Kitobni o'qish: «Рефлексивные процессы и управление. Сборник материалов IX Международного симпозиума 17-18 октября 2013 г., Москва»
Предисловие редактора
Ключевые темы симпозиума и данного сборника ориентированы на выявление роли рефлексивной проблематики в поиске путей выхода из системного кризиса, в котором в разной степени выраженности оказались как Россия вместе со странами на постсоветском пространстве, так и мировое сообщество в целом.
Структура сборника отражает заданную нами логику работы симпозиума:
• опора на прошлый опыт – идеи А.А.Богданова и рефлексивный подход – 100 лет «Тектологии» и 140 лет со дня рождения;
• совершенствование методологии и технологий управления – эволюция представлений об управлении и развитии в контексте научной рациональности и этики, роль и место рефлексивных процессов и технологий;
• анализ потенциала проблематики управления сложностью – рефлексивные аспекты проблематики сложности;
• анализ потенциала средового подхода – организация саморазвивающихся инновационных сред (рефлексия опыта, реалий и будущего);
• поиск прорыва в будущее через преодоление бессубъектности – проблема сборки субъектов российского и мирового развития.
Неадекватные реалиям XXI века механизмы управления страной не дают оснований для оптимистических прогнозов выхода России из глубокого кризиса, охватившего политическую, экономическую, социальную и духовную жизнь страны. Для качественного изменения ситуации нужны новые высокие гуманитарные технологии, а также проекты формирования и соорганизации стратегических субъектов развития, что должно составить суть ответа на вызов интеллектуальных сил страны. Развитие России нельзя отрывать от интеграционных проектов на евразийском пространстве, что нашло свое отражение в проблематике сборки субъектов российского и мирового развития.
Обобщенно ключевую линию симпозиума можно сформулировать как «рефлексия социогуманитарных потенциалов прорыва в будущее».
В сборник включены представленные до симпозиума материалы участников. Обобщенные материалы Круглых столов планируется опубликовать в журнале «Рефлексивные процессы и управление».
В.Е.Лепский
1. Идеи А.А.Богданова и рефлексивный подход (100 лет «Тектологии» и 140 лет со дня рождения)
К теории развития: рефлексивный опыт А.А.Богданова
А.В.Коврига
(Харьковский национальный университет им. В.Н.Каразина, г. Харьков, Украина)
Ареал мысли, созданный Александром Александровичем Богдановым (Малиновским) уникален и огромен. Наиболее принципиальное и точное отношение к этому интеллектуальному наследию может быть выработано в его соотнесении с современной мировой повесткой дня. Какие проблемы, сформулированные А.А.Богдановым столетие назад, наиболее остро резонируют текущему историческому моменту? Какие предметы подвергнуты наиболее глубокой рефлексии? Что этот опыт рефлексии может дать нам в осознании современной ситуации, в стратегической навигации и обеспечении/построении практики развития?
Мы полагаем, что главным содержанием совокупного интеллектуального действия А.А.Богданова, пронизавшего его основные труды, стали организация рефлексии целого, поворот общественного сознания к рациональному проектированию нового мира. Беспрецедентная задача представления мира будущего, построения развивающего проектно-конструктивного отношения к миру, интеллектуально-инструментального обеспечения организации будущего – выступила ключевым сверхзаданием, сутью его творчества.
Сегодня, когда основную «рефлексивную» повестку дня задаёт мировой кризис, вопрос о возможности позитивного конструктивного отношения к происходящему, о возможности развивающего действия, также как и в начале ХХ века, всецело связан с перспективой целостностного мировосприятия, с вопросом о социокультурных и когнитивных (эпистемологических) условиях «тектологической рефлексии» – выделением реального организационного устройства и разработкой единой познавательной (и проектной!) картины мира. Пятый год мирового кризиса сопровождается демонстрацией отсутствия у человечества и «ведущих обществ» подобной рефлексии. «… Во всех сферах жизни социального целого дезорганизационный момент нарастает, принося, в своих бесчисленных проявлениях, коллосальную и постоянно прогрессирующую растрату социальной энергии. Этим ставится тектологическая задача нашей эпохи» [1, с.289].
А.А.Богданов сформулировал беспрецедентный комплекс научно-практических исторических задач сознательного управления развитием. «Среди грандиозных технических и научных переворотов, среди жестокой социальной борьбы происходит незаметно для большинства наших современников тот глубочайший и самый общий кризис идеологии, которому нет подобного в прошлом. Это не простая смена старых идеологических форм новыми, какая наблюдалась в прежних кризисах. Нет, это – преобразование сущности идеологии, всего её жизненного строения, законов её организации… Идеология вообще, в её самых разнообразных и противоположных проявлениях, – становится не тем, чем она была раньше, и эта революция, может быть, наиболее поразительна из всех, подготовляющих новую фазу жизни человечества» – писал он в 1905 году [2].
Типологическое сходство культурно-исторической ситуации, подчёркивает глубину и фундаментальность, социо-культурный статус рефлексии и мировых задач Богданова – современное общество также переживает интенсивнейшую трансформацию, не ясна будущая организация общества и мира, адекватная восходящему тренду мирового развития. «Способы мышления» по прежнему – «самая консервативная сторона человеческой природы», а науки «развиваются» вне связи с вопросом о мировом развитии: «[п]о своему миропониманию, мироотношению, способам мышления, наука не подготовлена к решению новых задач» [1, c.308–309].
Специализированная, «цеховая форма современной науки играет роль мощного оборонительного сооружения» незыблемости существующего уклада – препятствует широкой критической рефлексии и культурно-исторической квалификации современности, открытой постановке «мирового организационного вопроса». Мировое разделение интеллектуального и организационного труда, действующая «система рефлексии» и производства знания не ориентированы на решение задач преодоления кризиса. Порождаемые ими представления, не служат развивающим действиям. Большинство наук развивалось без связи с вопросом о мировом хозяйственном плане – они обслуживали лишь два типа организаций – частные хозяйства (в т. ч. корпорации) и национальные государства. Миро-системный подход И.Валлерстайна – первичная попытка преодоления данного эпистемологического фетишизма. Производственно-организационная обособленность, разделение труда и знания – явление мирового масштаба, поэтому и тектологическая задача преодоления анархии, кризиса, действие развития, должны охватывать весь «мировой коллектив».
Онаучивание (рационализм Провещения, позитивистский «научно-технический прогресс») и интенсивное либералистско-центристское капиталистическое дисциплинирование [4] практически всех сфер культуры в ХIХ-ХХ вв. привели к раздроблению, гиперспециализации интеллектуального труда и всей инфраструктуры знания. Роль этого момента в мировой истории сегодня широко рефлектируется в миросистемном подходе [3], в движении построения «постнеклассической науки». Задачей «Тектологии» А.А. Богданова было преодоление замкнутости специальных наук, новый синтез на основе универсальной методологии познания и организующего действия – с тем, чтобы сделать бытие современного человека целостным, осмысленным, аксиологически оправданным, культурно-исторически значимым и цивилизационно идентичным. Мировая организационная задача посильна только «мировой строительной науке», способной скомбинировать в целостную связь средства производства, рабочие силы человечества, его понятия и идеи. «Эта наука должна быть учением о планомерных комбинациях всех возможных элементов мировой практики и познания: всеобщая организационная наука» [1, с.310]. Она призвана целостно и планомерно собрать в единую систему коллективно организованного производства технику, экономику, идеологию. Постановка и решение мировой организационной задачи потребует собирания, оформления и обобществления когнитивного и организационного опыта человечества. Поэтому для продвижения дела мирового развития необходима новая мировая инфраструктура знания.
Важнейшим условием выхода к развитию является преодоление «дробления» и антропологическая революционная «пересборка» целостного человека. А.А. Богданов впрямую связывает «дробление человека» – с процессами специализации, дезинтеграции и «дробления мира», – специальное мировоззрение это результат специального опыта [1, с.33, 35]. Современность для него это эпоха «собирания человека», превращение «человека-дроби» в «человека-целое». Задача «собирания человека» состоит в смене типа развития и переходе – от «дисгармонического развития человечества раздробленного» к гармоническому развитию – человечества объединённого [1, с.45].
Собирание обеспечивается посредством складывания и освоения общих методов познания, новой инфраструктуры знания, поддерживающей широкие возможности творчества, конструктивного освоения и преобразования наличной организации общества и институциональной среды. Здесь: проблематика «сборки субъектов развития» – новая редакция вековых вопросов – чтобы преодолеть организационную, когнитивную и технологическую частичность современный человек должен пересамопределиться и осознать себя в качестве целостного, космического существа, прямого участника мировых задач и универсального исторического процесса.
В контексте многовековой институционализации антиисторической антропологии важнейшее условие выхода к тектологической рефлексии – принцип историзма: историческое измерение идеологического процесса; рассмотрение мышления человечества как развивающегося целого; принцип свободы – дефетишизация мировоззрения.
Проективный пафос, надежда на проектирование [5] – были важнейшей характеристикой всей новоевропейской цивилизации, но намеченный А.А.Богдановым поворот от научного освоения к проектному-технологическому, связан с переворотом в понимании сил развития и новой трактовкой способа знания – эпистемологических возможностей в постановке и решении мировых организационных задач преодоления анархии: переходом от проектно-технических усилий частичного, «дробного человека», в рамках доминирования неорганизованных меновых отношений и принудительного нормирования обществ, где «анархия целого господствует над организованностью частей» [1, c.61], – к господству норм целесообразности. Переход от стихийного развития, где основная масса сил растрачивается на борьбу между людьми, к развитию сознательному – где общение ставит всё новые и новые вопросы и задачи, порождает возможности непрерывного обновления опыта каждого, где «гармоническое объединение коллективных сил даёт каждому возможность вступить в общую борьбу против стихийной природы с уверенностью в победе – там не может быть вопроса о стимулах развития» [1, c.45]. Потребуется преодоление ныне господствующего фетишизма эгокультуры и рыночно-меновых международных отношений (воплощённых, среди прочего, в институтах ООН); выработка новых норм целесообразности межобщественного и межцивилизационного взаимодействия в деле совместного решения мировых задач и соразвития. Рефлексивный опыт Богданова, взятый сегодня в его вековом горизонте и для дела развития, подчёркивает стратегическую необходимость смены объектов и типов рефлексии.
Литература
1. Богданов А.А. Вопросы социализма: работы разных лет. – М.: Политиздат, 1990. – 479 c.
2. Богданов А.А. Эмпириомонизм. Кн. III. – СПб., 1906. – С. III–IV.
3. Wallerstein Immanuel. The Modern World-System IV: Centrist Liberalism Triumphant, 1789–1914. University of California Press, 2011. – 396 p.
4. Коврига А.В. Капитализм и рефлексия: к проблеме институциональной инфраструктуры знания// Рефлексивные процессы и управление. Сб. Матер. VIII межд. симпозиума. – М.: Когито-Центр, 2011. – С. 117–120.
5. Maldonado Tomas. (1972). Design, Nature and Revolution: Toward Critical Ecology. English edition. New York: Harper & Row, 139 pp.
Роль трансцендентальной рефлексии и универсальной теории организации в процессе смены типов рациональности
В.В. Балановский
(Калининградский государственный технический университет, г. Калининград)
1. В данной работе речь идёт о трансцендентальной рефлексии И. Канта и универсальной теории организации. Эти комплексы идей, а также соприкасающиеся с ними концепты, предвосхитили и обусловили переход сначала к неклассическому, а затем и к постнеклассическому типам рациональности.
2. В ходе работы над первым этапом исследования необходимо было изучить роль и значение трансцендентальной рефлексии в философии И. Канта [1]. В частности, удалось установить, что в «Критике чистого разума» рефлексия рассматривается как:
– состояние души, с помощью которого определяются субъективные условия образования понятий [1, С. 24–25]. Продуктом её функционирования является трансцендентальное единство самосознания, позволяющее осуществлять (поскольку оно задаёт тождество субъекта самому себе) синтез многообразного, данного в чувственном созерцании, и сохранять при этом целостность субъекта в процессе познания, защищая его от растворения в постигаемом объекте, а также препятствуя растворению внешнего объективного мира в сознании субъекта;
– инструмент различения, анализа, сравнения элементов сознания, выявления структуры и функций сознания, сортировки данных, содержащихся в сознании согласно их положению в структуре сознания. [1, С. 28].
Следует отметить, что трансцендентальная рефлексия позволяет не только раскрыть особенности организации сознания и опыта, но также сама является неким организующим началом. Причём, поскольку деятельность субъекта носит преимущественно сознательный характер, то рефлексия задействована в организации всякой деятельности субъекта, направленной на преобразование объекта. Таким образом, в своём творчестве И. Кант начал важный для роста рациональности деятельности переход от организации сознания к организации действительности через преобразующую активность существ, наделённых сознанием. Завершить этот переход и создать первую полноценную универсальную теорию организации выпало на долю русской философской мысли.
3. В ходе второго этапа исследования автором было установлено, что блестящий знаток творчества И. Канта Вл. С. Соловьёв, основываясь на достижение рационалистической западной мысли, через её критику и привнесение новых самобытных идей, сформировал фундамент особого типа рациональности, на котором выросла первая зрелая универсальная теория организации, автором которой является А.А. Богданов [2, 3].
Характерными чертами этого типа рациональности, которые нашли отражение в философской системе Вл. С. Соловьёва, являются универсализм, содержательность (стремление к которой отчётливо видно в желании построить отличную от формальной содержательную, или органическую, логику), синтетичность и установка на преобразование действительности, но не механическое, которое не учитывает особенностей работы с системами, а органическое. Общность данных свойств особенно ярко видна, когда они обнаруживаются при сравнении таких непохожих друг на друга и во многом друг другу противоречащих концепций как теории Вл. С. Соловьёва и А.А. Богданова [2, С. 128–131].
Важно отметить, что в основании учения Вл. С. Соловьёва и концепции А.А. Богданова лежит метафора организма, которой характеризуется бытие в целом. Это имеет ряд важных следствий. К этой метафоре непосредственное отношение имеют идеи эволюции и организации, первая из которых станет базисом неклассического, а вторая – постнеклассического типов рациональности. Например, в «Критике отвлечённых начал» Вл. С. Соловьёв, рассуждая о значении творчества в деле обретения истины, пишет, что «для истинной организации знания необходима организация действительности. А это уже есть задача не познания, как мысли воспринимающей, а мысли созидающей, или творчества» [4, С. 743]. Т. е. задолго до появления синергетики Вл. С. Соловьёв обратил внимание на организацию в действительности и организацию в познании, объединив их в представлении о творчестве, как неком фундаментальном принципе бытия. В антропологическом измерении творчество предстаёт как труд, к которому постоянно апеллирует в своей философии А.А. Богданов. Основатель эмпириомонизма и тектологии стоит на том, что труд – это форма познания, и только через организованную совместную деятельность, направленную на преобразование действительности, человечество узнаёт нечто истинное о реальности.
4. Тектологические идеи А.А. Богданова приблизили наступление эры постнеклассической рациональности. Более того, они привели к преобразованию хозяйственной деятельности всего прогрессивного мира, в т. ч. России, во второй половине XX века, а также к возникновению новых теоретических конструктов, таких как кибернетика, синергетика и универсальный эволюционизм.
Так, в искажённом Н.И. Бухариным виде [5, С. 28] тектология, наряду с марксистскими идеями, легла в основу нового – планового – типа хозяйствования, который на долгие годы определил основные черты и тенденции социальной практики советского народа. Кроме того, творчество А.А. Богданова породило целый ряд новых точных и эффективных методов управления производством. Например, его разработки нашли практическое применение на Западе при выработке методов сетевого планирования. Сегодня эти технологии активно используются в различных сферах народного хозяйства России. Более того, отечественные вузы учат студентов менеджменту – дисциплине, которая является адаптированным для решения определённого круга управленческих задач приложением тектологии.
5. Подводя итог исследования в целом, следует подчеркнуть, что применение рефлексии, как инструмента, организующего работу сознания и активность субъекта по организации (целесообразному преобразованию) действительности, и достижений системного подхода уже повлияло на рост рациональности теоретической и практической деятельности в России и мире. Однако ввиду недостаточной изученности взаимосвязи этих двух комплексов идей, а также их теоретических оснований, не позволяют максимально использовать их потенциал. Даже в повседневной жизни мы регулярно сталкиваемся с вредом, который причиняют своей деятельностью или бездействием индивиды, слабо или вовсе не владеющие навыками обращения с рефлексией. В свою очередь, коллективная совместная деятельность ввиду незнания её организаторами азов системного подхода часто носит дезинтегрированный и неэффективный характер.
Литература
1. Балановский В.В. Кант versus Владимир Соловьёв: гносеология с рефлексией и без таковой // Кантовский сборник, 2011, 2(36). – С. 22–37.
2. Балановский В.В. Гносеология Владимира Соловьёва как проявление особого типа рациональности // Соловьёвские исследования, 2011, 2 (30). – С. 117–134.
3. Балановский В.В. Александр Богданов: от критики науки к практике жизни // Соловьёвские исследования, 2012, 3(35). – С. 157–177.
4. Соловьёв В.С. Критика отвлечённых начал // Соловьёв В.С. Сочинения в 2х т. 2-е изд. Т.1. – М.: Мысль, 1990. – С. 581–756.
5. Богданов А.А. Тектология: Всеобщая организационная наука. В 2-х кн.: Кн.1. – М.: Экономика, 1989. – 304 с.
Концепция социальных инноваций в контексте организационной науки А.А. Богданова
О.А.Беленкова, А.Ю. Калиев
(Уфимский государственно нефтяной технический университет, г. Уфа)
Разрабатываемая в настоящее время на основе синергетического подхода парадигма управления сложно организованными социальными объектами опирается на присущие данным объектом фундаментальные принципы системности, самоорганизации и эволюционного развития, которые были разработаны еще в начале двадцатого столетия в трудах выдающегося отечественного ученого А.А. Богданова. Тектология А.А. Богданова, будучи невостребованной в силу ряда причин в период своего появления, привлекает в настоящее время все более пристальное внимание ученых и восстанавливает в современной науке приоритетное значение своих идей. Наиболее значимы идеи организационной науки А.А. Богданова для разрабатываемой в настоящее время научной дисциплины: «Теория инновационного проектирования социальных систем». Важным направлением в разработке этой теории является концепция социальных инноваций, обеспечивающих динамику организационных структур социальных систем на основе формирования ими собственных механизмов самоорганизации и целеполагания.
Понятие «социальная инновация» (лат. Novatio – обновление, изменение) употребляется в науках об обществе для обозначения феномена вытеснения исторически изживших себя форм социальной деятельности и замены их новыми формами, ориентирующими развитие общества на историческую перспективу. Цель инновационной деятельности (формирование принципиально новых способов и форм социальной практики) определяет ее сущность и содержание. Сущность– это сами инновации, содержание- это комплексный процесс создания, распространения и использования новых форм (средств), отражающих потребности общества, изменяющиеся в процессе его развития. Социальные потребности выступают как сложно структурированная система и отражают практически все сферы социальной жизни. В соответствие с предметом отражения можно выделить материально и духовные потребности, а в соответствии с их субъектом социально-системные, групповые и индивидуально-личностные.
Определяющим условием формированием и внедрение социальных инноваций являются потребности тех социальных групп, которые выступают субъектами инновационной деятельности, ориентированной на совершенствование общества, или отдельных его сторон. Основанием, позволяющим реализовать инновационные потребности социальных групп, является наличие у них, во-первых, знаний, необходимых для разработки инновационного продукта и, во-вторых, ценностно-целевых установок, ориентированных на создание принципиально новых форм социальной деятельности.
В условиях современной социальной практики инновации различаются, во-первых, по их предметному содержанию. Это – экономические, организационные, культурные инновации, которые часто определяют как социальные, поскольку они ориентированы, преимущественно, на совершенствование характера и условий различных видов деятельности (экономической, организационно-управленческой, культурной), технические (технологические) инновации, научные инновации (во всех сферах научного знания). Во-вторых, инновации различаются по уровню новизны и характеру осуществляемых социальных изменений. В соответствии с этими критериями инновация различают: а) кардинальные (разработка и внедрение принципиально новых форм и средств деятельности); б) совершенствующие (оптимизация имеющихся форм и средств деятельности). Отличительной особенностью всех социальных инноваций (независимо от их предметного содержания) является системно синтезирующий и комплексный характер. Это обусловлено, во-первых, системным характером общества и отдельных социальных объектов и, во-вторых, утверждением во второй половине двадцатого столетия междисциплинарного и трансдисциплинарного синтеза знаний, обеспечивающих разработку и внедрение инноваций в условиях сложно структурированных, неравновесных социальных систем, которые характеризуются нелинейными связями, что делают их достаточно неустойчивыми в условиях рыночной конкуренции.
Первые подходы к пониманию системно-синтезирующего и комплексного характера социальных инноваций, а также теоретико-методологическое обоснование их разработки было осмыслено и аргументировано обоснованно А. А. Богдановым в его организационной теории. Его главный труд «Тектология: Всеобщая организационная наука» посвящен исследованию системных связей в различных областях объективной реальности. Исследования социальных связей позволило ему обосновать взгляд на общество как социальную систему (результат активно-организационной деятельности людей), которая функционирует на основе процессов организации и дезорганизации, формирующихся как результат бесконечного количества социальных связей. Согласно А.А. Богданову, не только общество, но вся Вселенная «…выступает… как беспредельно развертывающаяся ткань разных типов и ступений организованности». Осмысление этих связей формирует организационный опыт, который А.А. Богданов определяет как «опыт, взятый с организационной точки зрения, то есть мир процессов организующих и дезорганизующих» [1, с. 73].
А.А. Богданов считал, что тектология (смысловое значение термина «тектология» – строительство) имеет грандиозные перспективы и полный ее расцвет «будет выражать социальное господство людей как над природой внешней, так и над природой социальной. Ибо всякая задача практики и теории сводится к тектологическому вопросу: о способе наиболее целесообразно организовать некоторую совокупность элементов – реальных или идеальных» [1, с. 133].
Мир, в котором живет человек, А.А. Богданов рассматривал как некие организованные комплексы, сущность которых раскрывается для человека через призму предметно- чувственной деятельности. Эта человеческая деятельность придает особое развитие и самой природе, поскольку блокирует стихийность ее процессов, вносит в природу упорядоченность и формирует возможности ее эволюционного развития. Изменения в природе и ее развитие регулируются законом подбора: исчезают формы менее жизнестойкие, удерживаются более приспособленные, более организованные. Обобщение этих процессов позволило А.А. Богданову сформировать универсально обобщающую всеорганизационную точку зрения на мир в целом. И он делает вывод, что «смысл человеческого труда состоит в том, чтобы организовать человеческую активность и, побеждая стихийность, дальше и дальше организовывать мир для человечества [2, с. 110–111].
Исходным пунктом организационной науки А.А. Богданов рассматривал действующего человека, поскольку всякая человеческая деятельность объективно является организующей или дезорганизующей. Эта деятельность связана: 1) с организацией внешних сил природы (производство вещей); 2) с организацией человеческих сил (производство людей); 3) с организацией опыта (идей). А.А. Богданов ставит вопрос о том, что является системно-организующим началом в социальной организации общества как целого. Он высоко оценивал взгляд Карла Маркса на общество как систему, фундаментом которой является сфера материального производства. Однако, признавая приоритетную роль в социальной жизни сферы материального производства, А.А. Богданов считал, что К. Маркс «оставил без выяснения объективную роль идеологии в обществе, ее необходимую социальную функцию» [1, с.135]. С позиции организационной теории идеология выступает как «организационные орудия». И эти орудия «действительно определяются в своем развитии условиями и отношениями производства, но не только как их надстройка, а именно как формы» [1, c. 135].
Осмысление сущности социальных инноваций с позиции основных положений Организационной теории А.А. Богданова позволяет более глубоко проанализировать их роль в процессе самоорганизации социальных систем, что является важным фактором их успеха в условиях все более обостряющихся противоречий между отдельными странами на современном этапе развития единой системы мирового хозяйства.
Литература
1. Богданов А.А. Тектология. Всеобщая организационная наука. В 2-х книгах. – М.: Экономика, 1989 г. – Кн.1, – 304с.
2. От философии к организационной науке / Неизвестный Богданов. Кн. 1. М-1995 г. С. 110–111.
Рефлексивные аспекты теории манипулятивного управления А.А. Богданова
С.Н. Бледный
(Московская государственная академия коммунального хозяйства и строительства, Москва)
В ситуации повышенного социального многообразия, порожденного модернизацией и транзитивными состояниями российского общества начала XX в. остро встает вопрос о характере управления социально-политическими процессами в России. Однако в малообразованном, традиционалистском, патерналистически ориентированном аграрном обществе с сильными этатистскими настроениями и общинными связями, какое представляла из себя в тот период времени Россия, эффективность управления могла достигаться, прежде всего, за счет его манипулятивного характера.
Формирование отечественной теории политического управления начинается со второй половины XIX в., в пореформенной России. В рамках отечественной мыслительной традиции политическое управление трактуется чрезвычайно широко – как любая целенаправленная стратегия, ориентированная на изменение устоявшихся стереотипов поведения масс в нужном направлении. Вопросы природы и сущности политического управления, его обусловленности национально-культурными особенностями вызывают исследовательский интерес таких мыслителей, как В.М. Бехтерев, А.А. Богданов, А.И. Введенский, В.Х. Кандинский, Н.И. Кареев, Л.П. Карсавин, М.М. Ковалевский, П.Б. Струве, С.Н. Трубецкой и др. Имя А.А. Богданова занимает здесь особое место ввиду нестандартных и опережающих свое время взглядов мыслителя.
Опираясь на принципы монизма, Богданов пытается создать универсальную концептуальную модель, «новую науку» – «формальную онтологию» – которая выступала бы как реализация структурно-системного подхода к миру, обществу, человеку, как сфера познания процессов организации и управления развитием структур. Идеалом для Богданова становится поиск единой универсальной организации вещей, людей, идей, которые объединяются в вертикальной и горизонтальной соподчиненности и принадлежат единым законам управления. «Новая наука» (тектология) включает в себя три рефлексивных аспекта: онтологический, гносеологический и праксеологический.
Занимающаяся проблемами овладения способами комбинирования различных элементов в природе, обществе и мышлении, тектология должна была дать рекомендации по оптимальному их соединению в системное единство преображаемого мира. Данные рекомендации были призваны служить управленческим целям и задачам. Причем, управление понималось как глобальная социальная стратегия, связанная с достижением заранее программируемых результатов.
Выделенные Богдановым методы целенаправленно-управляющего воздействия на хаос общественно-природной сферы (подбор, ингрессия и т. п.) распространялись им и на проблемы развития идеологии, которая понималась мыслителем как в узком (классовое самосознание), так и в широком (духовная сфера общества) плане. Как духовная сфера общества идеология связывалась ученым с обоснованием нового способа мышления – системного, в котором мир опыта выступал как специально организованное целое 1, с. 121]. Различным системам опыта соответствовали различные способы мышления которые, в свою очередь, обусловливали определенные социальные типы людей.
Особое значение в его теории манипулятивного управления имел вопрос о субъектах социальной деятельности и социальных влияний. Ученый был убежден, что народ является носителем «контркультурных» и «контрсоциальных» тенденций, поэтому задача его вторичной социализации – одна из важнейших задач манипулятивного управления. С другой стороны, «неразвитость» народа делала единственно возможной стратегией социального управления именно манипуляцию.
Подлинным субъектом социальных преобразований, по мнению Богданова, выступал пролетариат, аккумулирующий в себе космополитические идеалы «всемирного человечества». Концепция пролетарской культуры Богданова была, по словам Л.Я. Гинзбург, отражением «комплекса несогласия с существующим». Таким же отражением стала культивация «идеала рациональности», который лежал в основе убеждения в том, что преобразование общества на основе рационально понятых и верно обоснованных закономерностей обязательно приведет к гармонизации социально-политических ситуаций.
«Рациональное», трактуемое, прежде всего, как сверхисторическое, сверхнациональное, выступало как искомый идеал, преодолевающий хаос реального путем утверждения «понятности», системности, структурности и управляемости общественных процессов. Общество стало пониматься как феномен, функционирование которого связано, прежде всего, с иерархией форм и институтов. С точки зрения Богданова, особое значение в манипулятивном управлении обществом имела идеология, которая связывалась им с процессами порождения и трансляции определенных идей, выработанных интеллигенцией и зафиксированных в «национальных семантических кодах» 1, с. 125]. Трактовка ученым идеологии как средства манипулятивного управления определила его интерес к языку, к проблеме обусловленности идеологических стереотипов языковыми формами.
Богданов одним из первых в мировой науке исследовал роль языка в процессе управления сознанием и попытался понять, каким образом идеологическая схема внедряется в подсознание индивидов, порождая соответствующий образ реальности, соответствующие стереотипы реакций, установок и стратегий поведения. Ученый полагал, что параллельность социо- и культурогенеза создает возможность при помощи целенаправленного использования языка управлять общественным сознанием. Язык является важнейшим элементом «культуры управления» в тектологии, первоосновой «манипулятивного управления» и любого управления вообще, как их наиболее древний и автономный слой, развивающийся по своим законам и непосредственно влияющий на развитие общественного сознания.
Идеократическую функцию языка Богданов понимал как функцию конституирующую, связанную с возможностью «достраивания» посредством языка социального мира, придания ему такой степени целостности и завершенности, которой он лишен в непосредственном бытии. Язык осознается как основание системной организации социально-политического взаимодействия нового типа.
Таким образом, в трудах Богданова получает обоснование теория манипулятивного управления социальными и политическими процессами как продуманное, целенаправленное воздействие на массы с целью решения ими определенных социально и политически значимых задач, понимаемая как своеобразное средство социальной адаптации при достаточно ограниченных возможностях социальной реализации.
Литература
1. Богданов А.А. Тектология: всеобщая организационная наука. В 2-х кн. Кн. 1. – М.: Экономика, 1989. – 304 с.
Работы А.А. Богданова – основа возникновения теории хаоса-самоорганизации
В.М. Еськов, В.В. Еськов, О.Е. Филатова, Ю.В. Вохмина, Л.Б. Джумагалиева
(Сургутский государственный университет, г. Сургут)
В работе «Тектология» впервые была осуществлена попытка построения не просто теории систем, которая бы базировалась на некоторых математических предпосылках, но в тектологии А.А. Богданова была попытка анализа множества всех возможных систем, попытка выделения типов систем. Это послужило в некотором смысле предпосылкой возникновения математической общей теории систем М. Месаровича.
Богданов считал, что законы организации комплексов едины для любых объектов, где под “комплексом” он понимал нынешнюю трактовку “системы”. В комплексах он выделял интеграцию (прообраз современного свойства “эмержентности”) не только множества взаимосвязанных элементов, но и процесс изменения их организации (что сейчас рассматривается в аспекте самоорганизации и эволюции сложных систем). Эти изменения организации комплексов он связывал со структурной связностью комплекса и его окружения (т. е рассматривались открытые системы). Богданов выделял две формы подбора в организационном механизме: положительный и отрицательный, которые взаимодействуют между собой, взаимодополняют друг друга. Он выделил универсальные типы систем, изучил различные типы организационного развития. В частности, им были проанализированы схождения и расхождения форм, была дана оценка путей реализации подбора, описаны типы системных кризисов при организации и дезорганизации комплексов. И уже в этих работах им были заложены факторы объединения будущей кибернетики (с ее обратными связями) и современной синергетики (с ее положительными обратными связями). Это был прогноз будущего развития теории хасоса-самоорганизации в её современном виде.
«Тектология» представила идею обратной связи, пронизывающей все природные комплексы Автор представил идеи изоморфизма систем, которые легли в основу общей теории систем Л. Фон Берталанфи и кибернетики Н. Винера и У.Р. Эшби. В своих работах на рубеже веков Богданов обосновал основные принципы метода моделирования («подстановку» в его терминологии), в частности, в работе «Эмпириологизм».
Одним из основных понятий тектологии Богданова является «организационный комплекс». В его трактовке «организация включает в себя одновременное координирование и взаимоприспособление элементов». В современной трактовке в синергетике этому соответствует именно коэволюция. Причем сам этот процесс (коэволюции) направлен на получение новых свойств системы (комплекса), т. е. прогнозируется свойство эмерджентности – основное понятие (и принцип) в синергетике. Богданов в тектологии неоднократно подчеркивает, что целое больше своих частей, и оно обладает новыми свойствами. Усилиями Сургутской школы сейчас разработан формальный аппарат для некоторых классов динамических систем, который обеспечивает математическую идентификацию степени синергизма (асинергизма), идентификацию полного синергизма в биосистемах (путём, приведения матриц их моделей к окончательно неотрицательной форме).
В коэволюционном взаимодействии А.А. Богданов особым образом выделил идею конъюгации как объединение комплексов. Рассматривая цепи взаимодействия двух комплексов (когда элементы перемешиваются, «влияют» на другие, «комбинируются») он вводит понятие «цепной связи». Последняя может быть симметричной и асимметричной, однородной и неоднородной. Ингресии (связки по Богданову) в современных трактовках представляются общими пищевыми цепями, общими свойствами внешней среды (экофакторы, например), что характерно для коэволюционирующих сред. Разрыв связки приводит к дезорганизации или к появлению независимых комплексов. В этих учениях Богданов вводил временные параметры изменений, подчеркивал «универсальность системы подбора», что перекликалось с идеями Ч. Дарвина.
Особое внимание Богданов уделял идее комплекса – процесса, когда цепная связь становится временной цепной связью. Математически все эти идеи были представлены в 70-80-х годах 20-го века в компартментно-кластерной теории биосистем, разработанной В.М. Еськовым сначала для нейросетей мозга, а затем и для других классов систем. В компартментно-кластерной теории исследовались различные виды графов и режимы систем им соответствующих. Все такие цепи Богданова имеют вид графов, а их связи описываются отдельными матрицами Aii или матричными функциями (в том числе и с иерархическими организациями, когда матрица A имеет вид блочнотреугольной матрицы с поддиагональными матрицами Aij), т. е. сейчас появился формальный аппарат для описания и прогнозирования “комплекса- процесс”, о котором 100 лет назад писал А.А. Богданов.
Именно в таких системах А.А. Богданов пытался изучать процессы динамического равновесия, когда внутри системы возникают процессы, направленные на преодоление внешнего воздействия (это оценивается диссипацией – Bx и внешними управляющими драйвами ud). Такие процессы по Богданову должны приводить к равновесию, причем именно подвижное равновесие получает более сложные формы при изменениях в различных комплексах. По Богданову тенденция к равновесию складывается из бесчисленных нарушений равновесия. При этом могут наблюдаться консонансы и диссонансы, гармония и дисгармония, резонанс и интерференция, конкуренция и взаимоподдержка, дивергенция и конвергенция. Он особо выделял дополнительные связи (в том числе между комплексами, которые в компартментно-кластерной теории биосистем будут описываться матрицами Aij), которые приводят к симбиотическим ассоциациям (в нашей интерпретации это коэволюции).
Особая заслуга Богданова связана с идеей «биорегулятора», когда может быть реализован принцип положительной обратной связи. Это уже выходит за пределы кибернетики и приближает тектологию к современной синергетике, в которой положительные обратные связи играют огромную роль в коэволюции и даже приводят систему в режим с обострением. Рассматривая три фазы тектологического процесса (конъюгацию, фазу системных дифференциаций и фазу системной консолидации) Богданов отмечает, что итог всего этого – достижение новой целостности системы (новое организованное целое). В этом представления Богданова во многом сходятся с учением В.И. Вернадского о биосфере как особой (динамической) организованности, стремящейся к динамическому равновесию. Однако Владимир Иванович пошел дальше в своих изысканиях. Выделив организованные динамические-равновесные состояния биосистем в отношениях «организм-среда» он расширил эти понятия до уровня биосферы, гидросферы, атмосферы и особым образом выделил роль целенаправленных (задаваемых человеком) внешних управляющих воздействий. Тем самым В.И. Вернадский предвосхитил идею о научности всякого знания и о переводе квазинаучных знаний в научные, что явилось развитием представлений А.А. Богданова.
Эволюция управления качеством и религия в контексте научной рациональности
М.Е. Ильина
(ФГБОУ ВПО «Рыбинский государственный авиационный технический университет имени П. А. Соловьева», г. Рыбинск)
Одним из важнейших принципов управления качеством является системный подход, основы которого сформулированы А.А. Богдановым. Интегральное понимание качества, связанное с системным подходом, привело к осознанию проблемы управления качеством жизни. Особую сложность в ее решении представляет духовная подсистема как наименее поддающаяся рациональному познанию.
Процесс исторического развития производства можно представить как движение от системного удовлетворения потребностей человека к системному управлению качеством производимой продукции. Натуральное хозяйство, характеризующееся непосредственным взаимодействием человека с природой в процессе производства, способствовало удовлетворению не только потребностей в безопасности существования, но и физиологических, социальных, эстетических, познавательных, творческих. На этапе зарождения научного управления и массового производства человек, производящий продукцию, стал рассматриваться только как исполнитель. В ХХ в. с целью повышения качества труда стали уделять внимание и потребностям работников (улучшение условий труда, обеспечение жильем и др.). Но узкая специализация, разделение функций исполнения и потребления привели к фрагментарному, несистемному удовлетворению отдельных потребностей человека и неудовлетворенности качеством жизни. К концу ХХ в. была осознана выгода от делегирования работникам управленческих полномочий. Понимание человека как исполнителя, потребителя и руководителя повышает его ответственность и способствует достижению более высоких результатов. Но максимальный эффект дает сосредоточение этих трех функций в одном процессе с единой целью – удовлетворить потребителя, – для чего необходимо, чтобы работник искренне считал его потребность своей (возлюбил потребителя как самого себя).
В настоящее время заметна тенденция использования религиозных методов для мотивации персонала. Она проявляется в широком распространении практики формирования в организации миссии (понятие религиозного происхождения), собственных традиций, объединяющих коллектив и т. п. Ряд специалистов в области менеджмента рекомендует создание в организации бизнес-религии, приверженность которой должны демонстрировать руководство и персонал [1]. В связи с этим возникла идея решить обратную задачу: рассмотреть религию с позиции теории управления качеством. Исследования проводились на примере самой нерациональной из мировых религиозных систем – христианства. Основные положения христианского богословия были сопоставлены с принципами функционирования систем управления качеством. Полученные результаты полностью соответствуют идее тождественности организации различных по природе систем, впервые сформулированной А. А. Богдановым.
Рассмотрение человека как первичной подсистемы управления качеством соответствует постнеклассической научной рациональности, а также особенностям методов управления качеством, которые представляют собой формализованные методы мышления человека, применявшиеся неосознанно до возникновения массового производства, потребовавшего коллективного мышления (например, статистические методы – это формализация накопленного мастером опыта работы).
С точки зрения организации процесса управления качеством продукции человек может быть представлен как система взаимодействий потребителя, руководителя и исполнителя в одном лице (если он сам производит продукцию для себя), что является необходимым условием творчества, в котором проявляются сущность, целостность личности и по результатам которого можно судить о ее качестве. Это соответствует христианскому пониманию человека как образа и подобия Бога – Троицы, Который является Творцом и называется Сущим. Причем действия Бога Отца, Сына и Духа Святого, описанные в Библии, соответствуют функциям потребителя, руководителя и исполнителя в процессе управления. Главным препятствием в достижении целей жизни, согласно христианскому пониманию, являются порабощающие человека страсти. Они могут быть описаны как разные варианты деградации системы управления, проявляющейся в разрывах связей между тремя участниками системы и/или внутренней борьбе между ними. С учетом психологического аспекта страсти представляют собой страхи: сластолюбие и печаль – это страх потребителя; сребролюбие, гнев и уныние – страх исполнителя; тщеславие и гордость – страх руководителя. Поскольку любые методы мотивации основаны на страхе, страсти становятся условием манипулирования человеком со стороны других людей, а отсутствие страстей – гарантией его полной независимости. Творчеству как идеальному согласованному взаимодействию в человеке потребителя, руководителя и исполнителя соответствует самомотивация. Таким образом, христианство можно назвать системой управления качеством человека, целью которой является его свобода и богоподобие.
Однако творчество характерно и для одержимых страстями и психически нездоровых людей. В связи с этим было проведено сравнение классификации страстей человека [2] и некоторых психических расстройств. Сам термин «психическое расстройство» говорит о нарушении тройственности души, а его критерии свидетельствуют о неспособности к самоуправлению. Печали соответствует депрессия, сластолюбию – мания. Разные расстройства личности могут быть отнесены к двум страстям: 1) гордости с акцентом на эмоциональное взаимодействие между потребителем и руководителем в человеке (параноидное, антисоциальное, истерическое, нарциссическое); 2) тщеславию, в котором более определенными являются рациональные отношения между руководителем и исполнителем, а потребитель подавляется (ананкастное, избегающее, зависимое). Шизофрению можно рассматривать как разрыв связей между тремя составляющими человека и сосредоточение только на исполнительской функции. Ее сравнение с состоянием целостности личности – святостью – показало, что главным критерием, однозначно разделяющим эти два состояния, является отношение человека к себе (качество рефлексии): обязательная самокритика с целью совершенствования у святых людей и самооправдание, неспособность к изменениям поведения у больных. Аналогичные процессы – внутренний аудит, самооценка – являются определяющими в функционировании систем управления качеством продукции на предприятиях.
Итак, творчество – следствие внутреннего единства потребителя, исполнителя и руководителя в человеке. Но в сложных ситуациях оно, возможно, выступает как самосохранение, восстановление внутренней системы управления качеством человека или, в религиозных терминах, как противодействие Бога процессу разрушения целостности личности.
Таким образом, универсальные принципы организации распространяются и на религиозные системы, и на психические процессы. Результаты исследования говорят о том, что между рациональным и нерациональным познанием нет принципиального противоречия, они дополняют друг друга. Можно предположить, что использование возможностей постнеклассической рациональности (в данном случае – «очеловечивание» системы управления качеством) позволяет расширить границы рационального понимания духовной сферы жизни человека, традиционно считающейся не поддающейся рациональному объяснению.
Литература
1. Григорьев Л. Ю., Каменская М. В. Персонал – уникальный ресурс и источник успеха современной компании // Методы менеджмента качества. 2010. № 3. С. 10–17.
2. Святитель Игнатий Брянчанинов. Аскетические опыты. – Изд-во Белорусский Экзархат, 2003. – 896 с.
От исследовательского принципа общего контура события к сорегуляции медийного пространства
Л.А.Найдёнова
(Институт социальной и политической психологии НАПН Украины, г. Киев, Украина)
Логика движения идей общей организационной науки к современному состоянию рефлексивного подхода, восстанавливаемая без учета широкого межотраслевого контекста, связанного, прежде всего с кибернетикой, теориями хаоса, систем, может в итоге оказаться упрощенной.
Вместе с тем, идеи тектологии [1], не признающей различий между наблюдением и восприятием, направлены на удержание сложного посредством организации. Одним из предложений по реализации идей удержания сложного без нивелирования сути является предложение о трактовке рефлексивного управления [2] как управления рефлексивным процессом.
В случае сорегуляции медийного пространства между регулятором (государством), обществом и родителями детей-потребителей медийного продукта, сложность ситуации заключается в том, что общество представлено одновременно и потребителями медийной продукции с выраженным запросом на "ССК" (секс, скандал, катастрофы), и родителями, для которых риски развития детей связываются с наличием такой продукции. Производители же свою деятельность соотносят с маркетинговой целесообразностью. Упрощение данной ситуации в одностороннем порядке, например, со стороны государства в защиту интересов детей и родителей без добровольного самоограничения других участников, вызывает конфликт и с производителями медийного продукта, и с частью общества.
Теоретическое решение данной ситуации мы пытаемся найти в предложении новой схемы исследования – общего контура значимого события [2], то есть, введения исследователя в общий контур события, значимого для обеих сторон (исследуемого и исследователя), объединения в одном процессе исследования и внедрения, когда исследовательский поиск, непосредственно связанный с изменением практики жизни организации, дает возможность моделирования всей полноты сложнокоординированности.
В качестве реализации исследовательской схемы в практике сорегуляции предлагается расширение позиций эксперта, регулятора, потребителя, устанавливающих риски потребления медийной продукции для возрастных категорий, как субъекта, пребывающего в совместном контуре. Система совместного контура задается на концептуальном, конвенциональном и информационно-ресурсном уровне.
На концептуальном уровне задается принцип связанности тематических и возрастных ограничений, определяющих неоправданные риски нанесения вреда психическому здоровью медиапродуктом. То есть, кроме возрастных ограничений обозначаются определенные содержательные риски контента. Принятие решения о рисках происходит на основании защищенного алгоритма (ответы экспертов на заданную систему вопросов) и непосредственно не связано с впечатлением экспертов о продукте.
Для обеспечения конвенционального уровня было проведено репрезентативное исследование потребностей родителей в обозначении контента как имеющего риски при просмотре и систем рационального и интуитивного распознания обозначений (Исследование проводилось при финансовой поддержке Общей программы Европейского Союза и Совета Европы "Содействие европейским стандартам в украинском медийном пространстве"). В результате были получены обозначения, которые обладают достаточно высоким уровнем точности распознавания риска, лучше всего интерпретируются и используются родителями детей разного возраста.
В ходе исследования были также зафиксированы условия внедрения системы регуляции и степень активности позиции родителей в сорегуляции. Условия внедрения: длительная информационная поддержка; обеспечение чёткости, однозначности и прозрачности критериев оценки; создание репутации экспертам; объяснение смысла обозначений и способов их использования родителями; создание системы, которая подтверждает свою действенность: не допускает или исправляет ошибки, имеет санкции. Постоянство активности родителей зависит от: простоты канала реализации активности; быстрой реакции на сигнал жалобщика; веры, что действие необходимо и будет учтено; дружественности контакта.
Информационно-организационный ресурс (сайт) выполняет функции экспертного обеспечения, сокоординации общественности, экспертов и регулятора. Таким образом, реализация принципа общего контура события позволяет успешно решить вопрос о сорегуляции медийного пространства.
Литература
1. Богданов А. А. Тектология: Всеобщая организационная наука. В 2-х книгах. Москва, «Экономика», 1989.
2. Найдьонов М. І. Формування системи рефлексивного управління в умовах складнокоординованості. – К.: IRIS, 2008. – 66 с.
Тектологический анализ социального идеала
Н.В. Просандеева
(ГУАГН, факультет политологии, Москва)
А.А. Богданов убежден, что тектологический анализ может быть применен к таким продуктам человеческого ума, как «утопия» и «социальный идеал». Утопия «выражает организационную потребность общества, класса, отдельной группы» [1, 229]. Это своеобразная общая цель и коллективная стратегия. А «по методу осуществления она представляет тектологическую ошибку. Первым определяется возникновение утопии, вторым – ее «утопичность» [1, 229]. Утопия – это острое желание объединить и создать универсальное, общезначимое, всеобщее. Но это невозможно, поскольку субъект ее практического воплощения всегда ограничен: «Материал для подбора и количественно и качественно несравненно уже того, что предполагается организовать; деятель подбора – интеллектуальная функция нескольких изобретателей, вместо всей коллективной практики человечества» [1, 330]. В то же время утопия – это развернутый концепт идеала. Идеал – желание что-то создать, «мыслимое устройство» «личной, семейной, общественной жизни, считая ее наиболее совершенной формой организации» [1, 234]. Для истории человечества значимы идеалы коллективные, которые предлагают разрешение «жизненной тектологической задачи» [1, 234], поставленной обществом. Разрешение может быть удачным и неудачным. И тектология может критически их исследовать.
Богданов размышляет о трех социальных идеалах в истории европейской цивилизации: консервативном, либеральном, социалистическом. Первый рожден феодальной эпохой и служит защите интересов абсолютизма, дворянства, высшего духовенства – сохранению неравенства и феодальных преференций. Либеральный – это идеал и утопия буржуа – предприимчивого, деятельного, эгоистичного. Он нацелен на уничтожение всех сословных привилегий – главных барьеров экономической самодеятельности человека и замене феодально-религиозной идеологии – индивидуализмом. Его историческая победа была ознаменована серией революций в Европе ХVI-ХIХ вв. Богданов замечает, что за 200–300 лет буржуазный идеал и либеральная утопия трансформировались в монопольное господство капитала в ущерб другим классам. В результате ограниченность («дезингрессия») либерального проекта начинает теснить «конъюгацию». Организующие функции господствующих классов – буржуазных все более обращаются к их «собственной жизни и поддержании ее условий, т. е. на эксплуатации, распределении и потреблении продуктов» [1, 238]. И идеал либеральный трансформируется в идеал «промышленного феодализма», который обнаруживает организационное сходство с консервативным при ином социальном содержании [1, 239]. Возникает диктат финансово-промышленной олигархии, рантье, высокооплачиваемых представителей научно-технической интеллигенции и управляющих.
Неравенство и несправедливость общественной и политической системы актуализируют появление антикапиталистического идеала, который стирает классовые, имущественные, культурные, образовательные различия и предлагает более широкие основания для тектологического объединения. Возникает социалистическая утопия. Богданов описывает несколько ее модификаций: «товарищеское равенство», «государственный», «бюрократический» социализм, анархизм [1, 241–242]. Особое место принадлежит марксистскому социализму. В основе социалистической утопии – различные варианты коллективизма. Но общество на коллективистских началах – такая же высоко дифференцированная социальная система, как любая другая, что делает таким же временным тектологическое решение, предложенное социалистами.
Вывод из «Тектологии» А.А. Богданова: как только идеал и утопия начинают замыкаться на узко классовом интересе, воспроизводя условия, идеи и ценности, запросы определенной социальной группы (класса), – они должны быть упразднены или преобразованы в направлении большей общезначимости, универсальности, с тенденцией учитывать права, ожидания и интересы всего общества. Это – условие стабильности и избегания радикального решения социальных проблем «великим коновалом» (П. Сорокин) – революцией.
Литература
1. Богданов А.А.Тектология: Всеобщая организация науки. – М.: Финансы, 2003. – 496 с. – Глава V. Расхождение и схождение форм.186–258.
Содержание основных идей «тектологии» А.А.Богданова в свете современной коммуникативистики
М.Р.Радовель
(Электростальский политехнический институт НИТУ МИСиС, г. Электросталь)
Рассмотрим идеи и положения «Тектологии» А.А.Богданова в контексте современной коммуникативистики, в частности, в рамках коммуникативно-диалогового подхода к анализу социальных явлений [1, 2, 3].
В соответствии с указанным подходом, выделяются три базовых требования, или критерия, для оценки качества коммуникативно-диалогового процесса – 1) характеристики субъектности, 2) характеристики диалогичности, 3) контекстуальные характеристики диалоговых отношений. Первый критерий подразумевает необходимость учета таких характеристик коммуникации, как полнота и достаточность состава акторов – участников определенных социальных отношений (экстенсивный аспект субъективности), а также еще одной важной характеристики – соотношения субъектности (меры взаимной активности) акторов коммуникационного процесса (интенсивный аспект субъективности).
Рассмотрим методы соединения однородных и разнородных элементов в комплексы, которые выделяет и описывает Богданов. Соединение однородных элементов происходит с помощью способа, который он обозначил как метод «цепной связи». Но более сложным образом происходит соединение разнородных элементов. Для этого случая используется метод «ингрессии». Ингрессия (вхождение), по Богданову, это основной тип организационной связи. Она означает использование «вводных» или «посредствующих» элементов, которые способны привести к взаимодействию «объекты на тектологических границах». При отсутствии таких посредствующих элементов взятые сами по себе разнородные элементы некоторого комплекса (читай: «акторы внутри некоторой организации») не могли бы успешно взаимодействовать и выполнять свои функции. Такими вводными элементами являются, например, общие цели, общие интересы, новые знания и т. п. Перечисленные вводные элементы являются тоже акторами в определенном процессе взаимодействия: без их участия успешная коммуникация невозможна, хотя они и несубъектны по своему характеру. По сути дела, в положении Богданова о необходимости использования ингрессии в деятельности организации в своеобразной форме заложено требование полноты и достаточности акторского состава для обеспечения качественного коммуникативно-диалогового процесса.
Важной частью критерия субъектности сторон – участниц коммуникационного процесса является определенная мера их взаимной активности, соотношение их активности, или субъектности. При недостаточной активности хотя бы одной из сторон коммуникация резко теряет в своем качестве. Соответствующие суждения мы находим в концепции Богданова. Установление и учет взаимных интересов взаимодействующих акторов, считает он, позволяет бесконфликтно строить отношения предприятий и государства, предприятий с потребителями продукции, предприятий с поставщиками материально-технических ресурсов и т. п. [4]. Этим заложена идея симметрии в коммуникации сторон, без должной реализации которой невозможно достичь желаемого результата в деятельности организации.
В условиях рыночной экономики предприятие как объект управления должно не только и не столько реагировать на внешние воздействия, сколько упреждать их, способствовать своими действиями формированию необходимых и полезных для предприятия внешних воздействий [4]. Речь в данном случае, по существу, идет главным образом о необходимости повышения активности, или субъектности, такого социального актора, как предприятие.
Помимо критерия субъектности, в концепции Богданова отчетливо прослеживается идея диалогичности и соответствующее требование коммуникативистики. В этом смысле им используется понятие конъюгации. Конъюгация, в его понимании, это и сотрудничество, и всякое иное общение, например, разговор, и соединение понятий в идеи, и встреча образов или стремлений и поле сознания и т. д. По существу, конъюгация – это коммуникация или диалог.
Автор описывает три варианта взаимодействия между различными комплексами (в его терминологии, это «различные соотношения между активностями и сопротивлениями его элементов»). Первый вариант – это когда «активности одного и другого соединяются, так что не делаются сопротивлениями одни для других». В этом случае, полагает он, достигается максимальный положительный эффект. Однако на практике почти никогда не бывает абсолютно гармоничного соединения. Не бывает и диаметрально противоположного варианта, когда «активности одного комплекса являются всецело сопротивлениями для активностей другого комплекса». Наиболее частым случаем является тот, когда «активности частично складываются, частично являются взаимными сопротивлениями, т. е. организационно вычитаются» [4]. По существу, здесь представлены три варианта, или степени, диалогичности – от максимальной до минимальной.
Богданов не ограничивается определением конъюгации. Посредством иного (уже упомянутого выше) понятия ингрессии он стремится показать, как возможно «связывать даже такие комплексы, которые при непосредственном соединении взаимно разрушались бы», т. е., по сути, как возможно налаживание конструктивного диалога. В качестве примера из жизни он приводит «примирительное посредничество между двумя враждующими или воюющими сторонами». При этом «посредником выступает третье лицо или организация, связанные какими-нибудь общими интересами – материальными или моральными – с той и другой стороной» [4].
В определенной мере автором «Тектологии» представлен и третий базовый критерий коммуникативности, связанный с необходимостью учета контекстуальных характеристик процесса взаимодействия между социальными акторами. Это проявляется в выдвигаемом им требовании установления характера, целей, интересов пограничных объектов, их возможных реакций и воздействий. Это должно быть основой разработки любого решения по формированию любого комплекса малых предприятий, акционерных обществ, крупных компаний и т. д. Неполный учет этого требования, по мысли Богданова, может привести к распаду комплексов [4].
Вместе с тем, идея учета контекстуальных характеристик коммуникационного процесса все-таки недостаточно развернута. В работе нет четкого, концептуального структурирования контекста, определения важнейших его закономерностей, демонстрации их использования в целях оптимизации управленческой деятельности.
С другой стороны, в трудах Богданова содержатся многие интересные идеи и положения, пока еще недостаточно осмысленные и оцененные современными исследователями и могущие стать стимулами для дальнейшей разработки социальной коммуникативистики.
Литература
1. Назаров В.М. Отношения между участниками государственно-частного партнерства в России: коммуникационный анализ // Образование. Наука. Инновации: Южное измерение. – Ростов н/Д: ИПО ПИ ЮФУ, 2012. – № 5 (25).
2. Назаров В.М. Современный российский менеджмент в контексте коммуникативистики // Инновационное развитие современной экономики: теория и практика. М., 2011.
3. Радовель М.Р. Анализ диалоговых отношений в контексте российской модернизации. Ростов-на-Дону: Альтаир. 2010 г. – 280 с.
4. Тектология А.А. Богданова. (Выдержки из монографии). Эл. ресурс: http://knowledge.allbest.ru/management/2c0a65625a2ad68b4c43b89521316c37_0.html
Тектологическая концепция почвоведения
В.А. Рожков, Е.Б. Скворцова
(Почвенный институт им. В.В. Докучаева, Москва)
Почву называют «удивительно организованным миром» [1].
Выражения типа структурной и структурно-функциональной организации достаточно широко используется в почвоведении, более того проблема организации почвенных систем неоднократно ставилась в качестве тем национальных и международных конференций. Принципы тектологии вполне органично и продуктивно могут использоваться в почвенных исследованиях [2].
Организация почвенной мегасистемы может рассматриваться с различных точек зрения. Главная задача почвоведения изучение природного разнообразия и распространения почв. По-другому смотрят на почвы в связи с продуктивностью растений, и тем более в исследовании их экологических и средообразующих функций. В каждом случае требуется формулировать специфические цели изучения, выделять свой предмет, формулировать системообразующие отношения и обнаруживать эмерджентные свойства.
Как естественно-историческое тело почва, генетический профиль и его горизонты представляют собой организованные комплексы. Эродированная, нарушенная, захламленная и др. почвы – в разной степени дезорганизованные комплексы. Преодолены силы их сопротивления активности внешних деградационных воздействий. Нейтральными комплексами являются песчаные и другие отложения, незатронутые почвообразованием, искусственные смеси грунтов, техногенные поверхностные образования и т. п.
Отдельные категории тектологии А.А. Богдановым напрямую заимствованы из земледелия. «Закон наименьших» – аналогия закона минимума Ю. Либиха; подбор (синоним – отбор) – выбор возделываемых культур, сортов, системы удобрений; биорегулятор, или механизм двойного регулирования, – буферность почвы и соотношение затрат – плодородие почвы; растение ингрессионно связано с почвой, а двойная норма высева не даст двойного урожая, мешок картофеля служит примером нейтрального комплекса и др.
Агрономия (агрология) в целом предполагает организацию землепользования, и уровень его организованности отражает целесообразность и эффективность деятельности агрокомплексов в цепной связи централизованной структуры АПК.
Уровень организованности комплексов характеризуется аналитической (тектологической) суммой (система земледелия + продуктивность + рентабельность и т. п.). Она тем выше, чем более превосходит сумму эффективности производства входящих в нее частей.
Тектология ставит вопросы о выработке всеобщих методов решения любых задач, т. е. создании универсальных средств анализа данных и интерпретации результатов путем привлечения эффективных средств из одной области для приложения в другой с перспективой создания общего языка различных наук. Общность методов обнаруживается и на разных уровнях организации почвенной мегасистемы, представленной разномасштабными визуальными образами от микроморфологического шлифа до почвенной карты, и соответствующими им атрибутивными показателями [3].
Детально этот вопрос обсуждается на задачах классификационного плана, интегрирующих системные отношения и связи с формированием эмерджентных свойств почвенных подсистем [4]. Делается попытка реализации в почвоведении тектологической концепции, как онтологической основы почвоведения в единой системе других дисциплин, и в «классификационной деятельности» вообще.
Процедуры классификационных решений обладают особенно широкой общностью и являются универсальным средством организации и анализа эмпирических данных. Они включают методы свертки данных до обозримых структур, вычисление систем информативных признаков, построение иерархических или ординатных почвенных классификаций, оценки их качества и сравнения между собой.
В приложении формальных методов для классификации почв нет разделения на естественную, искусственную, генетическую, факторную или субстантивную классификации. Это вопрос выбора цели и соответствующих ей почвенных показателей, однако, связующий их тектологический механизм будет один – конъюгация.
Современная концепция двойственности классификации (таксономия и мерономия) отражает конвергенцию естественного и искусственного представлений, а также соотношение их экстенсионального и интенсионального характера.
Иерархическое представление почвенных классификаций не единственный способ их отображения – просто оно более привычно и понятно. Альтернативой иерархии являются ординатные и линейные структуры.
Линейная тектологическая цепная связь (ингрессия), а разрывы связей – означают полную дезингрессию и возникновение тектологических границ. Разрывы связей производятся по линиям минимального сходства в дендрограммах или, наоборот, по линиям набольшего расстояния в других графах – закон наименьших. Число пересекаемых границ почвенных контуров служит характеристикой сложности почвенного покрова.
Специального рассмотрения заслуживает вопрос о тектологическом понимании аналогий, основанных на идее изоморфизма физических, биологических и социальных законов. Примером может служить аналогия понятий и терминов по структуре почвенного и лесного покровов [5].
Общность организационных целей и методов на всех уровнях почвенной мегасистемы, перспективы её ингрессии с социальными (экологическими, экономическими) и эстетическими потребностями общества открывает широкое поле для теоретических и прикладных исследований в почвоведении.
Литература
1. Добровольский Г.В. Этот удивительно организованный мир // Избр. труды по почвовед. Т. 1. Общие вопросы теории и развития почвоведения. М.: Изд. МГУ, 2005. С. 267–273.
2. Рожков В.А. Тектологическая концепция классификации и типологии // Современные проблемы почвоведения. М.: РСХН, 2000. С. 259–271.
3. Рожков В.А., Скворцова Е.Б. Тектология почвенной мегасистемы (общность организации и анализа данных) // Почвоведение. 2009. № 10. С. 1155–1164.
4. Рожков В.А. Формальный аппарат классификации почв // Почвоведение. 2011. № 12. С. 1411–1424.
5. Рожков В.А. Аналогия понятий структур почвенного и лесного покрова // Лесоведение. 2009. № 2. С. 47–51.
Работа выполнялась и продолжается при финансовой поддержке РФФИ, проекты №№ 07-04-00248а и 13-04-00409а.
Эвристичность идей А.А. Богданова как методологических средств постнеклассической психологии рефлексии
И.Н. Семенов
(Национальный исследовательский университет Высшая школа экономики, Москва)
Эвристическое воздействие основополагающих идей А.А.Богданова прослеживается в трудах корифеев различных наук (В.М.Бехтерев, П.П.Блонский, Л.С.Выготский, Э.С.Бауэр, П.Я.Гальперин, А.К. Гастев, А.А.Зиновьев, Т.Котарбиньский, А.Н.Леонтьев, В.А. Лефевр, Н.Н.Моисеев, И.Пригожин, С.Л.Рубинштейн, П.Сорокин, Г.П.Щедровицкий, Э.Г.Юдин и др.) и отечественной литературы (А.Белый, М.Горький, А.Луначарский, А.Платонов, А.Толстой и др.). Идущий от античности абстрактно-созерцательной тенденции в философии познания, Богданов противопоставляет «Тектологию» как всеобщую естественную науку о способах решения непосредственных жизненно-практических задач техники, хозяйства, быта [3, Кн.1, c. 141]. Энциклопедические идеи Богданова по созданию «Тектологии» (1913) – как «всеобщей организационной науки» – предвосхитили многие направления философской, психологической, социологической, технической мысли ХХ в., в т. ч. методологию таких подходов, как: системный, кибернетический, социо-экономический, культурно-исторический, деятельностный, праксиологический, ресурсный, компетентностный, психофизиологический, когнитивный, метакогнитивный, субъектный, системно-деятельностный и др.
Хотя в его трудах нет тектологической концепции рефлексии, но взаимодействие трех последних подходов оказало конструктивное воздействие на консолидацию рефлексивного подхода в конструктивное направление современной науки посредством трансформации абстрактно-философских трактовок рефлексии в общенаучное обобщение результатов ее междисциплинарных (от логики и физики до психологии и педагогики) исследований и технологических разработок. По Богданову [2;3] научное познание представляет собой «творчество норм целесообразности для практической деятельности», а законы природы он трактовал как «человеческие методы ориентировки в поле опыта, изменяющиеся сообразно с практическими потребностями»; организация же человеческого общества виделась им через организацию человеческого знания.
Для анализа влияния идей Богданова на психологию рефлексии важно подчеркнуть, что построению «Тектологии» (1913–1917) предшествовала разработка им «интегральной концепции человека» (1905), а сам дискурс идеи «всеобщей организационной науки» возник в эпилоге фантастического романа «Инженер Мэнни» (1912), проникнутого ценностью миссии человека будущего как «человека науки, труда, идеала», который органично совмещает «организаторскую и исполнительскую точки зрения в одной непосредственно-цельной деятельности» [2, c.40]. По Богданову цель науки – создание плана завоевания природы и даже искусство есть орудие социальной организации людей [2,c. 421], ибо смысл цивилизации – развитие социальности человечества [3, Кн.1, c. 241], что обеспечивается также и «культурным вызреванием… организационного мышления», которое разрушит «фетиш авторитарно-индивидуалистического сознания» и станет основой единения общечеловеческого коллектива в условиях атомной эпохи [2, c.297–298].
В этом утопически-идеологическом, но одновременно и конструктивно-междисциплинарном контексте Богданов строит тектологический прообраз системно-организационной методологии, повлиявшей на формирование субъектно-деятельностного подхода в философии и психологии рефлексии. При этом он драматургически показывает феноменологию рефлексивного мышления в работе 1904 г.
«Проклятые вопросы философии» [2, с. 77–89], разыгрывая его феноменологию в виде рефледиалога между философствующим шеллингианцем (юношей-романтиком, по натуре психологом и поэтом) и оппонирующим ему умудренным опытом критиком-позитивистом, причем, – с авторскими рефлекомментариями реалиста-коллективиста с позиций зарождавшейся тектологии. Для ее концептуализации ключевую роль сыграла работа 1904 г. «Собирание человека» [2, c. 2846], служащая системно-методологическим прототипом проблематики сборки субъекта, которая так актуальна ныне в контексте постнеклассической рациональности научного познания [1]. Необходимость в такой сборке возникает, т. к.: «Всякий строит мир по образу и подобию своего опыта» [2, c.35], а ограниченный у специалиста, этот опыт не в силах превратить сознание «из жизненной дроби в целое» [2, c. 38]. Ибо: «Дробление человека порождает не только неполноту жизни, раздвоенность опыта, разорванность мира; оно порождает реальные живые противоречия и через них – развитие… В специализированном обществе потребность объединить, собрать раздробленный опыт… вызывает сознательные попытки… «философии». Задача философии – гармонически единое мышление мира – совпадает с задачей собирания человека, потому что мир есть вся сумма доступного людям опыта» [2, c. 39]. Богданов подчеркивает «какое громадное значение для развития имеет все то, что вносит какой-нибудь порядок в этот хаос, что сколько-нибудь организует эту неорганизованность» [2, с.51]. – Чем это не эпиграф для трудов И.Пригожина?!
А вот – развитие Богдановым монадологии Лейбница, функционально аналогичное сути рефлексии: «только растущая организованность фор делает отдельные, частные процессы развития все менее изолированными, приводит к тому, что каждый из них уже не ограничивается той частью жизненного целого, где возникает, но немедленно отражается на всех остальных частях, вызывая ряд соответствующих изменений» [2, c. 59]. Исходя из того, что «Организующая деятельность всегда направлена к образованию каких-нибудь систем из каких-нибудь частей, или элементов» [2, c.398], он предлагая научную организацию труда, ибо верил (как позднее Т.Котарбиньский и Г.Щедровицкий) в практическую мощь методологических средств: «Если человек владеет выработанными общими методами познания и практики, то стоит ему «подойти» с этими методами к любому вопросу, к любой жизненной задаче, и он разрешит этот вопрос, эту задачу, хотя они вне его «специальности» [2, с.44].
Все эти тектологические идеи послужили основой для разработки Богдановым проблем социальной и метакогнитивной психологии: мышления (как организационного решения комплексных проблем), творчества (как порождения конкурирующих норм), личности (как носителя нормированных организационных отношений), малых групп (как коллективного субъекта организационных взаимодействий), морали общества (как этико-когнитивной организации, гармонизирующей конфликты интересов и социоэкономических противоречий).
Гениальность энциклопедизма [5] А.Богданова ставит его в один ряд с ренессансными творцами Серебряного века [4] русской культуры – А.Белым, В.Вернадским, А.Cкрябиным, П.Флоренским, Г.Шпетом, во многом определившими пути развития философии, науки, культуры ХХ в.
Литература
1. Проблема сборки субъектов в постнеклассической науке / Под ред. В.И.Аршинова, В.Е.Лепского. – М.: Издательство Института философии РАН. 2010.
2. Богданов А.А. Вопросы социализма: Работы разных лет /Отв. ред. Л.И.Абалкин. М. Политиздат. 1990 – 479 с.
3. Богданов А. А. Тектология: Всеобщая организационная наука. В 2-х кн… Москва, Экономика, 1989.
4. Семенов И.Н. Социокультурная рефлексия взаимодействия научного и художественного творчества в эпоху Серебряного века //Творчество: от биологических оснований до социальных и культурных феноменов. Серия. Научные школы ИП РАН / Под ред. Д.В.Ушакова. Изд-во ИП РАН. 2011. С. 606–624.
5. Семенов И.Н., Ссорин Ю.А. Энциклопедизм: вчера, сегодня, завтра //Психология. Историко-критические обзоры и современные исследования. 2012. N 5–6.
Исследование осуществлено в рамках Программы «Научный фонд НИУ ВШЭ» в 2013–2014 гг., проект № 12-01-0120.
Рефлексия как отражение: случай основной метафоры
Е.А. Тюгашев
(Новосибирский Государственный университет, г. Новосибирск)
А.А. Богданов эпизодически использовал термин «рефлексия» в его классическом философском значении самонаблюдения, размышления. Ввиду его редкого обращения к данному термину мы, казалось бы, не можем говорить как о реализации рефлексивного подхода, так и о том, что рефлексия в трудах Богданова была сколько-нибудь значимым объектом исследования. Вместе с тем, устойчивый интерес мыслителя к изучению психики и познания дает основания предполагать, что вопросы рефлексии не остались вне его поля зрения.
Хорошо известно, что термин «рефлексия» перенесен в XVII веке из физики в философию в рамках использования оптической метафоры. В математике и различных естественных науках за рубежом термин «рефлексия» (англ. reflection, нем. reflexion) по-прежнему широко используется. В отечественной научной литературе слово «рефлексия» традиционно переводится как отражение в смысле обращения назад.
Устоявшееся философское понятие рефлексии сформировано ограничением объема общего понятия до рефлексии человеком своего разума (англ. «human self-reflection»). Редукция рефлексии к рефлексии разума обусловила деонтологизацию, гносеологизацию и субъективизацию понятия рефлексии. Предложенная Гегелем в «Науке логике» трактовка рефлексии как объективного процесса «взаимного отсвечивания противоположностей друг в друге» поддержку в философском сообществе в целом не получила.
В связи с этим привлекает внимание подход В.А. Лефевра, возрождающего понимание рефлексии как отражения: «Рефлексивная система – это система зеркал, многократно отражающих друг друга….
Весь сложнейший поток отражений зеркал друг в друге будет аналогом рефлексивного процесса» [1, С. 17]. Как представляется, данное представление рефлексии соответствует ее научному понятию и может быть применено для анализа конкретных рефлексивных процессов.
Если исходить из трактовки рефлексии как отражения, то в «Эмпиримонизме» Богданова можно обнаружить множество описаний рефлексивных процессов, которые в совокупности составляют «богдановскую теорию отражения». Очевидно, что так называемая «ленинская теория отражения» является репликой на представления Богданова, подвергнутые критике в «Материализме и эмпириокритицизме».
Характеризуя отражение, Богданов настойчиво подчеркивает его опосредованный характер, определяющий нетождественность, несходство отражения и отображаемого. Приведя несколько примеров, он резюмирует: «Итак, между «отражаемым» и «отражением» при их строго функциональной зависимости возможно полнейшее качественное несходство. Такое несходство является скорее даже правилом, чем исключением. В нем нет ничего загадочного: мы знаем, что ближайшим образом «отражение» определяется именно отражающей средой, тем комплексом, в котором отражается данное явление, и уже в меньшей степени – этим «отражаемым» явлением» [2, С. 119].
Богданов настойчиво подчеркивает, что продукт отражения может быть совершенно несходен с объектом отражения, поскольку процесс отражения многократно опосредован и первоначальный образ изменяется, проходя через различные преломляющие среды. Поэтому отражение не всегда зеркально, а его содержание обусловлено средствами отражения. Ситуацию опосредованного отражения Богданов, в частности, иллюстрирует на примере социоморфизма идеологических отражений действительности. Атомизм, как пишет он, возник в античном мышлении тогда, когда в обществе развился индивидуализм [3, С. 102]. В данном случае модель мира в конкретном философском учении рассматривается как результат переноса на мир определенной общественной организации.
Богданов полагает, что все мышление специалиста организуется в формах, выработанных его специальностью. Профессиональное мировоззрение необходимо несет на себе отпечаток профессии. Поскольку же любое мировоззрение выработано людьми определенной профессии, то в присущем данному мировоззрению способу моделирования действительности можно угадать его профессиональное происхождение. Так, представление о «законах природы» имеет явно юридическое происхождение.
Следуя М. Мюллеру, Богданов считает, что рефлексия действительности осуществляется на основе мировоззренческой экстраполяции практического опыта посредством основной метафоры – обозначения действия стихийного тем же словом, что и действия человеческого. Данный подход к объяснению форм общественного познания вполне согласуется с представлениями Богданова о возникновении специализированных форм духовной деятельности из практики путем организации живого практического опыта.
Философия, как указывает он, всегда стремилась связать в одну систему человеческий опыт, но она не всегда сознавала своей зависимости от практики жизни. Богданов прослеживает обусловленность философских представлений различными типами общественной практики, но не указывает однозначно, какова метафора является основной в философии.
Имеющийся опыт демаркации мифологии показал, что для данного типа мировоззрения базовой является семейно-родственная (в частности, брачная) метафора. В мифологии мир рефлексируется в категориях семейно-родственных отношений. Учитывая этот факт, можно предполагать философия, религия и другие типы мировоззрений также являются рефлексиями мира в категориях конкретных типов общественных отношений. Действительно, искусство отображает мир в категориях эстетических отношений, религия – в категориях нравственных отношений и т. п. Каждое мировоззрение является формой социальной рефлексии, а его специфика определяется типом социальной практики, находящимся в его основе.
В отношении философии давно подмечена ее тесная связь с политическими отношениями. Соответственно, язык философии наряду с разнообразными биоморфными и техноморфными метафорами более всего насыщен политическими метафорами. В древнегреческой философии из политического языка заимствованы такие основополагающие термины как «космос» (воен. «строй, построение») и «архе» («власть»). По Гераклиту, отец всего сущего – война (polemos). Учитывая, что война – это одно из состояний политической жизни, можно предполагать, что основной политической метафорой древнегреческой философии (и, возможно, европейской философии в целом) является метафора войны, борьбы. Для русской философии основной политической метафорой является метафора мира: мир есть мир, поскольку, в конечном счете, в мире все сосуществует.
Таким образом, с учетом подхода А.А. Богданова типы мировоззрений должны быть представлены как отражения, опосредованные конкретными типами общественной практики, т. е. как формы социальной рефлексии. Философия с этой точки зрения является формой социальной рефлексии, в основе которой лежит политическая метафора.
Литература
1. Лефевр В.А. Рефлексия. – М.: «Когито-Центр», 2003. – 496 с.
2. Богданов А.А. Эмпириомонизм: Статьи по философии / Отв. ред. В.Н. Садовский. Послесловия В.Н. Садовского, А.Л. Андреева и М.А. Маслина. – М.: Республика, 2003. – 400 с.
3. Богданов А.А. Тектология: (Всеобщая организационная наука). В 2-х кн.: Кн. 1. / Редкол. Л. И. Абалкин (отв. ред.) и др. / Отд-ние экономики АН СССР. Ин-т экономики АН СССР. – М.: Экономика, 1989. – 304 с.
2. Эволюция представлений об управлении в контексте научной рациональности и этики (роль и место рефлексивных процессов и технологий)
Эволюция представлений об управлении в контексте развития научной рациональности
В.Е. Лепский
(Институт философии РАН, Москва)
Проанализированы базовые аспекты в эволюции представлений об управлении в контексте классической, неклассической и постнеклассической научной рациональности. Аспекты структурированы по уровням: философский (типы научной рациональности), методологический (базовые парадигмы, объекты управления и научные подходы), теоретический (базовые обеспечивающие области знания), методический (базовые виды, модели, механизмы и технологии управления). Обоснована точка зрения, что перспективные направления проблематики управления связаны со становлением научного обеспечения постнеклассической рациональности.
Базовые аспекты в эволюции представлений об управлении. При постановке проблемы исследования эволюции представлений об управлении мы сталкиваемся с разнообразием сложившихся представлений об управлении. Необходимо синтезировать в единой модели эволюции представлений об управлении наиболее существенные, но, тем не менее, «односторонние» теоретические и практические «срезы» анализируемого процесса. Для решения этой методологической задачи воспользуемся предложенной В.А. Лефевром идеей системного конфигуратора. Смысл этой идеи состоит в том, что исследователь производит обоснованный отбор некоторых, принципиально разных представлений об объекте исследования. Объект, как бы проецируется на несколько экранов. Каждый экран задает свое собственное членение на элементы, порождая тем самым определенную структуру. Экраны связаны друг с другом так, что у нас имеется возможность соотносить различные картины. Подобное «устройство», синтезирующее различные системные представления было названо Лефевром «конфигуратором».1
Структурирование позиций конфигуратора выполним в контексте устоявшихся представлений научного анализа:
философский уровень (философия науки – базовые типы научной рациональности2);
методологический уровень (базовые парадигмы и объекты управления, методология научного подхода);
теоретический уровень (базовые обеспечивающие управление области знания);
методический уровень (базовые виды и модели управления; механизмы и технологии управления).
Заданные базовые аспекты рассмотрения (Таблица 1.), на наш взгляд, позволяют достаточно полно отразить эволюцию представлений об управлении в контексте научной рациональности.
Управление в контексте классической научной рациональности. Классическая научная рациональность, центрируя внимание на объекте, стремится при теоретическом объяснении и описании элиминировать все, что относится к субъекту, средствам и операциям его деятельности. На начальном этапе становления научной проблематики управления (40–70 годы) наиболее существенное влияние оказывали философские взгляды, связанные с различными направлениями позитивизма, при этом видение управления ограничивалось парадигмой «субъект-объект».3
Базовыми объектами в контексте данной научной рациональности и парадигмы «субъект – объект» выступают как простые, так и большие системы. Характерно, что суммарные свойства их частей исчерпывающе определяют свойства целого, связи между элементами подчиняются лапласовской причинности. Эти системы гомеостатичны. В них обязательно имеется программа функционирования, которая формирует управляющие команды и корректирует поведение системы на основе обратных связей. Автоматические станки, заводы-автоматы, системы управления космическими кораблями и т. п. – все это примеры больших систем в технике.4
В исследование проблематики управления в контексте классической научной рациональности сложился монодисциплинарный подход.
Фактически все проблемы управления охватывались одной областью знания кибернетикой, которая трактовалась как наука об общих закономерностях процессов управления и передачи информации в машинах, живых организмах и обществе.5
Классическое кибернетическое управление – предполагает наличие системы и объекта управления. Согласно афоризму фон Фёрстера, кибернетика первого порядка – это кибернетика наблюдаемых систем, что определяет специфику видов управления в контексте классической научной рациональности на основе парадигмы «субъект – объект». В рамках этой парадигмы для моделирования процессов управления использовались разнообразные подходы: функциональный, функционально-структурный, аксиоматический, информационный, исследования операций и классическая теория игр и др.
В рамках парадигмы «субъект – объект» основные механизмы управления: обратные связи отрицательные и положительные. На них в частности базируются гомеостатические механизмы управления, системы автоматического регулирования и др.
Существенное развитие проблематика управления получила в рамках становления неклассического типа научной рациональности.
Управление в контексте неклассической научной рациональности. Неклассический тип научной рациональности учитывает связи между знаниями об объекте и характером средств и операций деятельности. Но связи между внутринаучными и социальными ценностями и целями по-прежнему не являются предметом научной рефлексии, хотя имплицитно они определяют характер знаний: что именно и каким способом мы выделяем и осмысливаем в мире. На результаты научных исследований накладывается осмысление соотнесенности объясняемых характеристик объекта с особенностью средств и операций научной деятельности.
Развитие представлений об управлении в основном связано с преодолением ряда ограничений парадигмы «субъект-объект». В контексте философии этому способствовал переход от доминирования позитивизма к философскому конструктивизму. Конструктивисты считают, что человек в своих процессах восприятия и мышления не столько отражает окружающий мир, сколько активно творит, конструирует его. Дополнительные основания для развития философского конструктивизма были заложены в кибернетике второго порядка, исходные идеи которой описаны в работах Х. фон Ферстера. Основным естественнонаучным источником философского конструктивизма является парадигма самоорганизации. В биологии она нашла свое воплощение в концепции аутопоэзиса У. Матураны и Ф.Варелы. В психологии и психотерапии философский конструктивизм имеет сторонников прежде всего в лице Г.Бейтсона и П.Ватцлавика. Фактически в центре внимания конструктивистов оказываются особого рода субъективные среды множественной реальности.
Наибольший вклад в развитие методологических основ неклассической науки внесла на наш взгляд отечественная школа методологов, в центр внимания которой была поставлена проблема – «средства задают объект»6. При такой постановке противопоставление объекта и исследователя оказалось справедливым лишь для "не наделенных психикой" объектов. В случае, когда исследователю противостоит объект, "наделенный психикой", отношение между исследователем и объектом превращается в отношение между двумя исследователями, каждый из которых является объектом по отношению к другому. В таких отношениях исследователь становится всего лишь одним из персонажей в специфической системе рефлексивных отношений. Объекты становятся сравнимыми с исследователем по совершенству.7
На западе аналогичные подходы рождались в рамках общей теории систем8 и кибернетики второго порядка, в переходе от рассмотрения «наблюдаемых систем» к рассмотрению «наблюдающих систем».9
Эти исследования заложили фундамент для перехода в управлении от парадигмы "субъект – объект" к парадигме "субъект – субъект".10 Как следствие возникли новые представления о базовых видах, механизмах и моделях управления.
Для данного типа научной рациональности и базовой парадигмы управления «субъект – субъект» важнейшим свойством рассматриваемых объектов управления, на наш взгляд, является их активность. При этом причинность для данного типа объектов уже не может быть сведена к лапласовскому детерминизму и дополняется идеями "целевой причинности" (целевой детерминации). Данный тип объектов может быть отнесен к активным системам, а как базовые наиболее сложные объекты следует рассматривать большие активные системы.11 Примерами таких систем могут быть биологические организмы и их сообщества, человек и сообщества, организации и т. п.
Базовая роль парадигмы «субъект – субъект» и становление активных систем как базового типа объектов управления определило ключевое направление развития кибернетики, как кибернетики второго порядка, а также актуализацию в проблематике управления знаний из широкого спектра областей: биологии, психологии, социологии, политологии и др. Базовым научным подходом становится междисциплинарный подход.
Переход в управлении от парадигмы "субъект – объект" к парадигме "субъект – субъект" привел к новым представлениям о видах управления, появляются рефлексивное управление12, информационное управление13, управление активными системами14 и др.
В рамках парадигмы «субъект – субъект» развитие моделирования процессов управления связано с многими научно-прикладными подходами: субъектно-деятельностным, рефлексивным и др. В контексте имитационного моделирования следует рассматривать также разнообразные виды игрового моделирования с ограниченным использованием математических методов: деловые игры, ролевые игры и др. А также проблемные игры, несколько выходящие за рамки имитационных игр, например, организационно-деятельностные игры.
В контексте неклассической научной рациональности получила принципиальное развитие классическая теория игр и в целом проблематика выбора. Важное направление развития моделирования в управлении связано с рефлексивными математическими моделями (основатель В.А. Лефевр в 1960-е годы). На основе рефлексивных представлений было проведено обобщение ряда известных концепций равновесия в некооперативных играх,15 расширение пространства моделирования выбора с учетом рефлексивных представлений до многозначных логик,16 преодоление слишком упрощенного взгляда на человеческие ценности в моделях, в которых наряду с утилитарными присутствуют и высшие ценности.17
В контексте неклассической научной рациональности мы ограничились рассмотрением отдельных видов моделирования адекватных парадигме «субъект – субъект», очевидно, что состав такого рода моделей намного шире рассмотренного нами.
В контексте парадигмы «субъект – субъект» основные механизмы управления связаны с воздействиями на активных субъектов: психологические, экономические, организационные, правовые и др. Особое значение приобретают рефлексивные процессы и рефлексивное управление18.
Управление в контексте постнеклассической научной рациональности. Постнеклассический тип научной рациональности расширяет поле рефлексии над научной деятельностью. В нем учитывается соотнесенность получаемых знаний об объекте не только с особенностью средств и операций деятельности, но и с ценностно-целевыми структурами. При этом эксплицируется связь внутринаучных целей с вненаучными, социальными ценностями и целями, решается задача их соотнесении с осмыслением ценностно-целевых ориентаций субъекта научной деятельности.
В контексте постнеклассической научной рациональности происходит трансформация философского конструктивизма, который сохраняет свое значение и в данном виде рациональности. При этом существенно «смягчается» радикализм философского конструктивизма, усиливается акцент на коммуникативных процессах формирующих реальность субъектов, на влиянии этих процессов на ограничение их свободы.19 Она мыслится уже не как овладение и контроль, а как установление равноправно-партнерских отношений с тем, что находится вне человека: с природными процессами, с другим человеком, с ценностями иной культуры, с социальными процессами, даже с не-рефлексируемыми и “непрозрачными” процессами собственной психики.
Свобода понимается не как выражение проективно-конструктивного отношения к миру, не как создание такого предметного мира, который управляется и контролируется, а как такое отношение, когда я принимаю другого, а другой принимает меня. Важно подчеркнуть, что принятие не означает простого довольствования тем, что есть, а предполагает взаимодействие и взаимное изменение. При этом речь идет не о детерминации, а именно о свободном принятии, основанном на понимании в результате коммуникации. Такой подход предполагает нередуцируемое многообразие, плюрализм разных позиций, точек зрения, ценностных и культурных систем, вступающих друг с другом в отношения диалога и меняющихся в результате взаимодействия.
Подобной онтологии человека соответствует новое понимание отношения человека и природы, в основу которого положен не идеал антропоцентризма, а развиваемая рядом современных мыслителей, в частности известным ученым Н.Н. Моисеевым20, идея ко-эволюции. Совместная эволюция природы и человечества может быть истолкована как отношение равноправных партнеров, если угодно, собеседников в незапрограммированном диалоге, погруженных в общую среду.
Постнеклассическая научная рациональность предполагает введение в контекст научных исследований и проблематики управления «полисубъектной среды», на фоне которой они проводятся. Среды, которая включает в себя наряду с различными типами субъектов совокупность ценностей мирового культурного развития; среды, которая сама рассматривается как саморазвивающаяся система. Ключевыми для теории управления в рамках постнеклассической науки становится парадигма «субъект – полисубъектная среда» и парадигма «саморазвивающиеся полисубъектные среды». В рамках этих парадигм базовыми становятся субъектно-ориентированный и средовой подходы, которые определяют новые требования к видам, механизмам и моделям управления.21
В контексте данной научной рациональности базовыми объектами становятся «человекоразмерные саморазвивающиеся системы», которые характеризуются прежде всего открытостью. В таких системах формируются особые информационные структуры, фиксирующие важные для целостности системы особенности ее взаимодействия со средой ("опыт" предшествующих взаимодействий). К таким системам относятся биологические объекты, рассматриваемые не только в аспекте их функционирования, но и в аспекте развития, сложный развивающийся комплекс: человек – технико-технологическая система, плюс экологическая система, плюс культурная среда, принимающая новую технологию и др.22
В контексте данной рациональности базовые научные подходы к управлению «человекоразмерными саморазвивающимися системами», должны быть ориентированы на гармонию каузального (причинно-следственного) и телеологического (целевая детерминация) видений будущего и развития:
парадигма саморазвивающихся систем;23
синергетический подход;24
проблематика управления сложностью;25
субъектно-ориентированный подход;26
гуманистические варианты философского конструктивизма;27
средовой подход (рефлексивно-активные среды);28
трансдисциплинарный подход (методологическая трактовка).
Эти подходы находятся в стадии развития и поиска объединяющих парадигм способствующих их взаимной конвергенции. Высокая методологическая сложность соорганизации этих подходов дает основание утверждать, что в рамках традиционно сложившихся представлений о междисциплинарной коммуникации едва ли удастся достигнуть значимых результатов. Актуальными становятся проблемы, решение которых предполагает выход за пределы отдельных дисциплин и привлечение внешних специалистов вооруженных принципиально другими типами знаний и специальными социогуманитарными технологиями. Важнейшими функциями этих внешних специалистов становятся:
коммуникативная, обеспечение эффективной коммуникации субъектов;
репрезентативная, обеспечение рефлексии субъектов;
онтологическая, связь субъекта познания с реальностями бытия;
интегративная, интеграция пространства знания.
Реализация этих функций требует построения выходов субъектов знания из дисциплинарных в трансдисциплинарные пространства и оснащения их позиций соответствующим трансдисциплинарным инструментарием. Традиционно сложилось, что такую позицию берут на себя представители философии и методологии. Вместе с тем следует отметить, что особое значение в реализации такого рода функции приобретает культура, задающая общее пространство, в котором представлены все научные области знаний.29
В настоящее время области знания, обеспечивающие проблематику управления в контексте постнеклассической рациональности, находятся в становлении.
Кибернетика третьего порядка могла бы сформироваться на основе тезиса «от наблюдающих систем к саморазвивающимся системам». При этом управление плавно трансформировалось бы в широкий спектр процессов обеспечения саморазвития систем: социального контроля, стимулирования, поддержки, модерирования, организации, «сборки и разборки» субъектов и др. В настоящее время институционализация данного направления отчетливо не проявляется. Попытки заглянуть в будущее кибернетики XXI века предпринимаются в США, в частности, Стюартом Амплеби (S.Umpleby)30, который предлагает направление социальной кибернетики. Однако в этом подходе доминируют представления кибернетики второго порядка и неклассической научной рациональности.
В России предпринимаются попытки институционализации синергетики как области знания ориентированной на обеспечение проблематики саморазвивающихся систем. Основоположник введения типов научной рациональности В.С. Степин четко определяет свою позицию по этому вопросу: «Я разделяю и отстаиваю точку зрения, согласно которой синергетика выступает научным знанием о саморазвивающихся системах».31 Вместе с тем он признает и онтологическую ограниченность синергетики: «Идеализация нелинейной среды является одним из ключевых теоретических конструктов синергетики. … Но его онтологизация имеет свои границы».32 Учитывая, что Степин под саморазвивающимися системами понимает и «человекоразмерные», говорить об институционализации синергетики как базовой области знания для данного класса систем в настоящее время преждевременно. Пока синергетика не интегрируется с субъектно-ориентированным подходом, она не сможет учитывать специфику «человекоразмерности» саморазвивающихся систем и выйти за рамки каузальной детерминации.
В целом следует признать, что сегодня в России не предпринимаются серьезные попытки институционализации базовых областей знания обеспечивающих проблематику управления в контексте постнеклассической науки. Однако активно ведутся исследования в направлениях предопределяющих их будущее. В частности, развитие субъектно-ориентированного подхода, синергетики, проблематики сложности, трансдисциплинарной методологии и др. При смене ориентиров в стране на интенсивное развитие, Россия имела бы шанс стать мировым лидером в данной проблематике.
Тенденции доминирование в XXI веке проектной ориентации в развитии социальных систем допускают вариант институционализации области знания обеспечивающей проблематику управления не только в рамках кибернетики, но и в рамках развития социогуманитарной эргономики.33 Учитывая, что в XX веке накоплен богатейший опыт эргономического обеспечения в проектировании крупномасштабных конкурентоспособных на мировом уровне систем.
В контексте постнеклассической рациональности под управлением понимается не жесткая детерминация систем, а «мягкие формы управления» – создание условий для их развития. Фактически доминирующими видами управления становятся разнообразные «виды управления через среду». В частности, к ним следует отнести управление «мягкой силы», управление посредством создания хаоса, управление сложностью, управление через «задание механизмов функционирования среды», управление «через механизмы сборки субъектов», управление «через социальные сети» и многие другие виды управления. Следует отметить, что новые виды управления адекватные постнеклассической рациональности рождались в основном не под влиянием кибернетики, а под влиянием других областей знаний (экономика, социология, политология и др.).
В рамках рассмотренных парадигм одним из основных типов управления становится полисубъектное управление. Исходные посылки и рефлексивные модели полисубъектного управления были впервые сформулированы В.А.Лефевром.34
В контексте постнеклассической рациональности базовым подходом при моделировании социальных систем становится использование человека для моделирования отдельных активных элементов системы. Это обуславливается необходимостью преодоления двух проблем, неразрешимых в рамках формального подхода. Во-первых, проблемы «распределенного наблюдателя» социальной системы. Во-вторых, проблемы управления сложностью социальных систем.
Попытки включения человека в различные типы моделей социальных систем имеют давнюю историю: деловые, ролевые, организационно-деятельностные игры и др. Общим для всех указанных типов игр было то, что они соответствуют неклассической рациональности. Нами предлагается введение нового типа моделей соответствующих требованиям постнеклассической рациональности – стратегические рефлексивные игры35. Речь идет о создании «человекоразмерных» рефлексивно-активных сред36 динамического моделирования социальных систем, в основу организации которых положены субъектно-ориентированные принципы, модели и субъектные онтологии организации воспроизводства и развития социальных систем.37
В контексте парадигм «субъект – полисубъектная среда» и «человекоразмерные саморазвивающиеся среды» основные механизмы управления связаны с воздействиями через среды. В центре внимания оказываются ценности, культура, механизмы сборки и разрушения совокупных субъектов (макросубъектов), механизмы целеобразования и др.
Заключение. Рассмотрение эволюции представлений об управлении в контексте научной рациональности позволило сформировать целостное видение процессов формирования представлений об управлении и выявить тренды развития. В начале XXI века доминирующими становятся парадигмы «субъект – полисубъектная среда» и «человекоразмерные саморазвивающиеся системы».
Если в контексте классической и неклассической научной рациональности базовыми областями знаний, обеспечивающими проблематику управления, были классическая кибернетика и кибернетика второго порядка, то в контексте постнеклассической науки центры развития проблематики управления перемещаются в философию, синергетику, политические и экономические науки, социогуманитарную эргономику и социальную кибернетику.
В контексте научной рациональности четко просматривается и эволюция видов управления от классического управления к «мягким» видам управления через социальные среды. Принципиальные изменения происходят и в моделях управления, особенно яркие изменения в макромоделях социальных систем – от доминирования математических моделей к человекоразмерным моделям с широким использованием математических моделей.
Исследование выполнено при финансовой поддержке РГНФ в проекте проведения научных исследований «Методологические основы организации саморазвивающихся инновационных сред», проект № 11-03-00787а.
К вопросу о применении методов психологического воздействия в политикоуправленческой практике современной России
М.А. Аль-Дайни
(Государственная академия славянской культуры, г. Москва)
Процесс социально-политических преобразований, начавшийся в нашей стране в конце 80-х – начале 90-х гг. прошлого столетия, способствовал не только развитию демократических практик. Появление многопартийности, идеологического плюрализма, института свободных выборов, а также двух новых субъектов политического процесса – электората и политтехнологов, способствовало постепенному превращению политики в рыночно-ориентированную сферу. Политики стали выступать в роли производителей «электоральных товаров» в виде лидеров, партий, идеологий и программ, политтехнологи – в роли рекламистов и продавцов, а рядовые граждане превратились в покупателей и потребителей этих товаров. Это способствовало изменению типа политической коммуникации и типа доминирующей мотивации субъектов политического действия, в первую очередь, политиков и электората.
Для СССР был характерен императивный тип политической коммуникации, в основе которого лежит реактивная парадигма психологии воздействия, где человек и его психика рассматриваются как пассивный объект воздействия и продукт внешних условий. Обслуживая конъюнктуру политического рынка, политтехнологи способствовали тому, что основой организации политической коммуникации в постсоветской России становятся манипулятивные технологии. Таким образом, в современной России утвердился манипулятивный тип политической коммуникации, в основе которого лежит акциональная парадигма психологии воздействия, где человеческая психика представляется активным объектом внешних влияний для субъекта воздействия. Человек рассматривается здесь не как «пассивный реактор», а как активный «действователь», осуществляющий добровольный, самостоятельный, индивидуальный выбор в процессе психического отражения внешних воздействий.
В политико-управленческой практике традиционно применялись два вида воздействия – убеждающее и внушающее. Метод внушающего воздействия основан на пассивном участии адресата, предполагает непосредственное, вербальное (посредством лингвокогнитивных конструктов императивного или оценочного характера), принудительное воздействие на его сознание с целью бесконфликтного восприятия определённой информации в условиях снижения или отсутствия осознанного аналитического и критического подхода к содержанию и качеству данной информации (например, гипноз, индоктринация, пропаганда). Метод убеждающего воздействия основан, прежде всего, на активном участии адресата, предполагает непосредственное, вербальное, добровольное воздействие на его сознание с целью включения в коммуникативный процесс способности адресата к критическому осмыслению и логическому анализу получаемой информации (например, беседа, дебаты, дискуссия, обсуждение, рассуждение, агитация). Реализация метода внушения и метода убеждения осуществляется в условиях непосредственного взаимодействия субъекта воздействия и объекта воздействия. Эффективность внушающего и убеждающего воздействия зависит от характера взаимоотношений между коммуникатором и реципиентом, их социального статуса, гендерных и возрастных особенностей, уровня образования и интеллектуального развития.
В политико-управленческой практике современной России, благодаря принципам работы политтехнологов в условиях обслуживания конъюнктуры политического рынка, стал превалировать манипулятивный тип воздействия. Метод манипулятивного воздействия основан на активно-пассивном участии адресата, предполагает исключительно скрытое, опосредованное, косвенное, вербально-невербальное, добровольно-принудительное воздействие на его сознание, с целью формирования новых или преобразования имеющихся элементов когнитивной системы (например, образов, понятий, концептов, схем и др.) для последующего влияния на процесс актуализации добровольной активности адресата в нужном манипулятору направлении (изменение или сохранение установок, убеждений, суждений, ценностных ориентаций и др.). Эффективность манипулятивного воздействия не определяется, приведёнными выше зависимостями. Это универсальный метод психологического воздействия, успешная реализация которого зависит от уровня профессионального мастерства и наличия определенных преимуществ у субъекта воздействия над объектом, главным из которых является скрытый характер воздействия, позволяющий вызывать импликативный эффект, создающий иллюзию самостоятельности мышления и добровольности производимых действий.
Реализация манипулятивной коммуникации и господство коммерческих целей, привели к тому, что технологии манипулятивного воздействия начали использоваться в политико-управленческой практике современной России чрезмерно, бесконтрольно, а, зачастую некорректно и непрофессионально, особенно в контексте электоральных технологий. Это способствовало возникновению эффекта обратного воздействия вместо желаемого импликативного эффекта. Применение технологии «перманентного кампанинга» превратило политическое управление в бесконечную PR-кампанию и способствовало обесцениванию идейно-политического поведения российского электората. Традиционная борьба политических идей и идеологий трансформировалась в борьбу политических технологий, а понятие «идеологические приверженцы» сменилась понятием «технический электорат». Таким образом, в условиях перманентного манипулятивного воздействия, интринсивная мотивация политической активности субъектов политических отношений, в основе которой лежали смыслообразующие мотивы, заменилась экстринсивной – порождаемой мотивами-стимулами. В результате, оптимум мотивации когнитивной активности российского электората резко снижается вместе с уровнем когнитивной вовлечённости в политические проблемы. Данная тенденция имеет негативные последствия в виде формирования двух доминирующих типов политического восприятия, определяющих соответствующие типы электорального поведения в современной России – деструктивный конформизм (пассивное и некритичное поведение, мотив – явка ради явки) и протестный автоматизм (гиперактивное и некритичное, часто агрессивное поведение в режиме «автоматического» протеста «против всего и всех», мотив – протест ради протеста). Также происходит постепенная «партикуляризация» массового сознания. Люди полностью отстраняются от политического участия и обособляются в сфере частной жизни, что может быть связано как с конформностью, так и с протестностью. Можно сказать, что люди таким образом пытаются оградить себя от манипулятивного воздействия, так как в приватной сфере его длительное, а тем более перманентное осуществление практически невозможно.
Выходом из сложившейся ситуации представляется возврат политического управления к традиционным стратегиям воздействия и переход к рефлексивному типу политической коммуникации в формате субъект-субъектного взаимодействия политической власти и граждан в рамках гражданского общества.
Литература
1. Аль-Дайни М.А. Манипулятивный характер идеологий в современной России: политико-психологический анализ: Диссертация… кандидата политических наук: 19.00.12. – М.: МГУ имени М.В.Ломоносова, 2012.
2. Аль-Дайни М.А. Психологические особенности формирования типов электорального поведения в современной России // Современная психология: теория и практика / Сб. науч. статей / Науч. – инф. издат. центр «Институт стратегических исследований». – М.: Изд-во «Спецкнига», 2013. – С. 11–14.
3. Ковалёв Г.А. Три парадигмы в психологии – три стратегии психологического воздействия // Вопросы психологии. 1987. № 3. – С. 4149.
4. Кабаченко Т.С. Методы психологического воздействия: Учебное пособие. – М.: Педагогическое общество России, 2000.
Метаморфозы рациональности в постнеклассических системах управления
Н.Г. Багдасарьян, С.А. Нерушай
(МГТУ им. Н.Э. Баумана, г. Москва)
Понятие постнеклассического, устоявшееся применительно к науке, в первую очередь, естественной, получает распространение и в других сферах знания (в частности, социально-гуманитарного) и в самих социальных структурах.
Характеризующиеся в качестве постнеклассических системы управления обладают такими свойствами как сетевой принцип организации, доминирование проблемного подхода, вариативность технологий достижения целей. Кроме того, одним из основополагающих становится учет всего комплекса субъективных реальностей, воплощаемых действующими субъектами. Отсюда следует, что адекватные современности системы управления должны быть ориентированы на конструирование, создание и поддержание таких сред, в которых субъект оказался бы способен к развитию рефлексивных способностей. Такие качества субъекта становятся органичным условием инновационного развития в условиях постнеклассической эпохи, поскольку связаны с трансформацией типа рациональности.
Обратим внимание на работы Герберта Саймона [1] в области ограниченной рациональности, отмеченные Нобелевской премией по экономике. Учтем также и то, что рациональное управление по классическому типу в современных обществах практически невозможно.
Во-первых, в силу высоких (но при этом значительно различающихся между собой) темпов трансформации всех процессов, определяемых их техногенным характером, и приводящим к разбалансировке социокультурных систем.
Во-вторых, невозможностью линейного прогнозирования результата управленческих действий из-за возрастания сложности общества, его нелинейной динамики, наличия огромного числа социальных и технологических опосредований между действием и его следствием.
Сформулируем тезисно ряд гипотез, основанных на вариативном характере рациональности и касающихся форматов управленческих систем. В качестве вспомогательных используем понятия разумной и рассудочной рациональности, получивших обоснование в философии Канта. При этом рассудочная рациональность оценивается по весьма жестким критериям, правилам и образцам действия, а разумная рациональность проявляется как способность к интеллектуальной интуиции и творчеству, как основание критической рефлексии над рациональностью рассудочной [2].
Гипотеза 1. Общество определяется как объект, со всеми присущими ему объективными и реальными признаками, в том числе признаками биологических объектов, наличием границ, состоянием их частей и т. д.
Гипотеза 2. Разумная рациональность определяется процессами в обществе в целом, которые производятся как ответ общества на любое действие и взаимодействие («возбудитель» – социальный, виртуальный, материальный) и/или любое отношение и взаимоотношение («раздражитель» – дисциплинарный, знаковый, категорийный). Эти процессы сходны по признакам с безусловными рефлексами.
Следствия из гипотез 1–2:
1) Общество пассивно.
2) Поскольку «любое» подразумевает и потенциально возможное, то границы общества могут быть шире одномоментно наблюдаемых при конкретных действиях или отношениях.
Гипотеза 3. Субъект, формируемый активными связями и взаимосвязями внутри общества, понимается как целостный деятельный субъект.
Гипотеза 4. Рассудочная рациональность является рефлексией субъекта общества над «рефлексами» его общества.
Следствие из гипотез 3–4:
1) Субъект рассудочно активен.
2) Поскольку организация связей и взаимосвязей и овладение и трансляция информации требуют затрат времени, то такой субъект общества по определению имеет информацию о «рефлексах» общества (и о нем самом) с опозданием, что приводит к конфликту адекватности этой информации.
В случае если субъект общества проявляет способность к адекватной рефлексии общества, следствием становится формирование устойчивых взаимодействий и взаимоотношений общества со своим окружением. Тогда под целью управленческих действий можно понимать достижение устойчивой (нормативной, функциональной) рефлексии субъекта общества к состоянию своих связей и взаимосвязей (формальных, когнитивных, культурных) в обществе. Описанный механизм развития носит безусловный характер, а образ (отражение) функций субъекта общества по отношению к обществу можно идентифицировать и понимать как «общественный договор».
Исходя из приведенных гипотез, общество может формироваться в процессе целостного развития на фундаменте естественных законов его существования. Фундаментальная (достаточная) стратегия общества – достижение самоорганизации (самосохранения). Субъект общества основан на функции безусловной рефлексии, его базовое состояние – адаптация. Общество может по отношению к его окружению расти, сохраняться, деградировать. Субъект общества может находиться в состоянии развития, конфликта, кризиса.
Гипотеза 5. В пределах абстрактной рассудочной рациональности нижеприведенные понятия сходны до степени их смешения: классическое – формальное, неклассическое – когнитивное, постнеклассическое – культурное. Между тем, в границах объективной разумной рациональности следующие определения сходны до степени их смешения:
классическое – материально-дисциплинарное,
неклассическое – виртуально-знаковое (семиотическое),
постнеклассическое – социально-категорийное.
Следующая гипотеза может быть сформулирована в виде теоремы «о культуре роста».
Гипотеза 6. При условии, что определены материальные ограничения, задаваемые производственными взаимодействиями, дисциплинарные ограничения, существующие в производственных системных отношениях, которые достижимы в рассматриваемом горизонте планирования в обществе, а также понятны нематериальные пределы, задаваемые производительными взаимосвязями, уже достигнутыми субъектом общества, – наилучшие системно управленческие решения возникают как следствие достигаемого субъектами общества баланса разумной и рассудочной рациональности.
Такой баланс возможен лишь на основе целостной (а не фрагментированной, как это доминирует сегодня) картины мира, на основе учета субъектом этических и иных социокультурных последствий его деятельности, понимания механизмов возникновения нового, ценности традиций, адекватными коллективному бытию представлений о добре и зле, дозволенном и недозволенном. То есть, всего того, что является культурой. Категория культуры – как это все более очевидно – становится ключевой в современных системах управления.
Итак, в современных постнеклассических системах управления рациональность переходит из критериев и признаков управления в контент и контекст управления, этим формируя новые его качества. При этом наличие новых возможностей в системно-управленческой деятельности позволяет применять объектно-ориентированные программные алгоритмы, ставить и решать задачи с нечеткой логикой и формализовывать и виртуализовывать технологии и процессы управления, ранее вообще не поддающиеся автоматизации. И роль субъекта общества вовсе не снижается. Напротив, его включенность в культуру, профессиональные кондиции и личностные морально-этические качества, учитываемые и формируемые в рамках субъектно-ориентированного подхода, позволяют системам управления функционировать продуктивно.
Литература
1. Саймон Г. А. Рациональность как процесс и продукт мышления / Лекция в память Ричарда Т.Эли, прочитанная на ежегодной конференции Американской экономической ассоциации в 1977 г. // – THESIS, 1993, вып.3.
2. Семигин Г.Ю. Рациональность // НОВАЯ ФИЛОСОФСКАЯ ЭНЦИКЛОПЕДИЯ. – М.: Мысль, 2010, Т. 3, С. 426.
Субъектный характер познавательной деятельности и его влияние на гуманитарные технологии
М.И.Билалов
(Дагестанский государственный университет, г. Махачкала)
Ныне философы пишут о «завершении эпохи Личности», имея в виду конец времени, когда «индивид, овладевая законами природы, осознавал себя субъектом своей жизнедеятельности». Появляется «квазисубъект, точнее, агент», который, в отличие от субъекта-личности, «продолжая быть носителем интеллекта, не обладает самостью, креативностью…» [1,46–47]. Является ли это отходом от субъектного характера познания, чем оно оборачивается для познавательной культуры в целом, каково содержание деятельности социальных субъектов и каковы их возможности при этих тенденциях духовной жизни и культуры глобализирующегося общества? И как быть с тем требованием времени, когда обществу «нужны новые высокие гуманитарные технологии и проекты формирования и соорганизации стратегических субъектов российского развития» [2,89].
Для ответа на эти вопросы примечателен статус субъекта научного познания. Очевидно, наши представления об управлении и развитии социума меняются в соответствии с динамикой научной рациональности. Как известно, научно-методологическая часть познавательной культуры, которая обычно задает тон всему содержанию последней, ныне предстает качественно отличной от предшествующих по мыслительному уровню системой неклассики. Набирающая силу тенденция к потере познанием интереса к реальной действительности, к отказу от универсального научного знания, к превращению истины в разновидность мнения, к ее фрагментаризации и плюрализации и т. п. признается в новом рационализме отказом от постижения сущности, субъективизацией, релятивизацией познания. При этом, как это ни парадоксально, в перспективе наука допускает мобилизацию всех интенций человеческого духа в своем творчестве. Понимая вслед за психоанализом психическое как многоуровневое и комплексное образование с множеством нерефлексируемых лакунов и пустот (в интеллектуальном отношении), современная научно-философская методология допускает конструирование ее результатов как компоновку на основе концептуального плюрализма интуитивно очевидного, непосредственно наблюдаемого и высокоабстрактных интерсубъективных познавательных образов. Можно согласиться с идеей о сопоставимости всем измененным состояниям сознания соответствующих дискурсивных практик, проблема которых выдвинулась в центр изучения социокультурных феноменов, начиная с работ М. Фуко, Ж. Деррида и других постмодернистов. Такое конструирование знания основывается на приемлемости конституирования действительности из субъективной спонтанности, при этом немаловажны конкретные способности субъекта познания, привносящие в реальное бытие самостийно сотворенные законы и стандарты.
Таким образом, как нам представляется, современное познание не отменяет, но видоизменяет свой субъектный характер, главным образом, за счет «конституирования действительности из субъективной спонтанности». Доминирование в современном научном познании субъектного фактора (при всех тенденциях формирования «квазисубъекта) одушевляет предмет познания и он становится человекоразмерным, а само познание, отказываясь «от математической упорядоченности», заменяет «ее хаотическими отношениями» [3,117]. Делез и Гваттари, анализируя способ формирования науки из хаоса, приходят к выводу, что «наука… постоянно осуществляет бифуркации, отыскивая таким образом в бесконечном хаосе виртуального новые формы для актуализации, осуществляя своего рода потенциализацию материи» [3,254]. Пересмотр устоявшихся стандартов и незыблемых истин, экзистенциализация познаваемых ситуаций, смещение в них реального и ирреального, субъективизация отражаемого до личностного видения и индивидуального самовыражения – это те каноны, которые могут быть культивированы и в деятельности акторов социальной жизни.
Но, в то же время, даже в условиях глобализации сегодня в какой-то степени утверждается «плановая» история, «управляемое», «конструируемое» общество и потребность в гуманитарных технологиях лишь возрастает. Однако ныне социальный менеджмент также меняет свои сложившиеся в последнее столетие формы. Благотворный отход от прежнего рационализма, так называемого целерационализма и сциентизма, присущих классическим гражданским обществам, и переход со второй половины ХХ столетия в новую рациональность (ценностную рациональность), сказались и в истории государственного управления, где модель Вебера-Вильсона, отражавшая классическую рациональность с признаками элементаризма, редукционизма и механицизма, постепенно сменяется «государственным менеджментом», ориентированным на «рациональность не столько как реализацию поставленной цели, сколько как процесс согласования целей различных акторов» [4,373] – государства, социальных групп, общественности.
В отличие от предшествующих форм научной рациональности, новый рационализм не есть монопольное детище Европы. В целом, новый рационализм – продукт движения Запада к Востоку и заимствования первым ценностей второго. Он нацелен на диалог и полилог цивилизаций, умение быть толерантным и воспринимать позицию оппонентов. В условиях глобализации модернизация современной России требует компаративного анализа культуры управленческого мышления, сопоставления культуры мышления и культуры управленческого мышления с учетом всего накопленного опыта Востока и Запада, особенностей этих цивилизаций, традиций и новаций, утверждением «этнокультурного приоритета». На наш взгляд, только освоив подобную культуру познания и преобразования экономики, политики, образования и т. п., социальные институты и сообщества способны в гуманитарных технологиях занять позицию рефлексивной площадки – позицию индивидуального и группового субъекта, оснащенной «языковыми средствами для осознания и структурирования им реальности самого себя и своей деятельности. Такая позиция является пунктом входа субъекта в структурируемый им канал реальности» [5,38]. Таким образом субъектный характер познавательной деятельности и влияет плодотворно на творческую природу созидаемой социальной реальности и на ее содержание.
Литература
1. Кутырев В. А. Смотрите, кто пришел…О конце сознания и начале мышления// Эпистемология & философия науки. Т.ХШ, № 3, 2007.
2. Проблемы субъектов в постнеклассической науке / Препринт под ред. В.И. Аршинова и В. Е. Лепского – М.: Когито_Центр. 2007.
3. Маркова Л.А. Философия из хаоса. Ж. Делез и постмодернизм в философии, науке, религии. – М.: Канон +, 2004.
4. Фахрутдинова А.З. Модели рациональности в основаниях административной реформы: альтернативность или дополнительность?// Наука. Философия. Общество. Материалы V Российского философского конгресса. Том 1. —Новосибирск: Параллель, 2009.
5. Лепский В.Е. Философские основания становления средовой парадигмы (от классической рациональности к постнеклассической) // Междисциплинарные проблемы средового подхода к инновационному развитию / Под ред. В.Е.Лепского – М.: «Когито-Центр», 2011.
Материал подготовлен в рамках Программы «Стратегическое развитие Дагестанского государственного университета».
Технология оценки доверия на основе рефлексии
Д. А. Гавриленко, Е. Ю. Морозова
(Институт экономики НАН Беларуси, ООО «Эксперт-Эко», г. Минск, Республика Беларусь)
Доверие является основой всех человеческих отношений. Мы понимаем доверие как меру готовности одного человека положиться на другого в конкретной ситуации, несмотря на возможные негативные последствия.
В своей работе McKnight и Chervany [1] в качестве ключевых характеристик человека, способствующих доверию, определили: компетентность (способность выполнить действие с должным уровнем качества), доброжелательность (готовность тратить усилия), честность и предсказуемость результата или поведения. По нашему мнению, доверие помимо характеристик человека (в нашем исследовании они выражаются интегральным показателем «уровня развития личности» – УРЛ), определяется результатами его действий, а также наличием или отсутствием конфликта интересов. При этом одной из составляющих уровня развития личности является способность к рефлексии.
Ф.Фукуяма, отмечает, что, как правило, доверие возникает в том случае, если люди разделяют определенный набор моральных ценностей и члены общества вследствие этого могут полагаться на предсказуемое и честное поведение друг друга [2]. Можно сказать, что доверие возникает на основе общих моральных принципов, культуры, языка, ритуалов и т. д. При этом характер моральных ценностей не так важен, как то, что они являются для людей общими. Мораль в этом случае является фактором, влияющим на направление реализации рефлексии.
Минимальный уровень доверия всегда присутствует в экономических отношениях и играет важную роль в их нормальном протекании. Наиболее действенным организациям не требуется подробная правовая регламентация, потому что существующий между партнерами моральный консенсус является базисом их взаимного доверия. Если бы каждый договор заключался с учетом предполагаемого обмана партнеров, тратилась бы масса времени на то, чтобы сделать соглашение неуязвимым. Кроме того, предполагалось бы, что, несмотря на потраченные при выработке договора усилия, некоторые партнеры найдут способ уйти от выполнения своих обязательств. Другими словами, недоверие увеличивает операционные издержки, которые в отношениях с высоким уровнем доверия платить не приходится. Таким образом, оценка уровня возможного доверия является эффективным способом снижения операционных издержек.
В последнее время широко цитируется работа, считающаяся первой из известных комплексных вычислительных моделей доверия [3]. Marsh задался вопросами понимания доверия, а также использования доверия в литературе и в повседневной жизни. Он предлагает множество переменных и их способ объединения для получения одного значения доверия в диапазоне [-1; 1]. Marsh определил три типа доверия: базовый, во всех контекстах; общий, между двумя людьми во всех контекстах; ситуационный, между двумя людьми в конкретных условиях; оценка общего доверия для всех ситуаций, близких для одного класса и имеющих место быть в прошлом, т. е. «усреднение». Эти значения доверия используются для расчета риска (который зависит также от затрат и выигрыша), связанного с данной ситуацией и предполагаемой компетенции целевого агента (доверяемого), для того, чтобы помочь агенту принять решение о взаимодействии с другим агентом на основе некоторого порога. Сотрудничество возможно, если ситуационное доверие выше порога.
Очевидно, что основой возникновения доверия и его последующей оценки является уровень рефлексии. Именно он обеспечивает масштаб охвата объекта изучения и комплексность, разносторонность его видения. Чем выше уровень рефлексии, тем адекватнее можно определить возможность доверия партнеру. При этом важно оценить не только уровень доверия партнеру, но также и его уровень доверия нам.
Как показывает практика, для человека является сильным стрессом, когда те, кому он в течение долгого времени доверял, уходят от него. В доверии мораль противостоит расчету и целесообразности. И более того – стоит выше их. Поэтому, он расценивает подобное поведение как неблагодарность или предательство. Здесь имеется в виду, что партнер необоснованно и резко отказывается от взаимоотношений человеком ради выгоды (денег, карьеры) либо иных отношений. Предательство означает: " я стал считать иначе, ты мне не нужен; мне теперь дороже другое". С другой стороны, предательство указывает на низкую способность к рефлексии того, кого предали, на его неверную оценку доверия к человеку. Он должен был понимать, что основой отношений другой стороны являлась реализация меркантильных интересов.
Конечно, если сотрудничество отвечает долгосрочным эгоистическим интересам человека, то оно может обойтись и без доверия: разумный эгоизм в сочетании с необходимыми правовыми механизмами вроде контрактной системы может компенсировать его отсутствие и позволить незнакомым людям эффективно взаимодействовать. Однако, в отсутствие доверия, всегда будет сохраняться стремление взять большинство функций под свой контроль. В свою очередь контроль, как правило, осуществляется через доверенных лиц или уполномоченные организации. Получается замкнутый круг, в котором все равно присутствует категория «доверие».
Возникает потребность в наличии технологии объективной оценки уровня доверия между людьми. Castelfranchi и Falcone считают, что интуитивного принятия решения о возможности взаимодействия с потенциальным партнером и определения степени доверия на основе оценки возможного риска негативных последствий недостаточно. Нужна объективная оценка порога приемлемого ущерба [4].
С учетом приведенного понимания категории «доверие» нами разработана технология «Reflexio» оценки степени доверия руководителя и подчиненного друг другу путем преобразования исходной объективной информации об их характеристиках с помощью аппарата нечеткой логики. В технологии используется эвристический подход, а также научно-обоснованные взаимосвязи между уровнем доверия и объективно влияющими на него факторами. В связи с тем, что качество результатов определяется только достоверностью первичной информации, не требуется специальная подготовка для проведения оценки. Оценку проводит руководитель самостоятельно, без извещения об этом оцениваемого сотрудника.
Важным результатом оценки доверия с помощью рефлексии является возможность прогнозировать поведение партнеров в различных ситуациях. Соответственно появляется возможность управлять ситуацией на основе знаний о противоположной стороне, полученных бесконтактным способом.
Литература
1. McKnight D.H., Chervany N.L. The Meanings of Trust, 1996. – 86 р. http://misrc.umn.edu/workingpapers/fullpapers/1996/9604_040100.pdf
2. Фукуяма Ф. Доверие: социальные добродетели и путь к процветанию: Пер. с англ. / Ф. Фукуяма. – М.: ООО «Издательство АСТ»: ЗАО НПП «Ермак», 2004. – 730 с.
3. Marsh S. Formalising Trust as a Computational Concept, 1994. -184 р. http://citeseerx.ist.psu.edu/viewdoc/summary?doi=10.1.1.47.6243
4. Castelfranchi C., Falcone R. Trust is much more than subjective probability: Mental components and sources of trust. // Proceedings of the 33rd Hawaii International Conference on System Sciences, 2000. – 10 р. http://www.eecis.udel.edu/~decker/courses/886f04/pubs/castelfranchi00.pdf
Рефлексивное управление проблемами этики в экономике
Л.Н. Залюбинская
(Одесский национальный университет им. И. И. Мечникова, Одесса, Украина)
Одним из возможных подходов к решению актуальных проблем современности может быть рефлексивное управление, основы которого заложены В.А. Лефевром.
Цель нашей работы: исследование влияния рефлексивных процессов на достижение успеха в экономической деятельности и определении структурированной взаимосвязи экономико-политических явлений с социально психологическими закономерностями в пределах концептуальной модели экономической этики.
В предлагаемой модели учитывает две подгруппы основных терминологических определений, а именно:
– первая: экономические факторы – роль маркетинга, процессуальные расчеты маркетинговых исследований, предварительные расчеты ожидаемых результатов и др.;
– вторая: психологические факторы – прогнозирование успеха, уровни рефлексии, определяющие выбор стратегии деятельности, а также факторы, влияющие на уровень знаний, способностей, умений, стремлений, интуиции, коммуникаций и др.;
Модель графически может быть представлена в виде четырехугольной пирамиды, каждая сторона которой характеризует определенные качества гибкой модели деятельности личности, настроенной на успех. Базис пирамиды – это экономические принципы существования общества, а ее вершина – успех от реализации субъектом, представленных в работе модельных представлений. Каждая сторона пирамиды отражает качества личности, благодаря которым она и достигает успеха, а именно: три уровня рефлексии, которые частично обеспечивают прогнозирование стратегии деятельности субъекта, его темперамент, профессионализм, способности, знания, умения, уровень посягательств, интуицию, коммуникативные способности. Все эти качества вырисовывают индивидуальный портрет субъекта, принимающего решение, в границах норм экономической этики.
Избранный подход обеспечивается следующим тестовым инструментарием: тест на честность, психотерапевтическая поддержка, тест-опрос характеристики личности, тест по определению стиля взаимоотношений, связанных с уровнями коммуникативных способностей и возможностей, а также тест на уменьшение когнитивного диссонанса [1].
Для исследования уровней влиянию рефлексивной деятельности на результативность выхода экономического продукта был использован, так называемый, принцип Beyond Budgeting [2]. В работе выделены разные уровни свойств, необходимых для достижения успеха. Показано, что высокому уровню присущи следующие черты:
а) ярко выраженное стремление к экспериментам;
б) четкое планирование и прогнозирование результатов взаимоотношений с налоговыми органами;
в) уровень устойчивости под давлением «перекрестного огня» критики.
Средний уровень:
а) запоздалая реакция на изменение подходов к достижению конечного результата;
б) медленное развертывание мероприятий необходимых на пути к результирующей тенденции к успеху.
Нижний уровень:
а) отсутствие лабильности и приспособления к новым условиям деятельности на этапе завершения проекта;
б) дегенерирующая установка на обязательность и заданность путей достижения цели, отсюда вытекает несостоятельность в решении задач по рефлексивному управлению, как условию успешной экономической деятельности.
Кроме того для достижения успеха следует обеспечить защиту личности, чтобы она не стала жертвой рефлексивного управления со стороны других субъектов.
Позитивное внедрение в деятельность исследуемой концептуальной модели экономической этики, которая в своих подразделах гибко учитывает взаимосвязь уровней рефлексивного управления с комплексом специфических черт личности, нацеленных на успешный выход конечного экономического продукта, дает нам возможность предусматривать неожиданные ситуации. Например, связанные с недостатком работников, с перебоями в снабжении необходимыми средствами для воплощения производственного процесса, с поиском новых поставщиков и т. п.
Проведенные исследования позволили определить, что к условиям результативного рефлексивного управления экономическими процессами, следует отнести также необходимость учета вариабельности благодаря существованию критической цели.
Литература
1. Hartmut F. Binner. Prozessmanagement von A-Z. – Carl Hanser Verlag.– 2005. – 278 s.
2. Pflaeging Niels. Fueren mit flexiblen Zielen. Beyong Budgeting in der Praxis – Campus-Verlag. -2009. – 370 s.
Рефлексивные аспекты математических моделей принятия решений
В.В. Карюкин, Ф.С. Чаусов
(ВУНЦ ВМФ «Военно-морская академия», г. Санкт-Петербург)
Математические модели принятия решений с использованием рефлексивного подхода включают различные разделы математики: булеву алгебру и ее приложения, многошаговые игры в развернутой форме, матричные игры, биматричные игры в нормальной и стандартной форме. Все эти модели основаны на многочисленных допущениях, иногда называемых аксиомами, при выполнении которых возможно строгое математическое решение задачи. Однако именно это и ограничивает их практическую значимость.
В настоящей работе сделана попытка синтеза некоторых из указанных моделей на основе рефлексивного подхода.
В задачах принятия решений приоритет использования рефлексивного подхода принадлежит В. А. Лефевру [1]. Однако существует проблема синтеза всех упомянутых моделей на основе формальных алгоритмов рефлексивных рассуждений лица принимающего решения (ЛПР). Общая схема построения рефлексивной модели, основанная на аппарате математической логики, может быть представлена следующим образом:
1) Постановка задачи на принятие решения в конфликтной ситуации;
2) Формулировка рефлексивной булевой целевой решающей функции;
3) Анализ сформированной булевой функции;
4) Прогноз значений случайных факторов на момент принятия решения;
5) Рассмотрение древовидного графа булевой целевой функции как позиционной игры и переход к ее нормальной форме, если она содержит переменные, значения которых зависят от других лиц;
6) Анализ решения игры, сформулированной в пункте 4 с целью выявления наиболее вероятного поведения противника;
7) Разработка рефлексивной модели распознавания игровых стратегий противника по отличительным классификационным признакам;
8) Выявления достаточности признаков для достоверного прогноза поведения противника;
9) Сбор информации по выявлению значений признаков;
10) Прогноз возможного выбора противника по полученным значениям классификационных признаков;
11) Сравнение результатов прогноза с решением игры – п.4, совпадение результатов является указанием на рефлексивную правильность построенной модели принятия решения;
12) Выбор целесообразного ответа на прогнозируемое поведение противника;
13) Анализ риска принятия решения по прогнозу (п.9) и степени возможного отклонения противника от его прогнозируемого поведения.
Поясним некоторые наиболее проблемные пункты построения рефлексивной модели.
Формулировка рефлексивной булевой целевой решающей функции заключается в определении комплекса логический условий, при выполнении которых требуемая цель будет достигнута [1]. В результате анализа ситуации ЛПР формулирует систему логических уравнений. Решение полученной системы логических уравнений записывается в виде булевой целевой функции.
Аргументы булевой функции, значения которых зависят от ЛПР обозначим 
. Традиционно здесь рассматривают отдельно случайные переменные 
и переменные, зависящие от других лиц. Мы ограничимся задачами противодействия, в которых противодействие зависит лишь от одного лица. Факторы противодействующего лица обозначим 
. В этом случае булева целевая функция лица принимает вид 
, а целевая функция противника есть ее отрицание.
Анализ сформированной булевой функции основан на приведении ее к дизъюнктивной нормальной форме (ДНФ), нахождении минимальной ДНФ и построении древовидного графа функции.
Прогноз значений случайных факторов на момент принятия решения заключается в разработке алгоритма принятия решения [3], поскольку принимаемое решение зависит от степени информированности ЛПР о возможных значениях факторов противника (
) и о вероятностной оценке возможных значений случайных факторов (
).
Рассмотрение древовидного графа булевой целевой функции как позиционной игры и переход к ее нормальной форме, если она содержит переменные, значения которых зависят от других лиц. Представление булевой функции в виде игры в нормальной форме основано на ее совершенной дизъюнктивной нормальной форме.
Анализ решения игры, сформулированной в пункте 4 заключается в выявлении наиболее вероятного поведения противника и поиск наилучших ответов ЛПР, а также в построении иерархии факторов условий ЛПР и противника.
Разработка рефлексивной модели распознавания игровых стратегий противника по отличительным классификационным признакам может основываться на формулировке логических тестов из следующих соображений.
Требуется определить набор классификационных признаков 
, каждый из которых является булевой переменной, и создана рефлексивная булева модель 
принимающая значение 1, если противник собирается использовать фактор 
, и значение 0 в противном случае. Естественно искать такую функцию в классе монотонных функций, сохраняющих 0. Тогда реализация набора классификационных признаков однозначно определяет, какой фактор будет использован противником. Набор всех 
называется тестом.
Включение в рассмотрение классификационных признаков смещает равновесие в игре, а вероятность выигрыша в некоторых случаях полностью определяется частотой правильного прогноза. Сравнение результатов рефлексивного прогноза и проведение процедуры распознавания в случае их совпадения дает уверенность в правильности принимаемого решения.
Литература
1. Лефевр В.А. Элементы логики рефлексивных игр. Проблемы инженерной психологии Вып. 4. Ленинград 1966, с. 273–299.
2. Таран Т.А. Отображение принципов рефлексивного управления в математических моделях рефлексивного выбора. Рефлексивные процессы и управление № 1, 2002, т. 2, стр. 104–118.
3. Чаусов Ф.С. Рефлексивный подход в управленческой деятельности: Монография. – СПб.: СПбВМИ, 2008, 286с.
Изучение проблемы свободы в контексте постнеклассической научной рациональности
Е.И. Кузьмина, В.А. Холмогоров, И.В. Гусев
(Военный университет МО РФ, Москва; ФСО России; Избирательная комиссия Ульяновской области РФ)
При изучении проблемы свободы как феномена личности, требующей онтологической глубины и аксиологической насыщенности, психологическая наука ещё в двадцатые годы ХХ века благодаря работам С.Л. Рубинштейна и Л.С. Выготского получила мощный импульс к переходу на этот новый этап в своём развитии. Продолжение изучения свободы, по нашему мнению, предполагает решение следующих исследовательских задач.
1. Поиск методологических основ – философских идей, порождающих богатое семантическое пространство исследования феноменов свободы и ответственности. Сопряжение разных точек зрения, осуществлённое в ходе разработки рефлексивно деятельностного подхода к пониманию феномена свободы [1] позволило расширить горизонты его познания, выявить роль рефлексии;
2. Операционализация идей экзистенциальной философии [5]: приоритета разума над рассудком, открытости иному, самоосуществления в познании бытия, овладения всеми мыслимыми точками зрения на объект познания, присутствия живым сознанием в каждом из способов бытия всеобъемлющего. Экзистенциальный подход, предполагающий в экспериментальном исследовании проявления трансцендирования, становится реальным при изучении принятия решения (выбора) в условиях неопределенности.
Выбор, совершаемый человеком в условиях неопределённости, открывает возможности проведения рефлексивно-деятельностного анализа к изучению свободы, основанием которого является субъектно-деятельностный подход С.Л. Рубинштейна [2], а также концепция рангов рефлексии и обобщенная модель свободного выбора В.А.Лефевра, согласно которой у потенциально свободного субъекта «…есть потенциальная возможность… детерминировать значения х1 и х2 <альтернатив выбора> и при этом оставаться реалистом", 225. Неопределенность при осуществлении выбора в условиях совместной деятельности усиливается за счет отсутствия четкого знания о мотивах, планах другого человека, что инициирует рефлексивное управление.
В проведённых нами экспериментальных программах «Отношение к виртуальному запрету» и «Выбор ядра коллектива» их участники осуществляют выбор в ходе совместной деятельности. Основой построения этих программ выступила самооценка, «пронизывающая» все этапы исследования. Обладающая рефлексивной природой, она отражает ценность и значимость Я, отношения человека к миру, к себе как субъекту, является компонентом Я-концепции, самосознания, самоопределения, самооценивания, стержневой характеристикой личности. Самооценка даёт возможность проникновения в сознание человека: в многозначные отношения между уровнями обобщения Я (реальное и идеальное, единичное-особенное-всеобщее) на различных рангах системы рефлексии.
Первую экспериментальную программу составили начатые в 90-е гг. исследования с виртуальным запретом [1; 4]. Испытуемые выполняли задание по модифицированной нами гештальт-технике Д.Н.Хломова «Рисунок на двоих». Модификация заключалась в том, что лист бумаги А4 выдавался каждой паре с едва заметным перегибом пополам: «У вас есть лист бумаги на двоих. Рисуйте, что хотите 30 минут молча». В ходе рисования участники исследования самоопределялись по отношению к ограниченному в своих возможностях Я: вырабатывали свою позицию по отношению к запрету, наделяли совместную деятельность нравственным содержанием, решали вопросы права, защиты своей индивидуальности. При анализе каждый рассказал о сюжете, контакте, желании выхода за черту, чувствах. Из старшеклассников 30 % вышли на территорию партнёра. Отметим, что линия перегиба листа опредмечивается, воспринимается испытуемыми в качестве границы, запрещающей выход на «чужую» территорию. Из видов границ возможностей, выделенных на основании рефлексивно деятельностного подхода [1], они сталкиваются с границей-катализатором, усиливающей мотивацию по преодолению запрета. Выявлено, что выходу за «черту» у школьников способствуют социальный интеллект (высокий уровень познания преобразования поведения по тесту Дж. Гилфорда, М.Салливена) и экзальтированность; препятствует – интернальный локус контроля. Курсанты не выходили на территорию партнёра, отстаивали принципы суверенитета, товарищества, ответственности. Многие студенты вышли за черту; их рисунки свидетельствовали о слиянии и совместном творчестве.
Свобода выбора в совместном рисовании проявляется на всех уровнях деятельности, особенно, на уровне целеполагания при выборе альтернатив: «выйти» или «не выходить» на территорию партнёра. Субъект, в случае возникновения желания осуществить выход, в результате рефлексии на границы своих виртуальных возможностей, стремится разрешить противоречие «Я-несвободное» – «Я-свободное». Ответственный человек с «доминантой на лицо другого» (А.А.Ухтомский) включает образ партнёра в рефлексивную систему, учитывает его желания, определяет зону активности в ситуации контакта, прогнозирует последствия своих действий.
Вторая экспериментальная программа по изучению ядра коллектива, начатая З.В. Кузьминой на базе студенческих групп (1986), продолжена Е.И. Кузьминой и В.А. Холмогоровым в спецподразделениях [4]. Референтность группы изучается нами как феномен коллектива. В начале исследования в ходе деловой игры участники отвечали на вопрос: «Какие требования Вы предъявляете к своим товарищам по службе, т. е. какими качествами должен обладать каждый член Вашей группы, чтобы она работала эффективно?». Осуществлялась коллективная работа по выбору ценностей, значимых для группы, интенсифицировались процессы духовного слоя сознания, самоопределения индивидуального и коллективного субъекта. На основании индивидуальных идеальных рядов качеств составлялся групповой эталонный ряд. Результаты самооценки и оценки членов группы по качествам эталонного ряда выступили основой для процедуры индивидуального выбора наиболее референтных лиц – ядра коллектива и определения мотивов его выбора по факторам (когнитивному, коммуникативному, перцептивному). С помощью референтометрии, мотивов выбора и показателей эффективности профессиональной деятельности удалось выявить качественную характеристику ядра коллектива, операционализировать основания его выбора, доказать влияние референтности группы на эффективность её деятельности. Члены ядра коллектива, как правило, успешны в профессии. Через три года после эксперимента они получили повышение по службе. В сплочённых группах спецподразделений члены ядра коллектива имеют более высокий (по сравнению с другими) индекс референтности: выше оцениваются по всем трём факторам, особенно, по когнитивному. Результаты формирующего эксперимента по модифицированной нами методике А.П. Егидеса и Н.Ш. Сугробовой свидетельствуют: в групповом эталонном ряду произошли изменения – на первые места были выбраны профессионально-значимые качества, близкие к КОТД: дисциплинированность, интеллект, профессионализм. Эти данные имеют ценность для совершенствования процесса управления.
Литература
1. Кузьмина Е.И. Психология свободы: теория и практика. – СПб.: Питер, 2007.
2. Рубинштейн С. Л. Бытие и сознание. – М.: АН СССР, 1957.
3. Лефевр В. А. Рефлексия. – М.: "Когито-Центр", 2003.
4. Кузьмина Е.И., Холмогоров В.А. Референтность группы. Учебное пособие. – М.: ООО «Угрешская типография», 2011.
5. Ясперс Карл. Разум и экзистенция / К.Ясперс; пер. А.К. Судакова. – М.: «Канон+» РООИ «Реабилитация», 2013.
Ценностно-рациональные основания управления современными инновациями
А.Б.Курлов
(Уфимский государственный авиационный технический университет, г. Уфа)
Современное понимание сути социального управления существенно отличается от первоначальных представлений о нём. Теперь оно, прежде всего, подразумевает универсальный характер процедур, ориентированных на управление проблемами ценностного плана, которые обусловлены обширной социальной синергией. При этом, «ценности разнообразны как формы облаков» [1, С. 360]. Поэтому, стремление субъекта управления к формированию строгих линейных связей с объектом нивелирует это разнообразие, по сути, разрушая основания его социальности, девальвируя потенциал объекта инновационного развития.
В связи с этим возникает закономерный вопрос: возможно ли управление инновациями? Казалось бы, что ответ на него прост: поскольку инновации выражены в вещной форме, то они вполне управляемы. Однако не все так просто. Дело в том, что возможными инновации делает субъектное творчество, а оно, по сути, процесс во многом стихийный. Поэтому, традиционное экстраполяционное прогнозирование, в этом случае, оказывается неэффективным в силу того, что мы не можем предсказать возможные качественные изменения (инновации), которые порой задают совершенно новые порядки в развитии объекта управления.
В то же время было бы неправильно абсолютизировать стихийность в творчестве и переносить ее на весь инновационный процесс. На самом деле, прежде чем творчество породит инновацию, то есть воплотится в вещь, – оно претерпевает иные метаморфозы. Результатом творчества является открытие, которое никогда не имеет вещных форм. Инновации же существуют лишь в качестве прикладных аспектов открытия. Поэтому между открытием и инновацией возникает разрыв, ибо не всякое открытие становится инновацией. Но любое открытие обладает собственной ценностью, так как углубляет наше понимание мира. В то же время любая инновация социально значима лишь постольку, поскольку она способна изменить мир.
Следовательно, будучи прямым порождением творчества, открытие стихийно, случайно, неуправляемо. Но инновация, будучи следствием открытия, существует иначе. В разрыв между открытием и инновацией входит субъектный замысел, возникающий в силу осознания человеком некоей ценности, благодаря которому открытие и имплицирует свои возможные практические (вещные) следствия. Именно поэтому управление инновациями становится возможным, т. к. они тесно связаны с ценностями и мотивами преобразующей деятельности человека. В связи с этим актуализируется антропоориентированный подход к данной проблеме. Его суть состоит в том, что управляемость процесса инновационной деятельности всецело обусловлена возможностями согласования разнонаправленных интересов и целей людей на основе определенной системы социальных ценностей. По сути, речь идет об идеологии, способной консолидировать усилия людей в рамках рассматриваемого процесса. Последняя предстает в форме системной целостности – [цель + технология целедостижения], благодаря которой инновационная деятельность и обретает аттрактивность, определяя, в какие формы инноваций будут «отлиты» результаты тех или иных открытий.
При этом указанное определение целей (и ценностей) отнюдь не должно являться прерогативой властных субъектов, ибо управление инновациями, оставаясь открытым (не зарегулированным) процессом, не приемлет директивных техник менеджмента. Последние, к сожалению, все в большей степени продолжают доминировать в практике российского истеблишмента. При сохранении такой тенденции, может быть утрачена обратная связь с многочисленными проявлениями последствий внедрения инноваций, что уже сейчас проявляется в целом ряде деструктивных системных эффектов, разрушающих основания российской социальности. О. Тоффлер в свое время отметил, что стремясь «…предотвратить шок от столкновения с будущим…мы не можем позволить себе непродуманных решений…» В противном случае «…это означает, совершить коллективное самоубийство» [2, С. 55–56].
В силу этого, стратегическое управление инновационным процессом должно быть реализовано отнюдь не субъектами власти, а экспертами, способными создать рациональные – научно обоснованные модели развития новых форм консолидации деятельности людей на основе социально значимых ценностей. Проблема состоит в том, что механизм стратегического управления инновациями чрезвычайно сложен, что предполагает использование принципов социальной самоорганизации при прогнозном определении результатов инновационной деятельности. В этих условиях и кульминируется роль экспертизы, как главного инструмента при создании рассматриваемых управленческих стратегий.
Экспертный взгляд на процесс самоорганизации метаморфозно изменяющейся российской социальности чрезвычайно актуален именно сегодня. Он, в первом приближении, показывает, что под осцилляторами следует понимать различные формы и порядки не всегда четко структурированных современных социальных практик; под аттракторами – инновационную деятельность. В этой системе детерминированного хаоса аттракторы неизбежно ведут к целям – инновациям [3, С. 11–62]. Спектр последних чрезвычайно разнообразен в силу отсутствия базовой социальной идеологии, что и обусловливает безграничный горизонт этих целей. Поэтому, российская социальность «обречена» на хаотичные инновационные изменения, и в этом смысле неуправляема. Но, управление инновациями возможно в ином формате, – оно может быть реализовано через социальные ценности. При этом, аксиологические установки будут действовать как модуляторы, «разрешая» те инновации, которые соответствуют наличным социальным приоритетам и, «запрещая» иные. Если базовым ценностным параметром является «потребление», о чем цинично свидетельствуют многочисленные проявления нашего наличного бытия, то соответственно и будут реализовываться те инновации, которые соответствуют этой преференции.
В конечном счете, социальная действительность это проекция внутренней природы человека, как существа способного оценивать и преобразовывать этот мир. Инновационная деятельность и инновации становятся орудиями этого преобразования. Надо в то же время ясно понимать, что, изменяя реальность, человек изменяет и свои ценностные приоритеты. В скором времени эти изменения могут принять необратимый характер и направление инноваций, внедряемых в структуры нашей жизни, будут все в большей степени определять ценностный, а, следовательно, и социально-деятельностный облик нашего общества. И если будущее нам не безразлично, мы должны прилагать максимум усилий к рациональному планированию потока социальных нововведений и управлению инновационной деятельностью не на партикулярном, а на номотетическом уровне фиксации социетально значимых ценностных ориентиров.
Литература
1. Дьюи. Дж. Либерализм и социальные действия.// О свободе. Антология мировой либеральной мысли. – М.: Традиция, 2000. – С. 331–384.
2. Тоффлер Э. Шок будущего / Э. Тоффлер. – М.: ООО «Издательство АСТ», 2002.– 558 с.
3. Курлов А.Б. Основы информационной аналитики./ А.Б.Курлов, В.К.Петров. – М.: «Юрист», 2009.– 350 с.
Версия происхождения и природы рефлексии
А.Е. Левинтов
(Институт образовательных технологий АНХ И ГС при Президенте РФ)
Как возникает и формируется рефлексия, впервые я, кажется, стал понимать, когда брал интервью в 2003 году у Владимира Александровича Лефевра в Ирвайне. Речь шла о детских воспоминаниях эвакуации из Ленинграда ранней весной 1942 года:
«Я помню, были налеты, но, слава Богу, бомбы проходили мимо нашей машины. Мы благополучно доехали и попали на так называемый эвакопункт. И оттуда нас отправили в Вологду. Я помню эту дорогу в Вологду. Я боялся, что меня выкинут из поезда, потому что из вагона в то время (товарный вагон, конечно) выбрасывали людей. Рядом сидела женщина, у которой все время хотели выбросить ребенка. Она его прижимала и не отдавала. Я тогда не знал, что ребенок был уже мертвым. Выбрасывали мертвых людей из этого вагона. Он был полностью набит людьми, и я боялся, что меня выбросят. Я тогда не понимал, что выбрасывают трупы.»
Страх перед смертью, которую ребенок еще не понимал, привел к поискам спасения, к отысканию в себе, в своем сознании чего-то недоступного смерти и потому управляющего и ею, и жизнью, и самим человеком. Это был первый акт рефлексии и первая зарница рефлексии, и первый шаг по пути спасения своего Я за счет другого Я, бессмертного, предельно бескорыстного и всесильного, за счет выделения над собой субъекта.
Сознание человеческое – и этим оно отличается от сознания других живых существ – субъективно, то есть способно занять субъектную позицию относительно самого себя-объекта рефлексии. Иными словами, рефлексия – это коммуникация с самим собой на витальные темы. Именно витальностью этой коммуникации и объясняется, что любой творческий акт и процесс – рефлексивны, ведь творчество (научное, техническое, художественное, любое) возможно только в витальной ситуации, даже если оно, творчество, рутинно.
Страх смерти, позора, бесчестия, муки совести – всё это генерирует поток рефлексии, выталкивает нас и наше сознание из самих себя – чтобы защитить. Конечно, есть и другое спасение – в вере, которую можно рассматривать как протезированное сознание с протезированной рефлексией.
Рефлексивная работа сознания – поиски убежища себя в самом себе, потому что у человека нет более надёжной защиты от внешнего мира и самого себя, чем он сам.
Мышление стало формироваться по мере перехода от трансляционной (сигнальной) речи к коммуникации и вслед за пониманием, и это породило иную рефлексию: «мышление по поводу мышления». Все научные исследования Лефевра по рефлексии – вторичная, мыслительная рефлексия рефлексивного сознания. В мыслительной рефлексии субъект-субъектная коммуникация предполагает независимость и равнозначность обоих субъектов, а не надстроенность одного над другим, как это происходит в рефлексии сознания.
Как и в рефлексии сознания, так и в мыслительной рефлексии возможны в принципе бесконечные надстройки и отражения, что очень напоминает отражения в зеркалах, расположенных друг против друга. Принципиально же возникновение мыслительной рефлексии над рефлексией сознания (сколько бы рефлексивных уровней ни имели бы обе), а также формирование ещё одного слоя: рефлексия сознания над мыслительной рефлексией: именно здесь и происходит рефлексивное управление.
Итак, можно выделить три принципиально различных слоя рефлексии:
– наиболее потаённая и интимная рефлексия сознания, alter ego, «внутренний голос», даймон Сократа, описанный Платоном, вступающий «в действие», а точнее – в коммуникацию с субъектом сознания только в витальных ситуациях
– мыслительная рефлексия, охватывающая и рефлексию как мышление над мышлением и рефлексию сознания, а потому представленная двояко – субъектом-иерархом субъекта сознания (alter ego) и внешним коммуникантом (потенциально либо актуально)
– рефлексивное управление, где независимые и самостоятельные субъекты сознания и мышления присутствуют с необходимостью.
Вся эта, достаточно сложная сознательно-мыслительная конструкция не случайна – именно она обеспечивает существование индукционного контура Навигатор (термин Лефевра [1]) – навигатум (наша инновация [2]), в котором, при всех функциональных и онтологических различиях, совершенстве одного и несовершенстве другого, между Навигатором и навигатумом осуществляется единый и взаимообуславливающий процесс коммуникативного диалога между Космическим Разумом и человеком.
Так, на наш взгляд, объясняется, природа рефлексии, мышления, сознания и ведущей компоненты сознания – совести.
Сравним эти три понятия в базовых европейских языках:
Само мышление в понятие сознания и совести не входит, но без совести и сознания невозможно. Мышление, в отличие от совести и сознания, креативно. Мы только в мышлении – со-творцы. Мы только в мышлении составляем индукционный контур, порождающий новые сущности, именно для этого мы и нужны, и существуем, пока можем творить или пока не создадим Навигатору замену себе, после чего можно спокойно раствориться и исчезнуть.
Да, мышление не оперирует и не выбирает между Добром и злом, да, мышлению не нужен нравственный императив, но для того, чтобы мышление не превратилось в своеволие или не стало орудием зла, нужна совесть, нужна непрерывная связь, довлеющая над нами и нам не подчиненная.
С практической точки зрения это значит: технически нельзя быть творческой личностью и мыслителем, если игнорируешь выбор между Добром и злом, если не подчиняешься нравственному императиву, если не слышишь и заглушаешь в себе голос совести. Нельзя технически и онтологически.
Литература
1. Лефевр В.А. Что такое одушевленность? – М.: «Когито-Центр», 2013. – 125 с.
2. Левинтов А.Е. Второе завещание. www.redshift.com/~alevintov, 2013.
Bepul matn qismi tugad.
