Kitobni o'qish: «Москва и Восточная Европа. Национально-территориальные проблемы и положение меньшинств в странах региона. События. Факты. Оценки»

Книга посвящена памяти Ларисы Семеновны Лыкошиной (1949–2017)

Редколлегия:

д. и.н. Т. В. Волокитина (отв. ред.), В. П. Мастеров,

д. и.н. А. Ф. Носкова

Рецензенты:

доктор исторических наук Л. Н. Шишелина

кандидат исторических наук Б. С. Новосельцев

I© Коллектив авторов, 2019

© Институт славяноведения РАН, 2019

© Издательство «Нестор-История», 2019

Посвящение

Известный историк-полонист, доктор исторических наук, главный научный сотрудник Института научной информации по общественным наукам (ИНИОН РАН), ведущий научный сотрудник Института славяноведения РАН, профессор кафедры южных и западных славян исторического факультета МГУ им. М. В. Ломоносова, авторитетный эксперт по проблемам современной Восточной Европы, Польши и российско-польских отношений – это все о ней. Лариса Семеновна оставила заметный след в науке как автор нескольких монографий и более ста статей, принципиальный и настойчивый в отстаивании своих взглядов и убеждений исследователь.

В последние годы одним из направлений профессиональной деятельности нашей коллеги был научный проект «Национальные меньшинства Центральной и Юго-Восточной Европы как фактор политического и социокультурного развития», которым она руководила в Институте славяноведения. Лариса Семеновна разработала научную концепцию проекта, организовала и провела два «круглых стола» по данной теме, подготовила и опубликовала сборник статей «Национальные меньшинства стран ЦЮВЕ в межвоенный период». В дальнейших планах значилось издание очередного сборника статей, но судьба распорядилась по-другому… И мы, коллеги и друзья Ларисы Семеновны, решились завершить начатое ею. Предлагая вниманию читателя эту книгу, мы хотим отдать дань уважения авторитетному историку, талантливому вдумчивому исследователю, светлому искреннему человеку – Ларисе Семеновне Лыкошиной.

Грамматика любви к истории

Лариса Лыкошина любила Бунина,

но посвятила себя науке о развитии общества

С Ларисой Семеновной Лыкошиной меня познакомили ее коллеги из Института славяноведения РАН. Я и раньше знал, что она входит в круг известных российских полонистов, но воображение рисовало академического ученого, увлеченного научными разработками, погруженного в архивы и теоретические обобщения. И вдруг оказалось, что Лариса Семеновна была готова к нашему знакомству больше меня.

Будучи многолетним собкором советских и российских СМИ в Польше, я давно приобрел привычку постоянно следить за всем, что происходит в этой стране. А Лариса Семеновна вспомнила не только о моих разных по времени публикациях, что было приятно, но и легко перешла к обсуждению текущих событий с их действующими лицами и исполнителями. Мое удивление быстро сменилось восхищением, всегда сопутствовавшим встречам с ней.

По мнению коллег Ларисы Семеновны, она работала на стыке истории и политологии, но считала себя историком. Отсюда ее острый интерес к проблеме «исторической политики» польского государства, который в ее работах и выступлениях проявлялся в оценках реалий сегодняшнего дня. Поэтому как специалист, умевший аргументированно и доходчиво отстаивать свою точку зрения на происходившие события, она была востребована разного рода качественными СМИ: в политических программах ТВ «Право голоса» и «Место встречи», на радио, в российской и польской печати. Причем ее уверенность и вместе с тем взвешенность суждений были настолько естественны и убедительны, что оппоненты нередко не находили весомых контрдоводов и были вынуждены признавать ее правоту. Много раз мне доводилось быть тому свидетелем.

Вспоминаю «круглый стол» в международном пресс-центре МИА «Россия сегодня». Тема взрывоопасная – «Россия и Польша: история, которая мешает взаимопониманию». Шел апрель 2013 года. В Польше уже закончилась эйфория, которая была вызвана искренним сочувствием россиян к жертвам катастрофы польского президентского самолета под Смоленском тремя годами раньше. Начала культивироваться мнимая теория «заговора», якобы приведшего к гибели президента и высокопоставленных лиц Польши. Правда, еще функционировала группа по сложным вопросам истории российско-польских отношений, организовывались региональные форумы и научные конференции, издавались совместные труды историков, в Варшаве и Москве действовали Центры диалога и согласия. И все-таки организаторы «круглого стола» из РИА Новости, анонсируя предстоящее мероприятие, сразу вбили клин утверждением, что «русофобство было и остается основным инструментом в общении Варшавы с Москвой». Призванное сыграть роль громоотвода уточнение, что эксперты будут говорить «о путях преодоления непонимания, о причинах апелляции польской стороны к историческим событиям, о разных подходах и взглядах, о поиске истины в исторических спорах и сближении по актуальной повестке дня российско-польских отношений», не сработало. Разговор не получался. А замечание одного из российских участников, что у Польши в отношении к России «отсутствует элементарная порядочность», так задело присутствовавших польских журналистов, что те демонстративно покинули мероприятие.

Одним из экспертов была Лариса Семеновна Лыкошина. Она и взялась спасать ситуацию: непредвзято и корректно, как она умела это делать, «разложила» по полочкам конкретные факты российской и польской истории и в очередной раз продемонстрировала умение аргументированно и уважительно дискутировать. И хотя «круглый стол» все равно оказался с острыми углами, лицо организаторов было сохранено. Интересным и весьма характерным мне показалось эхо этого «совсем некруглого стола» в польской влиятельной Gazeta Wyborcza (19 апреля 2013 г.). Ее корреспондент писал по горячим следам: «Участвовавшая в дискуссии Лариса Лыкошина из Российской Академии наук <…> устроила мне головомойку за то, что я в своем комментарии слишком импульсивно отреагировал на статью в газете “Известия” о сооружении памятника в Смоленске». Польский журналист добавил: «Должен признать, что она была во многом права».

Глубина познаний и объективность Ларисы Семеновны не только подкупали, но часто принуждали оппонентов сдаться. Еще одно свидетельство. Пару лет назад мне довелось участвовать в Международной научной конференции «Россия в польской историографии, Польша в российской историографии», приуроченной к 50-летию Комиссии историков России и Польши. Ссылаясь на конкретные польские источники, Лыкошина представила образ России, каким он подается в современной Польше. Как есть, опять же без сглаживания острых углов. Видимо, испытывая определенную неловкость, польские участники попытались смягчить обстановку. Председатель польской части Комиссии историков, директор Института истории науки ПАН профессор Лешек Заштовт заметил: «У меня есть возражения, целых четыре, позже выскажу». Но обещанное «позже» не последовало: сказанное Лыкошиной трудно было опровергнуть. А ее выступление «Образ России как фактор формирования национальной идентичности в общественно-политическом дискурсе современной Польши» – очень серьезная аналитическая работа, результат глубоких исследований. Впрочем, такой вывод напрашивался после каждого труда, вышедшего из-под пера ученой.

Что характерно для научных работ историка Лыкошиной? Если коротко: высокий аналитический уровень, скрупулезность, непредвзятость, обилие разносторонних фактов, широкий спектр использованной литературы. И множество совсем не обременяющих текст, а наоборот – дополняющих его ссылок, которые дают возможность, с одной стороны, убедиться в фундаментальности знаний исследователя, почувствовать, сколько «перелопачено» польских источников (книг, документов, справочников, СМИ), а с другой – указать любознательному читателю путь к самостоятельной проработке конкретного факта или сюжета. Ее формулировки и характеристики всегда были точны, обобщения и выводы – логичны и доказательны.

Многие труды Ларисы Семеновны вышли в Центре научно-информационных исследований глобальных и региональных проблем ИНИОН РАН, куда она пришла на работу в 1972 г. после окончания исторического факультета МГУ им. М. В. Ломоносова. Студенткой Лыкошина специализировалась по истории Польши, изучению которой и посвятила творческую жизнь. В ИНИОНе она прошла все ступени научного роста и стала главным научным сотрудником. Здесь увидели свет аналитический обзор «Политическое развитие Польши в первом десятилетии XXI в.» и политический портрет «Дональд Туск», предвестником которого стала статья «Дональд Туск – либерал во власти» в журнале «Россия и современный мир», а также биографии и портреты польских крупных политиков Александра Квасьневского, Бронислава Коморовского, Леха и Ярослава Качиньских.

Последние годы жизни Ларисы Семеновны были тесно связаны с Институтом славяноведения РАН – признанным центром отечественной славистики. По мнению коллег, она внесла заметный вклад в создание фундаментальной коллективной монографии «Польша в ХХ веке. Очерки политической истории» (отв. редактор – д.и.н. А. Ф. Носкова), будучи членом редколлегии и автором обширного раздела о трансформации Польши от социализма к демократии в 1980-е годы – начале XXI в. и геополитических приоритетах польского государства. Этот труд, отмеченный в научном сообществе как отражение современного уровня отечественной исторической полонистики, стал заметным явлением в российских гуманитарных науках.

Однако «лебединой песней» Л. С. Лыкошиной была и осталась монография «“Польско-польская война”: Политическая жизнь современной Польши» (М., 2015). Получив от автора только что вышедший экземпляр, я знал, что найду в работе глубокий анализ, дополненный важными научными комментариями актуальных событий в Польше, отраженных в позициях и деятельности ее ведущих политиков. Монография «“Польско-польская война”» вышла в свет в канун очередных президентских выборов в Польше, результат которых поверг в смущение не только штатных политтехнологов и предсказателей, но и всю польскую политическую элиту. Проигрыш идущего на второй срок президентства самоуверенного Бронислава Коморовского, вопрошавшего на заре избирательной кампании: «Ну кто знает этого Дуду?» и в итоге ему уступившего кресло главы государства, сделал анализ состояния польского истэблишмента и характеристики некоторых упомянутых лиц в книге как нельзя более точными и своевременными.

Для тех, кто следит за перипетиями политической жизни в Польше, понятно, почему автор уделила основное внимание противостоянию двух наиболее влиятельных политических партий – либерально-консервативной «Гражданской платформе» (ГП) и национал-консервативному «Праву и справедливости» (ПиС). В центре исследования – проявляемая в разных ракурсах мотивация соперничества партийных структур в контексте деятельности их знаковых фигур: бывшего до недавнего времени лидером ГП и главой правительства «партии власти» Дональда Туска и бессменного руководителя ПиС Ярослава Качиньского. Конечно же, не обойден вниманием теперь уже бывший президент Бронислав Коморовский.

Название монографии и ее суть Л. С. Лыкошина объясняла в первых же строках предисловия: «Основное содержание политической жизни современной Польши может быть выражено следующим образом: страна переживает своеобразную “польско-польскую войну”. Это несколько неожиданное выражение – одно из самых распространенных в политическом дискурсе нынешней Польши. Кто и за что воюет в стране, четверть века назад обретшей независимость от восточного соседа, страны, обеспечившей свою безопасность вследствие присоединения к евроатлантическим структурам, достаточно успешно прошедшей путь демократической трансформации?» Она отметила, что «не претендует на полноту картины», но монография получилась весьма содержательной и насыщенной конкретными фактами. Органично вошли в нее исторические аспекты политического ландшафта современной Польши, что, безусловно, помогает понять психологическую подоплеку поведения главных героев повествования. Оправданным стал и раздел, посвященный Католической церкви, которая, как признала автор, традиционно играет в жизни поляков важную роль, влияет на настроения общества, его политические предпочтения. А то, что работа, по признанию Ларисы Семеновны, «в какой-то степени являет собой субъективный взгляд на рассматриваемые вопросы», представляется даже притягательным.

Л. С. Лыкошина всесторонне исследовала практически весь процесс бурной политической трансформации Польши в 90-е годы ХХ в. – первом десятилетии XXI в. Объектом тщательного анализа стали соглашения «круглого стола», «карнавал “Солидарности”» и начавшийся раскол среди лидеров легендарного профсоюза в результате «войны в верхах» между Лехом Валенсой и Тадеушем Мазовецким, президентства Войцеха Ярузельского, Валенсы, Александра Квасьневского, появление «новых левых» и сдвиг общественных настроений вправо, победа либералов Туска и выход на политическую авансцену консерваторов в лице братьев Качиньских. И все это на фоне динамично развивавшихся приоритетов в польской внешней политике: вступления Республики Польша в НАТО и Европейский союз.

Значительный по объему раздел книги посвящен восточной политике Варшавы в контексте российско-польских отношений. Здесь к месту будет пояснение: под термином «восточная политика» традиционно понимаются отношения Польши к соседям на востоке – России, Украине, Белоруссии. Раздел насыщен многочисленными фактами, поэтому нецелесообразно здесь приводить лишь отдельные фрагменты этой темы. Тому читателю, для кого представляют интерес российско-польские отношения, характер которых принципиально изменился после 1989 года, лучше самостоятельно, прочитав книгу, проследить их развитие. Станет понятно, что их ухудшало. И какой ветер теперь дует из Варшавы, если вспомнить популярный шлягер Анджея Росевича, звучавший некогда на берегах Вислы. «Весной веет с востока», – утверждал четверть века назад известный польский певец. Впрочем, он поет сейчас совсем другие песни. Если же попытаться привести к общему знаменателю весь приведенный в книге конкретно-исторический материал, то можно согласиться с констатацией Ларисы Семеновны: «Российско-польские отношения развиваются достаточно сложно, что предопределено, прежде всего, несовпадением геостратегических интересов, а также тяжелым и труднопреодолимым грузом исторических обид». Можно добавить, что определяет и формулирует эти интересы прежде всего новая политическая элита страны.

Нельзя не признать правоту ученой и в том, что политическая жизнь современной Польши являет собой интереснейший предмет исследования, а польский опыт по многим параметрам сопоставим с российским. И это придает особую научно-практическую ценность монографии Ларисы Семеновны.

Как историк и политолог она проявляла особый и постоянный интерес к проблеме «исторической политики», с разной активностью используемой новой политической элитой в бывших странах реального социализма. В этой связи следует упомянуть конференцию «Россия и Польша. История общая и разобщенная» (РГГУ) в Москве и «круглый стол» «Современная Польша: от интерпретации истории до исторической политики» (Новгородский государственный университет им. Ярослава Мудрого), где Л. С. Лыкошина выступала с докладом на тему «Об исторической политике в современной Польше». Она предлагала свое понимание этого явления, считала, что «в реальной жизни историческая политика проявляется как некое конструирование прошлого, целенаправленная борьба за память, определенные действия, предпринимаемые государством, чтобы убедить общество в чем-то, что оно считает важным и что должно обрести некие внешние формы». Этой теме были посвящены многие статьи и выступления ученой, которая очень точно прочитывала интерпретации тех или иных исторических событий, дававшиеся польскими властями в угоду текущим политическим целям и формированию с этой целью соответствующих общественных настроений и сознания молодых поколений.

Среди многих научных мероприятий, в которых принимала участие Лариса Семеновна, заслуживает быть упомянутым научно-практический «круглый стол» «Актуальные проблемы истории Второй мировой войны и Великой Отечественной войны», состоявшийся в апреле 2015 г. в Воронеже. Его организаторы – Военный учебно-научный центр ВВС «Военно-воздушная академия имени профессора Н. Е. Жуковского и Ю. А. Гагарина» – пригласили историков, социологов, преподавателей вузов, журналистов высказаться по широкому кругу вопросов. Одним из них была определившаяся в наши дни, главным образом за рубежом и, бывает, в нашей стране, тенденция к «переписыванию» истории, сознательному искажению и откровенной фальсификации исторических фактов.

Выступление Ларисы Семеновны явилось реакцией на высказывания крупных польских политиков, свидетельствующие о стремлении последних исказить и принизить роль СССР в войне, чтобы таким образом ослабить позиции России в современном мире. «Одно из направлений исторической политики в Польше, – подчеркнула докладчик, – связано с историей Второй мировой войны. Проводится политика определенной направленности. Ее цель утвердить в сознании поляков представление о Второй мировой войне как о столкновении двух держав, решающих свои геополитические задачи. Жертвой же этого решения стала Польша. Внедряется посыл, что Красная армия принесла не свободу от фашизма, а новую оккупацию и последовавший после войны период зависимости Польши от Советского Союза». Лыкошина с горечью констатировала «узаконенный характер» развязанной сегодня войны с памятниками благодарности советским воинам-освободителям на территории Польши, применение в этой войне «символического насилия», когда власть навязывает решение об избавлении от этих символов вопреки воле большинства граждан страны.

В свою последнюю командировку в Польшу Лариса Семеновна отправилась за материалами для подготовки статьи «Роман Дмовский и проблема современного польского национализма». Как всегда, историк Лыкошина взялась за изучение глубинных общественных процессов, поэтому объектом ее исследования стал главный идеолог польского национализма, политик, государственный деятель, публицист Роман Дмовский (1864–1939), чьи идеи находят распространение и поддержку в польском обществе по сей день. Она с волнением обосновывала выбор болезненной для поляков, немцев и граждан России темы, подчеркивая ее актуальность в настоящее время в связи с событиями на Украине и сложной историей польско-украинских отношений.

Литературу по избранной теме Лариса Семеновна выявляла и основательно изучала в варшавской Национальной библиотеке, в фондах библиотеки Института политических исследований. Тщательные конспекты, записи, сотни страниц ксерокопий обещали стать основой будущего интересного и актуального исследования… Конечно же, не могли остаться вне поля зрения новые материалы по «исторической политике» и политическому развитию современной Польши. И, как водится, хождение по книжным магазинам и приобретение изданий, недоступных в Москве.

Лариса Семеновна, несмотря на усиливавшееся с каждым днем недомогание, успела опубликовать аналитический обзор «Радикальный национализм в современной Польше в свете идейного наследия Романа Дмовского», а также несколько статей, посвященных кризису на Украине и отношениям Польши и России («Украинский кризис и проблемы европейской безопасности в польском политическом дискурсе», «Польша и украинский кризис», «Польша и поляки в российском общественном дискурсе»).

* * *

Увлеченная, решительная, приветливая, женственная, всегда открытая для общения и естественная, будь то в аудитории университета в Великом Новгороде, в кулуарах научной конференции в РГГУ или на открытии фестиваля польских фильмов в московском Доме кино, на ярмарке кустарных изделий в Угличе, в храмах Суздаля и Владимира. Она никогда не позировала, не стремилась специально попасть в объектив, но от общего снимка с коллегами не отказывалась. Только однажды попросила меня снять ее отдельно. Это было в Воронеже, в историческом центре города, на проспекте Революции, по старому дореволюционному названию – на Большой Дворянской улице. Здесь, в доме № 3, родился будущий лауреат Нобелевской премии по литературе Иван Алексеевич Бунин. Вот у дверей этого дома с мемориальной доской и было сделано фото по желанию.

Недавно я вспомнил об этом и задался вопросом: «А почему Бунин?» Не вдаваясь в подробности своих изысканий, я, мне кажется, нашел близкое к ответу суждение на этот счет. Хотя бы для себя. Литературоведы, изучающие творчество Бунина, почти солидарно отмечают, что основу многих его произведений составляет «поток памяти», что в его прозе и поэзии особую роль играют именно память и воспоминания, существовать без которых равносильно трагедии. Встретилось даже такое суждение: «Только закрепленное памятью прошлое составляет для Бунина предмет высокого искусства». Может быть, в этом и надо искать связь? Ведь во многих своих трудах Лариса Семеновна близкую ей тему «исторической политики» всегда объединяла с исторической памятью. Не так ли? Теперь не спросишь. Читать же ее работы и сейчас интересно, как было увлекательно слушать ее лекции, выступления, а кому повезло – следить за ходом дискуссий с ее участием.

Последняя встреча. Уютная благодаря гостеприимству хозяев 821-я комнатка в Институте славяноведения. Лариса Семеновна угощает пирожками и уговаривает: «Ну, съешьте еще!» Мы обсуждаем возможность проведения очередного выездного «круглого стола» историков-полонистов в Калуге. Знаем о нездоровье Ларисы Семеновны. Еще больше о своей мучительной боли знает она сама: каждый шаг дается с трудом. Но она поддерживает разговор, хочет быть со всеми нами.

С нами она и осталась. Теперь в нашей памяти. Как у ее любимого Бунина в коротком стихотворении «Памяти»: «Теперь ты мысль. Ты вечен».

Валерий Петрович Мастеров

Принцип самоопределения наций в политике держав и зарождение системы международной защиты национальных прав меньшинств (до 1917 года)

Геннадий Филиппович Матвеев

Одним из неоднозначных последствий Первой мировой войны стало создание системы международной защиты национальных меньшинств, но не всеобъемлющей, а распространявшейся лишь на вновь образованные и расширившие территорию государства Восточной Европы. Но возникла эта система не в результате целенаправленной и долгосрочной деятельности задававших тон в мировой политике держав, а как следствие признания ими права самоопределения за некоторыми нациями из числа проигравших войну Центральных государств¹. Несмотря на то, что после окончания Великой войны прошло столетие, российская историография все еще не может похвалиться существенными достижениями в изучении этой проблемы². И это при том, что принятые державами Антанты и США на рубеже 1910-1920-х годов решения в этой области ощутимо повлияли на состояние и характер межгосударственных и межнациональных отношений в межвоенной Центральной, Восточной и Юго-Восточной Европе и сыграли не последнюю роль в дестабилизации и разрушении Версальской системы, опиравшейся на принцип нерушимости территориального status quo и Лигу Наций³.

Теоретически у вопроса о судьбе национальных меньшинств, который объективно давал о себе знать давно, особенно начиная с XIX в., изначально было два решения: или предоставление им возможности полного самоопределения, или обеспечение им реального равенства с титульными нациями в составе многонациональных государств, в том числе и дополненного контролем извне, т. е. международным.

Первой в европейских международных отношениях утвердилась процедура внешней защиты «меньшинств», под которыми долгое время понимали граждан государства, отличающихся исповедуемой религией. Защита религиозных меньшинств была введена в европейскую практику после окончания Тридцатилетней войны. Сформулированный в Мюнстере и Оснабрюке принцип cuius regio, eius religio не применялся в случаях изменения государственной принадлежности территории: в текстах договоров появились гарантии для лиц, принадлежавших к иной конфессии, чем властелин государства, получающий данную территорию.

Договорная система защиты религиозных меньшинств с этого момента развивалась в двух направлениях: между христианскими и между христианскими и нехристианскими странами. В числе договоров первой группы можно назвать, в частности, договор 1660 г. в Оливе между шведским королем Карлом XI, польским королем Яном-Казимиром и бранденбургским великим курфюрстом Фридрихом-Вильгельмом; Нимвегенский мирный договор 1679 г. между Францией и Голландией; Рисвикский мирный договор 1697 г. между Францией и участниками Аугсбургской лиги; Бреславский мирный договор 1742 г. между Австрией и Пруссией; Варшавский договор 1773 г.; некоторые решения Венского конгресса 1815 г.

Примеры международной защиты религиозных меньшинств в договорах между христианскими и нехристианскими странами дают русско-турецкие договоры, начиная с 70-х годов XVIII в., по которым объектом защиты становилась православная церковь в Османской империи.

Если определение религиозной принадлежности не составляло затруднений до момента отделения церкви от государства, то намного сложнее обстояло дело уже даже с дефиницией самого понятия нации, без чего просто невозможно было ставить вопрос об учете ее интересов в столь сложной области, как международные отношения.

Появление понятия «нация» в политической теории и практике связано со становлением идеи современного демократического государства, относящимся ко времени Великой французской революции. Ее теоретики утверждали, что всякая власть берет свое начало в нации (т. е. совокупности всех граждан государства) и только нация является источником и средоточием верховной государственной власти, что суверенна только нация, а не представитель государственной власти в лице короля или князя. Это положение было закреплено в ст. 3 «Декларации прав человека и гражданина» 1789 г.

Из принципа суверенности нации теоретики выводили проблему национального самосознания, т. е. осознания своего отличия от других национальных сообществ. Если нация обладает таким самосознанием, то она должна обладать и волей к такому существованию и развитию, чтобы не только сохранять свои национальные особенности, но и обогащать в культурном и цивилизационном отношении все человечество.

Осуществить эти цели, полагали они, можно лишь в собственном государстве, которое, таким образом, становилось выражением воли суверенной и осознающей свои цели нации, желающей жить и развиваться. Следовательно, воля нации – это воля государства, а само государство идентифицируется с нацией. В итоге, государство становится всего лишь внешней формой существования нации, переведенным на язык права понятием нации. Государство – это нация. Какое государство, такая нация и наоборот: cuius regio, eius natio; cuius natio, eius regio.

Именно на этой основе стала формироваться идея национального государства, согласно которой всякое государство должно состоять только из одной нации, осознающей свою самобытность, преисполненной решимости сохранить индивидуальность и стремящейся к реализации собственных задач и целей. Только такое государство, единое в национальном отношении и свободное от центробежных стремлений, может гарантировать нации всю полноту ее развития. Поэтому в национальном государстве есть место только для одной нации, все другие народности должны исчезнуть, ассимилироваться и раствориться в господствующей нации, сумевшей создать собственное государство. Принцип, согласно которому все жители государства являются одной нацией, проявлялся в странах Западной Европы в том, что здесь не было различия между гражданством и национальностью, это были идентичные понятия.

Еще одним важным теоретическим обоснованием объективного характера существования национальных государств на Западе стали представления о сущности нации. Показательна в связи с этим позиция французских теоретиков (Л. Ле Фур, Э. Ренан и др.). Они исходили из того, что принадлежность к нации определяется субъективными, психологическими факторами: чувством исторической общности в прошлом; совместными интересами, объединяющими отдельных индивидов в настоящее время; отчетливо выражаемым этими индивидами желанием продолжать совместное существование для достижения определенных общих целей в будущем. Государство может исчезнуть, но народ с великим прошлым и верный своей путеводной идее – бессмертен. Языковая и этническая общность не играют определяющей роли при формировании нации, главное – общее, более или менее длительное совместное историческое прошлое, достаточное для появления определенных национальных традиций, составляющих характерную черту нации и являющихся в совокупности национальным самосознанием.

По-иному трактовали понятие нации немецкие теоретики. По их мнению, принадлежность к немецкой нации определяется не субъективными, а объективными критериями: общностью племенного происхождения и языка. Поэтому все те, кто ведет свою родословную от общегерманского корня, кто говорит на немецком или другом, относящемся к германской группе, языке, хочет он того или нет, должен принадлежать к великому немецкому государству (Vollkulturstaat), являющемуся высшим и совершеннейшим выражением немецкого духа.

Общим для обоих этих подходов к понятию нации было признание в первом случае желательности, а во втором – необходимости ассимиляции иноэтнических групп населения.

В Центральной Европе, где в XIX – начале ХХ в. господствовали многонациональные Австрия (Австро-Венгрия), Пруссия (Германия) и Россия, не сложилось условий для возникновения политических наций. Лидерам нетитульных наций ближе оказалось так называемое право национальностей, т. е. право на самоопределение по этническому принципу, а также модифицированное немецкое понимание нации, учитывающее общность литературного языка, а не принадлежность к определенной языковой семье. Национальная самоидентификация по принципу этнической принадлежности сводила на нет усилия элит господствующих (титульных) наций по унификации полиэтнических общностей на основе государственной принадлежности, а насильственная ассимиляция давала малые результаты. Конечно, были среди интеллигенции и политиков угнетенных наций сторонники французского понимания нации (малороссы – часть русской политической нации, русского «племени»; русины – часть польской политической нации; словаки – часть чехословацкой нации и т. д.), но их влияние в обществе постоянно уменьшалось в пользу оппонентов-националистов.

Выкристаллизовавшиеся к началу ХХ в. различия во взглядах на национальное государство и нацию делали весьма проблематичным приемлемое для заинтересованных сторон международно-правовое решение национального вопроса. Но главным препятствием было нежелание великих держав идти на нарушение существовавшего в Центральной Европе стратегического равновесия как основы общеевропейской стабильности. Дело в том, что наиболее острым национальный вопрос был в этот период в многонациональных европейских монархиях, связанных между собой договорами о разделе Речи Посполитой и переделом польских земель на Венском конгрессе. Неразрешимость ключевого для Центральной Европы польского национального вопроса без самых серьезных для мира на континенте последствий хорошо понимали политики. С. Д. Сазонов, министр иностранных дел России в 1910–1916 гг., так излагал видение этой проблемы Петербургом: «О восстановлении польской независимости до Великой войны, очевидно, не могло быть и речи. Такое радикальное разрешение польского вопроса <…> было невыполнимо, потому что послужило бы опасным прецедентом для Финляндии, имеющей первостепенное значение с точки зрения обороны столицы и всей северной России. Помимо этого, отказ России от Царства Польского привел бы нас весьма вероятно к войне с Германией, владевшей значительной частью коренного польского населения, в отношении которого она не допускала никакого компромисса»⁴. Экс-канцлер Теобальд фон Бетман-Гольвег привел в мемуарах оценку Бисмарком возможных последствий войны с Россией, с которой он солидаризировался: война была бы большим несчастьем для Германии, которая ничего от нее не получила бы, даже компенсации собственных расходов, но зато была бы вынуждена восстановить Польшу до Двины и до Днепра⁵.

Многие годы фрондировавшая перед Россией по польскому вопросу Франция после поражения от Пруссии в поисках союзника против Германии отказалась от будирования этой проблемы на международной арене. Великобритания, сталкивавшаяся с активным проникновением России в азиатские регионы, прилегающие к Индии, была заинтересована в сохранении общей российско-германской границы. Объединившаяся Италия была слишком слаба не только для постановки общеевропейских проблем, но даже для возвращения оставшихся у Австрии территорий с итальянским населением.

В этих условиях единственным регионом в Европе, где при создании новых государств теоретически мог быть применен национальный принцип, оставались турецкие Балканы. Здесь великие державы обладали значительной свободой действий в деле государственно-территориального переустройства. Содержание территориальных статей Сан-Стефанского прелиминарного мирного договора 1878 г. внешне перекликалось с принципом права национальностей. Вновь создающемуся болгарскому государству должны были отойти все провинции, большинство населения которых, по господствовавшему тогда в Европе убеждению, составляли болгары. Но в действительности позиция России (которая не забывала о собственных стратегических приоритетах) базировалась на сложившемся к этому времени церковно-административном делении на Балканах. Территория Болгарского княжества определялась с учетом существовавших на тот момент границ болгарского экзархата, т. е. фактора, в конечном счете, религиозного, а не национального.

Под нажимом других держав Берлинский договор 1878 г. был заключен на основании традиционных принципов международных отношений: стратегического равновесия и соблюдения интересов держав и коалиций. Но он содержал одно не встречавшееся ранее постановление: в ст. 4 равные с болгарами политические права гарантировались не только мусульманскому, но и православному греческому и румынскому населению Болгарского княжества⁶. Такой подход можно рассматривать как прообраз международной защиты прав меньшинств по национальному признаку. При этом договор содержал также традиционные статьи о равенстве всех граждан Болгарии, Черногории и Сербии независимо от различий в верованиях и исповеданиях.

Вплоть до Великой войны международные отношения строились без учета национального принципа. Лондонский, Бухарестский и Константинопольский мирные договоры 1913 г. по-прежнему фиксировали право на международную защиту по конфессиональному признаку.

Начало мировой войны по существу ничего не изменило в подходе держав к вопросу о праве наций на самоопределение. В лучшем случае, как это было сделано в совместном меморандуме правительств Великобритании, Франции, России и Италии от 14 августа 1914 г., давались туманные обещания исправить европейскую карту на этнической основе, чтобы обеспечить прочный и долговременный мир на континенте⁷. Фактически же имелись в виду лишь территориальные приращения победителей за счет побежденных, без конкретизации их размеров и места. Д. Ллойд Джордж откровенно признавал, что в это время «никто не думал об освобождении угнетенных наций Европы и Турецкой империи от оков, наложенных на них иноземными властителями. Это была война в защиту слабых государств от дерзкого и агрессивного милитаризма, а не война за освобождение угнетенных народов»⁸. Сходным образом оценивал ситуацию и Э. Бенеш: «…Франция, Англия, Италия <…> Россия <…> три года <…> подходили к проблеме с точки зрения государства, а не нации, не представляли себе отчетливо, что означала война с Австро-Венгрией с национальной точки зрения. Поэтому они до последнего момента хотели сохранить габсбургскую монархию»⁹. Упоминания о национальных целях в обращениях монархов Италии, Болгарии и Румынии при вступлении этих стран в войну в 1915 г. были только прикрытием высокими патриотическими мотивами не всегда обоснованных, с этнической точки зрения, территориальных претензий.

Из всех воюющих государств только Сербия в Нишской декларации скупщины от 7 декабря 1914 г. заявила, что целью войны является «освобождение и объединение всех наших неосвобожденных братьев сербов, хорватов и словенцев». По мнению современных исследователей, эту декларацию следует трактовать не как воплощение югославянских тенденций, проявлявшихся в предвоенной политической жизни Сербии, а как средство давления на союзников Сербии в их переговорах с Болгарией и Италией об условиях вступления в войну, а также как военно-пропагандистский инструмент для разжигания межнациональных противоречий в Австро-Венгрии с целью ее ослабления¹⁰.

Весьма знаменательно, что сербские деятели, в том числе Н. Пашич, называли славян дунайской империи «соплеменниками», т. е. склонялись к немецкому пониманию нации. Об этом говорит и выдвижение ими задачи объединения всех югославян в одном государстве.

Сдержанность руководителей государств в публичном формулировании территориальных целей войны частично компенсировалась заявлениями военных командований на восточноевропейском театре войны, заинтересованных в благожелательном отношении к их войскам нетитульного населения прифронтовых областей. В августе 1914 г. главнокомандующий русской армией Великий князь Николай Николаевич Романов обратился от имени Николая II с двумя воззваниями. В обращении ко всем народам Австро-Венгрии, напечатанном на девяти языках, говорилось: «Вам, народы Австро-Венгрии, <…> [Россия] <…> несет теперь свободу и осуществление Ваших народных вожделений <…>. Россия стремится только к одному, чтобы [каждый из] Вас мог развиваться и благоденствовать, храня драгоценное достояние отцов, язык и веру, и объединенный с родными братьями жить в мире и согласии с соседями, уважая их самобытность»¹¹.

А в воззвании к полякам выражалось пожелание, чтобы рухнули делящие польский народ границы и произошло его объединение под скипетром российского императора, а также содержалось обещание, что «под этим скипетром возродится Польша, свободная в сохранении своей веры, языка и самоуправления»¹². Сходные обещания звучали в обращении русского командования к полякам, распространенном 9 сентября 1914 г. в занятом русскими войсками г. Черновцы: «По причине лояльного отношения русских поляков к нашей войне, его императорское величество распорядился сообщить всем полякам, что нынешняя война является освобождением всех славян, в том числе и поляков. Его императорское величество обещают, что если с Божьей помощью победно окончит войну, то все части бывшей Польши, находящиеся как под немецкой властью, так и австрийской и русской, объединит в одно автономное целое под властью Российского императора»¹³. Но все эти воззвания были подписаны главнокомандующим, а не царем. Аналогичным образом поступили австро-венгерский и германский императоры, от имени которых их военные пообещали в августе-сентябре 1914 г. полякам Царства Польского освобождение от русского господства.

Вопрос о праве наций на самоопределение уже задолго до войны привлекал внимание левых и либеральных сил Европы и Америки. Во время войны они заметно активизировали деятельность по созданию организаций и движений с целью выработать и заставить правительства внедрить в практику такие принципы и нормы международных отношений, которые навсегда бы исключили войну из арсенала политики. Т. Г. Масарик вспоминал, что его друг историк Р. У. Сетон-Уотсон в беседе с ним еще в октябре 1914 г. выразил удивление, он «делал акцент на государственно-правовую историческую программу; в Англии уже тогда ожидали от нас и от других в Австро-Венгрии большего акцента на национальную программу»¹⁴. В числе принципов, общих для всего этого широкого движения, было безоговорочное признание права наций на самоопределение и собственную государственность. Весьма показательны в этом отношении решения международной рабочей конференции в Циммервальде в сентябре 1915 г., «Декларация прав и обязанностей народов», принятая 6 января 1916 г. Американским институтом международного права, резолюция Конгресса национальностей, состоявшегося в июне 1916 г. в Лозанне и другие акты. Первое время правительства еще могли игнорировать эти настроения, но по мере затягивания войны и возрастания критических настроений в обществе делать это было все труднее.

Война приводит в действие самые разные силы и интересы. И если ее ход не совпадает с предварительными планами, а так бывает чаще всего, то события неизбежно движутся по траектории, не совпадающей с первоначальными расчетами политиков и военных. Первая мировая война, возникнув, в частности, из-за неразрешимых дипломатическим путем противоречий на Балканах, актуализировала ключевой для Центральной Европы польский вопрос, который никто из участников разделов Речи Посполитой не собирался поднимать. Как писал Бетман-Гольвег, «польский вопрос оставался без движения так долго, как долго взаимоотношения трех империй не изменились коренным образом. Только кончившаяся ничьей война могла сохранить прежнее положение вещей. Любое иное решение вело к реализации польских освободительных стремлений за счет того государства, которое проиграло войну. Не политическая спекуляция, а сам факт войны поставил польский вопрос <…> Теоретически, лучше всего было бы оставить эту проблему без решения на всем протяжении войны. Однако с того момента, когда война не была прервана в одной из начальных фаз, не позже первых месяцев 1915 г., не могло быть и речи о partie remise»¹⁵ (об отсрочке. – Г.М.).

Аналогичным образом оценивал судьбу польского вопроса австро-венгерский министр иностранных дел граф Стефан Буриан: «С началом войны, когда столкнулись все европейские интересы, ни одна мысль не была посвящена Польше. Ведь ни одно из трех участвовавших в разделах государств не испытывало ни желания, ни необходимости затрагивать польский вопрос»¹⁶.

«Вторжению» национального вопроса в область реальной международной политики, а затем и международного права способствовали многие обстоятельства: приобретение войной затяжного характера, возрастание роли в ней не только действующих армий, но и тыла, необходимость собственной консолидации и деморализации вражеских государств¹⁷, желание правительств оправдаться за втягивание своих стран в самую жестокую и кровопролитную в истории бойню. Выход виделся в формулировании и активной пропаганде «идеальных», «высоких» мотивов продолжения вооруженного конфликта до победного конца. Как писал Ллойд Джордж, «ни в одной стране народ не желал нести страшные все возрастающие жертвы и тяжелое бремя только для того, чтобы расширить границы империи или покарать нарушителей мира»¹⁸.

Активная, глобальная по масштабам пропаганда, обрушенная воюющими государствами на вражеские армии и гражданское население, а также нейтральные страны, и стала одной из отличительных особенностей Первой мировой войны. В ход пускались самые разнообразные аргументы, если только они обещали хоть немного ослабить врага.

В арсенал основных аргументов Антанты в пользу продолжения войны до полной победы постепенно вошло утверждение, что она ведется демократиями с грубым германским милитаризмом за обеспечение всем угнетенным нациям Европы права на самоопределение и независимое существование. Тем самым в пропагандистский оборот было включено положение, активно популяризировавшееся в предшествующие годы и десятилетия либералами, социалистами и пацифистами в качестве высокоморального и эффективного средства предупреждения международных конфликтов и войн.

Обдумывание и взвешивание государственными деятелями Антанты и Центральных держав возможных выгод и угроз, связанных с использованием в пропаганде положения о праве наций на самоопределение потребовало немалого времени. Если говорить об Антанте, то применению ею этого лозунга мешала прежде всего Россия, руководство которой не делало решительных шагов в польском вопросе. Министр Сазонов в 1914–1916 гг. не раз убеждал Николая II лично пообещать полякам объединить все их земли в составе Российской империи на правах широкой внутренней автономии и даже встречал у последнего определенное понимание¹⁹. Но публичных выступлений императора по этому вопросу до конца 1916 г. не было. А российский премьер И. Л. Горемыкин 1 августа 1915 г. в Государственной думе всего лишь подтвердил обещание, данное полякам в воззвании Николая Николаевича, указав при этом, что перемены будут произведены только после победы России в войне²⁰. Да и для правительства Великобритании, имевшего дело с острейшей ирландской проблемой, увлечение лозунгом о праве наций на самоопределение представлялось опасным.

После оставления русскими войсками Царства Польского и постепенного угасания надежд на близкую победу международная атмосфера вокруг польского вопроса стала постепенно меняться в благоприятном для поляков направлении. Уже в январе-феврале 1916 г. британские политики в ходе переговоров с полковником Э. Хаузом, доверенным лицом президента США В. Вильсона, обговаривали вопрос о будущем государственном статусе Польши²¹. Но этот разговор не следует трактовать как свидетельство перелома в сознании англичан. Польский вопрос, так или иначе присутствовавший в европейской политике все время с момента разделов Речи Посполитой, трактовался ими не как составная часть общей проблемы судьбы угнетенных народов Европы, а как совершенно самостоятельный, изолированный, имеющий не столько политический, сколько моральный характер. Раздел Польши – это несправедливость в отношении государственного европейского народа, и ее следует исправить или смягчить, объединив всех поляков в границах России. А обращение к указанному вопросу Хауза могло объясняться заинтересованностью Вильсона в голосах американского электората польского происхождения на осенних президентских выборах в США.

Все имеющиеся в распоряжении исследователей факты свидетельствуют об отсутствии у Антанты еще в первой половине 1916 г. целостного понимания проблемы угнетенных европейских народов. Так, Н. Пашич, поднимая вопрос о судьбах южных славян Австро-Венгрии во время поездки по союзным столицам в марте-апреле 1916 г., использовал те же аргументы «об освобождении соплеменников», которые содержались в уже упоминавшейся Нишской декларации. А необходимость сохранения Македонии за Сербией он обосновывал общностью их истории, т. е. аргументом, вытекающим, скорее, из французского понимания нации²². Никаких ссылок на право наций на самоопределение в его высказываниях не было.

Как сугубо частный входил в мировую политику чешский вопрос. Именно к 1916 г. относятся первые успехи чешских эмигрантов в налаживании официальных контактов с государственными деятелями Франции и Англии. 3 февраля 1916 г. французский премьер Аристид Бриан принял Т. Г. Масарика и выслушал его мнение относительно будущего переустройства Европы, в том числе расчленения Австро-Венгрии. Самым важным итогом встречи было официальное сообщение о ней в прессе. Эта беседа получила благоприятный отклик и в Лондоне²³. Но каких-либо практических шагов в решении чешского национального вопроса в то время французами предпринято не было.

О возрастании интереса англичан к вопросу о праве наций на самоопределение свидетельствует, на первый взгляд, подготовка осенью 1916 г. британским МИД меморандума о предполагаемом территориальном переустройстве Европы на основе «национального принципа»²⁴. Но этот документ не был тогда рассмотрен кабинетом, и его можно трактовать, скорее, как один из вариантов возможного развития событий. И все же важен сам факт комплексной проработки идеи территориально-государственного переустройства Центральной и Юго-Восточной Европы с учетом национального принципа.

Руководители Центральных держав в 1916 г. продвинулись в использовании национального вопроса в интересах военного успеха дальше Антанты. Они также воспринимали его не комплексно, а как сумму отдельных, частных, проблем: польской, украинской, финской, литовской, латвийской, эстонской, ирландской, фламандской. Принципиальное значение в этом перечне Берлин и Вена придавали польской проблеме, имевшей для них не только международное, но и внутреннее звучание. По словам И. Буриана, необходимость заняться польским вопросом в политическом плане появилась примерно в середине 1915 г., а в августе того же года этой теме было уделено серьезное внимание в его переговорах с Т. Бетман-Гольвегом в Берлине. Вопрос о какой-либо независимости только что оккупированного армиями Центральных держав Царства Польского в беседе не возникал, поскольку Польша, по словам венского министра, «была плодом войны, распоряжение ею по праву завоевателя принадлежало обеим державам, которые должны были заботиться о будущей безопасности на востоке и о благе освобожденных территорий <…>. О том, чтобы сделать Царство Польское самостоятельным государством пока что не было речи из-за опасения, чтобы оно, еще недостаточно окрепшее, не стало объектом разнообразных влияний или же рассадником ирреденты, грозящей внутренней безопасности Австрии и Пруссии»²⁵. Вместе с тем участники переговоров сочли, что русская Польша не может трактоваться просто как временно оккупированная территория и что ее судьбой они займутся еще в ходе войны. Особый статус бывшего Царства Польского проявился в том, что оно не осталось под управлением германского и австро-венгерского командований, а было разделено на две генеральные губернии, подчинявшиеся соответственно Берлину и Вене.

Кардинальные шаги Центральных держав в вопросе о будущем Царства Польского относятся к 1916 г., когда баланс сил в этом блоке окончательно изменился в пользу Германии. 5 апреля 1916 г. канцлер Бетман-Гольвег заявил в рейхстаге, что польский вопрос, который Центральные державы не хотели прежде ставить, «был открыт на полях сражений», и что «история не знает status quo после столь выдающихся событий». Это заявление было полной неожиданностью для Вены, не терявшей надежды, что Германия в конце концов согласится на присоединение Царства Польского к Австрии. В ходе берлинского визита Буриана 4–5 апреля 1916 г. Бетман-Гольвег сказал ему о том, что германская сторона считает нужным создать из Царства Польского буферное государство, опирающееся на рейх. 11 августа 1916 г. было достигнуто принципиальное соглашение о создании из Царства Польского самостоятельного польского государства, в экономическом, политическом и военном отношении полностью зависимого от Центральных держав²⁶. Но провозглашение этого государства откладывалось на более поздний срок. По утверждению Буриана, Германию на столь смелый шаг в польском вопросе подтолкнули два обстоятельства: распространявшийся слух о том, что Россия собирается пообещать полякам объединение всех их земель и независимость, а также желание сформировать польскую армию, чего нельзя было сделать, пока Царство Польское не получило статуса государства²⁷. Бетман-Гольвег назвал другие причины: развеивание надежд на сепаратный мир с Россией; нежелание отдавать все Царство Польское Австрии, в том числе и потому, что последняя могла бы попасть под польский контроль; понимание того, что нельзя восстановить довоенный status quo или произвести очередной раздел Польши, в связи с чем следует предоставить ему независимость, наладить теснейшее экономическое сотрудничество и таким образом сделать это государство безопасным в политическом и военном отношении соседом. На предоставлении Царству Польскому самостоятельности особенно настаивали немецкие военные, надеявшиеся на формирование здесь союзной им польской армии²⁸.

Но вскоре между Веной и Берлином вновь усилились трения по вопросу о судьбе русской Польши. Для их устранения 18 октября 1916 г. в ставке Верховного главнокомандования Германии в Пшчине состоялось совещание по Польше с участием И. Буриана, Т. Бетман-Гольвега, министра иностранных дел Германии Готлиба фон Ягова, начальника Генштаба австро-венгерской армии фельдмаршала Франца Конрада фон Хетцендорфа, варшавского генерал-губернатора Ганса Гартвига фон Безелера, генералов П. Гинденбурга и Э. Людендорфа и др. На нем был решен ряд спорных вопросов, а также определен сценарий дальнейшего поведения сторон в отношении Царства Польского: не создавать во время войны полноценного польского государства, ограничиться только твердыми обещаниями сделать это после ее окончания. До момента создания польской администрации сохранялись генерал-губернаторства. Было также решено немедленно приступить к формированию добровольческой польской армии под германским командованием и с участием австро-венгерских и немецких офицеров и унтер-офице-ров²⁹.

5 ноября 1916 г. германский и австро-венгерский генерал-губернаторы от имени своих императоров огласили манифест о судьбе Царства Польского. Несомненно, непосредственной и наиболее важной целью, преследовавшейся Германией и Австро-Венгрией в тот момент, было получение польского пополнения для их ослабленных позиционной войной армий. Так как прямая мобилизация на оккупированных территориях была запрещена международными конвенциями, то было провозглашено создание Польского королевства из областей, «вырванных <…> из-под русского владычества». Ноябрьский манифест не распространял право на самостоятельность на всех поляков, не предусматривал объединения в границах Польского королевства всех польских земель. По характеру и содержанию акт 5 ноября определенно перекликался с манифестом Николая Николаевича (он издавался не самими монархами, а от их имени второстепенными государственными чиновниками, не содержал четкого определения будущих границ, не оставлял будущему государству свободы выбора союзников). Главное отличие заключалось в том, что создание польского государства начиналось немедленно, не дожидаясь окончания войны и мирной конференции.

Именно это обстоятельство оказало определенное пропагандистское воздействие как на поляков, так и на другие народы России, особенно прибалтийские, среди которых также были сильны сепаратистские настроения. Можно полностью согласиться с Бурианом, следующим образом оценившим это событие: «Акт (5 ноября) не исполнил всех желаний и не разрешил еще всех трудностей. Но он дал свершившийся факт, который нельзя было отбросить. Возвращение Польши России стало таким же невозможным, как и аннексия в пользу Центральных государств, да и Антанта, гордящаяся борьбой за свободу народов, должна была это событие принять в расчет, хотя и с самыми любезными комментариями»³⁰.

Исторический парадокс этого шага заключается в том, что Центральные державы, решившись на практические действия в польском вопросе, имевшем, по сути, частный характер, сами того не желая, зажгли зеленый свет перед превращением пропагандировавшегося левыми и либеральными силами лозунга о праве наций на самоопределение в норму международного права, даже ограниченное применение которой в 1918–1919 гг. привело к распаду Австро-Венгрии и первым территориальным потерям Германии в ХХ в. Следует иметь в виду и то, что начало становления новой нормы было связано с нарушением другой нормы, имевшей давнюю традицию. Как известно, международное право предусматривает, что договоры о границах, хотя бы двусторонние, война не расторгает, а только приостанавливает их действие; их изменение должно быть оформлено после прекращения войны. Соблюдение этой нормы на первом этапе войны, наряду с другими факторами, ограничивало свободу действий противоборствующих сторон в постановке польского вопроса.

Следует сказать, что перемена отношения Центральных держав к национальному вопросу коснулась не только русской Польши. В том же 1916 г. германское Министерство иностранных дел создало Союз угнетенных Россией народов, в который входили финны, украинцы, литовцы, евреи, поляки, грузины, эстонцы, прибалтийские немцы и представители мусульманских народов³¹.

Реакция Петербурга на акт 5 ноября была достаточно бурной. Министр иностранных дел России А. Д. Протопопов заявил, что Россия остается приверженной своей политике по польскому вопросу, сформулированной в 1914–1915 гг., и «стоит теперь тем более твердо, что кровь братская обоих народов пролита на одном поле чести и за одно святое дело защиты целостности державы царской от посягательств жестокого врага, не знающего ни малейшей свободы и не признающего никакой справедливости»³². 15 ноября 1916 г. последовало официальное заявление российского правительства по поводу акта 5 ноября, осуждавшее Германию и Австро-Венгрию за нарушение основных начал международного права и объявлявшее «указанный акт недействительным»³³.

С нотой протеста по поводу акта 5 ноября обратились к нейтральным странам Италия, Англия и Франция. Если Россия делала акцент на незаконность призыва в армию в соответствии со ст. 23 регламента, присоединенной к IV Гаагской конвенции 1907 г., что можно трактовать и как угрозу считать государственными преступниками жителей Царства Польского, выступивших на стороне ее врагов с оружием в руках, то ее союзники обратили также внимание на нарушение Центральными державами еще одной нормы международного права: «факт военной оккупации <…> не может повлечь за собой перехода суверенных прав на оккупированную территорию, а следовательно и создавать какое-либо право распоряжаться этой территорией в чью-либо пользу»³⁴.

Завершающим аккордом в реакции России стал рождественский (1916 года) приказ Николая II по армии и флоту, являвшийся одновременно ответом на поступившее от Центральных держав предложение высказаться о возможных условиях мира. В нем в качестве одной из целей войны он назвал «создание свободной Польши из всех трех ее ныне разрозненных областей»³⁵. Россия наконец-то на самом высоком уровне определилась с позицией по польскому вопросу. Специальная государственная комиссия, обсуждавшая польский вопрос в начале 1917 г., решила трактовать определение «свободная Польша» как необходимость предоставить ей широкую автономию в составе Российской империи, а не полную свободу. Но распространять этот подход на другие славянские народы она не спешила, предпочитая занимать выжидательную позицию. Так было, например, в случае с попытками Чехословацкого национального совета добиться в Петербурге поддержки своей деятельности³⁶.

Особого внимания заслуживает вопрос о роли США в придании универсального характера принципу права нации на решение собственной судьбы. В 1916 г. в Вашингтоне активно обсуждался вопрос об участии США в войне в Европе. Для того, чтобы убедить американцев в необходимости отхода от доктрины Монро, нужны были сильные и, желательно, возвышенные аргументы. В феврале 1916 г. Хауз писал президенту Вильсону из Франции: «Ни один беспристрастный человек не поверит, что США разумно поступили бы, приняв участие в этой войне, если она не будет обоснована высшими человеческими побуждениями»³⁷.

Соединенные Штаты, не связанные союзническими обязательствами ни с одним из воюющих блоков, свободные от угрозы внутреннего сепаратизма, имели достаточно большую свободу поиска путей прекращения войны и выработки приемлемых для всех ее участников условий мира. Первым демонстративным шагом в этом направлении можно считать речь Вильсона перед американской Лигой насаждения мира 27 мая 1916 г. В ней президент впервые назвал новые принципы международных отношений, в числе которых было и право всякого народа «выбирать ту верховную власть, под которой он будет жить»³⁸. Реакция Центральных держав, особенно Австро-Венгрии, свидетельствовала не только об их недовольстве столь широкой постановкой проблемы самоопределения наций, но и о том, что она легко может быть обращена против держав Антанты³⁹.

Определенным рубежом в процессе становления международно признанного права наций на самоопределение явилось выяснение воюющими сторонами возможных условий будущего мира в конце 1916 – начале 1917 г. Начало обмену мнениями было положено германской нотой о мире от 12 декабря 1916 г., направленной правительству США для ее дальнейшей передачи правительствам Франции, Великобритании, Японии, Румынии, России и Сербии. Ее содержание, по оценке Ллойд Джорджа, свидетельствовало, что Берлин готов на переговоры о мире только с позиций сильной державы, «уверенной в несокрушимой силе своей армии»⁴⁰. 18 декабря нота была передана американцами союзным правительствам, а 20 декабря правительства воюющих государств получили ноту самого Вильсона, в которой он просил сформулировать приемлемые для них условия заключения мира и излагал свое видение проблемы. В американской ноте говорилось и о праве малых наций и государств на самоопределение, но из контекста следовало, что речь скорее всего шла о нациях и государствах, которые подверглись оккупации в ходе войны, т. е. о Бельгии и Сербии.

В ответе от 30 декабря союзные державы отвергли германские условия мира, заявив, что никакой мир невозможен до тех пор, пока не будет признан, в частности, «национальный принцип». Более пространно их взгляд на условия мира был сформулирован в совместном ответе Вильсону 10 января 1917 г. Из него видно, что понимала Антанта в тот момент под «национальным принципом». Среди условий мирного урегулирования были названы, в частности, следующие: реорганизация Европы, обеспеченная твердым соглашением, основанным в одинаковой мере на национальном принципе, на праве каждого народа – великого или малого – пользоваться полной безопасностью и свободой экономического развития; освобождение итальянцев, славян, румын, «чехословаков», нетурецких народов Оттоманской империи от иностранного владычества; полное изгнание Турции из Европы; проведение в жизнь царского манифеста об освобождении Польши⁴¹.

Совершенно очевидно, что и эти условия были сформулированы в убеждении, что именно Антанта будет диктовать свою волю на мирной конференции. Они носили откровенно избирательный характер, касались только Центральных держав. Ничего не говорилось и о том, какие формы примет освобождение угнетенных народов Австро-Венгрии и Турции, смогут ли они создать независимые государства или ограничатся автономией. Если исходить из отождествления русского плана решения польского вопроса c освобождением, то речь шла только об автономии. Именно так понимали лондонские условия в Вене: территориальные уступки Румынии, Италии и Сербии и «полное преобразование двуединой монархии на началах федерализма»⁴².

Последующие тайные контакты с Веной показали, что Антанта в тот момент еще не приняла окончательного решения о будущем Австро-Венгрии, хотя в ответе содержалась неприкрытая угроза ее развала. Заслуживает внимания еще одно наблюдение. В ответе наряду с обобщенным понятием «славяне» назывались и «чехословаки» (а не чехи и словаки или чехи). Термин появился в тексте ответа по настоянию французов и был им подсказан Э. Бенешем, согласовавшим его предварительно со словаками М. Штефаником и Ш. Осуским⁴³. Появление «чехословаков» означало в определенной степени легализацию в международных документах взглядов Масарика и его соратников на будущее чешское государство как многонациональное образование⁴⁴.

Определение Антантой позиции по принципиальным вопросам будущего мира позволило Вильсону сформулировать американское видение проблемы. 22 января 1917 г. он зачитал перед сенатом свое послание, лейтмотивом которого было положение: «Это должен быть мир без победы». Президент США предложил взять за основу прочного мирного урегулирования доктрину Монро: «ни одна страна не должна стремиться установить свой образ правления в другой стране или над другим народом; всякий народ должен быть свободен в определении своей собственной формы правления, собственных путей развития, беспрепятственно, безбоязненно, не подвергаясь угрозе, – малые народы наравне с великими и могущественными»⁴⁵. Позиция Вильсона, на первый взгляд, была созвучна праву наций на самоопределение, но главная идея послания свидетельствовала, что в тот момент он склонялся к мысли о нежелательности каких-либо территориальных изменений в Европе по сравнению с довоенным периодом. Исключение делалось им только для Польши, поскольку на предоставление ей независимости согласились, хотя и на разных условиях, Австро-Венгрия, Германия и Россия.

Только 31 января 1917 г. был получен германский ответ на ноту Вильсона, который почти полностью (исключение составило Польское королевство) игнорировал национальный принцип⁴⁶.

В целом, в начале 1917 г. в лексиконе правительств Антанты и США в самой общей форме появилось положение о праве народов на определение собственной судьбы, но без указания, будет ли оно предоставлено всем негосударственным европейским нациям. Конкретизировалась только готовность решить польский вопрос по петербургскому сценарию. Что касается Центральных держав, то они, осознавая таившуюся в позиции Антанты и США угрозу их территориальной целостности, ограничивались лишь приверженностью своему акту от 5 ноября 1916 г., хотя Австрия в феврале 1917 г. допускала, например, возможность передачи Боснии и Герцоговины Сербии⁴⁷.

Но при всей нерешительности держав в постановке вопроса о самоопределении наций к 1917 г. имел место заметный прогресс в его судьбе. Это вопрос перестал быть делом передовой общественности и лидеров угнетенных народов. Правительства Антанты и США, осознавая всю его разрушительную силу для многонациональных государств (а они все, за исключением Америки, были таковыми), тем не менее не только включили его в свои тайные калькуляции, но и публично заявили о намерении его решать, а Берлин и Вена даже сделали это для поляков Царства Польского.

В то время правительства воюющих сторон еще не дозрели до понимания того, что наиболее эффективный путь решения национального вопроса – это тотальная депортация инонациональных групп населения на их историческую родину и что в ряде стран с регионами смешанного проживания титульных и нетитульных наций при применении национального принципа появится проблема национальных меньшинств. К осознанию этого нового вызова США и Антанта пришли позже, в конце 1918 г. Именно тогда и родилась идея создания системы международной защиты не только религиозных, но и национальных меньшинств.

«Музыкальная» обструкция украинских политиков в галицийском сейме как инструмент борьбы за политическое равноправие

Дмитрий Станиславович Парфирьев

В Новой и новейшей истории парламентская обструкция – сознательный срыв работы парламента частью депутатов ради достижения тех или иных целей – была впервые широко применена ирландскими представителями в британской палате общин в конце 70-х – начале 80-х годов XIX в. В Австро-Венгрии самыми активными обструкционистами были чехи. В чешском сейме и австрийском парламенте, рейхсрате, они проводили как «тихие», так и «громкие» обструкции: первый вариант предполагал затягивание заседаний многочасовыми выступлениями, второй – создание шума, парализующего работу заседаний. В 1910 г. «громкие» обструкции взяли на вооружение представители другого народа Австро-Венгрии – галицийских украинцев (русинов).

В Галиции, коронном крае Цислейтании⁴⁸, который официально назывался Королевством Галиции и Лодомерии, в 1910 г. проживало 7,3 млн чел. Западная часть региона с центром в Кракове была польской: 88,2 % населения составляли поляки, а 7,9 % – евреи, большинство которых принадлежало к польской социокультурной и языковой среде. В Восточной Галиции с центром во Львове абсолютным большинством (62,4 %) были русины (украинцы); поляков насчитывалось 24,5 %, а евреев – 12,4 %⁴⁹. В целом же в провинции Галиция украинцы по численности почти не уступали полякам (42 % против 46,5 %). При этом их политический статус был различным: согласно краевому статуту, предполагавшему куриальную избирательную систему, сеймовое представительство восточнославянского населения в Галиции не было пропорционально его численности. Примечательно, что на выборах в венский рейхсрат к тому времени такие ограничения для украинцев были сняты. Фактически в Галиции поляки имели статус титульной нации, а восточнославянское население было неравноправным национальным меньшинством.

Местный представительный орган – сейм – с 1900 г. состоял из 161 депутата. На выборах 1908 г. русины получили в нем всего 28 мест, то есть менее 20 %; из них девять мандатов достались представителям русофильского политического движения, остальные – депутатам от партий украинской ориентации. Введение в 1907 г. на выборах в рейхсрат всеобщего избирательного права побудило украинских политиков Галиции со всей определенностью поставить вопрос о преодолении политического неравноправия основных народов края путем реформирования краевого парламента. В связи с этим они потребовали отмены национальных курий и пропорционального соотношению численности поляков и украинцев в регионе представительства в сейме.

В 1908–1910 гг. польская сторона предлагала несколько проектов реформы, но ни один из них не предусматривал отказа от системы национальных курий⁵⁰. Осенью 1910 г. комиссия сейма по проведению реформы представила свой проект, согласно которому украинцам отводилось 22,2 % мест. На большее представительство поляки не соглашались, опасаясь, что это позволит украинцам реально влиять на краевую политику (для принятия важнейших политических решений, таких как изменение краевого статута или расширение прав автономии, были необходимы голоса ¾ депутатов). Украинская сторона тем временем настаивала на 40 % мест для своих представителей⁵¹.

22 сентября 1910 г. открылась очередная сессия галицийского сейма. Украинские депутаты потребовали активизировать проведение реформы и заявили, что стоят в решительной оппозиции польскому большинству. 3 октября на заседании упомянутой выше комиссии по проведению реформы лидер «русинского клуба» Кость Левицкий потребовал установить для украинцев количество мандатов, адекватное их доле в населении Галиции⁵². На заседании 19 октября он внес предложение отложить заседания сейма до тех пор, пока комиссия по проведению избирательной реформы не подготовит отчет. Предложение имело формальный характер и не было поддержано большинством. После того как маршалок объявил результат голосования, украинские депутаты начали свою первую «музыкальную» обструкцию. В галицийском сейме акций обструкции прежде не бывало. Но на сей раз депутаты подготовились заранее: спланировали действо, заблаговременно приобрели свистки, сирены, трубы и трещотки, «одолжили» у депутата-русофила Владимира Дудыкевича громкий японский гонг. Все инструменты украинцы спрятали в львовской «Народной гостинице», где во время заседаний сейма останавливались приезжие депутаты⁵³. Эффект оказался значительным. Счастливые обладатели музыкальных инструментов создали оглушительный шум; те же, у кого инструментов не было, ограничились криками, стучали деревянными пюпитрами депутатских скамей, нередко разламывая их на куски⁵⁴. В роли «дирижера» выступил депутат Тимофей Старух, бывший урядник⁵⁵.

Очевидцы вспоминали, что шум был слышен далеко за пределами зала заседаний⁵⁶. «В зале сейма была хорошая акустика, и вся эта наша ярмарочная музыка была такой сильной, что надо было затыкать уши, чтобы не лопнули барабанные перепонки», – рассказывал впоследствии участник обструкции Иван Макух⁵⁷. Польские депутаты могли общаться друг с другом только посредством мимики и жестов и, чтобы не оглохнуть, были вынуждены затыкать уши⁵⁸.

В первый день обструкции польское большинство во главе с маршалком сейма и наместником решили продолжить заседание, несмотря на действия украинцев, и не предпринимать «решительных и резких мер» для пресечения обструкции⁵⁹. В соответствии с регламентом, маршалок сейма Станислав Бадени имел право удалить украинских депутатов из зала заседаний, но такой его шаг мог вызвать негативную реакцию со стороны австрийских властей⁶⁰. Как впоследствии отмечал тогдашний наместник Галиции Михал Бобжиньский, удаление украинских депутатов было чревато выходом из сейма также русофилов, вследствие чего законодательный орган лишился бы представителей целого народа. Это возмутило бы и Вену, и международное сообщество⁶¹.

Выступавшим с трибуны польским депутатам приходилось буквально кричать стенографистам в уши, чтобы те могли записать текст речи. «Делегированный клубом, я выступал на протяжении шести часов без перерыва – не только потому, что украинцы дули мне своими инструментами прямо в уши, окружив трибуну, но и потому, что за этой трибуной я не мог шелохнуться, так как в месте, предназначенном для одного человека, находились, кроме меня, стенографист и один из депутатов, следивший, чтобы украинцы не уничтожили нужные мне заметки», – вспоминал В. Витос⁶². Когда к трибуне выходили особенно неприятные украинцам польские депутаты, шум усиливался⁶³.

Комментируя поведение своих товарищей, украинский журналист Л. Цегельский называл «музыкальную» обструкцию «похоронным маршем» сейму. «Галицийский сейм как нормальная законодательная институция перестал существовать, – заключал Цегельский. – То, что сейчас в нем происходит, как с украинской, так и с польской стороны, уже давно вышло за пределы легальности и права и является борьбой фактического соотношения сил»⁶⁴. Происходящее в галицийском сейме освещалось в австрийской и мировой печати и вызывало интерес у политиков из других частей Австрии. По словам И. Макуха, один из чешских депутатов рейхсрата, специально приехавший во Львов, чтобы понаблюдать за украинской обструкцией, признался К. Левицкому, что она сильнее и громче, чем чешская в парламенте⁶⁵. Польские политики, в свою очередь, приводили поведение украинских депутатов в подтверждение того, что украинцы – политически незрелый народ с несформировавшейся интеллигенцией⁶⁶. Лидер «краковских консерваторов» В. Л. Яворский снисходительно называл поведение украинских коллег «великолепным полем для исследований психолога», отмечая контраст между ними и польскими депутатами, «не теряющими хладнокровия, серьезности и спокойствия»⁶⁷.

Первая сеймовая обструкция украинских депутатов продолжалась до закрытия осенней сессии сейма 18 ноября 1910 г., продлившись в общей сложности 45 часов и 42 минуты или девять заседаний⁶⁸. Как впоследствии отмечала газета Kurjer Lwowski, она была самой масштабной и эффектной: в последующих «украинских концертах» участвовало меньше депутатов, и они привлекали меньшее внимание собравшихся⁶⁹.

В следующий раз сейм собрался в январе 1912 г. Поскольку в повестке дня не оказалось вопроса об избирательной реформе, «русинский клуб» в знак протеста вновь обратился к тактике обструкции. 11 января, после того как польское большинство отклонило предложение украинского депутата Евгения Петрушевича о закрытии заседания сейма, украинцы подняли шум. Маршалок закрыл заседание.

Начались переговоры об условиях реформы. Украинцы требовали для себя 33,5 % мандатов, затем согласились на 31 % и, наконец, на 30 %. Но главные противники реформы в польском политическом лагере – национал-демократы (эндеки) и восточно-галицийские консерваторы («подоляки») эти цифры категорически отвергали: максимумом, на который они соглашались, было 26,4 % украинцев в сейме. После срыва переговоров об условиях реформы, 3 февраля 1912 г., обструкция возобновилась⁷⁰. Kurjer Lwowski отмечал, что шум был немного меньшим, чем на предыдущих заседаниях, и вызывал интерес разве что на галерке, где собирались зрители⁷¹. Следующая стадия переговоров об условиях реформы началась осенью 1912 г. Наконец к марту 1913 г. компромисс был достигнут: украинцы согласились на получение 27,2 % мест⁷².

В австрийском парламенте, как и в земельном сейме, галицийские украинцы нередко также устраивали обструкции: свистели, кричали, стучали по столам, пели патриотические песни «Ще не вмерла Украина» и «Не пора» на стихи Ивана Франко⁷³. Во время одного из заседаний депутат-радикал Лев Бачиньский случайно задел деревянным обломком от пюпитра словенского коллегу, после чего тот потерял сознание, и в зале началась массовая драка. Этот инцидент пошатнул представление австрийской общественности об украинцах как об угнетенном народе⁷⁴. Но в целом, как подметил В. Витос, в парламенте украинцы действовали «с меньшей наглостью», чем в сейме⁷⁵.

До самого распада Австро-Венгрии избирательная реформа считалась одним из главных достижений украинского движения в Галиции, а устраиваемая в сейме обструкция – эффективным средством на пути к ней. В агитационных брошюрах, издававшихся в канун сеймовых выборов 1913 г., украинские политики писали, что благодаря обструкции «из Вены надавили на польских панов министры, и даже сам император, чтобы польские верховоды навели уже порядок в крае, дав ему новое избирательное право»⁷⁶. Добившись увеличения представительства в краевом парламенте, депутаты от партий украинской ориентации сделали важный шаг на пути к уравнению политических прав русинского и польского населения Галиции, хотя и не сумели до конца преодолеть исторически сложившееся неравноправие двух национальных общин коронной земли Галиция.

Немецкий вопрос в Чехословацкой республике в 1918–1919 гг.⁷⁷

Николай Николаевич Станков

28 октября 1918 г. в Праге Национальный чехословацкий коми-Отет провозгласил образование Чехословацкой республики и заявил о принятии на себя временно функций высшего органа власти. В течение нескольких дней в областях с чешским населением власть перешла в руки местных национальных комитетов. Новое государство возникло в так называемых исторических границах чешских земель, включавших территорию Чехии, Моравии и Силезии, к которым 30 октября присоединилась Словакия. Помимо чехов и словаков в составе республики оказались представители и других национальностей, наиболее многочисленными среди которых были немцы. Немецкое население составляло более 3 млн чел. и большими компактными массами проживало в северо-западной части Чехии, в ряде областей Моравии и Силезии. Немало лиц немецкого происхождения находились в Праге, Брно, Оломоуце, Пльзне и многих других городах. В результате провозглашения Чехословацкой республики немцы, принадлежавшие в старой Австро-Венгрии к господствующей нации, превращались в новом государстве в национальное меньшинство, хотя и достаточно крупное, но политически маловлиятельное. Тем не менее известие о провозглашении Чехословацкой республики было воспринято ими в целом спокойно⁷⁸. Богемские немцы рассчитывали, что перемены коснутся лишь тех территорий, где преобладало чешское население, а им удастся сохранить существующее положение.

Такие настроения не были лишены оснований. По мере развития чешского национально-освободительного движения немецкие политики из Чехии и Моравии, опираясь на поддержку Вены, пытались не допустить включения в состав чехословацкого государства пограничных территорий с преобладавшим там немецким населением. Так, 21 января 1918 г. в ответ на принятие чешскими депутатами рейхсрата Австро-Венгрии Трикраловой декларации, провозглашавшей стремление к созданию самостоятельного чехословацкого государства в границах исторических земель⁷⁹, немецко-богемские депутаты рейхсрата в специальном заявлении решительно отвергли какие-либо притязания чехов на пограничные области, потребовали их отделения и создания автономной провинции Немецкая Богемия (Deutschböhmen). Австро-венгерское правительство удовлетворило это требование и в мае 1918 г. издало постановление о создании такой автономной провинции в составе империи, которое должно было вступить в действие с 1 января 1919 г.⁸⁰ Однако практическая подготовка к созданию провинции Немецкая Богемия столкнулась с множеством трудностей. Новая политическая ситуация требовала сотрудничества немцев Чехии, Моравии и Силезии, что было труднодостижимо в силу особенностей расселения немцев в различных частях земель чешской короны и отсутствия тесных связей между ними. Следует также учитывать и особенности формирования исторического сознания богемских немцев⁸¹, никогда не осознававших себя единой нацией. Кроме того, положение усугублялось наличием разногласий между немецко-богемскими партиями. До начала октября 1918 г. не было понятно, смогут ли они выработать единую политическую линию. Только 4 октября, когда неминуемость распада Австро-Венгрии стала очевидной, немецко-богемские депутаты рейхсрата, представлявшие различные политические партии, договорились сформировать постоянный комитет с целью достижения национального самоопределения для Немецкой Богемии. Итогом соглашения стало заявление, в котором, признавая за всеми народами империи Габсбургов право на национальное самоопределение, депутаты потребовали такого же права для богемских немцев. Они заявили о своей принадлежности к Австрии и о недопустимости включения территорий, населенных немцами, в состав чехословацкого государства⁸².

Одновременно немецко-богемские политики, опасаясь, что австрийские власти не смогут обеспечить осуществление их надежд, обратились за поддержкой к Германии. Они встретили понимание у посла Германской империи в Австро-Венгрии графа Бото фон Веделя. 16 октября 1918 г. он обсудил с посланниками Саксонии и Баварии и военными представителями Германии в Вене создавшееся в Немецкой Богемии положение. Ведель выступил за то, чтобы в случае провозглашения независимости Чехословакии Берлин начал подготовку к военной акции с целью защиты богемских немцев. В противном случае, считал посол, они оказались бы поглощенными новым чехословацким государством, поскольку в силу своего географического положения не смогли бы опереться на Австрию. Помимо необходимости защитить немцев Ведель отметил важность для Германии экономического фактора: приобретения запасов каменного угля в Северной Чехии. Заручившись поддержкой участников совещания, Ведель в тот же день сообщил о своих предложениях рейхсканцлеру Германской империи принцу Максу Баденскому⁸³.

22 октября в Берлин прибыла делегация Временного национального собрания нового немецко-австрийского государства, провозглашенного 21 октября 1918 г. в Вене. В состав делегации входили председатель Временного национального собрания, будущий вицеканцлер Австрийской республики И. Финк и два немецко-богемских депутата – Ф. Лангенхан и Ф. Шрайтер. 22–23 октября во время переговоров в Берлине, а затем 27 октября в Дрездене обсуждались вопросы продовольственных поставок в Австрию, оказания помощи Немецкой Богемии, в том числе и занятия пограничных областей германскими войсками⁸⁴.

29 октября делегация вернулась в Вену, и в тот же день немецко-богемские депутаты австрийского парламента приняли решение о создании в северо-западной части Чехии самостоятельной провинции Немецкая Богемия со столицей в городе Либерец и о ее присоединении к Австрии. Сразу же началось формирование кабинета министров, местных органов управления, добровольческих отрядов – фольксвера, гражданской гвардии – бюргервера и т. д.⁸⁵ Главой правительства – ландесгауптманом – был избран Р. Пахер, который, однако, спустя несколько дней занял должность государственного секретаря по образованию в австрийском правительстве, а место премьер-министра уступил бывшему депутату рейхсрата Р. Лодгману фон Ауэну. Заместителями ландесгауптмана стали лидер немецких социал-демократов в Чехословакии Й. Зелигер и представитель аграрной партии В. Майкснер⁸⁶.

30 октября на заседании Национального собрания Австрии депутат Р. Фрайсслер провозгласил создание еще одной новой провинции – Судетской области (Sudetenland) с центром в Опаве, которая включала часть австрийской Силезии и северной Моравии. В течение последующих трех дней возникло еще две провинции, объявивших о своем присоединении к Австрии: Область Богемского Леса (Böhmerwaldgau) – в юго-западной части Чехии и Немецкая Южная Моравия (Deutschsüdmähren) – в южной Моравии. Вместе эти четыре провинции составляли около трети чешских и моравских земель – 26 тыс. км² с населением около 3 млн чел. Причем две самые значительные из них – Немецкая Богемия (14 464 км² и 2,2 млн чел.) и Судетская область (6534 км² и 680 тыс. чел.)⁸⁷ – не имели общей границы с Австрией, составной частью которой они себя объявили. Но это обстоятельство не смущало немецко-богемских лидеров: они были намерены создать коридор по оси Опава – Оломоуц – Пршеров – Бржецлав – Вена. Кроме того, в перспективе они рассчитывали на объединение Австрии и Германии. В конце 1918 г. идея аншлюса была популярна и в Берлине, и в Вене⁸⁸. Многим казалось, что объединение и создание австро-германского государства, включавшего Немецкую Богемию и Судетскую область, – дело ближайшего будущего. Поэтому не было ничего удивительного в том, что в конце октября – начале ноября 1918 г. руководители Немецкой Богемии неоднократно обращались с просьбой о вооруженной помощи к Германской империи⁸⁹.

В Берлине осторожно относились к просьбам немецко-богемских политиков. 28 октября 1918 г. статс-секретарь министерства иностранных дел Германской империи В. Зольф направил в ставку Верховного командования в Спа телеграмму, выясняя возможность отправки войск в Немецкую Богемию. В тот же день глава Верховного командования сухопутными силами генерал-фельдмаршал П. фон Гинденбург ответил, что войска можно послать, но они будут исполнять только полицейские функции и не могут быть использованы для нападения на защищающих границу чехов. О позиции Верховного командования Зольф доложил на заседании военного кабинета 3 ноября⁹⁰.

Стремительное развитие событий в Германии сделало невозможным осуществление планов богемских немцев. В последние дни октября 1918 г. правительство принца Макса Баденского столкнулось с множеством проблем: военное поражение на фронте, политическая блокада и усиливавшееся давление со стороны Антанты и США. А 9 ноября революционная волна смела кайзеровский режим, и Германия была провозглашена республикой. Правительство социал-демократа Ф. Эберта, стремясь произвести благоприятное впечатление на участников предстоящей мирной конференции, пыталось представить Германию как новое государство, созданное в результате демократической революции, порвавшее со старыми имперскими традициями, выступающее за мирные и добрососедские отношения.

Чехословацкие власти со своей стороны также были заинтересованы в том, чтобы предстать на будущей мирной конференции в выгодном свете. Развитие событий в пограничье, образование немецких провинций в октябре-ноябре 1918 г. вызвало тревогу чехословацких политических лидеров. Они решительно выступали за сохранение единства чешских земель, доказывали, что нельзя решать проблему немецкого меньшинства в ущерб чешскому большинству⁹¹. По мнению правящих кругов Чехословакии, наилучшим способом урегулирования сложной ситуации могло бы стать компромиссное соглашение с немецко-богемскими лидерами. Такой вариант способствовал бы как внутриполитической стабилизации, так и росту международного престижа нового государства. Немецко-богемский вопрос обсуждался во время переговоров Э. Бенеша как представителя зарубежного сопротивления с делегацией пражского Национального комитета во главе с К. Крамаржем в Женеве в конце октября 1918 г. Бенеш призывал действовать осмотрительно, чтобы на международной арене не возникло осложнений при определении границ чехословацкого государства. Речь шла о сохранении старых исторических границ чешской короны, а следовательно, включавших территории с немецкоязычным населением. Учитывая это обстоятельство, чехословацкие лидеры договорились в будущем правительстве предложить богемским немцам пост министра⁹². Т. Г. Масарик, находившийся в то время в США, призывал не торопиться с установлением чешского языка в качестве государственного, не провоцировать немцев, не допускать никакой «мелочности», способной вызвать их раздражение⁹³. 29 октября Масарик телеграфировал Бенешу: «Необходимо договариваться с нашими немцами, чтобы они приняли наше государство, которое будет не националистическим, а современным, прогрессивным и демократическим»⁹⁴.

Немецко-богемские лидеры решились на переговоры с Прагой. К этому их подталкивало резко ухудшившееся экономическое положение в пограничных областях. 30 октября для переговоров с деятелями Национального комитета в Прагу прибыл Р. Лодгман. С самого начала переговоров стало очевидно, что найти платформу для сближения сложно. Позиции сторон слишком разнились и во многом были непримиримыми. Лодгман исходил из того, что Немецкая Богемия является составной частью Немецкой Австрии, и считал, что настоящие переговоры должны рассматриваться как переговоры между представителями двух различных государств. Он даже составил проект договора между правительством Немецкой Богемии и пражским Национальным комитетом⁹⁵. Лидеры Национального комитета со своей стороны призывали немцев к сотрудничеству в рамках Чехословацкой республики. Заявления Лодгмана о том, что окончательное решение о статусе Немецкой Богемии и границах Чехословакии будет принято на предстоящей мирной конференции и что немцы имеют такое же законное право на создание собственного правительства, как и чехи, фактически заводили переговоры в тупик. Лодгман также отклонил предложение чехословацкой стороны прислать представителей от немцев в Национальный комитет и в Революционное национальное собрание. Он настаивал, чтобы Национальный комитет признал правительство Немецкой Богемии и вел переговоры с ним как с равным партнером. На это чехословацкие представители ответили, что они не признают правительство Немецкой Богемии и не намерены вступать с ним переговоры⁹⁶.

Однако неудачная миссия Лодгмана еще не означала, что немецко-богемские лидеры полностью отказались от переговоров с пражским Национальным комитетом. 4 ноября в Прагу прибыл заместитель лан-десгауптмана Немецкой Богемии, глава немецких социал-демократов Й. Зелигер. Его визит был связан с надеждой получить от чехословацкой стороны помощь в решении различных хозяйственных проблем, и прежде всего в вопросах снабжения продовольствием. От обсуждения политических проблем он хотел уклониться и предложил исходить из реального положения дел вплоть до окончательного решения мирной конференции. По мнению Зелигера, существовало два правительства – чехословацкое и немецко-богемское – и переговоры между ними должны вестись на равноправной основе. Это заявление вызвало отрицательную реакцию чехословацкой стороны. В ходе переговоров Зелигер обвинил руководителей Национального комитета в том, что они хотят голодом вынудить немцев к уступчивости. Ответ А. Рашина был лаконичным: «С мятежниками переговоры не ведем!» Переговоры сорвались. Разочарованный Зелигер на автомобиле, предоставленном Национальным комитетом, покинул Прагу⁹⁷.

После безуспешных попыток добиться согласия немецко-богемских лидеров на включение немецких областей в состав чехословацкого государства Национальный комитет начал подготовку к военной акции. Положение в немецких провинциях было непростым. Кроме немцев в этих областях проживали чехи, которые, с одной стороны, испытывали притеснения со стороны местных немецких властей, а с другой – несли все тяготы и лишения в результате блокирования Прагой этих провинций. К ней они обращались за помощью⁹⁸.

С оккупацией Северной Чехии, немецкой части Моравии и Силезии правительство торопило также и представительство ЧСР в Австрии. Заместитель полномочного представителя Чехословакии в Вене Р. Флидер писал председателю правительства К. Крамаржу, что эти области чехословацкие войска должны занять до парламентских выборов в Немецкой Австрии, назначенных на начало 1919 г. Если бы немецкое население приграничных областей приняло участие в выборах, Чехословакия на мирной конференции столкнулась бы с множеством проблем, а Антанта ничем не могла бы помочь⁹⁹.

В ноябре 1918 г. под предлогом оказания Австрией и Германией военной помощи Немецкой Богемии, Судетской области и Немецкой Южной Моравии¹⁰⁰ чехословацкие власти направили в пограничье воинские части. В их состав входили вернувшиеся из Франции и Италии легионеры, активисты «Сокола», к которым присоединились и местные чехи-добровольцы¹⁰¹. В конце ноября они заняли центр Северочешского буроугольного бассейна город Мост, где дело дошло до перестрелки¹⁰². Погибли девять чехов и один немец. Это было первое и самое значительное вооруженное столкновение. Дальнейшее продвижение чехословацких войск происходило без боя: фольксвер оказался неспособным оказать серьезное сопротивление. Правительство Немецкой Богемии, не дожидаясь захвата столицы провинции, 11 декабря покинуло Либерец. К концу декабря 1918 г. пограничные области Чехии и Моравии были заняты чехословацкими войсками.

Протесты правительств немецких провинций не были услышаны: кроме Вены никто не оказал им никакой поддержки. 22 ноября 1918 г. Национальное собрание Немецкой Австрии приняло закон о включении в ее состав четырех указанных немецких автономий и городов Брно, Йиглава и Оломоуц¹⁰³. Правда, во время встречи с Р. Флидером 28 ноября государственный секретарь иностранных дел Австрии О. Бауэр заявил, что решение о городах Брно, Йиглава и Оломоуц «останется на бумаге»; социал-демократы не имели достаточного влияния, чтобы воспрепятствовать этому решению. Бауэр понимал, что немцы не получат и всю Северную Чехию, но они должны сохранить за собой все, что смогут. Из беседы с Бауэром Флидер пришел к выводу, что проблема Немецкой Богемии является главной для Вены, и австрийская дипломатия предпримет все возможное, чтобы помешать ее решению в интересах Чехословакии¹⁰⁴. 17 декабря Бауэр направил участникам предстоящей мирной конференции ноту, протестуя против чехословацкой оккупации приграничных областей и требуя решить вопрос об их принадлежности путем проведения плебисцита или арбитража¹⁰⁵.

Германия спокойно отнеслась к занятию чехословацкими войсками пограничных областей. Не оказала она поддержки и эмигрантскому правительству Немецкой Богемии, которое надеялось обосноваться в Цвиккау или Дрездене. В Саксонии и самого Лодгмана, и его кабинет приняли весьма прохладно, впрочем, как и в Баварии, куда они после этого отправились. Германия накануне Парижской мирной конференции опасалась обвинений в открытой поддержке немецкого национального движения в Чехословакии. Столкнувшись с таким отношением к себе в Германии, правительство Лодгмана переехало в Вену. Столица Австрии стала центром немецко-богемской эмиграции, которая считала, что еще не все потеряно, и была намерена продолжать борьбу.

Но не все богемские немцы разделяли позицию Лодгмана и его единомышленников. Часть их возлагала надежды на президента Масарика, который только 20 декабря вернулся в Прагу из-за границы, откуда во время войны руководил борьбой за независимость Чехословакии. 21 декабря 1918 г. издававшаяся в Праге немецкая газета «Bohemia» опубликовала «Открытое письмо президенту республики», в котором приветствовалось возвращение Масарика на родину, подчеркивалось доверие к нему немцев и выражалась надежда, что их права будут защищены¹⁰⁶.

23 декабря президент по приглашению пражских немцев посетил Немецкий театр, где в его честь была дана опера Бетховена «Фиделио». Очевидно, выбор оперы был не случаен и имел политический подтекст. Победа над произволом и торжество справедливости, венчавшие действо на сцене театра, выражали надежду, что с возвращением Масарика то же произойдет и в отношении богемских немцев. После спектакля президент поблагодарил пражских немцев за доверие и заверил, что в новом государстве немцы будут полностью равноправными¹⁰⁷.

Накануне нового, 1919 года Масарик принял редакторов немецких газет «Bohemia», «Prager Tagblatt» и «Montagsblatt». Редактор «Prager Tagblatt» Блау предложил президенту вступить в диалог с богемскими немцами. Сам Блау вызвался быть посредником, чтобы подготовить встречу с Лодгманом¹⁰⁸. 16 января Блау сообщил президенту, что Лодгман согласился на встречу, но при условии, что она пройдет в обстановке секретности. Однако произошла утечка информации, и 18 января «Prager Tagblatt» опубликовала заявление Зелигера, что переговоры Лодгмана с Масариком исключаются¹⁰⁹. Немецко-богемские политики боялись, что переговоры с Прагой до подписания мирных договоров могут быть интерпретированы как признание ими чехословацкого государства.

Тем не менее 16 января 1919 г. Масарик имел продолжительную беседу с одним из лидеров Немецкой христианско-социальной партии профессором Р. Майр-Хартингом о возможности и способах примирения чехов и немцев. В качестве первого шага предполагалось начать переговоры с пражскими, пльзенскими, брненскими, оломоуцкими и будейовицкими немцами. Президент высказал намерение в ближайшее время назначить немца министром без портфеля. В то время этот замысел не удалось осуществить. Вместе с тем было очевидно отсутствие единства среди богемских немцев. На это обращал внимание и германский посол в Вене Ведель в донесении в Берлин в начале января 1919 г. Он отметил, что часть богемских немцев склоняется к сотрудничеству с Прагой (прежде всего речь шла о промышленниках, которые, руководствуясь экономическими интересами, предпочитали, чтобы приграничные территории остались в составе ЧСР)¹¹⁰.

В интервью нидерландской газете «De Telegraaf» 26 января 1919 г. Масарик не без оснований заявил, что пражские немцы выразили ему «полное доверие» и что из разных мест от немцев поступают пожелания о присоединении Немецкой Богемии к чехословацкому государству¹¹¹. Президент также подчеркнул, что Франция и Великобритания признали исторические границы Чехословакии¹¹².

Французское правительство еще 28 сентября 1918 г. подписало договор с Чехословакией и обязалось «поддерживать восстановление независимого чехословацкого государства в границах его бывших исторических земель»¹¹³. При этом, правда, в Праге и тем более в Париже не вполне отчетливо представляли, до каких пределов простираются «исторические границы».

Совет министров ЧСР на заседании 2 января 1919 г. пытался определить границы территории, на включение которой в состав республики должна была настаивать чехословацкая делегация на мирной конференции. Руководитель комитета по подготовке к мирной конференции В. Славик предложил правительству рассмотреть следующие четыре варианта.

Первый вариант предусматривал минимальные требования: передачу в районе Кладска (Глатца) только чешских населенных пунктов у Находа и городка Миттельвальде; в Верхней Силезии – чешской части в районе Ратибора и узкого предполья у Богумина. В таком случае население ЧСР составило бы 13 850 559 чел., из них 58 % – чехи и словаки и 26 % – немцы. Но если бы район Кладска достался Германии, то ее территория вклинилась бы между Чехословакией и Польшей, что с военно-стратегической точки зрения было чрезвычайно опасно. Кроме того, ЧСР лишалась значительных угольных запасов в Верхней Силезии, возникали серьезные проблемы с транспортным сообщением со странами Восточной и Западной Европы¹¹⁴.

Второй вариант предусматривал расширение чехословацкой территории до Лужиц. ЧСР приобретала бы шлукновский выступ, район Кладска (без города Нова Руда), благодаря чему было бы обеспечено тесное польско-чехословацкое соседство, стал бы невозможен между ними германский клин, решалась бы проблема железнодорожного сообщения с восточноевропейскими странами. Кроме того, ЧСР получила бы значительную часть верхнесилезского угольного бассейна. Но при этом чехословацкое государство поглощало бы значительную часть немецкого и польского населения¹¹⁵.

Третий вариант предусматривал расширение чехословацкой территории в Верхней Силезии, а также на юге Словакии.

Наконец, четвертый вариант включал максимальные требования, которые могла выдвинуть Чехословакия: передачу всей системы коммуникаций в Верхней Силезии и северо-восточной части Венгрии (от Мишкольца до Чопа)¹¹⁶. Исходя из стратегических и экономических интересов чехословацкого государства, последний вариант, по мнению экспертов, был идеален. Но при этом в составе республики резко увеличивалась численность немцев, венгров и поляков. Чехи и словаки составили бы всего 50,5 % населения ЧСР, немцы – 28,3 %, венгры – 10 %, поляки – 7,2 %¹¹⁷. Поэтому эксперты отдавали предпочтение второму или третьему вариантам, которые обеспечивали вполне благоприятные условия для развития чехословацкого государства. Численность чехов и словаков в данном случае составляла бы 55,5 – 55,9 %, а немцев – не более 27,5 %¹¹⁸.

В результате продолжительного обсуждения предложений экспертов совет министров, в заседании которого во второй половине дня 2 января приняли участие президент Т. Г. Масарик, председатель Революционного национального собрания Ф. Томашек и председатели депутатских партийных клубов, пришел к выводу о необходимости комбинирования второго и третьего вариантов таким образом, чтобы, с одной стороны, обеспечить сохранение исторических границ с учетом экономических и стратегических интересов ЧСР, а, с другой, – не допустить чрезмерного увеличения национальных меньшинств, способных подорвать внутриполитическую стабильность государства¹¹⁹.

В первую очередь Прага стремилась во что бы то ни стало добиться согласия Парижской мирной конференции на включение в состав ЧСР пограничных областей Чехии, Моравии и Силезии, населенных преимущественно немцами. В ряде меморандумов по территориальным вопросам, представленных на конференции¹²⁰, и в пространном выступлении министра иностранных дел ЧСР Бенеша в «совете десяти» 5 февраля чехословацкая сторона настаивала на том, что Чехия, Моравия и Австрийская Силезия «составляют в географическом и этнографическом отношении единое целое» и не могут быть разделены. Бенеш уверял, что данные австрийской официальной статистики о численности немцев в указанных областях сильно преувеличены, а наличие их в чешских землях – это результат немецкой колонизации. Особое внимание Бенеш уделил экономической стороне вопроса. В немецко-богемских районах была сконцентрирована почти вся жизненно важная для Чехословакии промышленность. Центр же страны был в основном аграрным. Обе части находились в тесной зависимости друг от друга и составляли экономически единое пространство. Бенеш обосновывал будущую передачу пограничных областей Чехословакии также и стратегическими соображениями: необходимостью естественных границ, чтобы не допустить укрепления немцев на незащищенной равнине в 60 км от Праги. Чехословацкий министр убеждал совет в том, что сами богемские немцы «прекрасно понимают свое положение» и «вполне отдают себе отчет в том, что они должны остаться в Чехии», что инициатива отделения исходит от «кучки пангермански настроенных агитаторов из Вены»¹²¹.

Бенеш подчеркивал в выступлении, что чехам чужд национализм, что в течение трех лет они вели борьбу против Центральных держав за свободу и демократию и что идеи национальной свободы и демократии для них неразделимы¹²². Он уверял, что Чехословакия является «островом спокойствия» в охваченной революционным пожаром Центральной Европе, что удовлетворение ее притязаний будет служить не только укреплению ЧСР, но и стабилизации обстановки в регионе¹²³.

Однако Бенеш, без сомнения, покривил душой, назвав страну «островом спокойствия». В пограничных областях обстановка оставалась тревожной. Частыми были столкновения между немецким населением и чешскими военнослужащими. После занятия пограничья там была запрещена германская и австрийская символика. Демонтировались памятники императору Иосифу II, которые имелись во всех населенных пунктах, где проживали немцы. Все это использовали в своих целях немецко-богемские политики. Они упрекали чехословацкие власти в «варварстве», уничтожении «памятников немецкой культуры», ущемлении самых святых национальных чувств. Сообщения о конфликтах в пограничье усиливали антинемецкие настроения в чешской среде. Чувства мести и ненависти охватывали все более широкие слои как чешского, так и немецкого населения¹²⁴. С начала 1919 г. в пограничных областях начали создаваться нелегальные организации, провозглашавшие своей целью освобождение немцев пограничья¹²⁵. Многие богемские немцы, особенно бывшие военнослужащие австро-венгерской армии, выехали в Австрию и Германию и приступили к созданию там собственных военных подразделений – «судето-немецких батальонов», «немецко-богемских» и «южноморавских легионов»¹²⁶. В Австрии нашли пристанище и подразделения фольсквера¹²⁷.

С началом Парижской мирной конференции активизировалось эмигрантское правительство Немецкой Богемии во главе с Лодгманом, развернувшее из Вены кампанию против присоединения немецких областей к Чехословакии и обратившееся за помощью ко многим государствам. Особые надежды немецко-богемские лидеры возлагали на Австрию и Германию. Но Германия, проигравшая Первую мировую войну, не могла вмешиваться в этот вопрос и оказывать активную поддержку. Вена проявила больший интерес к судьбе богемских немцев. Австрийское правительство рассматривало населенные немцами пограничные области Чехии, Моравии и Силезии как собственную территорию. Когда чехословацкие войска в конце 1918 г. заняли эти области, оно, как указывалось выше, неоднократно выражало протест, требуя решить вопрос об их принадлежности путем проведения плебисцита или арбитража¹²⁸. Австрийские власти тесно сотрудничали с эмигрантскими правительствами богемских и моравских немцев. По сведениям чехословацкой военной комиссии в Вене, только с 14 декабря 1918 г. по 9 января 1919 г. Австрия передала правительству Немецкой Богемии свыше 5 млн крон¹²⁹. Депутаты Немецкой Богемии, Судетской области, Немецкой Южной Моравии и Области Богемского Леса оставались в составе национального собрания Австрии вплоть до подписания 10 сентября 1919 г. Сен-Жерменского договора. Австрийское правительство взяло на себя ответственность представлять требования богемских, судетских и моравских немцев на мирной конференции и оказывало им всемерную помощь. Вена финансировала пропагандистскую деятельность эмигрантского правительства Немецкой Богемии¹³⁰. Из Австрии переправлялись в Чехословакию тысячи листовок. В них выдвигалось требование очистить пограничные области от чехословацких войск, выражалась надежда, что Парижская мирная конференция решит вопрос в пользу немцев¹³¹.

Значительного размаха агитация достигла перед выборами в Национальное собрание Австрийской республики, назначенными на 16 февраля 1919 г. Немецко-богемская эмиграция намерена была добиться права немцев в Чехословакии участвовать в этих выборах и тем самым подтвердить, что пограничные области являются составной частью Австрии. Интерес к выборам в австрийский парламент среди богемских немцев был большой. О них говорили на всех собраниях и писали во всех выходивших в Чехословакии немецких газетах. Подготовка к выборам шла полным ходом, но чехословацкое правительство запретило проводить их на территории республики. Местные власти получили указания из Праги пресекать любые попытки открытого или нелегального голосования¹³². Вена предложила немецко-богемским партиям кооптировать депутатов в Национальное собрание Немецкой Австрии, исходя из итогов выборов в рейхсрат в 1911 г. Это предложение было выгодно буржуазным партиям, но не отвечало интересам социал-демократов, чьи позиции в последние годы значительно усилились. Немецко-богемские социал-демократы решили не посылать своих депутатов в Национальное собрание Австрии и на 4 марта назначили всеобщую забастовку, призвав население к массовым демонстрациям за право немцев на самоопределение¹³³.

4 марта 1919 г. в ряде пограничных городов состоялись массовые выступления, участники которых протестовали против запрета выборов в австрийский парламент и требовали права на национальное самоопределение. Й. Зелигер, выступая на митинге в Теплице, заявил: «Судьбу Немецкой Богемии будет решать не созванная в Париже конференция, а мы сами по взаимному согласию с революционными народами всей Европы и, как мы надеемся, вместе с революционным чешским народом <…>. Поэтому мы будем упорно продолжать нашу борьбу за самоопределение, к которой нас вынудили. Мы клянемся сохранить верность нашим братьям и сестрам в Немецкой Австрии, вместе с которыми мы делили горести и радости. Мы желаем вместе с ними влиться в великую, свободную, социалистическую Германию!»¹³⁴ В нескольких городах демонстрации переросли в вооруженные столкновения. Чехословацкая полиция открыла по демонстрантам огонь. В результате столкновений 53 немца были убиты, многие ранены. В опубликованных списках убитых значились женщины и подростки-школьники. Погибли пятеро чехов, причем из них четыре женщины¹³⁵.

В тот же день в Праге состоялось заседание правительства ЧСР, на котором министр внутренних дел А. Швегла доложил о событиях в пограничье. Совет министров наметил меры для восстановления порядка. В случае необходимости допускалось и введение в отдельных районах осадного положения¹³⁶.

Чехословацкие власти были встревожены. Немецко-богемский вопрос продолжал обостряться в то время, как Бенеш на Парижской мирной конференции прилагал столько усилий, чтобы создать имидж спокойной Чехословакии. Информация о событиях в ЧСР стала подвергаться цензуре. 28 февраля было запрещено издание в Праге немецкой газеты «Bohemia».

Немецко-богемские лидеры еще сильнее активизировали деятельность, апеллируя к державам Антанты, президенту США В. Вильсону, другим участникам Парижской конференции и всем, кто мог оказать хоть какое-либо влияние на правительство Чехословакии в решении немецкого вопроса. В марте 1919 г. представители Немецкой Богемии, Немецкой Южной Моравии и Области Богемского Леса добились встречи с прибывшим в Вену советником президента США проф. А. Кулиджем и информировали его о положении немецкого населения в пограничных округах Чехии и Моравии¹³⁷.

Немецко-богемские политики установили также контакты с военными миссиями Великобритании и Италии в Вене и убеждали их руководителей, что немцы в Чехословакии не смирились с властью Праги и немецкий вопрос там может быть решен только на основе права на самоопределение наций¹³⁸. Французскому посланнику в Вене А. Аллизе Лодгман представил план нейтрализации Немецкой Богемии и Судетской области¹³⁹. В Праге аналогичные проекты нейтрализации были переданы дипломатическим представителям США, Франции и Великобритании. В частности, поверенному в делах Великобритании в Праге было предложено провозгласить Судетскую область вместе с Моравско-Остравской промышленной областью самостоятельным государством под британским протекторатом. Как отмечал австрийский историк П. Молиш, британский дипломат проявил к этому плану определенный интерес¹⁴⁰.

В то время как немецко-богемские политики вели переговоры в Германии, на Парижской мирной конференции судьба Немецкой Богемии и Судетской области была уже решена. Задача определения границы между Чехословакией и Германией возлагалась на комиссию по чехословацким делам во главе с опытным французским дипломатом Ж. Камбоном. В течение февраля и марта она выполнила эту работу, и 1 апреля Камбон представил Совету министров иностранных дел доклад комиссии, рекомендовав сохранить исторические границы с учетом незначительных изменений. Чехословакия получала некоторые территориальные приращения в районе Глатца (Кладска) в обмен на получение Германией области вокруг Фридланда¹⁴¹.

С критической оценкой предложений комиссии выступил государственный секретарь США Р. Лансинг. Он обратил внимание Совета министров на то, что в этих рекомендациях игнорировался принцип национального самоопределения, и потребовал провести плебисцит в районах Румбурка и Аша. Лансингу возразил Камбон, который подчеркивал, что новые государства должны быть поставлены в такие условия, которые позволили бы им выжить. Его поддержал французский министр иностранных дел С. Пишон, заявив, что Германия, все еще остающаяся страной, представляющей угрозу, не может укрепляться за счет бывших владений австро-венгерской монархии, тем более что они были бы отняты у Чехословакии – союзницы Франции. И если Америка отказывается принять во внимание соображения национальной безопасности, то Франция не собирается ими пренебрегать¹⁴². Так и не сформулировав своих рекомендаций, Совет министров 2 апреля представил проект решения о границах «совету четырех».

4 апреля «совет четырех» рассмотрел вопрос о германо-чехословацкой границе. Председатель конференции, премьер-министр Франции Ж. Клемансо, отверг все предлагаемые варианты территориальных изменений, предложив сохранить исторические границы. Что же касается возможности изменения линии границы, то Клемансо высказался за эвентуальную передачу такого права Германии и Чехословакии, чтобы позже они сами приняли решение на этот счет. Д. Ллойд Джордж и полковник Э. Хауз, представлявший заболевшего Вильсона, согласились с предложением Клемансо¹⁴³. Примечательно, что никто из участников конференции не ставил вопрос об отделении Немецкой Богемии или Судетской области от Чехословакии, даже те представители США и Великобритании, которые оспаривали некоторые территориальные требования чехословацкой делегации и поддерживавших ее французов. Речь шла лишь об уступках в пользу Германии отдельных городов или других населенных пунктов и прилегавших к ним районов. США и Антанта остались глухи к призывам немецко-богемских лидеров. Правда, «совет четырех» поручил комиссиям по чехословацким и польским делам еще раз проверить представленный проект и выработать совместные рекомендации о германо-польско-чехословацкой границе в Верхней Силезии¹⁴⁴. Но это уже не могло оказать решающего влияния на судьбу богемских немцев. 24 апреля швейцарский посланник в Вене Ш. Буркар, ссылаясь на А. Аллизе, сообщал в Берн, что «границы Чехословакии установлены окончательно, Немецкая Богемия включена в состав нового государства»¹⁴⁵. 6 мая Бенеш телеграфировал Масарику: «Германия вынуждена будет полностью признать все, что нам передает конференция»¹⁴⁶. Таким образом, еще до того, как германская делегация появилась на конференции, вопрос о германо-чехословацкой границе был решен.

28 июня 1919 г. в Версале был подписан мирный договор с Германией. Ряд статей Версальского договора непосредственно касался Чехословакии. В ст. 81 Германия признавала полную независимость ЧСР и соглашалась с границами чехословацкого государства, как их определили союзные державы¹⁴⁷. В ст. 82 отмечалось: «Граница между Германией и чехословацким государством будет определяться бывшей границей между Австро-Венгрией и Германской империей, как она существовала к 3 августа 1914 г.»¹⁴⁸. Согласно ст. 83 Германия отказывалась в пользу Чехословакии от части территории в Верхней Силезии. Южная часть округа Ратибор – Глубчице отходила к Чехословакии, а в северной части предполагалось провести плебисцит. Ст. 84 договора объявляла германских граждан, живущих на какой-либо территории, признанной частью ЧСР, чехословацкими гражданами. Следующая статья предоставляла право оптации в течение 2 лет немцам в ЧСР и чехам и словакам в Германии с переездом в страну в соответствии с принятым гражданством¹⁴⁹.

Версальский договор не оставлял никаких надежд на присоединение Немецкой Богемии и Судетской области к Германии. Но их эмигрантские правительства считали, что проблема немцев в Чехословакии еще не решена окончательно. Они продолжали выступать за присоединение к Австрийской республике. Лидеры эмигрантских правительств вошли в официальную делегацию Австрии на мирной конференции и в ее составе 14 мая прибыли в Париж. Правда, канцлер Австрии К. Реннер, осведомленный об условиях мирного договора с Германией, очевидно, понимал неизбежность утраты немецко-богемской и судетско-немецкой провинций. Заместитель крайсгауптмана (главы правительства) Немецкой Южной Моравии И. Ольдофреди вспоминал, что, когда австрийская делегация еще только направлялась в Париж и не было известно ни одной строки проекта мирного договора с Австрией, Реннер, пригласив в свой салон-вагон представителей немецких провинций в Чехии, Моравии и Силезии, во время беседы к лидерам Немецкой Богемии (Лодгману и Зелигеру) и Судетской области (Фрайсслеру) почти не обращался. Как отмечал Ольдофреди, «эти земли – Немецкую Богемию и Судетскую область, казалось, он рассматривал как отошедшие к Чехословакии. Менее отчаянным ему казалось положение Южной Чехии и Южной Моравии»¹⁵⁰. И тем не менее австрийское правительство выступило в защиту всех немецких провинций. 7 июня в Национальном собрании Бауэр высказался против многих пунктов проекта мирного договора, врученного австрийской делегации 2 июня в Париже и в первую очередь против передачи Чехословакии населенных немцами пограничных районов. Он настаивал на том, чтобы население этих областей само определилось путем плебисцита¹⁵¹.

10 июня австрийское правительство направило мирной конференции ноту, в которой указывалось, что предлагаемые союзниками условия мирного договора не оставили Немецкой Австрии ее коренную территорию в размерах, обеспечивающих нормальное существование. Отторжение немецких областей Чехии, Моравии и Австрийской Силезии и части Нижней Австрии нанесет непоправимый ущерб экономике страны и сделает невозможным ее самостоятельное развитие. В ноте также указывалось, что предложение союзников присоединить «сплошные территории, населенные почти тремя миллионами немцев, живущих плотными поселениями», противоречит праву наций на самоопределение¹⁵².

В тот же день, 10 июня, немецкие политики из Чехословакии были приглашены для беседы с участником американской делегации полковником Тэйлором. Он заявил, что, по мнению американской делегации, «в немецко-богемском вопросе еще нет ясности», и попросил проинформировать его. Беседа с Тэйлором обнадежила немецких лидеров¹⁵³ и, видимо, побудила их 15 июня обратиться к мирной конференции с меморандумом, в котором подчеркивалось, что Чехословакия могла бы благополучно развиваться и без приграничных областей, населенных немцами, что подобное присоединение противоречит принципу самоопределения наций, что тем самым «державы создают в центре Европы очаг гражданской войны, который может стать более опасным для всего мира и его общественного развития, чем постоянное брожение на Балканах». В меморандуме предлагалось создать в пограничных с ЧСР областях нейтральные международные зоны, в частности в районе Остравы¹⁵⁴. Однако ни этот меморандум, ни последующая переписка Реннера с мирной конференцией, в которой он продолжал настаивать на соблюдении принципа национального самоопределения, не оказали какого-либо влияния на решения, принятые в Париже.

Тем временем в чехословацком пограничье произошло важное событие: 16 июня 1919 г. местное немецкое население приняло участие в муниципальных выборах, состоявшихся на всей территории Чехословакии. Этот акт был продиктован, в первую очередь, опасениями, что в случае бойкота выборов в местные представительные органы пограничья будут избраны чехи. Не случайно накануне выборов немецкие политические партии поспешили заявить, что участие в выборах не является шагом к сотрудничеству с чехословацким государством. Тем не менее оно все же означало своего рода поддержку политической акции чехословацкого правительства, само по себе стало фактом признания нового государства¹⁵⁵. Во всяком случае, чехословацкое руководство расценило это именно так, и Бенеш в Париже не замедлил воспользоваться этим обстоятельством¹⁵⁶.

Понимая, что Германия не сможет оказать существенную помощь в борьбе за независимость немецких провинций, все больше немецко-богемских политиков склонялись к тому, чтобы ограничиться требованиями автономии в рамках Чехословакии. Глава британской военной миссии Т. Канингем сообщал из Вены, что среди немецко-богемских политиков произошел раскол и во главе с Лодгманом образовалась группа, которая могла бы согласиться на автономию в рамках Чехословацкой республики. Но вторая группа, руководимая Ф. Лангенханом, настаивает на аншлюсе и не соглашается на автономию¹⁵⁷. 28 июня либерецкая газета «Reichenberger Deutsche Volkszeitung» опубликовала программу Немецкой национальной партии. Пункт 14-й содержал требования богемских немцев на тот случай, если они «все же будут вынуждены остаться в Чехословацкой республике». Они сводились к предоставлению провинции Немецкой Богемии территориальной автономии со своим парламентом и правительством, созданию на ее территории собственных военных формирований, пропорциональному немецкому представительству в Национальном собрании, правительстве и Верховном суде ЧСР, созданию немецких отделов в министерствах и немецкого сената в Верховном суде, развитию немецкого образования и т. д.¹⁵⁸.

Видимо, в то же время происходили перемены во взглядах на немецко-богемский вопрос и в Вене. Как сообщал Канингем в вышеупомянутом донесении от 1 июля, государственный секретарь Бауэр, по его мнению, «не поддерживает группу Лангенхана»¹⁵⁹. Австрия вынуждена была смириться с утратой Судетской области и Немецкой Богемии. Правда, Реннер еще надеялся, что его правительство сможет повлиять на решения мирной конференции относительно немецких областей вдоль границы с Австрией в Южной Чехии и Моравии. Но государства Антанты не склонны были идти на уступки. Кроме того, немецкое национальное движение на юге не было столь сильным, как на севере, в Немецкой Богемии и Судетской области. Власти Верхней Австрии в Линце не проявили заметного стремления включить в свою землю Область Богемского Леса¹⁶⁰. Большая поддержка была оказана нижнеавстрийскими властями немцам Южной Моравии. Правда, инициатива при этом исходила главным образом из Вены¹⁶¹.

Мирный договор с Австрией был подписан 10 сентября 1919 г. в Сен-Жермен-ан-Ле. Австрия признавала полную независимость чехословацкого государства и его границы. Бывшие австрийские провинции в Чехии, Моравии и Силезии отошли к Чехословакии¹⁶². Тогда же, 10 сентября, в Сен-Жермене союзники подписали с Чехословакией договор о национальных меньшинствах, который гарантировал защиту и равенство перед законом всем гражданам ЧСР, «независимо от их происхождения <…>, языка, расы или религии». В случае нарушения прав национальных меньшинств они могли обращаться в Лигу Наций¹⁶³.

После подписания Сен-Жерменского договора на территории Австрии прекратили существование все эмигрантские правительства¹⁶⁴. Депутаты из этих областей должны были покинуть Национальное собрание Австрийской республики. Судето-немецкие батальоны распускались. Правительство Чехословакии разрешило вернуться из Вены немецко-богемским лидерам.

В начале октября 1919 г. прибывший из Вены Лодгман, выступая перед немецким населением в Усти-над-Лабем, провозгласил, что теперь не может быть немецко-богемской политики, а должна быть только судето-немецкая, предполагающая теснейшее единство всех немецких партий. Применительно ко всем немцам Чехословакии термин «судето-немецкий» был менее точен, чем «немецко-богемский». Настоящими судетскими немцами были только те, кто жил в Судетских горах¹⁶⁵. Однако заявление Лодгмана отразило перемены в его политике после подписания Версальского и Сен-Жерменского договоров, что было связано с коренным изменением положения немцев в Чехословакии. Стало очевидным, что немцы Чехии, Моравии и Силезии останутся национальным меньшинством в чехословацком государстве. В новых условиях встала задача объединения всех немцев в ЧСР для того, чтобы достичь автономии и создать наиболее благоприятные условия для национального развития. В этой связи замена термина «немецко-богемский» на «судето-немецкий» не была случайной. Если термины «Немецкая Богемия», «немецко-богемский» акцентировали внимание на том, что немцы являются жителями Богемии (Чехии), то определение «судето-немецкий» подчеркивало их общее немецкое происхождение. Немецкий вопрос в Чехословакии вступал в новую фазу.

Болгарские турки в условиях модернизационных вызовов первой половины ХХ в.¹⁶⁶

Татьяна Викторовна Волокитина

Среди мусульман Болгарии, традиционно отличавшихся значительной численностью и сложным составом, наиболее крупной являлась меньшинственная группа, определяемая этнонимом «болгарские турки». Наряду с ними в мусульманскую общность входили болгары-магометане, или помаки¹⁶⁷, татары, гагаузы, частично цыгане. В качестве отправной точки при подсчете численности болгарских мусульман исследователи, как правило, обращаются к первой официальной переписи населения Княжества Болгария 1880 г., по которой мусульмане составляли почти треть населения (750 тыс., или 28 %)¹⁶⁸.

Основными местами расселения тюркоязычных мусульман, то есть тех, для которых турецкий язык был родным или разговорным, были северные, часть центральных и юго-восточных районов страны – Шуменская, Старо-Загорская, Бургасская, Плевенская и Пловдивская области. Помаки сосредоточивались в основном в Родопских горах на сопредельной с Грецией южной территории Княжества. Отдельные анклавы их имелись и в центральных районах (горный массив Стара Планина).

Болгарские мусульмане обосновалась на юго-восточном фланге христианского мира, на границе Запада и Востока, в тысячелетней контактной зоне противостоявших и взаимно дополнявших друг друга культур, где сложилась и действовала Балканская модель мира с присущей ей полиэтничностью и отсутствием массового образования¹⁶⁹.

Коллапс многонациональной Османской империи и установление новых государственных границ наиболее ощутимо затронул судьбу болгарских турок: продолжая испытывать воздействие достаточно живучей и сильной балканской матрицы, по которой «штамповался» образ жизни homo balkanicus традиционного общества¹⁷⁰, принадлежа к другому культурному кругу и исповедуя другую религию, нежели основное население, они оказались в изоляции от своего основного массива, существовали как рудимент в чужом окружении.

Освобождение Болгарии в одночасье поменяло местами подневольных прежде болгар и их лишившихся льгот и привилегий господ, создав, по образному определению Р. П. Гришиной, ситуацию, сравнимую с «перевернутыми песочными часами»¹⁷¹. Хотя в целом болгарские власти демонстрировали толерантное отношение к своим гражданам мусульманской веры, исследователи единодушно констатируют отсутствие продуманной государственной программы, а следовательно, и политики, направленной на обеспечение экономического и культурного развития мусульман. Что касается общества, то восприятие им болгарских турок отразило характерную для болгар «двойственность» сознания, поскольку в течение длительного времени турки воспринимались одновременно и как угнетатели, «господари», и как «соподданные», «сограждане»¹⁷². В Болгарии сформировалась и действовала модель сосуществования и взаимодействия «комшилук» (от турецкого «комшия» – сосед), предполагавшая сожительство и даже сотрудничество. Проявления национального антагонизма на бытовом уровне существенно не меняли картину. Вместе с тем границы между этническими и религиозными общностями оставались не просто прочными, но и, как правило, непреодолимыми. Осознание себя в новом статусе меньшинственной группы, хотя и крупной, способствовало закрытости, самоизоляции болгарских турок и, в конечном счете, формированию сознания собственной неполноценности в рамках одного с болгарами государства¹⁷³.

Доступная статистика вполне отчетливо прорисовывает динамику роста численности болгарских турок: 1905 г. – 488 тыс. чел.; 1920 г. – 520 тыс.; 1926 г. – 575 тыс.; 1934 г. – 618 тыс. (Так же, кстати, обстояло дело и с помаками: 1905 г. – 19 тыс.; 1920 г. – 88 тыс.; 1926 г. – 100 тыс., и, наконец, 1934 г. – 102 тыс. чел.¹⁷⁴). Одновременно наблюдалось снижение удельного веса болгарских турок по отношению к общей численности населения (17 % в 1882 г., 12,2 % в 1900 г., 9,7 % – в 1934 г.)¹⁷⁵, что объяснялось благоприятной в то время для болгар демографической ситуацией. Для основной части мусульман (76,5 %) родным языком, согласно переписи 1926 г., был турецкий¹⁷⁶.

Развернувшиеся в Болгарии после освобождения модернизационные процессы характеризовались наличием многих составляющих, включая институциональное строительство, функционирование системы управления, интеллектуальную сферу и пр. Наряду с религией и армией, на формирование элементов государственности и состояние общества серьезное влияние оказывало образование. В национальной политике болгарских правительств последнее занимало заметное место. По существовавшему с последней четверти XIX в. законодательству туркам было разрешено иметь свои автономные школы. Постоянное государственное финансирование не предусматривалось, хотя время от времени школы могли получать дотации от властей. В основном же финансовыми источниками служили доходы от вакуфов¹⁷⁷, частные дарения, отчисления, поступавшие от мусульманского населения данной общины. С самого начала школы имели статус частных учебных заведений, что было вполне естественно для меньшинственной группы с отличной от основного населения религиозной, культурной и языковой принадлежностью. В них действовал принцип самоуправления: руководство осуществляли настоятельства, избиравшиеся местными мусульманами. Контроль за преподаванием вероучения осуществлял окружной муфтий, а общеобразовательные предметы курировал государственный школьный инспектор. Обучение велось на родном языке, учебные пособия предварительно должны были получить одобрение министерства народного просвещения.

Внешне статистика выглядела вполне благополучной: в годы консолидации болгарского государства в стране имелись около 1300 мусульманских учебных заведений. В каждом населенном пункте, где проживали мусульмане, действовали от одной до четырех начальных школ; имелись прогимназии с 3-4-летним обучением (в Княжестве их насчитывалось 15, в Восточной Румелии – 6), а в крупных городах Русе, Пловдиве и др. – действовали также школы-трехлетки для девочек.

В 1907 и 1908 гг. власти дважды модифицировали старый (1885 г.) закон о школах. По закону 1907 г. об основном и среднем образовании мусульманские школы оставались частными, выпускники могли поступать в народные (болгарские) школы и, следовательно, пользоваться всеми правами их учеников только после сдачи специального платного (10–20 левов) экзамена (ст. 152), учителями в турецкие школы, вопреки установленному возрастному цензу в 20 лет, назначались и 17-летние, если они обладали знаниями, дававшими им право быть «ходжей», т. е. учительствовать (ст. 160, г). Годом позже был принят закон о народном просвещении. Помимо стилистических коррективов (например, вместо слова «ходжа» было введено слово «учитель»), отдельные статьи, направленные на интеграцию меньшинств, фактически ограничивали их прежние права. Так, преподавание в частных школах велось только на болгарском языке (ст. 313), турецкие учителя не получали пенсий, на них не распространялись права, которыми наделялись учителя народных школ (ст. 320). Закон (ст. 357) не приравнивал аттестаты выпускников, что препятствовало или делало невозможным продолжение образования и затрудняло освоение элементарных ремесел. Рассмотрение законопроекта в Народном собрании обошлось без дискуссий, что свидетельствовало об отсутствии у депутатов каких-либо разногласий. Прозвучавшее единственное предложение ввести в начальной школе (1–3 классы) преподавание на родном (турецком) языке и отменить платный экзамен для поступления в государственную школу после окончания турецкой не было принято во внимание, и в последующие десятилетия турецкие дети учились в условиях, явно затруднявших их дальнейшее развитие¹⁷⁸.

Характеризуя содержательную сторону обучения в частных турецких школах, следует отметить, что основное внимание уделялось изучению Корана и традиционному религиозному воспитанию детей. Общеобразовательные предметы, знание которых было необходимо в условиях модернизации болгарского государства, преподавались крайне слабо. Вкупе с ограниченными материальными возможностями школ, низким уровнем подготовки учителей и, следовательно, преподавания и слабой успеваемостью преодолеть вопиющую неграмотность турецкого населения не удавалось. Авторитетный болгарский исследователь В. Стоянов, изучив статистические ежегодники Царства, констатирует, что к началу ХХ в. почти 91 % мужчин-турок и 97 % турчанок были неграмотными. Данный вывод подтверждают и приведенные им отрывочные данные по годам: например, в 1905 только 6 % турок (у помаков и цыган процент был еще ниже) могли читать и писать¹⁷⁹. Положение не изменилось и спустя два десятилетия: в конце 1920 г. 91,3 % турецкого населения Болгарии продолжало оставаться неграмотным¹⁸⁰.

Таким образом, действовавшие частные турецкие школы не решали на должном уровне вопрос образования подрастающего поколения. Политика государства в этой сфере, закрепившая самоуправленческий статус школ, фактически определила перспективу социального и культурного отставания турецкого населения, превращения его в политически невлиятельную, стагнирующую часть общества¹⁸¹. Понимание последствий подобной национально-меньшинственной политики властей вызвало к жизни требование представителей левого политического спектра превратить турецкие школы в светские учебные заведения, принять их на баланс государства. Подобную позицию занимала, в частности, Болгарская рабочая партия (БРП, позднее БРП(к)), исходившая при этом из своих политических целей. В одном из циркуляров ЦК партии от 23 февраля 1920 г. указывалось, что реформирование учебных программ турецких школ в современном духе позволит осуществлять контроль за состоянием образования «со стороны классово сознательного и организованного пролетариата»¹⁸².

Некоторые позитивные перемены обозначились при кратковременном правлении Болгарского земледельческого народного союза (БЗНС) (1920–1923), когда в соответствии с социально ориентированным внутриполитическим курсом «земледельцев» были приняты меры по целенаправленному стимулированию учебного дела среди мусульман. В частности, в 5 раз (с 600 тыс. левов до 3 млн), был увеличен размер дотаций мусульманским школам, им выделялась земля, хозяйствование на которой давало определенный стабильный доход. В то время в Шумене было основано большое медресе «Нюв-ваб» – главное учебное заведение, готовившее духовные кадры. При медресе можно было пройти также трехлетний высший курс обучения по системе Каирского университета «Аль-Ахзар», предполагавшей изучение арабского и турецкого языков и различных религиозных наук. В планах правительства Александра Стамболийского в сфере образования значились и другие меры по улучшению положения в частных турецких школах – решен был вопрос о пенсиях учителей и уравнивании их статуса с учителями государственных школ. Турецкая интеллигенция (в первую очередь учительство) получила доступ к государственной, окружной и общинной службам, что несколько улучшило ее материальное положение и повысило самооценку.

После устранения правительства Стамболийского новые кабинеты, не пересматривая официально его меньшинственную политику, резко ограничили ее социальную направленность. Сразу после июньского переворота 1923 г. правительство Демократического сговора – правоцентристского партийного блока, объявившего своей программой консолидацию государства и создание «сильной и авторитетной государственной власти», поспешило восстановить status quo в сфере образования. В первую очередь были исключены из государственного бюджета те 3 млн левов, которые выделило правительство Стамболийского и которые позволяли несколько улучшить состояние турецких школ, было отменено право учителей на пенсии и значительно сокращены школьные фонды. Власти блокировали попытки реформаторов решить вопрос о статусе турецких школ и поднять уровень обучения в них¹⁸³. Жесткую руку государства школы почувствовали и по линии ограничения собственной автономии, проявившегося во вмешательстве властей в самоуправление, увольнении неугодных преподавателей, роспуске легально избранных настоятельств, введении «назначенства» настоятельств из числа «своих» людей. О том, что подобные действия имели массовый характер, свидетельствовали акции протеста мусульман в Шумене, Варне, Сливене, Ловече и других городах¹⁸⁴. В контексте такой политики логичным видится и резкое сокращение общего количества школ с середины 1930-х годов. В целом картина складывалась достаточно пессимистичная: хотя в 1926 г. какое-либо образование имели уже 12 % болгарских турок, но к концу 1934 г. неграмотность среди них оставалась вопиющей – 80,6 % у мужчин и 90,6 % среди женщин¹⁸⁵.

Важным фактором развития болгарских мусульман стала революция в соседней Турции, положившая начало воплощению идеи кемализма – превращения феодального турецкого общества в современное модерное. Основные положения новой доктрины были сформулированы идеологом национально-освободительного движения (1919–1923) Мустафой Кемалем Ататюрком и в концентрированном виде изложены в программе Народно-республиканской партии (1931) как шесть принципов, или «шесть стрел». Сам Ататюрк сравнивал их с «лучами», освещавшими пути турецкой внутренней и внешней политики¹⁸⁶.

Принцип республиканства в сочетании со светскостью (лаицизмом) определял идеологические контуры будущей политической системы, а этатизм – ее экономическую основу. Национализм как укрепление и развитие национальных ценностей и культуры и национальной идентичности в сочетании с принципом народности являлись залогом национального единства. И, наконец, принцип революционности, то есть радикальной вестернизации и разрыва с прежней культурной традицией, был призван проторить дорогу модернизации. Став общенациональной политической философией переходного периода, кемализм, по словам Ататюрка, нацеливал на «революцию прогресса и обновления» во всех сферах общественной жизни – политике, экономике, культуре¹⁸⁷.

Итоги, без преувеличения, огромной созидательной работы проявились в 1920-е – первой половине 1930-х годов: упразднение султаната и халифата и установление республиканской формы правления, принятие Конституции 1924 г., введение светского права и гражданского судопроизводства вместо шариата, новых государственных институтов взамен устаревших, секуляризация образования, латинизация алфавита (1928), освобождение объявленного государственным турецкого языка от арабизмов и персизмов, коренные преобразования в сфере культуры и пр. Преодолевая средневековые традиции в быту, кемализм ориентировал население на сближение восточной и западной цивилизаций (вводятся новый календарь, европейское летоисчисление, европейское время, европейская система мер и весов (килограмм и метр вместо оки и аршина), выходным днем стало воскресенье). Европеизируется одежда, причем если в отношении мужской части населения власти действуют более решительно (введение по закону 1925 г. обязательного ношения шляп, шапок и кепок), то к женщинам отношение было более бережным и осторожным: законодательных установок на отказ от паранджи и шаровар не было, предпочтение отдавалось агитации, убеждению, личному примеру.