Kitobni o'qish: «С собой и без себя. Практика экзистенциально-аналитической психотерапии»

© Институт экзистенциально-аналитической психологии и психотерапии, 2008

© Издательство «Генезис», 2008

От издательства

Уважаемые читатели!

Предлагаем вашему вниманию уникальный сборник терапевтических историй, изданный в серии «Теория и практика экзистенциального анализа». До этого в этой серии выходили лишь книги, написанные австрийским психотерапевтом Альфридом Лэнгле, в которых акцент делался на теоретических аспектах логотерапии. Новая книга представляет собой сборник статей австрийских, немецких и российских психотерапевтов, в которых описана практика – конкретная работа с клиентами, основанная на принципах экзистенциального анализа. Редакторы-составители сборника – Сильвия Лэнгле и Светлана Кривцова.

По нашему мнению, ознакомление с этой книгой позволит совместить теоретические положения с теми методами и приемами, которые применяются для решения реальных проблем клиентов, и таким образом составить наиболее полное представление об этом направлении психотерапии.

Сборник предназначен как для специалистов – действия терапевтов интерпретируются с позиции основных положений экзистенциального анализа, – так и для широкого круга читателей, которым интересны человеческие судьбы и переживания. Собственно, принципы, на которых строится работа, вполне понятны любому человеку. Чтобы быть истинно самим собой, реализовать то, что заложено именно в тебе, прожить жизнь осмысленно, необходимо иметь твердую опору и пространство для жизни – то, что дает ощущение «я могу быть в этом мире». Если это ощущение есть, то можно работать над следующим вопросом: «Я живу. Но нравится ли мне жить?». Что радует человека, к чему и к кому он привязан? Дает ли он себе время на то, что ему нравится? После того как будут найдены ответы на эти вопросы, можно перейти на следующий уровень работы: человеку необходимо чувствовать, что он имеет право быть самим собой, таким, какой он есть. И наконец, чтобы жизнь была действительно полнокровной, человеку нужен смысл, который можно найти, открываясь тому, что предлагает нам каждая жизненная ситуация, давая свои ответы на обращенные к нам повседневные запросы.

По словам А. Лэнгле, психотерапия не может дать спасения души, она может только побудить к исцелению.

Каждая из представленных в сборнике историй, описывая путь пробуждения внутренних сил человека, может оказывать исцеляющее действие и на читателя.

«Работайте, пока свет еще с вами». Специфика экзистенциально-аналитической психотерапевтической практики

Жанр терапевтических историй сегодня становится популярным. Начиная с «Лечения от любви» И. Ялома, он вошел в тематику современной литературы, скорее художественной, чем специальной научной. Предлагаемая вашему вниманию книга представляет собой сборник статей экзистенциальных аналитиков школы австрийского психотерапевта профессора Альфрида Лэнгле. По замыслу это прежде всего учебное психотерапевтическое издание «для своих». Статьи имеют одну и ту же структуру, которая выдержана в логике представления терапевтического «случая» на интервизию или супервизию, и включают в себя фрагменты теории экзистенциального анализа, имеющие отношение к работе с пациентом. Но при всей своей «специальности» перед нами все-таки увлекающее чтение.

В чем секрет литературного успеха терапевтических историй?

Похоже, этим вопросом задавались и немецкий философ Мартин Хайдеггер, и французский писатель Марсель Пруст, и отечественный философ Мераб Мамардашвили, и австрийский психотерапевт А. Лэнгле. Каждый из них так или иначе имел дело с феноменологическим методом, а М. Шелер говорил о феноменологической установке – особом свойстве человеческой личности, бесстрашно и открыто вглядывающейся в мир и старающейся понять его.

В философии начала XX века феноменологический метод появляется закономерно, как бы подготовленный развитием философии и искусства. Импрессионисты в живописи, Роден в скульптуре, Рильке, Джойс и Пруст – в литературе открыли новый, не исследованный ранее пласт человеческого опыта познания сущностных оснований в мире. Философия лишь пытается «оцифровать» этот способ улавливать целостное, контекстное и меняющееся, способ, во многом противоположный естественнонаучному расчленяющему познанию. Его главное и принципиальное отличие от «объективного» исследования состояло в том, что в процесс познания теперь были включены субъективные переживания. Постижение глубинной сущности (wesen) явлений осуществляется на основании доверия собственным впечатлениям, собственной затронутости. Препарировать эту затронутость, душевное волнение, этот толчок и резонанс и сегодня продолжают и художественная литература, и гуманитарные науки.

Ученик основателя метода Э. Гуссерля – Макс Шелер пишет о феноменологии: «Феноменология – не имя для новой науки, не слово, заменяющее слово “философия”, но имя, обозначающее установку духовного видения, при котором человек получает возможность видеть и переживать нечто, что без такой установки остается скрытым: именно царство “фактов” особого рода». И далее Шелер продолжает заинтриговывать читателя: что же это за царство такое? «Существует опыт, предметы которого остаются для “рассудка” совершенно недоступными; для которых он так же слеп, как ухо и слух – для красок. Но такой род опыта делает доступными нам подлинные объективные предметы…»¹.

Экзистенциально-аналитическая психотерапия – феноменологическая по методу

Лики феноменологии сегодня многообразны, так же как бесконечны непримиримые споры между феноменологами. Но всех их объединяет неподдельное стремление за наносным и несущественным разглядеть нечто по-настоящему важное и не поддающееся рассудочному познанию.

Писатель Экзюпери, говоря о видящем сердце («по-настоящему зорко одно лишь сердце»), скорее всего имел в виду этический и эстетический аспекты; экзистенциальные философы, прежде всего Хайдеггер, расширили эти контексты, включив в них все, имеющее отношение к решению человеком жизненных задач, как они понимаются в свете конечности его бытия в этом мире. Жизненно важное имеет такую особенность, что оно трогает, ему открывается сердце, а поводом может быть что угодно: «У Пруста в его романе целый ряд жизненных переживаний, скажем, по поводу розы, красивой женщины, пирожного “Мадлен”, простые жизненные обыденные впечатления уравнены с актом чтения», – отмечает М.К. Мамардашвили в своем небольшом докладе «Критика как акт чтения»². Анализ собственного впечатления – тот же «текст». Он повествует и о мире, и о себе самом. А поводом может быть все, что угодно, если оно тебя тронуло. Пруст доводит это положение до предела, утверждая: «Из рекламы мыла можно извлечь не меньше, чем из “Мыслей” Паскаля».

Итак, в начале ХХ века благодаря работам Э. Гуссерля и В. Дильтея, М. Шелера и М. Хайдеггера, в культуре появляется способ узрения сущности, возможного лишь через личную затронутость, – феноменологический метод.

Хорошая художественная литература использовала этот самый метод – описание впечатлений и переживаний одной личности – героя, с помощью которых, оказывается, только и можно по-настоящему понять то, что затрагивает людей и меня, читателя, в том числе. Так установка феноменологического видения порождает литературный текст. И более того, что бы мы ни описывали феноменологически, мы невольно переходим на особый язык. Поэтический язык, говорил Хайдеггер, – единственный способ адекватного выражения феноменологической установки, где бы она ни применялась: в литературе, в медицине, в воспитании или в психотерапии.

Экзистенциальная традиция в психотерапии неразрывно связана с феноменологическим методом, поскольку он законно считается единственным методом, которым можно работать с неповторимостью человеческой личности. Духовное, человеческое, Person³ не могут и не должны быть объяснены рационально, лишь по́няты. Через понимание возможна наилучшая, наиболее адекватная помощь. Достигается же понимание не знаниями, а через собственную персональную открытость психотерапевта. В этой открытости его эмоциональность и его сущностное открыто тоже. Это рискованно и требует от терапевта мужества. Поэтому феноменологическую установку невозможно имитировать, сыграть, как бы принять на себя роль феноменолога. Поэтому профессиональный рост в гуманистических и экзистенциальных подходах всегда связан со становлением личностным.

В литературе или в психотерапевтических отчетах, когда мы читаем описания процесса понимания одного человека другим через личную затронутость, – это затрагивает и нас, читателей. Не важно, идет ли речь о герое художественного произведения или о реальном человеке, пришедшем на психотерапию, мы сами оказываемся взволнованными, и это роднит терапевтические истории экзистенциального и гуманистического направления с хорошей литературой.

Методические шаги феноменологического метода

Благодаря феноменологической и герменевтической философской традиции мы можем теперь говорить об этом не как об искусстве, а как о науке. Методические шаги феноменологического восприятия, выделенные создателями метода, можно описать. Это позволяет превратить философию в психотехнику, а следовательно, учить и учиться методу.

На первом шаге работа личности может быть описана как «отдача себя созерцаемому содержанию вещей, как движение глубокого доверия к непреложности всего просто и очевидно “данного”, как мужественное отпускание себя самого в созерцании и любящем движении к миру в его данности»⁴. На первом шаге мы еще можем волевым активным образом что-то сделать. Например, следить за тем, чтобы не отвлекаться, быть сосредоточенным на объекте, уделять внимание деталям и отводить время на рассматривание, вслушивание, не спешить, отодвигать посторонние мысли, отслеживать чувство страха или тревоги, если они возникают. Интенциональное сосредоточение на объекте, внимание к деталям, концентрация интереса, бесстрашное рассматривание, – это то, что мы можем вложить в понятие «смотреть» (schaven). Этот процесс зависит от меня, я могу усилием воли обратиться к объекту своего интереса. Смотреть – все равно что задать вопрос «Что это?»⁵

Шаг второй. Получение впечатления. Сосредоточенность на объекте не гарантирует того, что мы сможем проникнуть в его сущность. Можно смотреть, но так и не увидеть. Философы говорят еще определеннее: «Смотреть – зависит от меня, но видеть – от меня не зависит». Я могу лишь до определенной степени контролировать этот процесс, но затем, на втором шаге, должен научиться обратному – отпускать его. Когда приходит впечатление – это всегда событие. Мы задаем вопрос, и вот – ну надо же! Получаем ответ. Каким образом? Просто ощутив, каково мне сейчас. Впечатление – это внимание к себе здесь и сейчас. «Как это для меня?» И своим чувствам мы даем свободу прийти, даже если они нам не нравятся или пугают нас. Каковы здесь методические рекомендации? Не торопиться, не ждать результата, не напрягать тело, – все это обобщенно можно назвать «отпустить ситуацию». Это трудно, потому что мы боимся потерять контроль. Больше похоже на рыбалку, а не на управление скутером. Может быть, клюнет. Но иного пути нет: впечатление нельзя сделать, его можно только дождаться (или не дождаться), для этого мы и даем объекту восприятия свободу делать с нами все, что он делает, разрешаем оставлять на нас отпечаток – буквально «впечатлять». Если это приходит – толчок, резонанс, волнение, – то надо просто не пропустить, не оттолкнуть, потому что это и есть наш улов – затронутость, впечатление.

Заметим, речь идет о каких-то очень знакомых обычных процессах, не о лабораторном эксперименте, а о том, что много раз за день происходит с каждым: «Вот почему-то куст боярышника нас взволновал. Нет причин для волнения – он ничем не отличается от тысячи других таких же кустов. Но если совершился этот жизненный акт – волнение, требующее разрешения, то, значит, там был какой-то удар, прямой контакт с истиной, реальностью, как она есть на самом деле, в отличие от ожиданий или логических возможностей. “Живой синтаксис”, как говорил Пруст»⁶.

«Прямой контакт с истиной» – о чем это? Впечатление начинается извне, по внешнему поводу, но затем развивает свое действие, как-то на нас влияет. Иногда как «дискретный луч, который прямо по нам ударяет и мучает, как лицо, которое не можешь вспомнить, оно (впечатление) требует разрешения» (там же). Иногда совсем по-иному. Как толчок, запускающий теплый внутренний поток, мягко оживляя и наполняя энергией. Иногда вдруг поднимая из собственной глубины поток печали, застревающей камнем за грудиной, комком в горле. Мы одновременно переживаем жесткое требование разрешить эти загадки, понять происходящее с тобой.

Эти переживания: действительно ли они истинны, можно ли доверять собственным чувствам, тем, которые пришли ко мне в форме впечатления о чем-то внешнем? Они относятся к существу этого внешнего или отражают мои фантазии, проекции, желания?

Третий шаг феноменологического метода – анализ, проверка. Шаг, который отвечает на вопрос: «Так ли это?» Могу ли я доверять своему впечатлению? То, что я увидел как истину, действительно так? Этот шаг обязателен, не случайно феноменологию называют наукой систематического сомнения. Попробуем научиться сомневаться правильно. Тезис феноменологии прост – чувственное впечатление никогда не обманывает. Эмоциям дается очень высокое звание быть органом восприятия истинного, сущностно важного. Секрет лишь в том, о чем эта истина – обо мне самом или о другом. В открытости мы всегда смотрим в двух направлениях: вовне – и тогда впечатление дает ответ на вопросы: «Как обстоят дела у Другого (у куста боярышника, у моего пациента, у партнера, у этого прохожего)? Что с Другим? Как ему?»; Второе направление – внутрь, в себя, смотрящего и чувствующего, и тогда мы получаем ответ на совсем другие вопросы: «Что сейчас со мной? Как обстоят дела в этот момент у меня самого? Что этот другой делает со мной, с моей жизнью прямо сейчас?» Разложить впечатления на две разные полки – для этого и приходится размышлять, быть честным и еще принимать себя в несовершенстве. Когда я научусь не путать два этих направления, впечатления превратятся в профессиональный инструмент познания и понимания другого. Лишь научившись эпохею (убиранию себя в скобки), я смогу вернуться «к самим вещам», то есть видеть то, что касается объекта познания. Чтобы отделить свое, убрать в скобки, исключить, нужны не воля, а скорее доброжелательный интерес к себе, отсутствие страха перед своими эмоциональными проявлениями и большая доля принятия. Нужно неплохо знать себя, чтобы быть честным, чтобы не вообще, а прямо сейчас быть в состоянии принять тот факт, что мне в жизни сегодня недостает чего-то важного, что сейчас у меня в душе что-то нарывает, что есть проблема, которая меня беспокоит. Эта честность психотерапевта – единственный способ избежать большой профессиональной ошибки – полагая, что хочешь помочь человеку, превратить его в инструмент решения собственных проблем. Самое трудное – убрать себя из ситуации. Иногда это вообще не под силу человеку, и тогда честнее отказаться на время от практики, от пациентов с определенными особенностями. Честность требует мужества. Если здесь и сейчас у меня оно нашлось, тогда, вычтя все личное, «промыв таким образом впечатления», я обнаруживаю в «сухом остатке» золотой песок истины о Другом. А сам становлюсь инструментом понимания. М.К. Мамардашвили пишет о том, как важны для самопознания «такого рода впечатления, требующие нашего вхождения в самих себя, чтобы раскрутить положение вещей, – иначе информация ниоткуда не может быть получена извне, заимствована, присовокуплена, суммирована и т. д. Истину тебе, как выражается Пруст, по почте никто не пришлет. Ты должен остановиться и работать, то есть там, в движущемся по инерции мире, ты должен остановиться, а здесь, в точке луча впечатления, работать»⁷.

Процитированная Прустом библейская заповедь «Работайте, пока свет еще с вами», близка и писателю, и психотерапевту. Работать тщательнее, быть бдительным к собственной «доле» в работе с каждым пациентом, чаще позволять себе быть честным перед самим собой. Трудный клиент – это вызов не методикам, инструментам и образованности психотерапевта. Трудный клиент – это зеркало, которое показывает самого тебя. Поэтому его побаиваешься, сколько бы лет ни продолжалось твое самопознание. Но вызовов без риска не бывает, поэтому так любимы хорошими психотерапевтами трудные клиенты, так близки, так ценны. Они – наше зеркало. Хватит ли мужества всерьез принять отражение? Усилия в этом малоприятном для нашего честолюбивого Я направлении сторицей компенсируются: «Понимание и глубокое молниеносное ощущение устройства мира на мгновение открывается, если только мы работаем, пошевеливаемся в этом возникшем “зазоре”. И если мы упустили эту секунду и не расширили работой этот открывшийся интервал, то ничему не быть, ибо по метафизическому закону все необратимо и не сделанное нами никогда не будет сделано» (там же).

Феноменологическая психотерапия – это не только проверка на мужество, которое нужно, чтобы встретить себя. Это форма особой преданности терапевта своему пациенту. Потому что второе имя феноменологии – любовь. И терапевт, и литератор любят своих героев, реально существующих в первом случае, вымышленных – во втором.

Отличие это, однако, имеет свои последствия. Если человек искусства может быть впечатлен чем-то, и тогда он нарисует пейзаж или создаст текст, то человек помогающей профессии – психотерапевт – оказывается в ситуации, когда он не может, а должен быть впечатлен. Тогда что же, это разные феноменологии? Или вовсе и не феноменология уже? Быть очарованным произведением искусства, «включить» феноменологическую установку в музее, консерватории или на вершине горы – совсем не то, что в кабинете, в обществе неинтересного пациента.

Проблема отсутствия интереса

Неинтересно – это сегодняшняя проблема, пожалуй, стоящая в первых строчках рейтинга напастей нашего времени. Неинтересно работать, больше не трогает, не «заводит», не бередит душу то, что раньше оказывало огромное влияние. Для подобных феноменов появился даже термин – эмоциональное выгорание (burn-out). Впервые описан он был, кстати, у специалистов помогающих профессий. Неудивительно, именно люди, требующие помощи и заботы, почему-то быстро наскучивают даже большому энтузиасту всяческой помощи и любви. Терапевту знаком этот феномен: «Я слышу его слова, он еще не знает, что чувствует, а я уже лучше его могу описать его страх или его фиксированную установку, я слышал это столько раз, и это каждый раз одно и то же». Да, патология лишает свежести, которая сопутствует свободе, болезнь уравнивает и стандартизует чувства. Люди жалуются, негодуют, ведут себя по-детски капризно и беспомощно – некрасиво себя ведут. Какие глубокие чувства все это может затрагивать? В какой резонанс приводить присутствующего при этом терапевта? Жалость, сострадание? В экзистенциально-аналитической психотерапии принято не столько сострадать, сколько активно искать и находить доступ к тому, что в человеке все-таки есть интересного. Интересно же свободное, не шаблонное, свежее, свое. Person – свободное в человеке. Терапия должна быть ориентированной на Person, просто для того, чтобы терапевт не превратился в скучающего разочарованного циника. Искать в человеке отголоски персональности иногда бывает очень сложно. Он ведь и сам не может ее найти или, как часто бывает при личностных расстройствах, виртуозно научился прятать, лишь создавать видимость того, чем он себя показывает. Ни доверительный тон разговоров, ни длительные беседы на самые интимные темы не могут скрыть того факта, что Person ускользает, сущностное, настоящее, личное невозможно ухватить. В этом глубокая проблема пациента, а не его грех. Сможет ли психотерапевт за завесой недовольств пациента различить отчаяние духовности, которая не находит способа себя проявить? Если да, тогда психотерапевт превращается в Ведущего, он как бы берет пациента за руку и ведет его на дорогу, обращенную в сторону себя. А пациент, ирония ситуации, упирается, подобно ведомому на заклание. Что это за способы, которыми экзистенциальный аналитик пытается добраться до персонального? В психотерапевтической практике принято задавать вопросы. Экзистенциальный анализ вообще разговорный жанр – «психотерапия, реализуемая преимущественно в вербально индуцированном процессе», – как отмечает сам А. Лэнгле⁸. Задавать вопросы, иногда провокационные, конфронтировать, уточнять, быть настойчивым, даже занудливым. Снова и снова задавать вопросы о том, что человек в его актуальной ситуации чувствует, что она, ситуация, с ним делает, что он думает о происходящем, каковы его суждения о ней, что он считает правильным, а что – нет, как ему следует действовать, что он может сделать, а что – пока нет и т. д. Вопросы – лучшие провокаторы. Они обращают пациента к себе, снова и снова заставляют слушать себя, искать собственные тихие ответы, различать свой голос среди чужих голосов. Свобода и непостижимость Person в конечном итоге обнаруживает себя в совести как самой большой глубине, коренящейся в духовном бессознательном. К ней обращается психотерапевт, вместо того чтобы подсказывать правильный ответ. Лишь иногда он может сказать что-то от себя лично. Например, такое: «Если бы это проделали со мной, я был бы взбешен». Он этим как бы вводит в поле ситуации свою личность, свою Person, беря часть персональной работы на себя. И снова раз за разом теребит пациента, ожидая и приветствуя его искренние персональные проявления. Методы персонального экзистенциального анализа (PEA) и нахождения персональной позиции (РР) придают методичности этой фасилитаторской работе, определяя ее конкретные шаги. И когда что-то получается, тогда становится интересно, и процесс работы, в значительной степени состоящей из рутинного труда, дает замечательный, неповторимый и запоминающийся на всю жизнь результат. В самом деле, психотерапевты помнят своих пациентов, как женщины помнят свои любовные романы, в подробностях и на всю жизнь. Ведь каждая встреча в феноменологической затронутости немного меняет и личность психотерапевта, после каждого пациента терапевт становится другим, это и называется учиться у пациентов, я бы даже уточнила – воспитываться у них.

Вера в то, что в каждом человеке под спудом симптомов и комплексов бьется не подверженная болезням Person, поддерживает, когда кажется, что пациент не работает, а терапия буксует. Заботливое занудство терапевта, которое может ведь и не дать результата, подпитывается этой верой и также тем, что благодаря профессиональному образованию терапевт представляет, как скоро и с какими типичными рецидивами отступает, поддается лечению та или иная болезнь. Здесь важным становится опыт. Но и опасным одновременно. Так, балансируя между зоркой феноменологической наивностью и профессиональным знанием, движется психотерапевт к тому моменту психотерапии, когда пациенту подпорки и помощники больше не нужны. То, чего добивается экзистенциально-аналитический терапевт – это чтобы пациент сам теперь мог разговаривать с собой так, как с ним долгое время разговаривал психотерапевт: честно и уважительно, дружелюбно и тепло, справедливо и открыто, а главное – с большой верой в то, что таких разговоров этот человек достоин. Принимать себя всерьез, становиться себе другом, не предавать себя – относиться к себе по-человечески.

Экзистенциально-аналитическая терапия – это практическая философия

Когда спрашиваешь коллег – экзистенциальных терапевтов, что для них является самым интересным в экзистенциальном подходе, многие отмечают глубокий философский уровень, на который выходит терапевт, обсуждая с пациентом иногда совсем обыденные вещи и события. Конечность жизни и печаль потерь, радость обновления и невыносимость одиночества, скрытый юмор ситуации и быстротечное время, – все это может обсуждаться в терапии и поразительным образом усиливать связь между терапевтом и пациентом. Многоопытный психотерапевт-психоаналитик З.-Г. Фукс пишет, что существует некоторое философское отношение, когда я вижу частную ситуацию пациента как часть целого мира человеческих проблем, в который все мы постоянно включены. Имея эту способность и личностную зрелость, мы можем сохранять в ситуации консультирования необходимую беспристрастность и одновременно полное сочувствие. Это вовсе не антагонизмы. Хороший терапевт должен в то же время быть над ситуацией, одновременно видеть и трагедию и комедию человеческого существования, видеть абсурдность и хорошо чувствовать юмор. Если мы умеем это, мы не просто лучше обходимся с собой и жизнью, но также и лучше выполняем функции терапевта. В этом случае наша работа становится более интересной, более удовлетворяющей и более эффективной для наших клиентов. Фуко пишет: «Мастерство терапевта относится к его терапевтической восприимчивости: способности терапевта видеть чуть лучше и чуть глубже того, что его пациенты говорят или ожидают, или опасаются. Терапевт, как поэт, должен помогать им выразить это и иногда выражать это за них» (цит. По Пайнс М. «Бион, Фукс и эмпатия»). Философами в терапии были В. Франкл и К. Роджерс, остаются Дж. Бьюджентал и А. Лэнгле⁹.

Итак, перед нами 15 терапевтических историй, написанных коллегами, учениками А. Лэнгле и им самим. В них – терапевтическое ремесло, такое же дисциплинированное, как любое помогающее служение, но в них также – феноменологическая открытость, и это роднит их с поэзией, помогающей внятно выразить самое глубокое, не растеряв его цельности. Мы задумывали этот сборник как помогающий нашим коллегам работать лучше, а также как знакомящий с практикой современной экзистенциально-аналитической психотерапии. Работайте, пока свет еще с вами, дорогие коллеги!

Научный редактор, канд. психол. наук С. Кривцова

«Я боюсь выпасть из этого мира!»¹⁰. Кристиан Пробст

У Вернера, 26-летнего пациента, в течение пяти лет наблюдается тяжелый мутизм, ярко выраженное навязчивое поведение и полный уход от социума…

Предыстория

Ко мне за помощью обратилась мать 26-летнего Вернера, моя давняя знакомая. Его диагноз – «дефектное состояние при шизофрении». Он живет с родителями и сестрой.

Последние пять лет Вернер молчит. Он целыми днями лежит в постели и встает исключительно ночью, между полуночью и двумя часами, и только если все спят. Поднявшись, Вернер ест (мать с вечера оставляет для него пищу), затем в течение часа слушает Heavy Metal: он хорошо разбирается в этой музыке и любит ее. Отец регулярно снабжает его последними дисками и специализированными журналами.

Не позднее 2 час. 15 мин. Вернер снова ложится в постель. Он останется там, пока вновь не наступит полночь. До этого момента он не раскроет рта: не будет ни есть, ни пить, не произнесет ни слова.

Вернер весит примерно 125–130 кг при росте 175 см. Он так грузен, что не может самостоятельно ухаживать за собой. Два раза в неделю приходят сани тары из психиатрической клиники, чтобы помыть его: Вернер – инвалид, нуждающийся в постоянном уходе. Его лечащий врач-психиатр появляется все реже – три-четыре раза в год – и часто без предупреждения пропускает встречи. Вернер очень разочарован – он чувствует себя брошенным.

Когда его мать просит меня начать психотерапию, она кажется мне отчаявшейся, но я также слышу надежду в ее голосе. «Кто-то должен вернуть нам Вернера, мы так хотим, чтобы он выздоровел», – говорит она.

Свое намерение обратиться ко мне она обсудила с сыном. Вернер вспомнил меня, так как я бывал в этой семье ранее; он знает, что я психотерапевт и психиатр, и согласен с тем, чтобы я посетил его. Передо мной встают вопросы: как мне быть, на что решиться? Имеет ли смысл начинать работу с Вернером? Как вообще может выглядеть терапевтический процесс с человеком, который уже пять лет не говорит? Я знаю, что усилия, которые прилагали специалисты за последние десять лет, не привели к какому-либо улучшению. Но я также знаю, что состояние парня сейчас настолько плохое, что я даже не могу вообразить, что могло бы усугубить его. Я понимаю, что ему, собственно, нечего терять, и в итоге соглашаюсь посетить Вернера.

Процесс терапии

И вот я вхожу в комнату Вернера. В нос ударяет резкий запах. В комнате душно. Вернер садится на кровати и приветствует меня, подняв руку. Он сидит ко мне боком и избегает моего взгляда. Он очень неухожен: сальные волосы, сильный запах изо рта, обрюзгшее, рыхлое тело также издает неприятный запах.

Я сажусь за стол рядом с кроватью, и мы начинаем разговор: перед Вернером лежит стопка бумаги и ручка. Я задаю вопросы, а он пишет ответы печатными буквами.

Из-за такого сложного процесса общения наши терапевтические сеансы продолжаются от двух с половиной до трех часов. Очень скоро становится ясно, что я не чувствую переживаний Вернера, не ощущаю его мира и не понимаю рассуждений. У нас разный темп: мои вопросы слишком быстры по сравнению с его ответами. Из-за этого я не могу добраться до него. Как бы медленно я ни говорил, это все равно слишком быстро. Поэтому после третьего сеанса я решаю изменить форму общения с Вернером: я тоже перестаю говорить. Теперь на сеансе мы приветствуем друг друга поднятием руки, я сажусь рядом, и весь разговор происходит на бумаге. С этого момента для меня все отчетливее проступают контуры того своеобразного мира, в котором Вернер провел последние годы. Постепенно я начинаю замечать, что мой слух как будто обострился, я более отчетливо слышу звуки окружающего мира, собственный голос больше не мешает мне.

Способ нашего общения на сеансах задавал неимоверно тягучий темп: я формулирую предложение и записываю его печатными буквами, Вернер читает, формулирует ответ и записывает его печатными буквами. Этот особый вязкий темп затягивает и что-то с тобой делает. Когда я по истечении трех часов покидаю дом Вернера, я чувствую себя словно бы в удалении от мира. Мне требуется время, чтобы настроить свои органы чувств на громкость и ритм окружающего мира. Но теперь я по крайней мере хотя бы отчасти понимаю, что имеет в виду Вернер, когда говорит, что он не может думать, как другие. Он пишет буквально: «Мой мозг словно бы упакован в вату, у меня такое чувство, что у меня постоянно кружится голова. Я боюсь выпасть из этого мира. Я боюсь, что даже в письменном виде ничего не смогу сообщить. В течение многих лет я целый день повторяю четыре такта из одной вещи Heavy-Metal. Я боюсь, что забуду эту строчку, и тогда это будет конец. Тогда я уже не смогу ничего о себе сообщить. Это что-то навязчивое, как проклятие».

На первых терапевтических сеансах я пытаюсь узнать, что случилось с Вернером в последние годы, что довело его до теперешнего состояния. Вернер отказывается тратить на это время, он уверен, что это ничего ему не даст. Когда я задаю вопросы о его прошлом, он отсылает меня к своему прежнему врачу, который «знает об этом все».

Работа над Основой Бытия

Для Вернера сейчас гораздо важнее не прошлое, а та жизнь, которая его окружает. Через закрытую дверь своей комнаты он слышит, как грубо и агрессивно разговаривают между собой его близкие – мать, отец и 13-летняя сестра, и понимает, что они полны ненависти друг к другу. Он боится за сестру, ему кажется, что однажды она не выдержит и с ней произойдет то же самое, что и с ним.

Я чувствую его страх и кладу руку ему на плечо. Сначала Вернер напряженно застывает, но уже через несколько мгновений расслабляется. У меня возникает чувство, что он нуждался в прикосновении. Мне требуется время, чтобы успокоить Вернера, уменьшить его страх за сестру. Я объясняю, что девушка находится вне опасности, потому что ведет себя совершенно иначе, нежели ее брат: она агрессивна, умеет выражать свою ярость и сопротивляться, тогда как он в свое время ни разу не подал голоса и всегда молча отступал под натиском упреков.

Кроме снижения тревоги Вернера в связи с семейными обстоятельствами, я занимаюсь пробуждением его активности. Моя задача – создать для него хоть немного больше пространства – обычного физического пространства. Дело в том, что источник проблем Вернера лежит в области первой фундаментальной мотивации¹¹. «Я есть, но могу ли я быть?» – на этот вопрос у Вернера нет положительного ответа. Отсутствие базового переживания «могу-быть-в-мире» делает его неуверенным, потерянным и чужим этому миру. Это переживание представляется большинству из нас настолько естественным, что обычно мы его не замечаем. Между тем «мочь быть» – основа бытия, фундамент, на котором покоится наша жизнь. В случае Вернера именно с этим фундаментом нам приходится работать специально, но не напрямую – да и как напрямую можно предложить человеку довериться миру, который он видит как чуждый и враждебный себе? В концепции четырех фундаментальных мотиваций одной из важнейших предпосылок развития чувства «могу-быть-в-мире» является расширение и обустройство пространства, в котором живет человек. Поэтому я говорю о своем желании, чтобы Вернер вставал с постели – днем, в моем присутствии. Я спрашиваю: «Мог бы ты хотя бы представить себе, что встаешь?» Вернер представляет, и ему становится страшно. Он боится утратить почву под ногами; боится, что у него закружится голова, он упадет в обморок и умрет.

Я спрашиваю Вернера смогу ли я, по его мнению, удержать его, если он потеряет устойчивость? Он внимательно смотрит на меня и после некоторого колебания кивает. Да, он находит меня вполне надежной опорой. Привычная обстановка и мое присутствие дают достаточное чувство защищенности, так что Вернера уже не так пугает мысль о нескольких шагах по комнате. Мы договариваемся, что он попробует подойти к окну, немного постоять там, может быть, взглянет на осенний пейзаж и вернется к кровати. К его собственному удивлению, он вполне справился с этими действиями.

От раза к разу ему все лучше удается ходить в моем присутствии. Скоро он уже может покидать свою комнату и выходить на веранду. Через два месяца после начала терапии Вернер может свободно передвигаться по саду.

Постепенно меняется и его отношение к терапии. Если вначале он боялся, что ему будет трудно выдерживать регулярные контакты со мной, и поэтому колебался, договариваясь о наших встречах, то теперь он хочет, чтобы я приходил по крайней мере дважды в неделю: Вернер стал надеяться на выздоровление. Сейчас я должен быть особенно пунктуальным: необходимо приходить регулярно и вовремя. Если я надежен как терапевт, то растущее доверие ко мне помогает Вернеру обретать свою основу бытия. Его состояние теперь стабильнее, и он может выносить большую нагрузку, чем прежде. Вернер с облегчением возвращается в свою комнату после прогулки по саду. Все-таки новые впечатления утомляют его. Однако давно знакомая комната уже наводит скуку.

Доступ к Качеству Бытия¹²

Акценты терапии меняются: наша задача теперь – обнаружить эмоциональность Вернера.

Предыдущие годы научили его вытеснять свои чувства. На мои вопросы, что он ощущает, какие чувства возникают в нем, когда он, например, слушает музыку или что-то ест ночью, он отвечает, что не может испытывать никаких чувств, потому что он внутренне «абсолютно пустой» и «словно бы потухший». Единственное чувство, которое сопровождало его на всем протяжении болезни, – парализующий страх. Но и он теперь все больше отступает.

Когда складывается и укрепляется первая фундаментальная мотивация, основа бытия («мочь быть»), в жизни человека возникает доверие. И только тогда он может начать соприкасаться с жизнью и переживать свои отношения с ней. Именно так нам удается ощутить собственное бытие ценным, и благодаря этому укрепляется наша самоценность.

После того как Вернер стал увереннее чувствовать себя в ощущении основы бытия, наступило время уделить больше внимания второй фундаментальной мотивации.

Во время нашего пребывания в саду я прикасаюсь ладонью к стволам деревьев, трогаю листья, и Вер нер следует моему примеру. Он вновь узнает, каковы предметы на ощупь. Он дотрагивается до окружающего мира – деревьев, кустов, позднее гладит свою собаку, и окружающий мир дотрагивается до него. Он снова может чувствовать, что кора дерева жесткая, а шерсть его собаки мягкая. Так Вернер гладит руками мир, а мир гладит Вернера. Нужно время, чтобы снова вернуться к жизни, открыться миру и пережить свою встречу с ним. Поэтому он теперь все дольше остается на воздухе.

Он терпеливо устанавливает свои отношения с миром. Место тревожно-депрессивного ухода все больше занимает радость жизни. Теперь Вернер часто играет со своей собакой и бегает по саду. Ему все лучше удается описывать свои чувства, переживания. Он взаимодействует с тем, что ему дорого, и позволяет себе вступить в отношения с жизнью. Серьезная терапевтическая работа настолько укрепила позиции Вернера, что ему больше не нужно сторониться жизни и он может позволить себе испытывать эмоции.

В жизни Вернера многое изменилось. Он легко просыпается и встает в первой половине дня, потому что его ждет много интересного – собака, которая хочет с ним играть, сад, цветущий под лучами весеннего солнца. Вернер не хочет пропустить весну и рад, что снова может жить.

Встреча с Другим

Вскоре освоенная Вернером территория становится мала для него. Теперь он готов покинуть защищающие его дом и сад и ненадолго выйти на улицу. Когда мы возвращаемся с улицы в его комнату, Вернер снова чувствует страх, но это уже не прежний диффузный страх. Теперь страх обрел очертания: Вернер опасается, что люди отвергнут его. Ведь он до сих пор молчит и убежден, что никогда и не заговорит; так что вряд ли у него получится объясниться с кем-то. И он боится, что прослывет неполноценным, таким его не примут и могут даже высмеять: ведь он и сам презирает себя из-за этого недостатка¹³. Вернер вообще сильно недооценивает себя и только недавно – благодаря контактам с внешним миром – осознал, как много недополучает от жизни по сравнению с другими людьми.

Обретя опору и доверие к Основе Бытия, пережив много позитивного, почувствовав собственную ценность (и укрепившись таким образом в своей фундаментальной ценности), Вернер начинает сомневаться в себе самом; наиболее значимым стал для него теперь вопрос третьей фундаментальной мотивации: «Я есть Я, но имею ли я право быть таким? Таким, каков я есть – со своей особой манерой, непохожестью на других?» Вернер остро чувствует свою неполноценность. Поэтому он стыдится других людей и опасается, что его будут презирать.

В этот период терапии для меня становится важным, чтобы Вернер подготовился к будущим контактам и событиям, к конкретным ситуациям. Во время нашего сеанса он обдумывает, как ему реагировать на неприятные вопросы, чтобы защититься и сохранить достоинство; представляет себе, как идет в музыкальный магазин и покупает там журналы и диски. Мы совершаем с ним это воображаемое путешествие шаг за шагом, и Вернер обдумывает, как он мог бы повести себя в случае неприятных вопросов, чтобы защититься и сохранить достоинство. Он все больше учится стоять за себя, отгораживаться от возможных обид и бестактности окружающих. После многих таких упражнений он готов попробовать. И вот однажды я прихожу на нашу встречу и узнаю, что Вернер побывал с отцом в медиамаркете – и все прошло хорошо.

После этого Вернер возвращается к одному нашему разговору: как-то он поинтересовался, удастся ли ему, по моему мнению, сесть за руль? Я тогда ответил, что охотно совершил бы с ним пробную поездку на своем новом автомобиле. Если он хочет, может сам вести машину. И вот на удаленном загородном шоссе Вернер впервые за шесть лет садится на место водителя. Вначале он чувствует себя неуверенно и боится покидать проселочную дорогу; но я говорю, что он хорошо ведет, так что в конечном итоге Вернер направляется к дому. Не считая легкой дрожи и капель пота на его лбу, путешествие удалось: Вернер припарковывает машину возле дома своих родителей. Я вижу, что он очень горд своим успехом.

В следующие недели пробуждаются забытые способности Вернера. Для него становится все более естественным выходить из дома, заниматься повседневными делами. Он признает, что чего-то пока не может, но справедливо считает себя способным на многое и радуется своим достижениям. Благодаря прогрессу в его выздоровлении близкие стали с бо́льшим уважением относиться к Вернеру. Более того: сестра и родители гордятся им. Сестра попросила Вернера помочь ей сделать уроки, и он помог; а теперь готовит ее к экзаменам. Признание семьи помогает ему чувствовать собственную ценность и больше доверять себе.

Но как бы ни были велики успехи Вернера, он по-прежнему не говорит. Сохранились и навязчивости: он все время мысленно повторяет четыре такта и слова «we are». Вернер боится, что, заговори он, забудется музыка и эти слова, и тогда «наступит конец». Мы все еще общаемся в письменном виде, и я спрашиваю его, в состоянии ли он с закрытым ртом пропеть музыкальную фразу. Я напеваю ее, и Вернер повторяет за мной. В дальнейшем мы поем все чаще: я напеваю что-то, и он повторяет. В конце концов он начинает упражняться самостоятельно.

И вот однажды, ровно через год после начала терапии, меня просят к телефону. Звонит мать Вернера: она интересуется, приду ли я сегодня, как мы договаривались? «Одну минуту, – говорит она, – кое-кто хочет с тобой поговорить». – «Алло! – слышу я. – Это Вернер. Ты сегодня придешь?» У меня по спине пробежали мурашки. Вернер говорит со мной. Я не нахожу слов, я онемел… «Алло, – снова раздается в трубке, – ты еще здесь, или это сразило тебя наповал?» – «Нет, – поспешно отвечаю я моему пациенту, – я здесь, но я… я даже не знаю, что сказать. Я так удивлен».

В этот день я в последний раз навещаю Вернера. С тех пор он сам приходит ко мне в кабинет.

Вступить в новую жизнь

Прошло два года с тех пор, как Вернер снова начал говорить. За это время он пошел в школу, успешно сдал все экзамены и с положительными оценками закончил восьмой класс. Будущей весной у него экзамен на аттестат зрелости; он продолжит свое образование в Колледже социальной педагогики.

На жизнь Вернер зарабатывает, доставляя пиццу; в декабре он планирует переехать в собственную квартиру и начать жить самостоятельно.

Наши терапевтические сеансы проходят раз в месяц. На них мы обсуждаем повседневные трудности. Вернер весит теперь около 75 кг. Он регулярно играет в теннис, посещает дискотеки, а недавно познакомился с девушкой, которая не прочь поддерживать с ним отношения. Эта тема становится для него все более важной…

Дефектное состояние при шизофрении?

Этот диагноз, наверное, один из наиболее тяжелых среди всех, что может поставить психиатр. Он означает, что надежды нет и не будет. Подавленные этим приговором, мы часто не находим в себе сил и желания бороться за безнадежного пациента.

Однако даже если многое говорит в пользу такого диагноза; даже если он подтвержден, – давайте сохраним в себе способность к сомнениям, усомнимся еще и еще раз. Давайте не дадим лишить себя мужества.

Иначе может быть потеряна жизнь.

* * *

В результате курса психотерапии у пациента с диагнозом «дефектное состояние при шизофрении» наблюдается полная ремиссия: на сегодняшний день симптомов нет уже 4 года, произошла профессиональная и социальная интеграция. Пациент более не нуждается в применении психофармакологических средств.

Литература

Längle A. Existenzanalyse – die Zustimmung zum Leben fnden // Fundamenta Psychiatrica. 1999. Bd. 12. S. 139–146.

Аня: история злоупотребления. Микаэла Пробст

«Что это за истерики? Не смей так себя вести! Ты здесь пока еще не самая главная! Нет, я больше не выдержу с этим ребенком! Он сведет меня с ума!» Такие слова часто можно было услышать от учителей, одноклассников и родителей, когда речь шла об Ане.

Аня, 10 лет, училась в четвертом классе и выделялась своей чрезвычайно яркой внешностью и упрямым характером. В школу она приходила в модной, не по возрасту одежде и с ярким макияжем. Аня худенькая, выше своих сверстников, и ходит как манекенщица. У нее бойкий темперамент, она очень хорошенькая и немного кокетливая. Эта девочка была яркой личностью, обладая талантом быстро оказываться в центре внимания любой группы.

Трудный ребенок

C одной стороны, Аня была очевидно привлекательной девочкой, и все же ее поведение оставляло неприятное чувство, потому что создавалось впечатление, что всего слегка в избытке. Она была как-то чересчур оживленной, слишком кокетливой, а ее одежда была словно из журнала мод. То, что она излучала, одновременно и привлекало, и отталкивало, к ней невозможно было подойти близко. В общении она оставалась дистанцированной.

Несмотря на то что Аня часто оказывалась в центре внимания, она не была интегрирована в коллектив. Она не соблюдала правила, не уважала границы других детей и не могла отходить на второй план, даже если это было необходимо для общего дела. Одноклассникам и учителям не удавалось сдерживать ее, когда она «тянула одеяло на себя». Если же ее в чем-то ограничивали, она начинала бушевать и биться в истерике, запиралась в туалете, истерически рыдала и даже грозилась убить себя, потому что «больше не могла этого выдерживать». Для таких вспышек было достаточно внешне совсем незначительного повода: на уроке физкультуры она оказалась не лучшей по результатам забега; ее не посадили за первую парту; вдруг у нее возникало чувство, что учительница на уроке уделяет ей мало внимания.

Эта высочайшая чувствительность к признанию со стороны окружающих была другой стороной Ани. Такая симпатичная девочка, блестящая и высокомерная, она ощущала себя хрупкой, одинокой и несчастной, если не была в первых рядах. Для нее это была беда, вынести которую она была не в состоянии, и… устраивала истерику. А как следствие – провоцировала непонимание и осуждение людей.

Однако ей повезло – ее учительница смогла понять, что такое поведение является выражением того тяжелого положения, в котором пребывала Аня. Невзирая на все сложности, учительница заботилась об Ане, не хотела обходить ее вниманием, не стала проявлять твердость, призывать к дисциплине или наказывать. Когда во время урока физкультуры Аня заявила, что не хочет переодеваться, она предложила ей сделать это в пустой учительской раздевалке и там сразу поняла причину: спина Ани была вся в синяках и кровоподтеках, которые возникают, если ребенка бьют розгами или чем-то подобным. Аня не хотела говорить об этом. Учительница разрешила ей просто присутствовать на уроке физкультуры, не переодеваясь, и пообещала девочке, что никому не расскажет о том, что над ней совершались такие очевидные насильственные действия.

Когда учительнице во второй раз бросились в глаза следы побоев, а поведение Ани вновь стало особенно агрессивным и она опять угрожала покончить с собой, учительница стала искать помощи. Для обсуждения дальнейших действий было созвано совещание.

Начало терапии

Больше закрывать глаза на Анину ситуацию было невозможно, несмотря на желание девочки удерживать все в тайне. С другой стороны, нельзя было подорвать доверие Ани, которой было обещано молчание. Она не выдержала бы публичности. Тогда ко мне, как школьному психотерапевту и доверенному лицу, обратились с просьбой подойти к Ане и попросить ее просто побеседовать со мной.

Когда я впервые вызвала Аню из класса для беседы, она сначала была удивлена, но потом сразу же пришла в восторг. Мне показалось, что ей понравилась ее новая роль, ее особое положение. Я рассказала Ане, почему возник наш разговор. Я сказала, что ее поведение, когда она, например, закрывается в туалете и угрожает, что больше не выдержит и покончит с собой, вызывает озабоченность ее учительницы, рассказала о совещании учителей и о том, что они попросили меня поговорить с ней. Аня сразу же охотно согласилась регулярно беседовать со мной, особенно когда узнала, что ей разрешено делать это во время уроков.

Она часто говорила: «У меня такое чувство, что в школе меня никто не любит. Мне не нравится, когда они мне врут, они все меня используют, никто не хочет со мной дружить, я одинока!» В ответ на мой вопрос, почему она пришла к такому заключению, Аня ответила, что подружка сказала ей во время перемены, что она сейчас к ней вернется, а потом забыла про нее и играла с другими. В другой раз она почувствовала себя глубоко обиженной: ей показалось, что с ней обошлись несправедливо, что ее обманули, когда учительница пообещала ей поручить раздавать тетрадки, но не сдержала своего слова. В такие моменты у нее возникало огромное чувство отчаяния. Она чувствовала себя одинокой и покинутой, и больше всего ей хотелось кричать и плакать. Для того чтобы никто не догадался, как ей плохо, она убегала в туалет и запиралась там. За запертой дверью она ощущала себя защищенной, и чувства ее прорывались наружу: она плакала и громко всхлипывала, ощущая, что больше не выдержит и что больше всего ей хочется умереть. Но для нее было бы невыносимо, если бы другие увидели ее такой. В таком виде она не хотела бы перед ними предстать. Она стыдилась своей слабости и опасалась, что ее высмеют и обесценят. После того как ей удавалось достаточно выплакаться в этом уединенном месте, она снова могла собраться, «надеть» свою лучезарную улыбку, открыть дверь туалета и вновь предстать перед одноклассниками той Аней, которую все знали.

Аня и ее семья

Для Ани была чрезвычайно важна конфиденциальность. Она хотела быть уверенной в том, что никто не узнает о том, как она на самом деле себя чувствует. Даже классная руководительница не должна была ничего знать о ее страданиях, потому что та могла нечаянно рассказать об этом отцу во время встречи или после родительского собрания. Поэтому Аня заручилась моим обещанием, что наши беседы останутся тайной.

Аня очень своеобразно вела себя во время наших бесед: она не могла спокойно сидеть на месте, бегала и прыгала по комнате, почти не устанавливала зрительного контакта со мной, была неутомима и все время находилась в движении. В разговоре она перескакивала с одного на другое, уходила от вопросов о своей семье и даже выходила из комнаты, когда я все-таки пыталась беседовать с ней на эту тему. Она была готова говорить только об одноклассницах и событиях школьных будней.

Я надеялась, что Аня сможет успокоиться, если будет рисовать, и предложила ей принести на следующую встречу принадлежности для рисования. Она с восторгом встретила мое предложение.

Итак, во время пятой встречи Аня впервые начала рисовать. Я не задавала ей какую-либо тему, она сама нарисовала вот этот рисунок.

Рис. 1. Первый рисунок Ани – «Мышка равновесия»

Сначала она нарисовала внешнюю серую кромку с головой без лица и четыре ноги. Она сказала: «Это бедная мышка, которая все время вскрикивает». Потом она дополнила спину мышки темными, похожими на шипы образованиями, которые она описала как тяжелые полосы, после чего нарисовала хвост. Она подчеркнула, что он дрожит, и это она хотела выразить с помощью зубчиков. Кроме того, она сказала, что хвост чересчур большой и что на этом рисунке все равно все неправильно: не так, как это должно было бы быть. Затем Аня нарисовала внутреннюю жизнь мыши. Она разделила ее на четыре части. Передняя темно-фиолетовая часть представляла «Подлое», зеленая часть – «Позорное», голубая часть – «Ничего особенного» и сиреневая задняя часть – «Хорошее». В заключение она покрыла листок светлыми и темными крапинками. Светлые точки означали хорошее, а темные – плохое.

На мой вопрос, хочет ли она как-то назвать рисунок, Аня взяла его, положила передо мной и сказала: «Это мышка равновесия». Прежде чем я задала ей вопрос, она уже вскочила и выбежала из комнаты, то есть завершила нашу встречу типичным для нее образом.

Через неделю после этого мы снова встретились. На этот раз я предложила ей превратить членов ее семьи в зверей. Аня была готова заняться этим.

Ее брат был мирным дружелюбным зайцем, который проводил с ней много времени и с которым она часто куда-то ходила. Маму она изобразила лошадью с большими зубами, то есть Аня воспринимала мать как кусающуюся. Мать часто ее ругала. Если Аня не подчинялась ее приказаниям, то не имела права выйти во двор. Ее запирали в квартире. Кроме того, мать угрожала наказать ее особым образом и обещала рассказать дедушке, если та будет плохо себя вести.

За милым котиком, который мог и шипеть, скрывался отец Анны. Он был занят строительством дома для семьи и редко бывал с семьей. Тем не менее, когда ей было плохо, она только у него находила понимание и утешение.

Своих бабушку и дедушку она изобразила в виде рыбок. Они жили в том же доме, что и Аня с семьей, но в другой квартире. Про них Аня сказала так: «Рыбы быстро плавают в воде, несмотря на свой возраст и на то, что у них много морщин и складок».

Сама она была дельфином. Она плавала в той же воде, что и ее бабушка и дедушка. Она придавала большое значение тому, что дельфин может очень быстро плавать – быстрее, чем рыбы. Она сравнивала ловкость и скорость дельфина со своим поведением в школе во время перемен или на уроке физкультуры.

Тайна

Неожиданно Аня доверительно обратилась ко мне: «У меня есть тайна. Но это никого не касается. Это знаю только я, и я никому не скажу о своей тайне. Мои родители не должны об этом никогда узнать».

На новом листке бумаги Анна нарисовала следующий рисунок.

Рис. 2. «Человек, которого нет»

«Это человек, которого на самом деле нет» – так Аня назвала свой рисунок. Больше она об этом говорить не хотела, но я все же не хотела просто так отпускать ее. Я чувствовала, что она находится один на один с этой тайной, и сказала ей: «Мне кажется, что грусть, которую я часто у тебя замечаю, связана с этой тайной». Хотя она и не раскрыла свою тайну, но по крайней мере нас связало то, что теперь я знала об этой тяготящей ее тайне, о которой больше никто не должен был знать. Аня была такой одинокой с этим грузом, что я дала ей номер моего телефона и домашний адрес. Таким образом, я стала для нее досягаемой и вне школы. Аня записала адрес и номер телефона и спрятала записку в ботинке, а дома написала все карандашом на дверном косяке.

Буря

До того как состоялась наша следующая встреча, независимо от нас начали развиваться следующие события. Во время родительского дня классная руководительница заговорила с матерью Ани о странностях в поведении ее дочери, не говоря прямо о том, что видела следы побоев на Анином теле.

Мать сказала, что ей с Аней очень тяжело. Иногда она скандалит так громко, что мать боится, что соседи вызовут полицию. Аня неоднократно выходила на балкон на четвертом этаже и угрожала спрыгнуть вниз. Это случалось тогда, когда у девочки возникало ощущение, что она не может добиться своего, или же когда ей казалось, что ее заперли либо наказали. В таких случаях мать девочки чувствует, что для нее наступает предел. Так как мать уже не знала, как ей быть, она пошла с Анной к подростковому психиатру. Этот визит не привел к желаемому результату. Девочка хохотала там как сумасшедшая и монотонно стучала каким-то предметом по столу. Когда они вышли из кабинета врача, она сказала: «Чего он хочет?! Он такой дурак, он же ничего не знает!»

Поскольку Аня не раз угрожала покончить с собой, а ее мама очевидным образом не справлялась с ситуацией, классная руководительница потребовала, чтобы мать обратилась в детский психологический центр, иначе это сделает школа. Несколько дней спустя у Анны состоялась встреча в консультационном центре. Все это я узнала от классной руководительницы после родительского дня.

Для того чтобы свести воедино все усилия, я позвонила детскому терапевту и рассказала ей о замеченных мной очевидных телесных повреждениях, искаженном поведении Ани и ее угрозах покончить с собой.

После того как состоялась встреча терапевта с семьей, она сообщила мне о своем сильном подозрении, что Анну подвергали сексуальному насилию. Она напрямую спросила об этом родителей. Родители девочки были удивлены, но отреагировали спокойно. Оба сказали, что они не верят этим упрекам и не знают, кто мог это сделать. Была достигнута договоренность о последующих встречах психолога с Анной и ее родителями.

Вскоре после этого у меня состоялась очередная встреча с Аней. Она показалась мне закрытой, погруженной в себя и защищающейся. Робко она начала рассказывать о том, как была с родителями у детского психолога: «Женщина такая глупая. Я села в кресло-качалку и не произнесла ни слова. Туда я больше не пойду. Моя учительница – дура, она сказала моей маме, что та должна что-то предпринять, иначе она начнет что-то делать. Учительница виновата. Мне не нравится психолог, не нравится врач, а больше всего мне не нравится моя учительница. Она мне обещала никому ничего не говорить, но не сдержала свое слово. Я больше не хочу идти к психологу. Я больше не буду ничего говорить, я больше не скажу ни слова».

Аня начала дрожать, была напряженной и растерянной. «Можно я порисую?» – вдруг выпалила она и стала рисовать как сумасшедшая. Она рисовала беспорядочные линии на всем листе бумаги. Это были запутанные, буйные зигзаги и полосы. Затем она нарисовала что-то темное, похожее на облако, с двумя яркими желтыми пятнами. «Это буря, она все сметает на своем пути, и она очень сильная. Желтые точки должны все привести в порядок. У них это получится!»

Обида

Во время следующих встреч мне лишь с большим трудом удалось установить контакт с Аней. Она закрывалась, казалась расстроенной, часто у нее на глазах появлялись слезы, и она говорила: «Все скверно, я не хочу говорить, или я сразу уйду». Аня задергивала шторы, била по клавишам пианино или монотонно кидала в доску губку. В течение многих часов я ограничивалась тем, что поддерживала Анну, просто оставаясь с ней и выдерживая ее вспышки.

Когда Аня рисовала, она не могла изобразить что-то предметное. Краски на рисунках расплывались, она рвала свои рисунки и приклеивала обрывки на другой листок. В течение этого времени я неоднократно пыталась начать говорить с ней о ее тайне, но Аня уходила от разговора. В конце концов, чтобы не оставлять Анну в одиночестве, я открыто сообщила ей все, что знала про нее. Я сказала, что знаю о синяках на ее теле и считаю, что ее тайна связана с этим. Я добавила, что я знаю, что ее били, и уверена, что это произошло дома. В этот момент Аня была словно парализована. Наконец, она взглянула на меня и начала понемногу расслабляться. У меня создалось впечатление, что ей стало легче. Она взяла листок и нарисовала дерево.

Рис. 3. «Пестрое дерево»

Во время рисования она молчала. Закончив, она протянула мне рисунок со словами: «Это пестрое дерево, оно совершенно “запутанное”».

Во время следующей встречи Аня снова начала сама рисовать зверей. Она изобразила рыбу и кошку, после чего вырезала зверюшек. «Рыба должна уйти, она должна уплыть как можно дальше, – вырвалось у нее, – но кот должен оставаться». То есть она хотела, чтобы дедушка был далеко, а папа оставался с ней.

Робея, Аня начала говорить. Рассказывая, она все более отчетливо говорила о своих переживаниях в связи с дедушкой. Когда ее мать чувствовала, что она больше не выдерживает, она звала своего отца – Аниного дедушку – и поручала ему дисциплинировать Анну. Она должна была снять брюки и трусики, и дедушка клал ее на колено. Дедушка бил ее по голой попке, чаще всего рукой, но иногда и хлыстом. Как правило, в это время Аня оставалась с дедушкой наедине. Изредка при этом присутствовала бабушка и один или два раза – мама. Ни мама, ни бабушка не пытались остановить деда. Они даже поддерживали его, говоря Ане, что она сама виновата, потому что так плохо себя ведет. Анна намекнула мне, что дедушка трогал ее и по-другому, когда рядом никого не было. «Дедушка всегда делал мне больно, я не хочу, чтобы он снова приходил, он должен уйти далеко и не возвращаться». Она сказала буквально следующее: «Вы должны посадить дедушку в тюрьму, его нужно запереть. Он никогда не должен выйти из этой тюрьмы».

Теперь я лучше понимала, какое значение имели руки придуманного ею несуществующего человека (см. рис. 2).

Разгрузка

За те две встречи, когда Аня рассказывала о насилии, она изрисовала огромное количество бумаги. Она макала кисточку в краску, била ею по бумаге, комкала ее, пачкала руки клеем и намазывала его на скомканную бум аг у.

Ане нравилось рисовать таким образом: все было такое липкое, грязное, пачкающее. Особенно ей нравилось пачкающее. Рисуя, она была словно погружена в свой собственный мир, хаотичной беготни, которая еще до недавнего времени была характерна для ее поведения, становилось все меньше. Она успокоилась. Ее действия стали более целенаправленными и устойчивыми. Теперь ей удавалось установить зрительный контакт со мной и удерживать мой взгляд.

Рис. 4. Отреагирование чувств

С момента родительского дня прошли пять недель. Поскольку родители Ани не проявляли большого желания сотрудничать с психологом и при этом существовали неоспоримые доказательства причинения ребенку телесных повреждений, к работе была подключена сотрудница социальной службы. Она посещала семью несколько раз в неделю.

Анна восприняла появление сотрудницы двойственно. С одной стороны, дедушка держался от нее подальше и насилие с его стороны прекратилось, благодаря чему она чувствовала себя более защищенной, с другой стороны, ее мать сказала, что если она не изменится и не станет послушной, ее отдадут в интернат – женщина из социальной службы заберет ее.

Благодаря всей этой работе Аня стала спокойнее. Ее рисунки стали более яркими, вновь появились линии и структура.

Как-то раз Аня нарисовала рисунок с тонкими полосками и большими голубыми цветными пятнами в середине. «Черные полосы – это злое, его теперь меньше, а голубые полоски – это хорошее. Также и голубое – это зло, но теперь оно поймано».

Защита

Тем временем наступил июнь, учебный год подошел к концу. Аня думала о том, что будет после того, как закончатся школьные занятия. Дом, который построили ее родители, был почти готов, и во время каникул семья должна будет переехать в новый дом. Начиная с осени Аня будет ходить в другую школу. Казалось, что она испытывает облегчение и радуется новому жилищу. Там она будет жить со своими родителями. Ее уже взрослый брат и бабушка с дедушкой останутся в городской квартире. Для Анны было очень важно, чтобы наш с ней контакт сохранился, и я сказала, что в любое время она может мне звонить.

Во время нашей предпоследней встречи Аня захотела, чтобы мы рисовали вместе. Она вынула из папки рисунок, на котором была изображена мышка равновесия, и положила его на стол. При этом она предложила мне игру: мы взяли четырехцветную внутреннюю жизнь мышки и нарисовали к каждой части самостоятельный рисунок. Каждая из нас рисовала то, что приходило в голову в связи с этим цветом.

Анна начала с зеленой части. Это был тот цвет, с помощью которого она изобразила «позорную» часть жизни мышки. Анна описала свой рисунок следующим образом: «Везде вода, есть капли дождя, они не стекают. Тут лианы и водоросли, они могут меня потянуть вниз, а внизу у основания – скала. Дерево стоит отдельно от воды. В дереве мне нравится все, только ствол мне не нравится». Больше она ничего не сказала по поводу этого рисунка.

Затем Анна нарисовала темно-фиолетовую часть мыши. Эта часть обозначала «подлое». Анна сказала буквально: «У дома с этой стороны нет окон. Все окна выходят на другую сторону, во двор, и еще есть фиолетовые цветы, но они могут цвести только на солнце». Также она нарисовала голову (она назвала ее «неразберихой»), которую она хоть и не любит, но которая является ее частью.

В заключение она обратилась к сиреневой, хорошей части. Аня сказала по этому поводу: «Картина показывает хорошую бурю, которая прогоняет всех плохих людей из страны. Ветер с шумом проносится мимо хороших людей, а плохих он забирает в свою пещеру. Она находится у моря. Там плохих наказывают. Только если они пообещают стать хорошими, они могут вернуться на землю. Если они не могут сдержать свое слово, их ссылают, и они больше не могут вернуться наза д».

Я спросила Аню, кто мог бы вызвать этот вихрь. «Это может сделать Бог, но Бог не может спуститься на землю. Если он сам не может вызвать вихрь, ведь есть же помощники. Это адвокаты, судьи и свидетели, которые выжили. Можно собрать доказательства и посадить плохих людей в тюрьму. Там многие находятся под арестом».

Аня встала, подошла к пианино и начала играть вихрь. Он начинался с высоких звуков, сначала тихо и робко, затем становился все громче и закончился низкими звуками. Она начала танцевать, кружась с раскрытыми руками по классу и говоря: «Ветер дует и дует, он никогда не закончится, он всегда будет продолжаться». Когда она вышла из комнаты, она казалась освобожденной.

На последней встрече Анна еще раз нарисовала мышь.

Рис. 5. Серая мышь

«Эта мышь намного лучше, все подходит. Она лучше себя чувствует, и мышка серая. Мышь ведь серая, так должно быть, а вокруг она красная, потому что все в порядке и ей хорошо». Тяжелые темные полосы исчезли.

«Мне сейчас тоже хорошо, я учусь в совсем другой школе. Мне больше не нужно запираться, и дома мне тоже лучше. На следующей неделе мы переезжаем в наш новый дом. Я уже радуюсь этому».

Самооценка Ани стала более адекватной. За последние недели ее так называемые показательные выступления совсем пропали. Она перестала стремиться быть центром внимания, больше не запиралась в туалете и не угрожала покончить с собой.

Так как Аня после окончания занятий в школе переехала со своими родителями в новый дом, мы перестали встречаться. Осенью я один раз разговаривала с ней по телефону. Она искренне заверила меня, что у нее все хорошо.

Подведение итогов

Что происходило во время наших бесед? Что привело к улучшению состояния Ани?

Изменения в семье, присутствие социального работника и тот факт, что в семье поняли, что проблемы девочки стали достоянием общественности, защитили Анну от дальнейших нападок. Это быстро привело к разгрузке и сняло напряжение. Дополнительно ей помогло также и то, что родители построили собственный дом, и Аня территориально стала отделена от дедушки. Таким образом, изменение внешних условий имело решающее воздействие на психотерапевтическую работу с Анной.

В своих беседах я руководствовалась экзистенциально-аналитическим пониманием личности, как его описал Альфрид Лэнгле (1990, 1992, 1993), и методом персонального экзистенциального анализа.

В повседневной жизни Аня чувствовала себя отвергнутой, даже испытывала угрозу для своего права быть такой, какая она есть. Она не имела права и не могла быть самой собой. Всякий раз, когда она в свойственной ей манере обращала внимание на себя или на свою беду, у нее возникало опасение, что ее не поймут. Так и происходило – ее регулярно отвергали, и она чувствовала, что ее на самом деле не видят и не понимают. Продолжительное травмирование ее личности было вызвано унизительными побоями и сексуальным злоупотреблением. У Анны не было человека, не было «Ты», рядом с которым она могла бы стать самой собой.

Когда я начала регулярно встречаться с Аней, у нее появилось пространство, где она имела право быть собой. Благодаря этому она получила опыт принятия, почувствовав, что есть человек, который принимает ее такой, какая она есть, и даже уважает ее. В этой атмосфере она смогла себя проявить. Почувствовав себя в безопасности, она смогла высвободить свой творческий потенциал, который помог ей начать справляться с травмой. Это стало для нее первым опытом обхождения со своими переживаниями. Опыт принятия со стороны другого создал устойчивую и надежную почву для того, чтобы она могла приблизиться к себе.

У Анны был огромный творческий талант, на который мы смогли опереться. Она не могла выразить свои переживания словами, но находила другие пути для этого. Во время танца, в игре на пианино и рисовании она выражала свой трамирующий опыт. Благодаря этому она освобождалась от ощущения, что находится в плену опасности. Внешние события поддержали процесс дистанцирования от пережитого.

Я со своей стороны придавала большое значение тому, чтобы поддержать Аню прежде всего в ее возможности быть самой собой. Я отчетливо ощущала, что она на самом деле лишь защищается, что я легко могу понять ее и дать ей возможность проявлять себя такой, как она есть – со всеми своими особенностями. Я видела, насколько ранили Аню попытки окружающих дисциплинировать ее. Ей казалась, что ее отвергают и отталкивают. Благодаря пережитому опыту принятия и уважения Аня научилась отвечать за себя и оставаться собой, что помогло ей вновь найти в себе покой.

Литература

Längle A. Personale Existenzanalyse // Wertbegegnung. Phänomene und methodische Zugänge / Längle A. (Hrsg.). Wien: GLE-Verlag, 1990. S. 133–160.

Längle A. Was bewegt den Menschen? Die existentielle Motivation der Person. Referat bei Tagung der GLE am 3. April 1992 in Zug, CH. Veröffentlicht 1999 unter dem Titel: Die existentielle Motivation der Person // Existenzanalyse. 1999. Bd. 16. № 3. S. 18–29.

Längle A. Das Ja zum Leben fnden // Süchtig sein. Entstehung, Formen und Behandlung von Abhängigkeiten / Längle A., Probst Ch. (Hrsg.). Wien: Facultas, 1993. S. 13–32.

Зеркало для психотерапевта. Работа с инвалидом. Карл Рюль

Встреча с инвалидом обращает терапевта к собственным блокадам и травмам: встреча с людьми со сниженными возможностями – само напоминание о человеческой слабости и бренном теле – может помешать терапевту в его работе, затрагивая его как человека. Если смотреть глубже, то в терапевтическом процессе у нас часто возникают чувства, похожие на патологические чувства пациента-инвалида, и тогда встает вопрос: о ком, собственно говоря, идет речь в терапии? Терапевту, работающему с инвалидом, приходится сойти с пьедестала, а это требует мужества. Смирение помогает нам идти с человеком-инвалидом по терапевтическому пути. Оно является основой терапевтической установки и экзистенциально-аналитически обоснованного пути.

Эту тему я хотел бы осветить на примере женщины с приобретенной множественной инвалидностью и одновременно на примере моего самого сложного случая в терапевтической практике – меня самого.

Анамнез

С фрау Майер я встретился у нее дома – по роду моей работы я должен беседовать с прооперированными пациентами. Причиной ее инвалидности были операции на мозге, которые проводились из-за постоянно растущей злокачественной опухоли. После каждой операции она приобретала все новые ограничения: сначала инвалидная коляска, затем паралич лица, утрата чувства обоняния и вкуса, сюда добавились параличи голосовых связок и растущая глухота. До болезни фрау Майер была привлекательной женщиной, она жила в счастливом браке, у нее был ребенок. Произошедшие с ней изменения повлекли разрыв отношений. Муж ушел, забрав с собой ребенка.

Экзистенцанализ

Целостность личности фрау Майер, конечно, была сильно нарушена и даже частично утрачена, так как она не смогла принять и интегрировать свои физические ограничения. Она переживала свое Я как разрушенное немощью, все меньше соотносилась с миром и с собой, и стиль ее жизни, привязанный к воспоминаниям и переживанию того, что было утрачено, сделал ее пассивной и, по сути, усиливал ее деструктивные желания.

Терапевтическая установка

Встреча с инвалидом неизбежно вызывает вопрос о скрытом содержании жизни, о собственном «мочь-быть-в-мире». С того, как терапевт относится к вопросу Бытия, начинается его понимание самого себя и своей работы. «Therapeuo» в первоначальном смысле означало «служа, быть близко», а в дальнейшем это слово приобрело значение восстанавливать, лечить. Терапевт не может устранить физический недуг, его целью является восстановление изначальной целостности и единства человека, именно этого эффекта можно ожидать от служения в близости.

Тот, кто работает с немощью другого человека, обращается и к собственному опыту обхождения со своей немощью, своими слабостями и ограничениями. Терапевту просто необходимо иметь опыт страдания, вызванного переживанием собственной слабости, а также опыт совладания с ней. Если терапевт, несмотря на эмпатию и признание ценности личности пациента, предстает как неуязвимый «колосс», то инвалиду в терапевтических отношениях очень трудно принять слабость как свою особенность. Находясь в контакте с собственной слабостью, терапевт может способствовать тому, чтобы другой принял свою слабость.

«Я становится Я у Ты» – эти слова Мартина Бубера (их часто цитировал Франкл) можно легко понять формально и неправильно: как будто недоразвитое Я пациента становится полноценным рядом с сильным Я терапевта. Нет, они не об этом. Я становится Я рядом с Ты, во взаимовлиянии: я отдаю и одариваю и даю тебе себя одарить. А в терапевтическом процессе это означает простую вещь: не только мы лечим и помогаем, но и нас лечат и помогают нам наши пациенты. Выбор терапевтической установки приведет нас либо на прочное основание, либо к пропасти.

Как может быть реализовано терапевтическое понимание?

У каждого инвалида свой жизненный мир, и для каждого необходимы специфические формы терапии. Но есть общее для всех инвалидов – подспудно звучащий вопрос: как человек обходится с тем, что у него болит, с тем, что становится непосильным грузом, с тем, что ограничивает, со страданием и т. д. и какую позицию он занимает по отношению к этой части своего мира? Ответ на этот вопрос очень важен, он приводит либо к возникновению дефектной самости, либо к появлению ресурса силы и углублению экзистенции. По Альфриду Лэнгле (см. Längle, 1992, S. 361 и далее)? экзистенциальный анализ при работе с инвалидами («неспецифический экзистенцанализ») нацелен на то, чтобы:

• остановить процесс нарастания пассивности, негативного восприятия мира и себя;

• помочь пациенту перестать отрицать произошедшие с ним изменения, принять их, научиться воспринимать их как жизненную данность (внесение фактического);

• помочь пациенту переориентироваться, стать более реалистичным, и прежде всего перестать желать изменить судьбу (переориентирование).

Работа с пассивностью, негативным восприятием мира и себя

Я неизбежно становится пассивным, когда человек не может интегрировать ограничение, а также если нет истинного соотнесения с миром: мир либо представляется абсолютно недоброжелательным, либо воспринимается слишком оптимистично как готовый во всем помогать. Одиночество, несоответствие собственных Хочу и Могу, отчуждение целых областей собственного Я – все это способствует эскалации негативного видения мира, нарастанию пессимизма. Эта эскалация, в частности, призвана защитить человека от дальнейших травм. Самозащита приобрела у моей пациентки характер генерализации и привела к избеганию переживания мира и Бытия. Следствием была усиливающаяся пассивность, которая усугублялась тенденцией к саморазрушению. Поэтому первичная моя цель заключалась в том, чтобы хоть немного ослабить напряжение, переполнявшее фрау Майер. Для этого мне пришлось заняться тем, как я воспринимаю свою пациентку. Ей ни в коем случае не нужен был беспомощный взгляд чужого человека, взгляд, преисполненный жалости и сострадания. С моей стороны не требовалась также и терапевтическая активность. Что действительно было нужно – это убрать себя «за скобки», «отставить в сторону», чтобы собственная активность фрау Майер смогла стать объектом внимания и получить признание ее ценности с моей стороны. Как у инвалидов, так и у неинвалидов есть сильные и слабые стороны. Последние следует поддержать и помочь им развиваться, а первые следует интегрировать. Большинство людей прилагают усилия к тому, чтобы как-то научиться жить со своими пусть не слишком заметными, но реальными дефектами – не важно, касаются ли они физических возможностей или особенностей личности, – и этим сами себе помогают. Так, ребенок, имеющий низкую подвижность нервных процессов, выбирает такие виды деятельности, которые не ограничены во времени, а подвижный малыш, напротив, избегает методичных и неторопливых игр и упражнений, откладывая выполнение задачи на тот момент, когда ее можно сделать только очень быстро. Но часто эти старания с самого начала воспринимаются как симптомы психического неблагополучия, патологизируются другими людьми, и прежде всего воспитателями и родителями, которые не замечают, что за этими попытками скрывается потребность продвинуться, присоединиться к каким-то ценностям или дистанцироваться от своего дефекта. Эти факты, как показывает мой опыт, часто не замечаются и не используются в качестве терапевтического средства. Моя пациентка тоже разработала определенные стратегии, позволяющие ей успешно приспособиться к повседневной жизни. Моя задача состояла в том, чтобы показать ей, как много она уже смогла, и тем самым разбудить в ней переживание: «Я еще могу быть в этом мире».

Наша терапия проходила в ее квартире. Мы поменялись ролями. Я сел в ее коляску, и она по моей просьбе начала учить меня, как попасть из гостиной в ванную комнату, как пересесть из кресла в коляску и т. д. Так я смог начать смотреть на мир из ее перспективы, а она смогла ненадолго выйти из плена ситуации, чувствуя свое «Могу». Когда после одной из таких встреч фрау Майер на вопрос, как она себя чувствует, вывела на пишущей машинке: «Прескверно, больше всего я хотела бы умереть!», – я почувствовал себя загнанным в тупик. Моим первым импульсом было возмущение: «Этого не может быть!» Я отодвинул свои чувства в сторону, потому что боялся, что просто пропаду в этой ситуации. Мне хотелось говорить, в голову приходили слова типа: «Неужели вы не видите, как многому смогли научиться? Какой героический путь вы проделали! Сколько в вас мужества!». И все же я удержался от этого. Ведь тогда я отверг бы ее с теми чувствами, которые у нее были и которые, что греха таить, я не хотел учитывать. Отвергнуть ее невыносимые для меня чувства – значит, еще больше загнать ее в изоляцию. Был и еще один импульс, который обычно возникает у меня в такие безнадежные минуты: «Если все так плохо, то она действительно не может жить одна, и ее нужно поместить туда, где другие смогли бы взять на себя ответственность за нее». Поддайся я этому импульсу, я избавился бы от своих неприятных чувств и показал бы фрау Майер, насколько она недееспособна. Поэтому я решил для себя, что она имела право таким образом описать свою жизнь, и дал ей пространство для ее жалоб. И она вновь и вновь жаловалась и ругалась, сопровождая все это запутанной жестикуляцией. Там не было опоры, и я хотел ее найти. В качестве первой «подпорки» я предложил ей свое понимающее, эмоциональное сочувствие и участие. Я видел ее и давал ей возможность почувствовать это, и благодаря моему взгляду она смогла сделать шаг к тому, чтобы самой бросить на себя взгляд: понимающий, сочувствующий и участливый. Я дал ей пространство рядом со мной для чувств, которыми она была переполнена, и этим дал ей возможность обнаружить свое собственное пространство, которое она на тот момент ощущала лишь диффузно: теперь она знала, что оно всегда с ней и в нем найдется место для ее чувств.

Речь шла о том, чтобы она установила отношения со своими чувствами, которые испытывала, когда жаловалась. Через них можно было бы добраться до тех ценностей, которые с ними связаны. Но как обнаружить чувства, как установить диалог, если чувства пациента тебе непонятны и незнакомы? Для меня это подразумевает – поддержать собственное движение клиента, оказаться как бы под ним, дать мягкую опору этому движению, осуществляемому на неустойчивой почве. Я попробовал. Когда она жаловалась, я спросил ее, что она чувствует? Она махнула рукой. Но потом все же напечатала на машинке: «Я больше не могу». И начала сильно всхлипывать, спрятав в ладони свое изуродованное лицо.

Будучи терапевтом, я приветствовал этот процесс открытого выражения чувств; будучи обыкновенным мужчиной, я испугался. Потому что теперь мы подошли к моей собственной слабости, теперь уже я переживал ситуацию, перед которой всегда чувствовал отчаянную беспомощность – женские слезы. Да, сила и беспомощность были моей эмоциональной темой.

В традициях Сократа, которым следует логотерапия, бессилие не рассматривается как нечто негативное, патологичное. Переживание бессилия является предпосылкой того, чтобы идти по наполненному смыслом пути. Растерянность перед незнанием лучше, чем объективное знание, к которому клиент не готов и которое вызывает у него переживание несостоятельности.

В случае фрау Майер это и было основным терапевтическим средством: именно мой опыт бессилия вновь и вновь подводил меня к открытому феноменологическому взгляду на ситуацию. А с другой стороны, я вновь и вновь ощущал тот же страх перед отчаянием, от которого, как могла, защищалась фрау Майер.

Внесение фактического (принятие изменений как данности)

Осуществить второй шаг неспецифического экзистенцанализа – внесение фактического – стало возможным потому, что фрау Майер смогла слегка открыться для своей жизненной действительности и установить с ней отношения. Обнаружив в качестве первичной эмоции печаль, я пытался теперь найти утраченные, спрятанные, но все еще «живые» ценности. Это была фаза, во время которой мы целенаправленно затрагивали процессы отчуждения, интуитивно нащупывая ценное. Теперь следовало сделать темой работы защитные механизмы, обратившись к ее страху, о котором можно было сказать, что она с ним жила, но не переживала его по-настоящему. Ей было тяжело с ее страхом, потому что из-за своего дефекта она плохо могла контролировать себя, внутренние и внешние условия. Поэтому она сразу прибегала к крайним мерам, например, боролась против страха, вместо того чтобы его понять, тем самым только усиливая его. Она оборонялась против страха, либо замыкаясь в себе, отступая внутрь себя, либо компенсируясь через агрессию, и это давало ей временную разгрузку, но страх продолжал расти.

Я начал работу со страхом с того, что обратил внимание на привычку фрау Майер прятать лицо. Здесь у страха было какое-то содержание, и через него появлялся доступ к спрятанным или утраченным ценностям…

То, что фрау Майер прятала свое лицо, многое говорило об утраченном и о том, что защищалось. Симптом может немало рассказать о личности. Мы установили отношения с симптомом: «Вы понимаете, почему вы вынуждены прятать лицо?» Ответ: «Я не могу выносить, если кто-то видит, как я плачу». Да, она часто видела себя в зеркале плачущей и сама не могла видеть себя такой. Взглянув на себя, она каждый раз снова оказывалась в водовороте чувств. «Я не могу выносить, если кто-то видит, как я плачу». Что я должен был по этому поводу сказать? Успокаивать, лживо в чем-то уверять?.. Я не мог изменить это обезображенное лицо и не мог представить, что сам смог бы так жить. Она спросила меня, как бы я отнесся к тому, чтобы поменяться с ней? Хотел бы я иметь ее лицо? Я догадывался, что она имела в виду: мог бы я с этим жить? Вопрос глубоко задел меня, и я беспомощно замолчал. Я знал, что должен ответить на ее вопрос, хотя бы исходя из правил психотерапевтических сессий. Я только спросил: как она думает, мог бы я жить с ее лицом? Теперь мы оба молчали. Она прошептала: «Это так тяжело…» Что так тяжело? Потерять свое лицо? Мы говорили о том, что утрачивается в связи с утратой лица.

Вдруг она попросила меня: «Опишите, какое у меня лицо?» Этот вопрос мне не понравился, он содержал в себе что-то объективирующее, то, чего я не хотел поддерживать. Я спросил ее, не могли бы мы оба сесть перед зеркалом и рассказать друг другу о том, что мы видим. Она смотрела на себя и рассказывала мне, от какой операции остался шрам, почему один глаз кривой… Так или похожим образом проходили многие беседы, во время которых мы пытались внести фактическое. Мы занимались фактическим не непосредственно, а обходным путем и рассматривали дефект за дефектом. Вместе со мной и параллельно с моими стараниями она могла более полно воспринимать себя, подробно и внимательно рассматривать: она видела, что утратила, но видела и то, что она еще может, и то, чему могла бы заново научиться. Это была методичная инвентаризация ее страха, в ходе которой рассматривались вопросы: что является оправданным страхом, неуверенностью и грустью по поводу утраченного, а где оборона превращает страх в панику? Где я могу себе помочь, а где мне нужна помощь? Где я по праву отвоевываю пространство, а где я себя обманываю? Насколько велико мое свободное пространство? Где я делаю его для себя большим или меньшим, чем оно есть?

Переориентирование

Переориентирование всегда легко распознать на основании того, что клиент снова начинает ухаживать за новыми или старыми ценностями. Фрау Майер стала дважды в неделю заказывать машину для перевозки инвалидов с персоналом. Она вновь ощущала силу, чтобы следовать тому, чего хотела. Ее пробуждающаяся жажда жизни часто была даже слишком сильной, на грани ее возможностей. Но реалистичное переориентирование просто означает, что мы снова и снова вспоминаем о фактических условиях и таким образом справляемся с ситуацией. И вот она, полностью осознавая, насколько обезображено ее лицо, все же отправилась в путь. Первые контакты я устанавливал вместе с ней. Не могу сказать, что делал это с охотой, иногда мне было стыдно за здоровых людей. Обществу терапия необходима ничуть не меньше, чем инвалиду. Терапевт работает также и на задачу воспитания общества, способного к интеграции тех, кто отличается от других.

Вернемся к фрау Майер. Очень многое в ее жизни было сопряжено с диффузными состояниями страха. С ними можно было работать, используя метод дерефлексии¹⁴ (см. Франкл, 1982. С. 198, 253). Но теперь это был не один только диффузный страх, это были конкретные страхи: что опухоль продолжит расти, что придется находиться в клинике, жить в интернате, «жалко» умереть… От этого трагизма Бытия я не мог ее избавить. Персональный экзистенцанализ исходит из утверждения жизни, любви к жизни, в которой человек может черпать силу, чтобы оказывать до конца сопротивление смерти и ее гримасам и, наконец, отдаться умиранию, принимая страдание. И все же в психотерапевтической теории нет ответа на вопрос о смысле человеческой жизни вообще, о том, ради чего эта женщина должна терпеть такие муки и потом все равно умереть, и умереть слишком рано… Для фрау Майер было важно найти ответ на вопрос о последнем смысле жизни, о том, какое послание скрыто в этом неповторимом «Бытии в направлении смерти». Она находила облегчение в молитве и медитации в духе Бонгеффера (198 5):

Кто я есть?

Одинокий вопрос насмехается надо мной.

Кем бы ни был, ты меня знаешь, потому что я твой, о Боже!