежде всего, следующие аспекты: мотивационная, смысловая и эмоциональная регуляция. При этом мы разрабатываем положение, согласно которому по ходу деятельности развертывается динамическая смысловая система (ДСС), имеющая специфические особенности на каждой из выделенных выше стадий. В ДСС различаются иерархические уровни организации, среди которых выделяются уровни жизненных смыслов, личностных смыслов и операциональных смыслов. Как известно, специфическая деятельность определяется через свой мотив. В ДСС деятельности специфический мотив выполняет роль системообразующего фактора. Эмпирические данные показывают, что для эффективной деятельности по решению сложных проблем, по крайней мере, на ряде стадий должен актуализироваться и доминировать специфический мотив мыслительной деятельности – внутренний познавательный мотив.

3. Эффективность деятельности по решению сложных проблем рассматривается нами, главным образом, не в результативном, а в процессуальном аспекте. Речь при этом идет о «степени выраженности психических новообразований, которые возникают в деятельности по ходу ее осуществления» (О.К. Тихомиров). Особое внимание в наших исследованиях мы уделяем возникновению эмоциональных новообразований, которые «ставят задачу на смысл» (А.Н. Леонтьев). Личностная регуляция происходит в большой степени на основе внутренних эмоциональных сигналов о ходе осуществления деятельности. Наше общее предположение состоит в том, что степень участия внутренней эмоциональной сигнализации в личностной регуляции деятельности увеличивается с возрастанием степени сложности, неопределенности и динамичности условий деятельности человека.

4. Деятельностный подход к решению сложных проблем позволяет подойти с иной позиции к уже сложившейся за рубежом области исследования. Эта позиция позволяет рассматривать «решение сложных проблем» с точки зрения мотива и мотивации. При этом с самого начала вопрос ставится не только о решении сложных проблем, но и о возникновении проблем в ситуациях повышенной сложности, неопределенности и динамичности. Такая постановка вопроса связана с порождением нового специфического мотива. Доминирующий мотив и соответствующая мотивация являются не только основой для «исключения избыточной информации» (П.К. Анохин), но и основой для избирательного отбора той информации, которая необходима для построения адекватного образа сложной ситуации. Под последним мы понимаем такой образ, который в дальнейшем с высокой вероятностью позволит осуществить эффективную деятельность в сложной области реальности.

5. Стадия инициации мыслительной деятельности включает в себя первичное обследование ситуации и актуализацию или формирование специфического познавательного мотива. В ходе первичного обследования ситуации формируется образ ситуации. Это формирование происходит на основе некоторого замысла обследования и осуществляется путем установления связей и отношений между компонентами ситуации и «вычерпывания» все нового предметного содержания. При работе в сложной динамической системе (СДС) необходимо иметь некоторый внутренний ориентир в форме замысла обследования. Последний представлен, как правило, в неосознаваемой форме в виде некоторого исходно нераскрытого отношения между компонентами ситуации. Это отношение эмоционально выделяется и приобретает личностный смысл для субъекта деятельности.

Мы предполагаем, что при актуализации специфического познавательного мотива происходит не хаотическое первичное обследование ситуации. Процесс обследования подчиняется определенным закономерностям смыслообразования. Доминирующая познавательная мотивация определяет общее направление «вычерпывания» предметного содержания. Возможно, что уже на этой стадии применяются специфические средства для отбора релевантной информации. Мы предполагаем, что уже на стадии первичного обследования ситуации в случае доминирования специфического познавательного мотива осуществляется мотивационная функция смыслового управления формированием образа. Эмпирические данные показывают, что субъект затрачивает больше времени на первичное обследование ситуации и этот период более эмоционально насыщен, если он протекает в форме смыслообразования. Впоследствии такой характер первичного обследования ситуации проявляется в том, что последующая деятельность в сложных динамических системах становится более эффективной.

Дифференциация смыслов и ценностей в психологии мышления и проблема уровней самореализации личности

Галажинский Э.В.

Томск

Подход к исследованию мышления как особой (мыслительной) деятельности человека можно считать конструктивным именно потому, что полученные с помощью этого подхода результаты (теоретические и экспериментальные) оказались достаточно легко экстраполируемыми на более широкие предметные и проблемные психологические поля. Обусловлено это тем, что любая деятельность, в том числе и мыслительная, может быть понята как система, имеющая свои источники самодвижения (А.Н. Леонтьев), в связи с чем, психическое, изучаемое в контексте деятельности, оказывается сразу включенным в контекст регуляции деятельности, исходно понимается как особый элемент в структуре механизма, обеспечивающего саморегуляцию системы.

Смысловая теория мышления О.К. Тихомирова примечательна тем, что, возникнув в рамках классического деятельностного подхода, т. е. в ориентации на выявление функции психического в саморегуляции деятельности, она сделала упор на проблему роли психологических новообразований в регуляции мыслительной деятельности. Тем самым теория вывела на передний план то, что уже не могло вписаться в сложившееся понимание саморегуляции как достаточно автоматизированного процесса достижения некоторой нормы, в ориентации на которую (и ради которой) осуществляется саморегуляция. Все процессы порождения психологических новообразований (мотивов, целей, смыслов, ценностей, вербальных и эмоциональных оценок и т. д.) можно понять как процессы производства норм. В научной школе О.К. Тихомирова выделилось направление, которое стало рассматривать процесс порождение норм в мыслительной деятельности и последующую ориентацию мыслящей личности на эти, созданные ею самой нормы, не как проявление саморегуляции деятельности, а как механизм самоорганизации человека.

В теории психологических систем (ТПС) человек понимается как открытая самоорганизующаяся система, способная порождать «параметры порядка», в том числе и такие, как смыслы и ценности, которые имеют системное происхождение и, соответственно, системное содержание – в них упорядоченно сосуществуют субъективное и объективное. В поле зрения психологов появились такие детерминирующие деятельность факторы, которые нельзя свести ни к внешним, ни к внутренним причинам. Они противостояли идее линейного детерминизма, свойственного бихевиоризму, не вписывались в распространенные до сих пор представления о двойной, и даже «множественной» детерминации. ТПС опирается на представление о системной детерминации (В.Е. Клочко, 1991), которая не сводима к понятию «совокупность детерминант» («система детерминант»).

Первоначально смыслы и ценности не дифференцировались в смысловой теории мышления. Например, говорилось о ценностносмысловой структуре ситуации без разведения ценностей и смыслов в качестве различных элементов структуры. Дифференциация понятий стала необходимой в процессе изучения и объяснения феноменов возникновения и детерминации «свободного действия», «свободной инициации» мышления. Мотив свободного действия нельзя было обнаружить ни во внешнем («требования ситуации» отсутствовали), ни во внутреннем (основания актуализация познавательной потребности «здесь и сейчас» оставалась не понятными). Столь же загадочными продолжали оставаться различные формы «ухода от мышления» на сознательном и бессознательном уровнях, пока не стало понятно, что смыслы и ценности констатируют факт соответствия определенных секторов предметного мира разным потенциям человека – его потребностям и возможностям (О.М. Краснорядцева, 1985).

Задача, которую мы решали в своем исследовании, заключалась в том, чтобы, показать разведение смыслов и ценностей как проблему уровней самореализации личности. Иными словами, доказать что психологические новообразования (смыслы и ценности предметов и действий, направленных на них) не только обеспечивают избирательность и направленность самореализации, но и обусловливают уровень самореализации. Мы исходили из предположения, что экстраполяция системных идей, берущих начало в психологии мышления и творчества, в общепсихологическую проблематику самореализации позволит сформировать системный взгляд на нее. Предполагалось, что такой подход даст возможность объяснить явления, остающиеся до сих пор не совсем понятными как для психологов, изучающих мышление, так и для тех, кто избрал предметом исследования самореализацию личности. К числу таковых можно отнести, например, природу возникновения, детерминацию и регуляцию «свободного», «надситуацонного», «сверхадаптивного», «инициативного» поведения человека. С другой стороны, объясняя эти и другие феномены как проявление самореализации, мы получили возможность глубже понять процессуально-деятельностный аспект самореализации за счет нового осмысления сведений, имеющихся в психологии мышления.

В большом цикле исследований 1997–2001 г.г. удалось показать, что системная детерминация самореализации включает в себя собственно причинные и непричинные детерминаторы: первые инициируют процесс самореализации, а вторые динамизируют его и придают ему направленность и избирательность. Причинная детерминация самореализации обусловлена самим фактом открытости психологических систем: открытость есть не частный признак системы, а условие ее существования. Формой существования системы является развитие, закономерное усложнение системной организации. Только через самореализацию может осуществляться саморазвитие человека как психологической системы. Динамизирующая непричинная детерминация является внеситуативной, определяется степенью «открытости-закрытости» человека как системы и обусловливает устойчивость системы и ее подвижность, легкость или трудность ее выхода «за пределы», особенности перестройки поведенческих стереотипов и выработки новых норм. Этим условиям соответствует известный в психологии личности континуум «ригидность-флексибильность».

Непричинная детерминация, обусловливающая направленность самореализации и ее избирательный характер, обеспечивается психологическими новообразованиями, такими как смыслы и ценности. От них зависит выбор жизненных сред, в которых человек может наиболее полно реализовать себя. Они указывают на те элементы ситуации, которые могут выступить в функции мотивационных оснований самореализации. Это ситуативная детерминация, ставящая человека перед проблемой принятия решения «здесь-и-сейчас». Показано, что смыслы детерминируют самореализацию репродуктивно-адаптивного типа, а ценности – продуктивно-сверхадаптивного. Эти два типа самореализации можно понять и как уровни самореализации, высшим из которых является творческая (продуктивно-сверхадаптивная) самореализация.

Таким образом, понимание человека как открытой системы позволило подойти к проблеме самореализации как форме, в которой проявляется самоорганизация, присущая этой системе. Как следствие реализации такой методологии, предложено новое решение проблемы детерминации самореализации личности, позволяющее преодолеть сложившееся на сегодня противоречие. Суть его заключается в том, что одни ученые продолжают считать самореализацию явлением, обусловленным присущей природе человека предопределенностью быть самоактуализирующимся существом, а другие, отрицая эту предопределенность, предпочитают говорить о процессуальной («здесь и сейчас» рождающейся) детерминации. Указанное противоречие снимается при выходе в методологию системной детерминации самореализации, которая позволяет совместить оба плана рассмотрения. Кроме того, было доказано, что в процессе специально организованной деятельности можно повышать уровень самореализации, позволяя человеку становиться более открытой системой, т. е. более сензитивой по отношению к возможностям самореализации, открывающимся в жизненном пространстве человека. Найдены схемы формирующего эксперимента, облегчающие человеку переход от самореализации репродуктивно-адаптивного типа к самореализации продуктивно-сверхадаптивной.

Исследование самореализации личности, своими корнями уходящее в идеи смысловой теории мышления, лишний раз подтверждает правоту О.К. Тихомирова в том, что психика релевантна не отражению объективной реальности, а порождению новой реальности. Человек является существом не только адаптивным, но и сверхадптивным, не только способным действовать в пределах заданных норм, но и нормотворческим, не только пассивно-страдательно приспосабливающимся к наличному окружению, но и инициативно созидающим свой многомерный мир как основание осмысленного бытия.

Динамика ориентаций личности на познавательные ценности в современном российском обществе

Журавлева Н.А.

Москва

Целью данного исследования является изучение динамики ориентаций личности на познавательные ценности в изменяющихся социально-экономических условиях России 90-х гг. ХХ в. и на рубеже с XXI в. Исследование было организовано методом «поперечных срезов» и включало 4 этапа: 1994, 1997, 1999 и 2001 гг. Основным его объектом выступили жители Московского региона общей выборкой 215 чел. в 1994 г., 314 чел. в 1997 г., 887 чел. в 1999 г. и 456 чел. в 2001 г. Каждая из выборок примерно в равных частях распределялась по следующим социальным группам: работники государственных предприятий, предприятий без образования юридического лица (в 90-е гг. – индивидуальных частных предприятий), открытых и закрытых акционерных обществ, военнослужащие, предприниматели сферы малого бизнеса, безработные, студенты и старшие школьники. На разных этапах исследование выполнялось на строго сопоставимых выборках, которые уравнивались по ряду факторов: полу, возрасту, семейному и образовательному статусу и т. п.

Применялся адаптированный под руководством В.А.Ядова вариант методики М.Рокича «Ценностные ориентации». К группе познавательных ценностей были отнесены терминальные ценности «Познание», «Мудрость» и «Творчество», а также «Рационализм» и «Широта взглядов» как инструментальные ценности.

Концептуально ценность образованности также была отнесена к познавательным ценностям. Но выдвинутое нами предположение о том, что эти ценности взаимосвязаны между собой, не подтвердилось. По результатам исследования, ценность образованности не только не входит в структуру познавательных ценностей, но даже отрицательно коррелирует с такими из них, как: «рационализм», «широта взглядов» и «творчество». Инструментальная ценность образованности связана с комплексом ценностей отношений личности с другими людьми (воспитанность, семья, друзья), она более значима для респондентов с выраженной ориентацией на общую высокую культуру поведения и на самосовершенствование.

Познавательные ценности представляют собой две подструктуры, соответственно разделяющие респондентов на два типа.

1) Первую подструктуру составляют познавательные ценности, связанные с духовным развитием личности: «познание» (ядро), «широта взглядов», «творчество», «мудрость» (перечисление производится в порядке, соответствующем количеству достоверных взаимосвязей в данной подструктуре). Предположительно, этот тип направленности представлен респондентами, ориентированными на духовное развитие, т. е. теми, для которых познание, творческая деятельность и такие качества, как мудрость и широта взглядов сами по себе выступают в качестве целей жизни.

2) Ко второй подструктуре познавательных ценностей относятся те из них, которые выступают для личности в качестве средства достижения более значимых жизненных целей, в частности, целей деловой активности: «творчество» (ядро), «рационализм» и «широта взглядов». Сочетание ориентаций на творческий подход к решению поставленных задач, на нестандартные идеи и решения, рациональное их применение может быть интерпретировано как инструментальное отношение личности к выделенным познавательным ценностям.

Сравнительный анализ ранговых структур ориентаций личности на познавательные ценности в разные исследовательские «срезы» был выполнен с помощью Т-критерия Стьюдента, что позволило получить следующие результаты.

В период с 1994 г. по 1997 г. в структуре ценностного сознания личности были обнаружены закономерные изменения. К 1997 г. несколько снизилось значение мудрости и творчества в жизни опрошенных: соответственно с 9-ой и 10-ой позиций в структуре ценностных ориентаций до 10-ой и 13-ой. Здесь следует отметить, что изменение значимости ценностей, входящих в первую десятку, даже на один ранг заслуживает серьезного внимания и специального анализа. Это тем более важно, что такое изменение получено на достаточно больших выборках. Аналогичная тенденция наблюдалась и со значимостью ценности рационализма, которая с 14-го места в структуре ценностных ориентаций перешла на 17-ую.

К 1999 и 2001 гг., по сравнению с 1997 г., более выраженными стали ориентации личности на ценность творчества, значимость которой возросла с 13-ой ранговой позиции до 11-го места. Аналогично к 2001 г., по сравнению с 1999 и 1997 гг. ориентация респондентов на рационализм стала более значимой: соответственно с 15й и 17-й ранговых позиций к 2001 г. ценность рационализма переместилась на 13-ое место в иерархии инструментальных ценностей.

Обобщая выше сказанное, сделаем следующие выводы. Во-первых, в 90-е гг. ХХ в. и на рубеже ХХI в. прослеживается волнообразная динамика ориентаций личности на познавательные ценности, способствующие достижению целей деловой активности: ориентаций на ценности творчества и рационализма. Их значимость, будучи высокой в период после острых кризисных условий 1992-93 гг. (в 1994 г.), снизилась в период 1994–1997 гг. и снова возросла после острого социально-экономического кризиса 1998 г. – в 1999–2001 гг.

Во-вторых, результаты исследования показали, что ценностное сознание личности в первой половине 90-х гг. (1994 г.), т. е. в исторический период, ближе всего находящийся к началу радикальных социально-экономических трансформаций в российском обществе, в отличие от второй их половины и рубежа KKI в. (1997–2001 гг.), характеризовалось более выраженной ориентацией на ценность мудрости. Другими словами, ценность мудрости стала достоверно менее значимой для респондентов в каждом последующем исследовательском «срезе», по сравнению с ее значимостью в 1994 г. С 9-го (относительно значимого) места в иерархии ценностных ориентаций она заняла устойчивую и менее значимую 10-ю ранговую позицию.

В-третьих, обнаруженная динамика ориентаций личности на определенные группы познавательных ценностей имеет важное значение для социальной адаптации и преодоления личностью радикально изменяющихся социально-экономических условий в российском обществе.

Личностно-мотивационная регуляция принятия интеллектуальных решений

Каменев И.И.

Москва

Регулятивная роль актов принятия решения (ПР), как и их мотивационная обусловленность в контексте развертывания деятельностных структур, признаются исследователями, рассматривающими совершенно разные процессы в качестве основных при ПР. Однако вопрос о том, каким образом осуществляется регуляция самих этих актов, не всегда ставится.

В 1974 г. О.К. Тихомиров выдвинул гипотезу о возможности разного процессуального опосредствования принятия решений. Интеллектулаьными решениями он предложил называть именно такие виды ПР, для которых характерно интеллектуальное опосредствование выбора из альтернатив. В рамках школы О.К. Тихомирова были дифференцированы различия в стратегиях интеллектуальной ориентировки при ПР в зависимости от превалирующей мотивации (Корнилова Т.В., Тихомиров О.К., 1990). Позже была сформулирована функционально-уровневая концепция, предполагающая открытость иерархий психологической регуляции интеллектуальных решений (Корнилова Т.В., 1995). Согласно накопленным в этих исследованиях данным, именно уровень самосознания личности (личностного Я) следует рассматривать в качестве ведущего в регуляции личностной активности при ПР.

Новой гипотезой в рамках этого направления, развивающего в частности и представление о структурирующей функции мотива, стало рассмотрение не отдельных видов мотивации, а актуально складывающихся в ходе решения проблемы мотивационных образований в качестве единиц смысловой регуляции предрешений и окончательных выборов субъекта в так называемых закрытых задачах. Эти мотивационные образования, включающие также процессы самосознавания и саморегуляции (как метаконтроля активности субъекта) структурированы в виде открытых динамических регулятивных систем и иерархизируют разноуровневые процессы, которые детерминируют микрогенез мыслительных стратегий при ПР.

Нашей исследовательской задачей стало раскрытие взаимодействий процессов личностной активности субъекта, связанных с проявлением его глубинных мотивационных иерархий, и свойств, парциально определяющих личностную включенность субъекта в разрешение ситуации неопределенности.

Квазиэкспериментальное исследование было направленно на установление влияний тех личностно-мотивационных свойств, которые могут рассматриваться в качестве общих (неспецифичных) и специфичных компонентов регуляции стратегий ПР. Оно выполнялось на материале компьютеризованной процедуры выборов в задаче Васона и при варьировании условий неопределенности. Диагносцировались факторы неспецифической мотивации (согласно опроснику А. Эдвардса) и специфической для ПР (шкалы рациональности и готовности к риску согласно опроснику ЛФР – «Личностные факторы принятия решений» (Корнилова Т.В., 2003)). Испытуемыми были студенты: 51 чел., которые осуществляли выборы в трех задачах с ориентировкой на правило. Выделение благодаря компьютеризации эксперимента микроэтапов подготовки решений и рассмотрение в качестве воздействующих факторов измеренных личностно-мотивационных свойств позволило нам установить следующие закономерности.

1. Значимые эффекты влияний на ПР установлены для следующих личностных факторов: готовность к риску и рациональность, – а также для мотивации самопознания, стойкости в целе-достижении и агрессии. Причем получены данные о влиянии их на разные этапы формирования образа ситуации, предрешений и окончательных выборов субъекта.

2. Мотивационных факторы действуют в рамках определенных функциональных иерархий, предполагающих влияние осознанных личностных предпочтений на интеллектуальную опосредствованность Дигносцировать динамические регулятивные системы, включающие как осознанные оценки субъекта, так и глубинные мотивы, можно следующим образом: в микрогенезе стратегий разные мотивационно-личностные свойства имеют одну точку приложения, а именно конкретный этап или процесс, стоящий за тем или иным показателем ПР.

3. Личностная готовность к риску способствует проявлению познавательного риска как действенному принятию условий неопределенности в актуалгенезе интеллектуальной стратегии.

4. Субъективные оценки неопределенности – как шкалы уверенности-неуверенности в сделанном выборе – свидетельствуют о достаточной автономности процессов, опосредствующих готовность субъекта полагаться на свои гипотезы (как активность в предметной ориентировке) и переживание успешности собственных действий в изменении ситуации своими решениями (активность на уровне метаконтроля).

Исследование выполнено при поддержке РГНФ, проект № 03-06-00020а

Соотношение вербального и образного отражения сложной ситуации

Короткова А.В.

Москва

Исследование мышления в сложных ситуациях является одним из наиболее активно развивающихся направлений современной психологии мышления. Под сложными ситуациями в данном направлении понимаются ситуации, возникающие при взаимодействии личности со сложными динамическими системами (экологическими, социальными, политическими, экономическими и др.). Такие системы состоят из большого количества переменных, объединенных сложными («сетевидными») связями. Кроме сложности системы такого рода характеризуются неопределенностью, динамичностью и непрозрачностью. Управление такими системами требует личностной включенности. В этой работе излагаются самые первые результаты пилотажного исследования, посвященного изучению качественного своеобразия вербального и образного уровней отражения сложной ситуации в ходе ее первичного обследования.

Методика. В качестве сложной динамической системы (СДС) использовалась русская версия компьютерной модели «Фабрика». Оригинальная версия этой модели разработана в лаборатории немецкого проф. Д. Дернера, являющегося одним из основателей направления «решение сложных проблем» («complex problem solving»). Испытуемыми были студенты 5 курса психологического факультета (18 человек). С каждым испытуемым проводилась работа в течение трех часов. В течение полутора часов испытуемые работали с СДС, после чего они, по просьбе экспериментатора, писали инструкцию по управлению «Фабрикой» для «следующего испытуемого». Кроме того, испытуемых просили нарисовать рисунок, отражающий взаимодействие испытуемого с компьютерной моделью.

Результаты и их обработка. Успешность работы испытуемого в сложной ситуации оценивалась по результатам анализа протоколов его взаимодействия с СДС, а также по финансовому состоянию, к которому испытуемый привел фабрику к концу сеанса. В основу качественного сопоставления и анализа полученных результатов были положены, выделенные компоненты структуры процесса взаимодействия испытуемого со сложной ситуацией. К ним относятся: 1) начальное состояние СДС; 2) промежуточное состояние; 3) целевое состояние;4) постцелевое состояние;5)способы преобразования СДС; 6) исходная концептуальная модель (т. е. те знания и представления о предлагаемой области реальности, которые сложились у испытуемых до взаимодействия с СДС); 7) банк ошибок, составленный в ходе взаимодействия испытуемого с СДС. Кроме того, для анализа рисунков были выделены следующие параметры: 1) эмоционально-когнитивная динамика процесса взаимодействия с СДС; 2) обобщенное впечатление от процесса работы с СДС; 3) промежуточный познавательный результат.

На основе анализа результатов для первых семи структурных компонентов процесса взаимодействия испытуемого со сложной ситуацией были выделены три возможных уровня обобщения. Для компонентов состояния системы (компоненты 1,2, 3, 4): 1-й уровень обобщения – уровень элементов и отдельных связей между ними; 2-й уровень – конкретных ситуаций; 3-й уровень – понятийного отражения. Для 5-го компонента – способы преобразования СДС выделялись следующие уровни: 1-й уровень – уровень отдельных операций; 2-й уровень – способов преобразования; 3-й уровень – стратегий преобразования. Уровень обобщения исходной концептуальной модели и банка ошибок оценивался в зависимости от того, к какому из первых пяти компонентов они относились (например, если исходная концептуальная модель отражала знания о начальном состоянии системы на понятийном уровне, то уровень ее обобщения оценивался как понятийный).

При обработке результатов определялось какие компоненты сложной ситуации и на каком уровне обобщения отражаются в составленных испытуемым «инструкциях по управлению фабрикой для последующих испытуемых» и в рисунках. Эти данные затем сопоставлялись с успешностью управления испытуемыми СДС. Анализ полученных результатов позволил дифференцировать испытуемых на четыре группы. В первую группу вошли испытуемые наиболее успешно управлявшие СДС. В этой группе на вербальном уровне отражались только стратегии и способы преобразования. На образном уровне отражалась эмоционально-когнитивная динамика процесса управления СДС посредством образов-метафор и рисунков графиков. Во вторую группу также вошли успешные испытуемые, показавшие, однако, меньшую эффективность в управлении СДС. На вербальном уровне в данной группе отражается начальное состояние системы на трех уровнях: понятий, конкретных ситуаций, элементов и отдельных связей между ними. В речи отражаются также способы преобразования ситуации. На образном уровне отражается общее впечатление от управления СДС посредством образов-метафор. В третью группу вошли испытуемые, показавшие низкую эффективность в управлении СДС. На вербальном уровне испытуемые этой группы отражали начальное и целевое состояние системы и в своих обобщениях не поднимались выше уровня элементов и отдельных связей между ними. Образный уровень дублировал вербальный, т. е. в рисунках посредством схем передавалось то же содержание, что и в «инструкциях для следующего испытуемого». Четвертую группу составили также испытуемые, показавшие низкую эффективность. На вербальном уровне они отражали только отдельные операции преобразования. На образном уровне – исходные концептуальные модели, либо с включением отдельных несущественных элементов экспериментальной ситуации, либо вообще не отображающие ничего из работы с СДС.

Интерпретация. На основе полученных данных можно сделать некоторые предположения относительно формирования образа сложной ситуации. Так, можно предположить, что для эффективного управления СДС характерно соответствие отражения сложной ситуации на вербальном и образном уровнях. В первой, наиболее эффективной группе, на обоих уровнях, вербальном и образном, отражаются динамические аспекты взаимодействия испытуемого со сложной ситуацией, а во второй – преимущественно статические. При этом содержание уровней, хотя и соответствует друг другу, но не дублирует. Для эффективного управления СДС характерно отражение не только когнитивного содержания, но и эмоциональное переживание процесса взаимодействия с СДС, проявляющееся на образном уровне в виде соответствующих рисунков (образы-метафоры, рисунки-графики). Эти данные говорят о личностной включенности испытуемых в данную деятельность. Основная тенденция состоит в том, что для наиболее эффективного процесса управления СДС характерно выделение в образе сложной ситуации именно динамических аспектов.

При неэффективном управлении СДС наблюдается тенденция к рассогласованию вербального и образного уровней отражения сложной ситуации или же их полное совпадение. Вербальный уровень представлен содержанием низкой степени обобщенности. Так в процессе обобщения предметного содержания ситуации испытуемые не поднимаются выше уровня отражения элементов ситуации, отдельных несущественных связей между ними и отдельных операций преобразования. Образный уровень отражения не содержит в себе специфического для данной деятельности содержания. Он либо дублирует вербальный, либо воспроизводит конкретные представления о предлагаемой области реальности. При этом в образе не отражается ни когнитивное, ни эмоциональное содержание экспериментальной ситуации, что косвенно свидетельствует о низкой личностной включенности испытуемых в данную деятельность.

Исследование выполнено при поддержке РФФИ, грант № 03-06-80104

Роль когнитивного оценивания в психологическом совладании личности

Крюкова Т.Л.

Кострома

Популярные на Западе в связи с когнитивной революцией в психологии проблемы стресса и копинга или преодоления, совладания (Moos,1976; Folkman, Lazarus,1984) становятся привлекательными и для российских исследователей (Л.И. Анцыферова, В.А. Бодров, Н.А. Русина и др.). Парадигма стресса и копинга, включающая множество моделей может и должна быть привлечена для объяснения трудностей и различий в адаптации личности и группы к переменам в обществе, развития социальной креативности в совладании с ситуациями жизненных трудностей. Совладающее со стрессом или копинг поведение, без сомнения, относится к малоизученным жизнетворческим дарованиям личности (Л.И. Анцыферова) или ее конструктивным силам (К.А. Абульханова), инициирующим направленную на мир и самого себя преобразующую деятельность субъекта. Данная проблематика слабо представлена в отечественных персонологических концепциях, невелика пока и экспериментальная база исследований.

На наш взгляд, психологическое совладание может рассматриваться как особый вид социального поведения личности, обеспечивающего, либо разрушающего ее здоровье и благополучие. Являясь целенаправленным социальным поведением, позволяющим человеку справиться со стрессом или трудной жизненной ситуацией адекватными личностным особенностям и ситуации способом через осознанные стратегии действий, совладание выступает как поведение субъекта. Именно эти «умения справляться с трудностями образуют фундамент стойкости субъекта, понимания себя самого» (А.В. Брушлинский, В.В. Знаков, 2002). Итогом такой ориентированной на действие или интрапсихической активности субъекта, может быть устранение трудности (стрессора), преобразование ситуации либо адаптация к ее требованиям.

Психологическое совладание или копинг – это комплекс когнитивных и аффективных действий, поступков человека, которые возникают как реакция на определенную проблему, на то, что вызывает беспокойство. Они являются попыткой человека восстановить внутреннее равновесие или устранить беспокойство. Итак, совладание опосредовано требованиями ситуации, «запускающей» копинг, и внутренней активностью субъекта, его отношением к ней, обусловленными системой его личностных смыслов и диспозиционной структурой. Западными исследователями установлено, что копинг – поведение – это личностно и ситуационно детерминированное явление (Endler, Zeidner, 1996). Некоторые авторы считают его похожим на эмоции динамическим процессом (Lazarus). Попытка разрешить трудную ситуацию, проблему, не обязательно заканчивается ее действительным разрешением и овладением (а, возможно, лишь приспособлением, смягчением, принятием ситуации). Субъект может также выдержать (вытерпеть) жесткие внешние и/или внутренние требования ситуации, порой превосходящие человеческие возможности и ресурсы. По мнению ряда авторов, психологическое совладание включает и те процессы и явления, которые мы называем защитами (defences), однако, этот вопрос остается дискуссионным.

Что же делает ситуацию, событие разрешимой, терпимой или тупиковой и невыносимой? Психологическое совладание, по своей природе, – явление как поведенческое, так и когнитивное: самим попыткам совладания всегда предшествует когнитивная оценка (ситуации, ресурса, последствий). Роль когнитивного оценивания в совладании впервые была изучена Р. Лазарусом и его сотрудниками (Lazarus et al., 1970). Им удалось доказать, что копинг как процесс является динамичным явлением, соединяющим когнитивную и аффективную сферы, и зависящим от оценки субъектом собственных возможностей, особенностей ситуации и ее последствий. Лазарус выделяет три уровня когнитивного оценивания в процессе совладания.

1. Первичная когнитивная оценка – это то, что делает субъект, чтобы понять, насколько значима ситуация для его (ее) благополучия; какова ее потенциальная угроза, вред или польза (Lazarus, Folkman, 1984; Lazarus et al., 1986).

2. Вторичную когнитивную оценку субъект производит с точки зрения того, что он может сделать с (в) этой ситуацией, какими ресурсами владеет, хватит ли сил; возможно ли организовать ситуацию и руководить ею, разрешая проблему.

Если ситуация оценивается как разрешимая (ее можно изменить), субъект использует проблемно-фокусированные стратегии; если она оценивается как неразрешимая (ее невозможно изменить), с большей вероятностью прибегает к эмоционально-фокусирован-ным стратегиям. Так, в исследовании Ptacek (1992) американские мужчины значимо чаще воспринимают и оценивают повседневные стрессовые ситуации как вызов их возможностям (challenge) и применяют проблемно-фокусированные стратегии, тогда как женщины чаще оценивают их как угрожающие и вредные, применяя эмоционально-фокусированный копинг. В нашем исследовании психологического совладания с семейными трудностями и у мужчин и у женщин преобладает проблемно-ориентированный копинг, однако, у женщин (жен) его выраженность значительно выше (Крюкова, Кобзева, 2001). В случае, если события не поддаются контролю (Compass, 1992) или прямое действие невозможно из-за внешних обстоятельств, индивид может прибегнуть к избегающему стилю копинга (Endler, Parker, 1990) или вовсе не совладать с ситуацией (несовладание как преобладающий стиль зафиксирован нами в исследовании молодых людей с зависимым от наркотиков поведением, 2001).

Согласно Лазарусу, уровень стрессогенности ситуации определяется характером взаимодействия (трансакцией) между человеком и ситуацией, то есть от того, как человек оценивает ситуацию, так он в ней и адаптируется. С этим связан третий вид когнитивной оценки в совладании.

3. Третичная оценка появляется тогда, когда человек оценивает эффективность исхода, результата собственных копинг-усилий, чтобы определить, сохранить или скорректировать последующий курс действий. Таким образом, появилась формула, выражающая смысл процесса психологического совладания:

Совладание = факторы (Личность и индивидуальные характеристики + Ситуация и ее детерминанты + Восприятие и когнитивная оценка ситуации и собственных возможностей и эффективности действий).

Как видим, психологическое совладание, как и мышление, связано с системой целеполагающих действий, прогнозированием исхода процесса, творческим порождением новых выходов и решений трудной (проблемной) ситуации. Данный феномен изучается и как личностный, исследуются личностные предикторы совладания. В нем также как и в мышлении отражается некий потолок, предел человеческих возможностей – продуктивность/непродуктивность в контексте конкретной ситуации, адекватность/неадекватность решаемой задаче.

Конкретные интеллектуальные действия и операции входят в перечень стратегий психологического совладания. Среди них всегда выделяют анализ и обдумывание с учетом других точек зрения проблемы и способов ее решения, планирование, поиск информации и т. д. Они также являются непременными составляющими программ стресс-менеджмента, тренинга и психотерапии копинг-поведения: например, в виде коррекции иррациональных идей и смысловых установок (А. Эллис), позитивного толкования ситуации (Г. Томе), позитивного фокуса или позитивного объяснительного стиля.

Таким образом, когнитивное оценивание как составляющая психологического совладания динамично, может развиваться, поддерживая и охраняя чувство самоценности и целостности субъекта с прошлым и антиципируемым будущим. Именно «…через работу ума, которая расширяет суженное пространство жизни: осмысление и переосмысление жизни.» (К.А. Абульханова,1998) совладание способствует сохранению и укреплению здоровья и психологического благополучия личности.

Взаимосвязь мыслительных и регулятивных компонентов в структуре личности дошкольника

Купцова Т.В.

Рязань

Как известно, мышление есть познавательная деятельность, характеризующаяся обобщенным и опосредствованным отражением действительности. А.В.Брушлинский, А.М.Матюшкин полагают, что необходимость в мышлении возникает тогда, когда человек сталкивается с некоторыми новыми условиями, в которых он не может выполнить известные ему действия с помощью старых, прежних средств и способов, и он должен найти новый способ действий.

«Мышление исходит из проблемной ситуации, когда проблема сформулирована как задача, в которой отдельно зафиксировано данное и искомое, условия и требования (указание, что надо найти или определить), весь ход мышления определяется соотношением условий задачи и ее требований. В их соотнесении и заключается, говоря совсем общо, мыслительный процесс решения задачи» (С.Л.Рубинштейн).

Также и произвольность поведения предполагает соотнесение действий с требованиями ситуации, сопоставление полученного результата с запланированным, «данного» с «искомым», так как произвольность – это сознательное регулирование своего поведения и деятельности в соответствии с заданными образцами и правилами.

Одним из основных условий формирования произвольного поведения является развитие механизмов прогнозирования, предвосхищения (О.Г.Филимонова).

В то же время прогнозирование, предвосхищение рассматривается некоторыми авторами как характеристика мышления, познавательная способность (Дж. Брунер, А.В.Брушлинский, Л.А.Регуш, О.К.Тихомиров, С.Л.Рубинштейн).

Очевидно, что мыслительная и произвольная деятельность имеют единую природу и осуществляются по определенной схеме.

Как считают В.В.Давыдов, Рамирес Альфаро Беатрис и др., умение предвидеть искомый результат, предусмотреть последующие «шаги «своей деятельности обеспечивает успешное достижение цели, экономное и правильное решение задачи.

Однако нам представляется, что для успешного решения определенной задачи в дошкольном возрасте недостаточно развития только умения предвидеть, прогнозировать путь достижения искомого результата. Практика показывает, что ребенок не всегда может воспользоваться своим верным прогнозом и правильно спланированных действий бывает недостаточно для достижения цели, когда ребенок допускает ошибку в практических действиях, ее не замечает и, естественно, не исправляет. Поэтому для успешного достижения цели ребенку в дошкольном возрасте также необходимо развитие умения контролировать свою деятельность, т. е. умения соотнести полученный результат с заданными требованиями и при несоответствии – исправить ошибку.

По нашему мнению, достаточное развитие предвосхищающей функции при достижении определенной цели может нивелироваться несформированным умением контролировать свою деятельность. И наоборот, недостаточное развитие механизма прогнозирования может в определенной степени компенсироваться сформированным умением адекватно соотносить полученный результат с заданными требованиями. Иначе говоря, если ребенок заранее не видит своих возможных ошибок, не «чувствует» верного варианта решения задачи, но в ходе работы замечает уже допущенные ошибки и может их исправить, то такой путь достижения цели не будет достаточно экономным во времени, но будет так же успешным. Поэтому нам представляется, что формирование контролирующей функции, так же как и планирующей, предвосхищающей, необходимо осуществлять для полноценного интеллектуального и произвольного развития ребенка.

Обобщая вышесказанное, можно сделать вывод, что взаимосвязь интеллекта и произвольности в старшем дошкольном возрасте имеет два системообразующих фактора: предвосхищение, предвидение результата и планирование возможных путей достижения цели; соотнесение, сравнение полученного результата с запланированным, адекватная оценка своей деятельности.

Самосознание личности и процесс посттравматической стрессовой адаптации

Лазебная Е.О., Зеленова М. Е.

Москва

Анализируя виды мыслительных задач, О.К. Тихомиров выделяет задачи, которые «…максимально связаны с самой мыслящей личностью, с ее существованием» (Тихомиров, 1984, с.201). Для характеристики процесса самопознания им вводится специальный термин – «Я-мышление» или «.процесс выработки человеком знаний о самом себе, которые образуют (или преобразуют) его «Я-концепцию», процесс осознавания, в котором человек как личность, индивид, индивидуальность является не только субъектом, но и объектом мышления» (Тихомиров, 1984).

Стрессогенные условия, в которых зачастую разворачивается системный процесс взаимодействия человека и окружающего мира, предъявляют особые требования как к осуществлению самого процесса «Я-мышления», так и к его результату – системе самопредставлений субъекта о собственной личности и об особенностях ее взаимодействия с окружающим миром. «Образ Я» как один из компонентов «Я-концепции» является важным регулятором активности субъекта как непосредственно в стрессовой ситуации, так и в процессе преодоления негативных последствий переживания психологического стресса. Особый интерес в этом контексте представляют результаты изучения психологически травматического стрессогенного взаимодействия со средой. Такое взаимодействие связано с воздействием особых ситуативных факторов крайней, «травматической» интенсивности (угроза для жизни и/или физической целостности человека). Травматический психологический стресс, ломая сложившиеся к моменту травматизации структуры ментального опыта, уничтожает когнитивный оценочный барьер между воздействием внешней среды и эмоциональной и поведенческой реакцией на это воздействие, вследствие чего теряется способность и к адекватной интерпретации любой другой жизненной ситуации.

После воздействия травматического психологического стресса субъекту приходится фактически заново воссоздавать структуру самоотношения, самооценки и смысложизненных ориентаций личности. От успешности решения этой задачи в первую очередь зависит и успешность посттравматического адаптационного процесса в целом. При этом утрата способности к продуктивному «Я-мышлению», и, следовательно, к саморегуляции и когнитивному контролю за ситуацией – системообразующий фактор последующих нарушений на всех уровнях посттравматического адаптационного процесса.

В ходе первого отечественного лонгитюдного исследования особенностей посттравматической стрессовой адаптации (ПСА) у участников боевых действий в Афганистане, поддержанного грантом РГНФ № 00-06-00218а, нами было получено подтверждение тесной связи, существующей между успешностью ПСА и способностью субъекта к интеграции собственного травматического опыта в новые когнитивные структуры.

Так, анализ структуры смысложизненных ориентаций по шкале СЖО Д.А. Леонтьева в группах «адаптированных» и «дезадаптированных» ветеранов (группы А и D) позволил получить следующие результаты:

1. Ветераны войны в Афганистане, пережившие травматический психологический стресс в период участия в боевых действиях и сумевшие преодолеть его негативные последствия, по структуре смысложизненных ориентаций не отличаются от изоморфной по возрасту и полу группы, не имеющей боевого травматического опыта.

2. Были обнаружены статистически значимые различия между группами А и D по шкалам СЖО N2 («процесс жизни или интерес и эмоциональная насыщенность жизни»); СЖО N3 («результативность жизни или удовлетворенность самореализацией») и N6 («общий показатель осмысленности жизни»); а также различия на уровне статистически выраженной тенденции по шкале N5 («локус контроля – жизнь или управляемость жизнью»).

Изучение у тех же участников боевых действий структуры самоотношения по шкале «Методика исследования самоотношения» (МИС) и характера самовосприятия посредством универсального набора шкал семантического дифференциала (СД) показало, что:

1. «Адаптированные» ветераны характеризуются более позитивным отношением к своему «Я» по сравнению с «неадаптированными». У них отмечается более высокий уровень самоуважения и уверенности в себе, а также более низкий уровень «внутренней конфликтности» и «самообвинения». «Адаптированные» и «дезадаптированные» ветераны отличаются по такому важному показателю в структуре самооценки как вера в свои способности управлять своими эмоциями и переживаниями и организовывать свою деятельность (шкала МИС «саморуководство»).

2. Различия в структуре самоотношения между группами «адаптированных» и «дезадаптированных» ветеранов отчетливо выступили по второму обобщенному фактору МИС – «аутосимпатия». На основании полученных нами данных, можно предположить, что глубинное чувство значимости собственной личности, принятие себя, своих поступков и желаний, в том числе и на бессознательном уровне способствует успешности посттравматической адаптации. Высокие значения шкал, входящих в третий фактор МИС – «самоуничижение» характерны для ветеранов, испытывающих затруднения в ходе процесса адаптации. 3. Сравнение подгрупп ветеранов, улучшивших и ухудшивших свой адаптационный статус, выявило значимые различия по шкале МИС № 7 «самопривязанность». Данная шкала отражает «желание-нежелание» индивида меняться по отношению к наличному состоянию. Низкие баллы по шкале № 7 у устойчиво дезадаптированных ветеранов свидетельствуют о ригидности их посттравматической «Я-концепции».

Кроме того, как показало наше исследование, тенденцию к повышению своего посттравматического адаптационного статуса обнаружили именно те индивиды из группы дезадаптантов, которые на разных этапах посттравматической стрессовой адаптации успешно решали задачи по нахождению новых жизненных смыслов и стремились к изменению, расширению и постоянному дополнению структуры самопредставлений, т. е. являлись подлинными субъектами своей жизни. (Брушлинский, 1996).

К проблеме изучения источников развития мыслительного процесса

Морозова И.С.

Кемерово

Рассматривая мышление как непрерывное взаимодействие познающего, мыслящего субъекта с познаваемым объектом, мы опираемся на положение о взаимосвязи и взаимообусловленности всех явлений материального мира. Мышление есть процесс именно потому, что каждый шаг мышления, будучи обусловлен объектом, по-новому раскрывает объект, а изменение этого последнего в свою очередь необходимо обусловливает новый ход мышления; в силу этого мышление неизбежно, необходимо развертывается как процесс.

Источником развития процесса мышления является взаимодействие внешних и внутренних условий. В ходе непрерывного и изменяющегося взаимодействия внешнего и внутреннего возникают все новые, ранее вообще не существовавшие результаты, продукты, средства, способы осуществления процесса и другие детерминанты, которые сразу же включаются в процесс в качестве его новых внутренних условий.

Под внутренними условиями здесь должны пониматься не только процессы анализа, синтеза и т. д., не собственно составляющие мышления человека, а его потребности, установки и т. д. – внутренние условия в более широком смысле.

К объективным условиям относятся не зависимые от субъекта препятствия для достижения цели, например, сложность, требуемое время решения задачи и т. д. Помимо этого в состав условий необходимо включить широкий комплекс субъективных факторов, через которые преломляются и которые опосредствуют процессы понимания субъектом цели, ее принятия и определения способов ее достижения. Эти субъективные факторы представляют внутренние условия, в которых дана цель задачи. На наш взгляд, правомерна точка зрения, согласно которой, в зависимости от аспекта рассмотрения процесса фактор может выступать и как движущая сила, и как причина, и как условие. Так, если процесс рассматривать как функционирование личности, то фактор выступает в этом случае в виде условия протекания этого процесса. Если нас интересуют какие-то изменения в процессе, то факторы понимаются как причины этих изменений. Если же рассматривать процесс как развитие, то под фактором следует понимать его движущие силы. Исходя из такого понимания фактора, мы рассматриваем источники возникновения мыслительного процесса как факторы, порождающие и определяющие этот процесс.

В русле идей теории личности, раскрывающей единство деятельности и личности, влияние личностных факторов на процесс мышления оказывается непосредственно связанным с особенностями мотивационной сферы субъекта. Эта связь прослеживается при изучении влияния свойств личности на особенности мыслительного процесса, так как эти свойства являются отражением закрепленной системы доминирующих мотивов, формирующих направленность личности. Избирательность в использовании прошлого опыта оказывается связанной с направленностью личности, которая обусловливает оценку объектов и формирование критериев селекции прошлого опыта. Установки, позиции личности прямо отражают систему осознанных и неосознаваемых факторов, побуждающих или, напротив, тормозящих деятельность субъекта в достижении целей и обусловливаемых особенностями мотивации, регулирующей деятельность. Эмоции порождают и регулируют мыслительную деятельность, опосредуя соотношение потребностей и мотивов субъекта с ходом и результатами мышления.

Таким образом, именно мотивация выступает в качестве главного объекта исследования при реализации личностного подхода в исследовании мышления, его понимания как деятельности личности.

Деятельностная характеристика мотивационного плана психических процессов человека подчеркивается Е. В. Шороховой, которая отмечает, что «психический процесс при таком подходе выступает не как изолированная функция, а как деятельность, направленная на решение определенной задачи, включающая отношение, как к самой задаче, так и к ситуации, в которой осуществляется это решение».

В своем исследовании мы придерживаемся позиции В.Г. Леонтьева, согласно которой мотив выступает такой мотивационной формой, в которой воплощены личностная значимость, смысл, эмоциональное переживание смысла, осознания ценности принятого решения. В соответствии с таким пониманием мотивационного компонента деятельности субъекта в нашем экспериментальном исследовании мыслительная деятельность организовывалась как средство достижения некоторых целей, диктуемых требованиями ситуации и превращающихся в мотив, побуждающий испытуемых к решению задач. Данные корреляционного анализа подтверждают тесную положительную связь между уровнем развития мотивации и продуктивностью мыслительного процесса: чем более высок уровень мотивации, чем выше динамичность развитие, тем более успешна мыслительная деятельность.

Теоретический и экспериментальный анализ проблемы взаимосвязи мотивации и мышления показывает, что основные закономерности мыслительной деятельности человека не могут быть поняты и изучены при разделении операционального и мотивационного аспектов ее изучения, при отрыве мышления от широкой, многозначной системы всех жизненных человеческих отношений.

Основным позитивным положением, раскрывающимся при изучении роли мотивации в мышлении, является не только признание мотивов в качестве динамического фактора, побуждающего к осуществлению мыслительной деятельности, но и включение мотивов в саму структуру мышления.

Экспериментальная проверка субъективной обусловленности социального познания

Мукашева А.К.

Владимир

Для становления и развития новой отрасли психологической науки – социального познания (Андреева Г.М., 1997) – принципиально важными выступают труды отечественных и зарубежных психологов о мышлении, в частности, А.В. Брушлинского и О.К. Тихомирова. Эта новая отрасль психологии изучает, как обыденный человек («наивный ученый») познает себя, других людей и социальные события; какими психологическими средствами он пользуется при этом; и почему он, говоря словами М. К. Мамардашвили, «чаще всего оказывается в ловушке собственного мышления» (Мамардашвили М.К., 1997).

А.В. Брушлинский, ученик и последователь С.Л. Рубинштейна, подчеркнул, что в психологии «принципиально невозможно абстрагироваться (хотя бы только в начале анализа) от субъекта, от человека, от внутренних, специфических условий его деятельности…» (Брушлинский А.В.,1970). О.К. Тихомиров выявил, что при значительной разработанности проблемы мышления «не изучается субъективная обусловленность познания, не анализируется смыслообразование, целеобразование, эмоционально-мотивационная регуляция познания…» (Тихомиров О.К.,1986).

В зарубежной психологии субъективная обусловленность подтверждается экспериментально, в частности, в эксперименте Г. Ридера «Эффект ссылки на себя». Эффект ссылки на себя – это тенденция индивида эффективно обрабатывать и хорошо запоминать информацию, относящуюся к самому индивиду. Когда информация, поступающая извне, затрагивает «Я-схему» субъекта (один из механизмов социального познания), он хорошо запоминает эту информацию.

Эффект ссылки на себя заметен в обыденной жизни: через несколько дней после разговора с человеком люди могут забыть многое, что он сказал об обыденных вещах, но они не забудут то, что он говорил о них. По этому поводу Д. Майерс пишет: «Когда мы думаем о чем-то в связи с собой, мы запоминаем это лучше» (Майерс Д.Г., 1997).

Поскольку эффект ссылки на себя в основном принят людьми интуитивно, мы поставили перед собой задачу более глубокого его изучения в экспериментальной работе со студентами музыкально-педагогического факультета ВГПУ.

Эффект ссылки на себя приобретает особое значение в формировании социального познания людей, поскольку он иллюстрирует существенный жизненный факт: люди конструируют свою психическую реальность в зависимости от того, думают ли они о себе в ней.

Цель настоящего эксперимента: определить, насколько велико влияние ссылки на себя в процессе обработки информации человеком при чтении отрывка прозы в сравнении с другими ссылками: со ссылкой на другого, с лингвистической ссылкой, а также по сравнению с обработкой указанной информации людьми, находящимися в условиях контрольной группы, т. е. вообще без ссылки. Впервые этот эксперимент был проведен в 1987 г. в Иллинойском университете Г.Д. Ридером и др. (Reeder G.D., McCormick C.B., Esselman E.D., 1987) и адаптирован нами по разрешению авторов эксперимента.

Основная гипотеза: предполагается, что обработка информации со ссылкой на себя произведет наилучшее (более полное по содержанию, объему и точности) усвоение отрывка прозы по сравнению с другими вариантами обработки информации.

Испытуемые: 64 студента I курса.

Материалы и оборудование: стимульный материал состоял из четырех тематически оформленных, законченных отрывков прозы. Первый описывает творческую личность, второй посвящен описанию независимого человека, третий повествует об экстраверте, четвертый рассказывает о честолюбивой личности.

Ориентация обработки информации. Перед чтением отрывков прозаического текста испытуемых ориентировали на определенную обработку информации, по существу, давали им установки. Отрывки прозы, порядок их представления и ориентации на определенную обработку информации находились в условиях контрбалансировки, создавая 16 различных текстовых условий. Методом латинского квадрата, испытуемые были поделены на 16 групп, по 4 человека в каждой. В произвольном порядке они были распределены в различные группы, получив различные установки (ориентации) на прочтение различных отрывков.

Основное задание в эксперименте, о чем испытуемым заранее не сообщали, это – вспомнить содержание отрывков в конце эксперимента и записать их.

Ход эксперимента. Ознакомив испытуемых с условиями эксперимента, им вручили стимульные материалы (по одному на группу из 4-х человек), которые включали: отрывки для чтения, установки (ориентации на определенную обработку информации), проверочные вопросы, математические отвлекающие задания. Испытуемые проходили процедуру эксперимента одновременно. Экспериментатор давал инструкцию, сигналы о начале и завершении действий испытуемых. Испытуемые читали первый отрывок три раза. По окончании чтения им было сказано перевернуть страницу и ответить на вопрос об ориентации обработки информации и на проверочный вопрос. Затем испытуемые получили свое первое отвлекающее задание. Этот паттерн повторялся в течение всего эксперимента. После последнего отвлекающего задания испытуемые, совершенно неожиданно для себя, получили задание воспроизвести по памяти письменно первый отрывок. На это потребовалось 6 минут. Сразу же по истечении этого времени следует задание воспроизвести таким же образом второй, третий и четвертый отрывки. На воспроизведение каждого также отводилось по 6 минут. Испытуемым не сообщали, сколько времени отводится на воспроизведение отрывков, чтобы не вызывать у них волнения и беспокойства в связи с поспешностью.

В результате эксперимента было установлено, что наиболее полное воспоминание прочитанного отмечалось в тех случаях, когда испытуемые читали отрывки прозы, соотнося их мысленно со своей личностью (условие ссылки на себя). Затем в убывающей последовательности следуют условия ссылки на другого, на контрольное чтение и на лингвистическую ссылку. Таким образом, была подтверждена гипотеза, что в условиях ссылки на себя люди лучше усваивают информацию, потому что она субъективно окрашена.

Выводы: 1) в эксперименте создавался определенный контекст запоминания: испытуемые получали ориентацию на обработку информации. При этом оказалось, что студенты запомнили лучше материал, имеющий ориентацию на их собственные Я-схемы; 2) следовательно, запоминание материала происходит в соответствии с Я-схемами людей.

Активизация творческого потенциала личности в гипнозе

Насиновская Е.Е.

Москва

Различая понятия «деятельность» и «процесс», О.К. Тихомиров понимал процессы как составляющие деятельность, как ее этапы или звенья. Деятельность реализуется параллельными процессами, происходящими на разных уровнях, взаимодействующих между собой. Традиционно выделяются два основных уровня психической регуляции деятельности, соответствующие двум формам психического отражения (осознанного и бессознательного).

«Хорошо известно, что психологическая установка, а иногда и мотив относятся к сфере бессознательной психической деятельности. Следовательно, бессознательное вносит свой существенный вклад в эвристическую организацию поиска у человека. Известно также, что и эмоциональные переживания, в том числе возникающие в ходе интеллектуальной деятельности, могут не соотноситься с конкретными объектом и в этом смысле оставаться неосознанными. Систематические экспериментальные исследования так называемых интеллектуальных эмоций выявили большую роль неконкретизированных эмоциональных предвосхищений в процессах решения сложных задач, которые выступают как необходимое условие этих решений, а иногда и как первый этап возникновения решений, получающих затем словесно-логическое оформление. Возможно также возникновение конфликтных отношений между эмоциональными и вербальными оценками» (Тихомиров О.К., 1978).

Необходимость изучения неосознаваемых процессов вызвала интерес к гипнозу как особому состоянию сознания, а также уникальному экспериментальному методу, позволяющему моделировать разнообразные ситуации и психические феномены. В 70-х годах XX века на факультете психологии МГУ проводились исследования с использованием гипнотических техник. Эти исследования велись в двух самостоятельных направлениях. Первое направление исследований разрабатывалось в группе, руководимой О.В. Овчинниковой. Гипноз использовался как метод изучения смысловой (мотивационно-эмоциональной) сферы личности (Авдеева Н.Н., Насиновская Е.Е., Овчинникова О.В., Перес Р.Л., 1971; Овчинникова О.В., Насиновская Е.Е., Иткин Н.Г., 1989). Создана методика косвенных постгипнотических внушений (КПВ), призванная диагностировать смысловые образования личности и изучать динамику их проявлений.

В научной группе, руководимой О.К. Тихомировым, были предприняты исследования, посвященные влиянию гипнотического состояния на познавательные процессы и изучению возможностей мобилизации творческого потенциала личности в гипнозе. В опытах принял участие известный гипнолог и психотерапевт В.Л. Райков, который, начиная с 60-х годов, занимался развитием творческих способностей в гипнозе и разработал методику активного сомнамбулизма с внушением образа великого человека (1968, 1970). Проведен цикл исследований, направленных на изучение возможностей активизации и управления мышлением в гипнозе (Тихомиров О.К., Райков В.Л., Березанская Н.Б., 1975; Тихомиров О.К., 1984). Получили также известность совместные работы О.К. Тихомирова и В.Л. Райкова по возрастной регрессии вплоть до периода новорожденности, подтвердившие реальность феномена гипноза (1978) и работа по развитию эйдетических способностей в гипнозе, представленная в 1976 году на Международном конгрессе по гипнозу и психосоматической медицине в Филадельфии.

Специфика исследований с применением гипноза заставляет обратиться к анализу феноменологии и механизмов особых состояний сознания, наблюдаемых при процедурах гипнотизирования.

Показательным является тот факт, что гипноз активизирует творческие способности разного рода: шахматные, музыкальные, артистические, к изобразительному искусству и другие. Наблюдается снятие барьеров, раскрепощение, повышение уверенности и общего уровня исполнения. При тестировании психологическими методиками диагностируются индикаторы креативности: оригинальность ответов, образная и семантическая гибкость и т. п.

Важнейшею особенностью гипнотического состояния является наличие так называемой трансовой логики, позволяющей принимать в качестве подлинной реальности ситуации и причинноследственные связи, которые при обычном состоянии сознания воспринимаются критически. Весь корпус фактов свидетельствует о том, что в гипнотическом состоянии при понижении уровня критического мышления сохраняется и даже обостряется возможность для творческих проявлений личности. В работах, посвященных изучению феноменологи и механизмов измененных состояний сознания, продемонстрирована трансформация познавательной деятельности в ИСС и переход к иному типу категоризации сознания (В.Ф. Петренко, В.В. Кучеренко, А.В. Россохин). Дальнейший теоретический анализ приводит к выводу о единой природе целого ряда состояний сознания, которые носят название измененных, особых, медитативных, трансовых или гипноидных. В последнее время, под влиянием подхода американского психотерапевта и гипнолога Милтона Эриксона, а также представителей так называемого Нового гипноза, наиболее употребительным термином в практике суггестивных воздействий стал термин «транс» (трансовые состояния, наведение транса). При этом внешние признаки трансовых состояний и способ их индукции воспроизводят феноменологию и приемы гипноза.

Хотя представители эриксоновского подхода, а вслед за ними и последователи нейролингвистического программирования, ассимилировавшие достижения недирективного гипноза М. Эриксона, помогают в решении личных проблем клиентов, вскрытые ими механизмы имеют отношение к решению как личностных, так и когнитивных задач.

Одним из главных механизмов, описанных представителями суггестивного подхода, является механизм запуска в трансовом состоянии процессов бессознательного поиска. При этом чем большее доверие будет оказано творческим возможностям бессознательного, тем больше вероятность позитивного результата при решении проблемы. Таким образом, выявляются общие механизмы при решении проблемных ситуаций, связанных с разрешением личностных конфликтов и решением интеллектуальных задач. Мыслящая личность, решая свои жизненные проблемы, порожденные фрустрацией различных потребностей, опирается на те же закономерности мышления, пользуется теми же интеллектуальными действиями и операциями, что и при решении интеллектуальных задач, которое мотивировано преимущественно познавательной потребностью. Инсайт (понимание), или нахождение функционального решения в дункеровских головоломках, по механизму идентичен инсайту в процессах разрешения личностных конфликтов. В связи с этим уместно привести цитату О.К. Тихомирова о мыслящей личности: «В психологии термином «личность» часто обозначаются разные реальности, но каждая из них, безусловно, включает в себя мышление личности. Так, существует мнение, что собственно о субъекте как личности можно говорить лишь тогда, когда он достигает такого уровня развития, на котором способен управлять собственными потребностно-мотивационными состояниями. Мышление включается в этот процесс как опосредованное познание собственных состояний и как процесс разработки целей и средств самого управления. Жизненная функция самосознания заключается в самоуправлении поведением личности. Это полностью относится и к мышлению» (Тихомиров О.К., 1984).

Исследования мотивации личности и исследования мышления (в том числе с использованием гипнотических моделей) взаимодополняют друг друга.

Bepul matn qismi tugad.

Творческое наследие А. В. Брушлинского и О.К. Тихомирова и современная психология мышления (к 70-летию со дня рождения)

Сборник статей

0,0

Kitobni baholang

Izoh qoldirish

Parchani o`qish

68 888,56 s`om

Janrlar va teglar

Fikrlash psixologiyasi

Yosh cheklamasi:

16+

Litresda chiqarilgan sana:

22 aprel 2022

Yozilgan sana:

2003

Hajm:

541 Sahifa 3 illyustratsiayalar

ISBN:

5-9270-0044-4

Muharrir:

В. В. Знаков, Татьяна Васильевна Корнилова

Mualliflik huquqi egasi:

Когито-Центр

Yuklab olish formati:

epub, fb2, fb3, ios.epub, mobi, pdf, txt, zip

Kitobni o'qish: «Творческое наследие А. В. Брушлинского и О.К. Тихомирова и современная психология мышления (к 70-летию со дня рождения)»

Раздел 1
А.В. Брушлинский и О.К. Тихомиров – творцы и созидатели российской психологической науки

А.В. Брушлинский: верность традициям и эволюция научных взглядов

Смысловая теория мышления О.К. Тихомирова

Раздел 2
Методологические проблемы психологии в трудах А.В. Брушлинского и О.К. Тихомирова

Взаимоотношения понятий «операциональный смысл» и «недизъюнктивность мышления» в концепциях О.К. Тихомирова и А.В. Брушлинского

Методологические поиски А.В. Брушлинского в контексте проблемы интеграции психологического знания

К проблеме изучения генезиса познавательной деятельности

Контуры постнеклассической парадигмы в творчестве О.К. Тихомирова

Субъектность мышления при непосредственной связи с деятельностью

Идеи О.К. Тихомирова в современных исследованиях мышления

Личностная детерминация мышления

Непрерывность как универсальный принцип организации психики

Новое психологическое мышление и современная психология

Существование и жизнедеятельность субъекта

Методологическое значение субъектного подхода к проблеме развития личности

Субъективные закономерности функционирования психического

Рефлексивная природа механизмов регуляции мышления

Раздел 3
Личностная регуляция мышления

Перспективное целеполагание: операциональный аспект

Влияние личностной тревожности на творческое мышление школьников-подростков

Личностная регуляция мышления при решении сложных проблем

Дифференциация смыслов и ценностей в психологии мышления и проблема уровней самореализации личности

Динамика ориентаций личности на познавательные ценности в современном российском обществе

Личностно-мотивационная регуляция принятия интеллектуальных решений

Соотношение вербального и образного отражения сложной ситуации

Роль когнитивного оценивания в психологическом совладании личности

Взаимосвязь мыслительных и регулятивных компонентов в структуре личности дошкольника

Самосознание личности и процесс посттравматической стрессовой адаптации

К проблеме изучения источников развития мыслительного процесса

Экспериментальная проверка субъективной обусловленности социального познания

Активизация творческого потенциала личности в гипнозе

Janrlar va teglar

Ushbu kitob bilan o'qiladi

O'xshash kitoblar

Muallifning boshqa kitoblari

Kitobni o'qish: «Творческое наследие А. В. Брушлинского и О.К. Тихомирова и современная психология мышления (к 70-летию со дня рождения)»

Раздел 1А.В. Брушлинский и О.К. Тихомиров – творцы и созидатели российской психологической науки

А.В. Брушлинский: верность традициям и эволюция научных взглядов

Смысловая теория мышления О.К. Тихомирова

Раздел 2Методологические проблемы психологии в трудах А.В. Брушлинского и О.К. Тихомирова

Взаимоотношения понятий «операциональный смысл» и «недизъюнктивность мышления» в концепциях О.К. Тихомирова и А.В. Брушлинского

Методологические поиски А.В. Брушлинского в контексте проблемы интеграции психологического знания

К проблеме изучения генезиса познавательной деятельности

Контуры постнеклассической парадигмы в творчестве О.К. Тихомирова

Субъектность мышления при непосредственной связи с деятельностью

Идеи О.К. Тихомирова в современных исследованиях мышления

Личностная детерминация мышления

Непрерывность как универсальный принцип организации психики

Новое психологическое мышление и современная психология

Существование и жизнедеятельность субъекта

Методологическое значение субъектного подхода к проблеме развития личности

Субъективные закономерности функционирования психического

Рефлексивная природа механизмов регуляции мышления

Раздел 3Личностная регуляция мышления

Перспективное целеполагание: операциональный аспект

Влияние личностной тревожности на творческое мышление школьников-подростков

Личностная регуляция мышления при решении сложных проблем

Дифференциация смыслов и ценностей в психологии мышления и проблема уровней самореализации личности

Динамика ориентаций личности на познавательные ценности в современном российском обществе

Личностно-мотивационная регуляция принятия интеллектуальных решений

Соотношение вербального и образного отражения сложной ситуации

Роль когнитивного оценивания в психологическом совладании личности

Взаимосвязь мыслительных и регулятивных компонентов в структуре личности дошкольника

Самосознание личности и процесс посттравматической стрессовой адаптации

К проблеме изучения источников развития мыслительного процесса

Экспериментальная проверка субъективной обусловленности социального познания

Активизация творческого потенциала личности в гипнозе

Janrlar va teglar

Ushbu kitob bilan o'qiladi

O'xshash kitoblar

Muallifning boshqa kitoblari

Раздел 1
А.В. Брушлинский и О.К. Тихомиров – творцы и созидатели российской психологической науки

Раздел 2
Методологические проблемы психологии в трудах А.В. Брушлинского и О.К. Тихомирова

Раздел 3
Личностная регуляция мышления