Kitobni o'qish: «Клан Носферату и еще 33 жуткие истории о вампирах»

Name: Клан Носферату и еще 33 жуткие истории о вампирах
Author: Коллективный сборник
ISBN: 978-5-222-46173-0

Коллективный сборник

Shrift:

* * *

Вступительное слово

Вампиры, вурдалаки, носферату…

На протяжении всей истории миф о них очаровывал и интриговал как читателей, так и рассказчиков. Начиная с их происхождения из фольклора и суеверий и заканчивая превращением в культовых литературных персонажей – образы кровососущих монстров претерпевали самые неожиданные метаморфозы, отражающие меняющиеся убеждения и страхи общества.

В этой антологии мы исследуем эволюцию историй о вампирах вплоть до середины двадцатого века, прослеживая корни даже в самых отдаленных от нас цивилизациях вроде Древнего Китая и изучая, как миф был переосмыслен некоторыми из величайших умов литературы. От жутких легенд Восточной Европы до чувственных и соблазнительных вампирш, что гораздо ближе к образам из современных романов и фильмов, от созданных наукой монстров до существ, чье происхождение раскрыть затруднительно, – представленные здесь истории отражают непреходящие силу и шарм вампирского архетипа, равно как и его неожиданную пластичность, изменчивость. Погружаясь в мир нежити, мы столкнемся, без преувеличения, с вампирами всех форм, полов и размеров. На наших глазах вурдалаки будут становиться то символами кошмара и желания, воплощающими наши глубочайшие страхи перед смертностью, то образами вечного стремления человечества к бессмертию, то реликтами из непроходимых джунглей и позабытых уголков планеты.

Что ж, присоединяйтесь к нам в путешествии по рекам крови и исследуйте сложный и многогранный мир носферату. От фольклора до художественной литературы, от страха до восхищения – нежить, охочая до крови и жизненной силы, продолжает будоражить наше воображение и бросать вызов пониманию того, что значит быть человеком. Так что запаситесь осиновым колом и зубчиком чеснока (они, впрочем, могут нисколько не помочь) и приготовьтесь посетить тридцать четыре перевалочных пункта на пути в кровоточащее сердце тьмы.

Григорий Шокин, составитель и переводчик

Пу Сунлин
Кровососущий труп

В уезде Янсинь, что в провинции Шаньдун, живет старик родом из деревни Цайдянь в этом же уезде. Деревня находится в пяти или шести милях¹ от города. Старик держал там единственный постоялый двор для нужд странствующих купцов – с парой посыльных, что хаживали в другие деревни по делам постояльцев. И вот какой он однажды поведал случай об этом месте.

В узкой долине медленно сгущалась ночь. По извилистой тропинке, прорубленной в склоне холма, брели друг за другом около двадцати мулов, сгибаясь под тяжестью груза. Погонщики, невзирая на усталость, не переставали подгонять своих животных, ругая их грубыми голосами.

С удобством устроившись на мулах с большими вьючными седлами, трое мужчин двигались в том же темпе, что и принадлежащий им караван. Плотные платья, меховые сапоги и красные шерстяные капюшоны защищали их от холодного горного ветра.

В темноте, еще более непроглядной из-за легкого тумана, замелькали огни деревни Цайдянь, и вскоре мулы, сбившись в кучу и на последнем издыхании тягая свою поклажу, столпились перед единственным местным постоялым двором. Довольные возможностью отдохнуть, путники слезли с седел – но на пороге появился хозяин двора и, извинившись, сказал, что все его комнаты заняты, а почти все посыльные, кроме одного, бегают по делам.

– У меня, правда, еще есть просторное помещение на другой стороне улицы, но это всего лишь сараюшка, да и запирается она худо, – добавил хозяин. – Я вам покажу…

Разочарованные торговцы переглянулись, но продолжать путь было уже поздно, и они последовали за хозяином.

Помещение, представшее их глазам, оказалось достаточно большим. Самую дальнюю его часть отгораживала занавесь.

– Что ж, – рассудили гости, – покуда есть крыша над головой, мы ни к чему не будем придирчивы.

Услышав это, хозяин велел единственному посыльному, что оставался в этот час при дворе, перенести сюда всю их поклажу. Постель разложили на вьюках, седла развесили на просушку на стропилах и ко́злах.

Трапеза была подана путникам в общей зале, среди разговоров и смеха, в оживленной обстановке: дымящийся рис, овощи, вымоченные в уксусе, и чуть теплое вино, разлитое по маленьким чаркам. Затем все отправились спать. Свет был погашен, и в дремлющей деревне воцарилась глубокая тишина.

Однако ближе к часу Крысы² один из трех путешественников по имени Ван Фу вдруг проснулся от ощущения холода и беспокойства. Он ворочался в постели, храп двух спутников раздражал его, и Ван Фу все никак не мог заснуть. Осознавая, что отдых окончен, он встал, снова зажег погашенную лампу, достал из своего вьюка книгу и растянулся на лежанке. Однако читать оказалось в той же мере непосильно. Невольно взгляд Ван Фу оторвался от столбцов букв, разложенных по строчкам, и устремился в темноту, не пропускавшую и самый слабый свет.

Растущий ужас сковал его. Ван Фу хотел было разбудить своих товарищей, но страх быть осмеянным помешал ему. Присмотревшись, он наконец заметил, как от легкого касания дрогнула занавесь в выделенной им комнате и тревожно застучали друг о друга украшающие занавески бамбуковые пластины. Но вот снова воцарилось протяженное, тягостное, угрожающее беззвучье.

Торговец почувствовал, как его тело затрепетало; паника охватила его, несмотря на все усилия быть благоразумным. Ван Фу отложил книгу и, натянув одеяло до самого носа, уставился широко открытыми глазами в темные углы комнаты. Край занавеси вдруг приподнялся, удерживаемый бледной рукой, и внутрь проскользнуло существо, чьи очертания, и без того едва различимые, казались пронизанными тенью. Ван Фу рад бы был крикнуть – да только сдавленное испугом горло не позволяло ему издать ни звука! Неподвижный и безмолвный, он с ужасом следил взглядом за медленным приближением ночного гостя.

Мало-помалу он понял, что это какая-то девушка, судя по силуэту и короткому стеганому платью с накинутым поверх длинным узким жакетом. За гостьей Ван Фу снова заметил шевеление занавески. Тем временем она склонилась над одним из спящих купцов-странников – и, казалось, запечатлела на его шее долгий поцелуй.

Затем девушка направилась к ложу второго странствующего торговца. Ван Фу отчетливо увидел бледную фигуру. Ее щеки были светло-желтого цвета, а лента из шелка-сырца была обернута вокруг чела. В очах ее горел красный огонь, и острые зубы, полураскрытые в свирепой улыбке, ничуть не походили на человеческие. В следующую же секунду жуткая пасть сомкнулась на горле спящего – тело под одеялом вздрогнуло, но вскоре перестало двигаться. Ночная гостья пила его кровь большими глотками.

Ван Фу, видя, что подходит его очередь, едва набрался сил, чтобы натянуть одеяло на голову. Он услышал ворчание; сквозь вату и стеганую ткань проникло ледяное дыхание потусторонней твари… И вот в одно мгновение ступор спал – судорожным выпадом купец набросил на гостью одеяло, вскочил с постели, вопя, как дикий зверь, добежал до двери и скрылся в ночи. Даже продолжая бежать, он чувствовал жуткое дыхание на своей спине, слышал яростное рычание преследующей его твари.

Протяжный вой несчастного мужчины пронесся через узкую улочку и всполошил всех мирно спящих в своих постелях, но никто из них не пошевелился; они все глубже и глубже прятались под своими одеялами. Эти нечеловеческие крики не сулили ничего хорошего тем, у кого хватило бы смелости выйти на улицу.

Сбитый с толку беглец пересек деревню, высоко задирая ноги и вкладывая все силы в свое спасение. Достигнув последних домов, Ван Фу почувствовал, что теряет сознание, перед глазами у него все плыло.

Дорога на окраине деревни была окаймлена узкими полями, затененными большими деревьями. Инстинкт загнанного зверя подстегнул растерявшегося купца; он резко повернул направо, затем налево и спрятался за узловатым стволом огромного каштана. Ледяная рука вдруг коснулась его плеча, и Ван Фу лишился чувств.

Утром, средь бела дня, двое мужчин, пришедших пахать на то самое поле, увидели на фоне дерева белую фигуру, а на земле – распростертого человека. В испуге вспомнив про ночные крики, они повернули обратно – и отправились к старейшине деревни. Назад пришли, уже ведя за собой почти всех жителей злополучного селения.

Они приблизились и обнаружили, что фигура, припавшая к дереву, была трупом юной девы. Ее ногти до того увязли в коре, что проще было срезать мертвой пальцы, чем вытянуть их. Изо рта у нее текла струйка крови, пятная белый шелковый жакет. Жители селения содрогнулись от ужаса, а старейшина признал в бледной покойнице свою дочь, мертвую вот уже полгода. Ей полагалось находиться в гробу, в сарае на окраине деревни, в ожидании погребения – в благоприятный день, подсказанный звездами.

Хозяин постоялого двора узнал в распростертом на земле мужчине одного из своих гостей. Очень нескоро удалось собравшимся привести бедолагу в чувство.

Они поспешно вернулись, чтобы посмотреть, в каком состоянии гроб. Дверь сарая все стояла отверстой. Вошли внутрь. На землю у входа было брошено покрывало, а на двух кроватях, освещенных ярким солнцем, лежали сморщенные, разлагающиеся буквально на глазах тела, лишенные крови напрочь. За опущенной занавеской был обнаружен открытый гроб – пустой. Труп юной девы, очевидно, не утратил своей низменной души³, жизненного дыхания. Как все существа, лишенные совести и разума, он был свиреп и жаждал крови.

В деревне поднялся шум из-за смерти гостей и пропажи тела. Хозяин двора рассказал всем о ситуации, а старейшина, последовав за ним, велел двум крепким молодцам отъять покойницу от дерева и отнести останки обратно.

Ван Фу, окончательно пришедший в себя, заплакал и спросил у старейшины:

– Троих купцов снаряжали в дорогу в моем селении, а вернется только один. Что я скажу людям?

Старейшина написал для него удостоверяющее все страшные события письмо и после этого отправил с миром домой.

Перевод с английского Григория Шокина⁴

Эрнст Скупин
Замок Вальнуар

Как-то раз, в один полный уныния и ничем не примечательный вечер мы, как водится, собрались вместе – разделить бдения с товарищами. Лейтенант Брюммельмайер, в миру – приват-доцент зоологических наук, как раз закончил читать нам скучную, выслушанную вполуха отповедь о живородящих карпозубых. И вдруг начальник штаба нашего полка отдал мне приказ: как можно скорее направиться в замок Вальнуар, разведать обстановку и затем доложить о возможности размещения там дивизиона.

– На картах этот замок искать бесполезно, – сразу предупредил он меня. – Находится он в окружении леса, в юго-западной стороне. Полагаю, вы его не пропустите. Если угодно, направлю вам в подмогу кого-нибудь из офицерского состава. – Выдержав недолгую паузу, начальник штаба добавил с легкой иронией: – Держите ухо востро в тех краях! Если кого из местных крестьян спросить об этом замке – все как один пугаются и крестятся. Они думают, место гиблое – хотя едва ли кто-то из них самолично его посещал.

Ко мне сразу же подскочил доктор Брюммельмайер. Его немного по-детски наивные глаза, скрытые за круглыми стеклышками очков, были полны мольбы.

– Давайте-ка я поеду с вами, дражайший! – Кинув гордый, но невероятно комичный взгляд на посмеивающихся товарищей по оружию, доктор пояснил: – Хочу побывать хоть в какой-то реальной передряге, а то ведь здесь и от скуки помереть недолго.

Мы с ним скакали верхом добрых два часа, двигаясь строго в юго-западную сторону. Разбитая дорога шла через густые чащи, по мере углубления становившиеся непроходимее. Пару раз попадались спугнутые фазаны – и только; в остальном компанию составляли нам тишина и подспудный гнет. Слепни и мошкара, чуя приближение грозы, все назойливее докучали нам.

Тягостное нервное напряжение передалось мне и моей лошади, и даже старый бравый эскадронный конь Брюммельмайера начал фыркать и водить ушами. А вот сам доктор как будто ничего не замечал, беззаботно разглагольствуя о представлявшейся ему чрезвычайно важной разнице между мухой musca domestica и осенней жигалкой tomoxys calcitrans – мол, вторую легко можно спутать с первой.

Гроза между тем настигала нас с невероятной прытью. Воздух замер, его пронизывал тускло-желтый ядовитый свет, в кронах деревьев гулял злой ветер – налетая короткими, резкими порывами. Я весь покрылся холодным потом, и сердце мое неприятно сжал страх. Каждый вдох в этой болезненной и гнетущей атмосфере давался с трудом. Брюммельмайер только что закончил свой устный экскурс в зоологию – и добавил с глупым смешком:

– Н-да, видите ли, налицо один из тех природных случаев, когда под маской чего-то весьма безобидного и привычного скрывается монстр, алчущий крови…

Аккурат в этот момент выросший на нашем пути старый дуб поразила, дьявольски треща, яркая молния. Мощный и тяжелый сук, отколовшись от ствола, гулко грянул оземь. Вокруг нас сомкнулись занавеси иссиня-черной ночи.

Какое-то время стояла безмолвная тишина – но потом будто отверзлись врата самого ада. Из кустов лощины на нас уставились чьи-то горящие глаза. Затем откуда-то раздались жалобные стоны, похожие на крики агонизирующего человека, и сразу после этого – глумливый смех, остудивший кровь в моих жилах. Там, где я прежде видел зеленую поляну, голубые фантомные огни теперь водили дикий безудержный хоровод. За кустами кипела какая-то неистовая жизнь, круговорот хищников и жертв. Предсмертные выкрики раздавались то тут, то там, а за ними – снова и снова – следовал жуткий нечестивый смех. Некая призрачная исполинская птица кружила вокруг нас в безмолвном полете, задевая шелковистым крылом мою щеку. Содрогаясь от ужаса, я окликнул своего спутника, но тот отозвался с неожиданным, изумившим меня спокойствием в голосе:

– Ни шагу назад! И лучше поднажмите: сейчас польет как из ведра!

Дрожащих коней почти невозможно было сдвинуть с места, и мы пошли пешком. Все вокруг кричало, завывало, хохотало и бесновалось – будто зло целого мира ополчилось против нас. Каждый шаг давался с трудом. От охватившего меня ужаса я начал стучать зубами, а доктор как ни в чем не бывало вещал у меня за спиной:

– Strix aluco, неясыть обыкновенная, и athene noctua, сыч домовый, встречаются здесь, стало быть, в тесном соседстве… Ну и галдеж же подняли эти молодцы!

Внезапно впереди мы различили источник яркого, ровного света – и через несколько шагов очутились у ворот явно старинной кладки. Самого строения, в коем их прорезали, не видать было – в первую очередь из-за непроглядного мрака. Я ухватился за металлическое кольцо дверного молотка и постучал дважды, с силой. Не сразу, но вскоре протяжный скрип возвестил их открытие. Нашим с Брюммельмайером глазам предстала просторная зала, где по стенам были развешаны доспехи и оружие.

Препротивнейшей наружности карга, до абсурда смахивающая на какую-то ведьму из сказок братьев Гримм, уставилась на нас неприязненно из-за ворот запавшими слезящимися глазами. Постояв немного в молчаливом наблюдении, она вышла-таки к нам, приняла у нас лошадиные поводья и пропустила внутрь.

– Графиня сейчас почтит нас своим присутствием, – заверила она, уходя. Болезненное напряжение не хотело отпускать меня и сейчас – оно отдавалось в каждой жилке, и всякий нерв, казалось, дергался в мучительном спазме. Тем временем Брюммельмайер с нескрываемым профессиональным интересом рассматривал развешанные по стенам оленьи рога. Он как раз направлялся к группе звериных чучел, особенно привлекательных для него, когда вдруг открылась не замеченная нами до этого дверь в стене – и перед нами явилась владелица замка.

У нее была стройная, высокая фигура, выгодно подчеркнутая плотно прилегающим платьем из черного бархата. Точеное, будто из слоновой кости, лицо обрамляли черные как смоль пышные волосы. В левой руке графиня держала тонкий хлыст, небрежно поигрывая им.

– Господам нужно расположиться на постой? – обратилась она ко мне. – Что ж, прошу, моя резиденция в вашем распоряжении. – Графиня позвонила в маленький серебряный колокольчик, и перед нами нарисовалась уже знакомая старуха. – Марго, сопроводи господ в их покои! – Повернувшись к нам, женщина добавила: – А вас уже ждет ужин – приглашаю, путешественники.

Что ж, мы выполнили наше штабное задание на диво легко и быстро. Пока старуха вела нас по протяженной галерее, я оглядывался по сторонам – и понимал, что мы попали в родовой замок феодальной знати. Разместить здесь дивизион не составило бы труда, да еще и роскошь комнат, предоставленных нам, не могла не радовать. И все же не покидало меня то странное напряжение – подспудная оторопь, осознание чего-то потусторонне-холодного и неизвестного буквально на расстоянии вытянутой руки. Я убеждал себя, что так на мне сказывается скверная погода снаружи: гроза все еще безмолвно сгущалась над мрачными чащами. А вот Брюммельмайеру все было нипочем, он беззастенчиво глазел по сторонам, приценивался к здешней антикварной роскоши да присвистывал. Его беззаботность, увы, не могла заставить меня расслабиться хоть немного.

Графиня ожидала нас в богато убранной столовой. Великолепный дог с удивительно мягким выражением глаз сидел подле нее. На первый взгляд – величественный, статный и гордый зверь; но мне почудилось, что прежде я никогда не встречал настолько робкого, полного немой мольбы, практически человеческого выражения в собачьих глазах. Ответив на наши приветствия в подлинно аристократской манере, графиня грациозным жестом указала на стол и невозмутимо выслушала, как я излагаю подлинную цель нашего визита сюда. Как ни странно, она сразу же согласилась приютить у себя штаб и заверила, что стеснения нет ни в жилых комнатах, ни в местах в конюшне. И все-таки, несмотря на выказанное радушие, вопреки готовности содействовать, что-то в графине тревожило меня. Что-то в почти незаметном изгибе уголков ее губ, что-то вроде легкой иронии в этой полуусмешке делало ее заверения пустыми.

Тем временем Брюммельмайер, оседлав любимого конька, на своем угловатом, давно не знавшем толкового применения французском стал расспрашивать знатную даму насчет кое-каких чучел: в столовой они, как и в парадной зале, имелись в изобилии, занимая место на стенах и по углам. Когда он представился как зоолог, графиня провела нас в превосходно, на манер будуара, обставленный соседний покой, где стояли бесчисленные клетки, полные птиц. Переходя от одной к другой, Брюммельмайер вскоре повернулся к хозяйке в приступе явного смущения – и с наивной откровенностью произнес:

– И все же, уважаемая графиня, помилуйте… ни для одной из птиц здесь не соблюдены необходимые условия содержания. Для бедняг жить в таких условиях – настоящее мучение! Да они же просто не могут так жить!

Графиня смерила возмущенного друга бессловесных тварей безмерно презрительным, жестким взглядом, гордо подняла голову и заявила:

– Они должны так жить.

При этих словах хлыст, рассекая воздух, просвистел и резко опустился на голову дога. Пес весь болезненно сжался, но потом подполз поближе и униженно лизнул карающую руку хозяйки. Сухо улыбаясь, графиня показала нам очередную клетку, где одна сторона представляла собой длинный барабан из проволочной сетки, способный вращаться вокруг оси. Золотым набалдашником своего хлыста графиня резко ткнула в отделанную деревом клеть, и тотчас в барабан запрыгнула черная белка. Стронувшись с места, конструкция стала вращаться; все усилия зверька сохранить равновесие лишь ускоряли ее темп, и уже вскоре животное не могло бегать, а лишь в изнеможении каталось в проволочном плену.

Наконец Брюммельмайер крепко схватил все еще крутящийся барабан, взглянул на безжизненно лежащую белку с неподдельным сочувствием – и тут его добрые глаза озарил немой ужас.

– Да ведь здесь, в барабане, укреплены острые гвозди! Эта бедная белка искалечила себе все лапы!

В ответ раздался уже знакомый суровый смех.

Когда мы после этого отправились к себе в комнаты, мой друг внезапно остановился на лестнице, взялся по своей привычке за верхнюю пуговицу моего мундира и воскликнул:

– Непомерная тварь! Ты заметил, что у всех животных, мучимых ей с рафинированной жестокостью, есть нечто человеческое во взгляде?.. Будто это люди, заколдованные Цирцеей, жертвы колдовской беспощадности! – Брюммельмайер поежился. – Что-то я уже не уверен, что хочу оставаться в этой проклятой дыре. Переночевать в замке, принадлежащем ведьме-аристократке, так обращающейся с животными? Тем паче – притащить сюда штаб!

– Она всего лишь женщина с причудами, – отмахнулся я добродушно. – Согласен, что это не самые нормальные причуды, но подумай о том, какие затейливые байки мы могли бы травить потом среди армейских! Да и мы с тобой – выносливые парни, Брюммельмайер, бывалые. Уверен, мы справимся со всем, что эта ведьма на нас натравит.

– Но что, если действительно случится что-то плохое? – с сомнением протянул мой друг. – Что, если она и с нами в какой-то момент начнет обходиться, как с той собакой?

– Мы – армейские, – отрезал я, – а значит, на нашей стороне власть и закон. Никто в здравом уме не покусится на нас. Давай просто примем это приключение и посмотрим, куда оно нас приведет. У меня такое чувство, что ничего плохого не случится.

– Не знаю, не знаю… – Я явно не преуспел в том, чтобы развеять надуманные страхи чувствительного натуралиста. – А, черт – ладно! Остаемся. Но если хоть что-то этой ночью пойдет не так – мы улепетнем оттуда быстрее, чем ты успеешь сказать «ведьмина лоза»!

– Договорились, – улыбнулся я. – А теперь давай пойдем и покажем, что мы, солдаты, ее не боимся.

Опустившись на кровать в своих фешенебельных временных покоях, я проспал что-то около часа, как вдруг меня разбудил подозрительный шум. Мне послышалось, будто прямо в соседней комнате Брюммельмайер заходится в предсмертном хрипе – а поверх этого заливисто хохочет хозяйка замка. Этот ее злорадный клекот напоминал дикий, полузвериный звук, напугавший меня прежде в лесу.

Стряхнувши сон, я какое-то время напряженно прислушивался: ничего! Затем позвал Брюммельмайера по имени, но ответа не услыхал. Решив более не медлить, я схватил лампу и поспешил к дверям в соседние покои. Зрелище, представшее моим глазам, заставило меня поспешно отшатнуться.

Брюммельмайер, бледный и недвижимый, лежал в постели: левая рука безжизненно повисла, на правой стороне шеи алели две небольшие ранки, откуда медленно стекала пара тонких струек крови… Я почему-то ни капли не сомневался в том, что он уже мертв. Над его головой, на гардине, вцепившись крючковатыми ноготками в ткань, неуклюже висел с сытым видом громадный нетопырь – и дико таращился на меня черными глупо-жестокими глазками…

В неописуемой ярости я схватил лежавший на ночном столике натуралиста револьвер – как вдруг комнату озарила вспышка молнии, такая яркая, что мои глаза и мозг будто объял огонь; вскрикнув от накатившей рези, я потерял сознание.

Когда я очнулся, над моей постелью стоял наш старый добрый дивизионный врач.

– Ну, слава богу, мой дорогой, мы вас вытащили, – сообщил он.

– Как я попал в лазарет? – выпалил я, растерянно озираясь.

– Да прямо из леса вас сюда и принесли. Вы лежали у дуба, пораженного молнией.

– Что… А где Брюммельмайер?

– Жаль бедолагу: его-то молния наповал свалила! Назавтра назначены похороны…

Я настоял, чтобы мне показали тело погибшего товарища. На обескровленной белой шее, с правой ее стороны, отчетливо виднелись две крохотные, еле заметные отметины…

– Такие следы, бывает, остаются на теле после удара молнии, – рассудил дивизионный врач.

В день похорон Брюммельмайера я поведал врачу нашу историю. Тот выслушал меня с неослабевающим, как мне казалось, вниманием – но потом взял за руку и тихо произнес:

– Послушайте, дорогой друг, сейчас вам прежде всего нужно хорошенько отдохнуть месяца полтора в спокойном санатории. Вы, судя по всему, перенесли серьезное нервное потрясение…

…Утверждают, что замок Вальнуар, не отмеченный ни на одной карте, на самом деле никогда не существовал. Но местные крестьяне в страхе округляют глаза, стоит кому-нибудь взяться их расспрашивать о нем…

Перевод с немецкого Григория Шокина

Карл Ханс Штробль
Проливая кровь

Околоченные гвоздями подошвы крушили стеклянные клинья, укрепленные мудрым кладбищенским сторожем поверх ограды. Трое юнцов, снарядившись стремянкой, одолели препятствие – их тени беспокойно метались в свете луны, игравшем на бутылочном стекле. Один из них подал руку и помог научному светилу Эвзебию Хофмайеру, страдающему от одышки мужчине в накрахмаленном парике, подняться вослед. Доктор явился при полном параде: поверх лосин и шелковых чулок надел сапоги с широкими голенищами. Теперь его худосочные икры торчали из них, будто стебельки из почвы. Эвзебий ступал, держась за руку мрачного типа. Сетуя на трусость светила тихим ворчанием, провожатый двигался по верхнему краю ограды так же спокойно, как если бы то была проселочная дорога.

Двое парней бросились с высокой стены прямо в густые заросли колючей ежевики, раскинувшей живописно вьющиеся побеги и сотнями иголок впившейся в ноги нежданных посетителей кладбища. На фоне небольшой чащи из низкорослых деревьев темнела крыша домика сторожа, а за ней – тонкий шпиль маленькой часовни, будто нанизавший на острие маленькое серебристое облачко. Над дверью хижины сторожа мерцал светильник из олова, отпугивающий злых духов и призраков; его отблески придавали теням людей дикий вид.

Но вот тени заскользили по надгробиям. Эвзебий Хофмайер двинулся через погост, шаг в шаг за своими провожатыми, ступавшими с уверенностью исконных обитателей ночи. От самых древних, полузабытых могил они перешли в ту часть, где находились куда более ухоженные захоронения, из нее – к самым свежим холмикам, где земля была пропитана недавно пролитыми слезами, а в воздухе прямо-таки улавливались отголоски чужого горя.

– Кажется, нам сюда, – прошептал доктор, касаясь ограды носком своего ботфорта. Но трое его спутников, обладавшие более точными сведениями, повели его дальше во тьму, к новому надгробию под старым немым кипарисом. Сталь лопат застучала о камень, высекая искры. Троица мужчин, налегая на черенки и упоры изо всех сил, принялась раскапывать захоронение. Доктор журил их за слишком уж громкий шум: а ну как засекут господ за неподобающим делом?

– Отличная была девчонка эта Вероника Хубер, – буркнул один из парней, глубоко вбивая полотно лопаты в мягкую почву. – Красивая и добродушная. Ее жених отправился на фронт. Мать, конечно, погибла, и из-за этого Вероника так истерзалась, что жизнь ей сделалась не мила.

Эвзебий нервно щелкнул крышкой своей серебряной табакерки. Он начал проявлять нетерпение: работа шла слишком медленно. Деревья вокруг начали недовольно шуметь, и их ветви вели себя словно черные птицы, пытающиеся заглушить свет взмахами крыльев.

Слабое сияние луны едва-едва проходило за густую завесь облаков – будто невидимая высшая сущность наблюдала за миром сквозь узкие щели в маске; а в середине пустого неба, прямо над колокольней, парило облако в форме изящной летающей ладьи, озаренное лучом уже скрывшегося за западной околицей солнца. Доктору оно напоминало испанскую галеру, груженную серебром и терпящую в открытом море крушение. Он полюбовался им недолго, а потом вернулся мыслями к реальности. Парни о чем-то шептались, забыв о работе и тихо отстаиваясь в сторонке.

– Голубчики, – возмутился доктор, – а чего мы, собственно, медлим? Время сейчас – на вес золота, а вы его теряете понапрасну. Боже мой, Михель, не хотите ли вы, чтобы нас здесь всех застукали? Нет? Так к чему стоять как вкопанным и пускать слюни на землю! Я бы даже с тремя кротами в помощниках справился быстрее, чем вы с вашей вопиющей медлительностью! Это все-таки…

– …ужасная скука! – бросил кто-то на французском прямо в лицо доктору Хофмайеру. Тот сразу почувствовал, как страх пронзил его, словно острая игла, и обвился вокруг шеи на манер змеи, а ноги стали будто каменными. Трое парней выронили лопаты из рук – но незнакомец, заставший их на месте преступления, лишь усмехнулся, явив острые зубы, уж очень сходные с лезвиями пилы. – Не волнуйтесь, почтенные! Я рад видеть, что вы тоже интересуетесь свежими могилками, – и хочу безвозмездно пожелать вам всяческих успехов!

– Ваше великодушие поражает, – промурлыкал доктор, не в силах отвести взгляд от спины незнакомца. На нее падали две зубчатые тени – словно за лопатками находилась пара сложенных крыл.

– Пропащая навек дева Хубер, несомненно, обладает множеством ценных черт. Но я вам ее уступаю: наука, мои дорогие, превыше всего! Ваш труд заслуживает всесторонней поддержки, и недальновидность властей в данном вопросе – это главное препятствие для серьезного изучения анатомии.

– Вы слишком милосердны. Итак, мы – коллеги?

– В определенном отношении! – Плечи нарушителя спокойствия укрывал просторный аристократский халат – нечто среднее между шлафроком и кимоно, – и стоило ему совершить движение, как под этим одеянием что-то лязгнуло, будто сместились и задели друг друга две крупные ржавые шестерни. Заметив озадаченные взгляды гробокопателей, мужчина еще разок расплылся в своей пилозубой усмешке. – Однако властям угодно, чтобы мертвые – да оставались в земле, верно? Науку они никогда не поймут, людям их сорта она докучает. Но, повторюсь, я не хотел бы вступать в соперничество с вами. Девица Хубер – вся ваша.

– Это очень великодушно с вашей стороны, и я искренне вам благодарен. Но могу ли я задать…

Незнакомец резко выпростал вперед руку – и ладонь с пятью худосочными пальцами, увенчанными черными ногтями, запечатала доктору губы.

– О нет, дорогой мой товарищ, неприлично спрашивать о таком! Хотя ученые обычно задают множество вопросов, на кладбище неуместно проявлять любопытство. Я же вам не задаю вопросов, как видите.

Тем временем луна пробилась сквозь облака и поплыла над колокольней по темному небу – судно без руля и ветрил. Доктор Хофмайер почувствовал, как зубы во рту непроизвольно, сами собой, выбивают чечетку – при взгляде на заостренные колышки во рту мужчины, чьи лишенные живого блеска глаза утопали в темных впадинах, а вздернутый нос смахивал чем-то на гнусное рыльце нетопыря. Странный незнакомец был абсолютно лыс – лишь венчик желтоватых волос, собранных на китайский манер, украшал верхушку яйцевидного черепа, – и сквозь его тонкую кожу до ужаса отчетливо проступали кости лица.

Незнакомец сделал миролюбивый жест, приглашая троих парней продолжить работу, но стоило тем взяться за лопаты, как под его одеянием снова что-то грозно лязгнуло.

– Ваш метод слишком скучен, – сообщил мужчина. – Я покажу вам, как справляться с такими вещами, но сперва пообещайте, что компенсируете мои усилия!

У доктора Хофмайера отлегло от сердца. Он понял: перед ним обычный мошенник, желающий выручить за свое молчание немного денег; скупердяй, готовый по любой оказии хоть немного да заработать. Доктор собирался что-то сказать, чтобы прояснить ситуацию, но господин в восточном халате его опередил:

– Нет, уверен, что ваша порядочность не позволит мне остаться без взаимности. Ну же, давайте заключим сделку. Вот увидите, вы только выиграете от этого. Итак, приступим!

Из просторных рукавов халата выскользнула пара рук, скрежеща, будто механизмы. Десять черных ногтей нацелились на могилу – и холмик тотчас же пришел в движение под действием некой неясной силы. Повинуясь ей, комья земли вздымались из ямы – почва по краям вспучилась и забурлила, будто вода в поставленной на плиту кастрюле, надуваясь в пузыри, разраставшиеся и набухавшие. Землистая масса, казалось, ожила: оттеснив трех парней-копателей в сторону, она вздулась, вздыбилась, как под натиском трупных газов, и наконец с треском лопнула. Комья почвы забарабанили по земле, подброшенные вверх – и просыпавшиеся градом обратно. Могила разверзлась – на дне ее, под завалами из венков и раздавленных бутонов красовался гроб недавно преставившейся Вероники Хубер.

Здесь трое молодых людей оставили свои обязанности и, подняв крик, побежали в кусты, полностью забыв о деньгах. Доктор тихо последовал за ними. Он был не в состоянии произнести ни слова – язык внезапно стал липким и неповоротливым, – а разум заполнил вопрос: а что за сделка…

– Не нужно вопросов, доктор, – прошептал ему в самое ухо человек в халате, поймав Хофмайера за руку. – Дальнейшие действия уместнее будет обсудить в более подобающей обстановке – скажем, у вас в лаборатории. А сейчас – ступайте! Я буду ждать вас там вместе с нашей славной покойницей. Бон вояж!

Незнакомец отвесил насмешливый поклон и вдруг – то ли отступил в тень кипариса, то ли натурально исчез; в одно мгновение полы его восточного халата еще обметали землю кладбищенской тропки, напоминая перетекающую с места на место лужу крови, но уже в следующее не было ни его самого, ни халата. Внезапный ужас охватил доктора при взгляде на полуразрушенное надгробие с полустертым воззванием Святому Симону; под ним покоился злополучный тезка святого, шевалье Анри Сен-Симон⁵. Ощущая себя персонажем дурного сна, Эвзебий пустился бежать прочь в своих тяжелых ботфортах. Ветви хлестали его, а стеклянные клинья на вершине ограды – больно изранили, но ему было не до того…

Опомнился доктор уже перед своим порогом. Длинная, узкая улочка, казалось, сокрыла во мраке за высокими фронтонами некую угрозу. Свет бледной луны врезал глубокие оспины в сонные лица домов. На карнизе среди перепутанных усиков плюща притаилась целая стая каменных птиц; из позабытой на подоконнике ведущего в лабораторию окна масленки торчал пестик, шедший в довесок к фаянсовой ступке. Уже не первый владелец этого дома был ученым – Эвзебий Хофмайер был всего-навсего последним в списке. Конечно, кому, как не любителям науки, избрать резиденцией такое жилище, будто намеренно изуродованное в угоду неясной причуде архитектора! Дом притягивал взгляды издалека, но совершенно не располагал к тому, чтобы кто-то подошел к нему вплотную и, скажем, заглянул в окно, – что было очень кстати для его съемщиков.

Доктор по-птичьи склонил голову набок и поднял глаза к оконному проему. Масленка все так же стояла на подоконнике. Тусклый свет просачивался сквозь круглое стекло. Ключ помешкал у замка двери, украшенной резными сценами охоты на кабанов. Заперто, как и при уходе! Немного успокоившись и прогнав липкий страх, доктор отпер дом, переоделся в коридоре и направился прямиком в лабораторию. На прозекторском столе его ожидало тело девицы Хубер, бледно-нагое; а в его любимом кресле, вцепившись в подлокотники черными ногтями и откинув на подушку лысую голову, устроился кладбищенский незнакомец. Халат просторного восточного кроя по-прежнему укутывал его фигуру. В углу кто-то поставил наспех сколоченные из черных досок носилки.

– Я знаком с этим местом значительно дольше, чем вы, доктор, и поэтому обладаю информацией о подземных ходах, ведущих сюда. О, вам и не снилось… – протянул гость с легкой иронией. – Но, скажу сразу, от вас я жду другого вопроса.

Лунный лик снова плавно скользнул за тучу, но свет в комнате остался – мертвенно-люминесцентный, будто исходящий от трупа на прозекторском столе. Странным огнем тут же разгорелись и пестрые цветы на китайском халате гробокопателя. Поднявшись из мягких объятий кресла, он прошествовал к мертвой девице Хубер, подметая пол кровавым подолом.

– Взгляните, коллега, какой отличный экземпляр для экспериментов, демонстраций и изысканий! При участии милой дамы вы откроете для себя много нового о строении почек и желчевыводящей системы. Не правда ли, я хорошо сработал? Не то что те копуши-юнцы, коих вы приволокли с собой, – оперативно, комар носа не подточит!

– И что вы хотите взамен? – спросил доктор еле слышно. – Что у нас за сделка, можете напомнить?

– Ничего серьезного, не переживайте. От вас, дорогой единомышленник, мне нужно лишь одно: не утруждайте себя завтра походом в монастырь и позвольте мне подменить вас на поприще гемоэксфузора⁶ для тамошних дражайших сестер.

– Недопустимо! Вы же не врач – держу пари, не умеете обращаться с ланцетом и не сможете выпустить столько крови, сколько нужно для поддержки доброго здравия моих пациенток. Да и что-то подсказывает мне, что вы – не набожный и не смиренный человек!

– Полноте, доктор, авторитет ваш никак не пострадает. Клянусь, я буду обращаться с сестрами как человек науки, а не как бесчестный позер или знахарь-язычник!

– Ответьте мне: разве же вы доктор?

– Я близок к врачеванию в той же мере, в коей скоморох – к театру. Определенно, никто никогда не жаловался на мой весьма деликатный навык гемоэксфузии и сцеживания дурной крови.

Доктор мешкал. Тело недавно преставившейся девицы Хубер, несомненно, обладало всеми качествами, определяющими ценность материала для анатома. Рука Хофмайера уже сама тянулась к поддону с инструментами: он горел желанием разъяснить многие вопросы, не дававшие ему покоя в последнее время.

– Ну как… ну как же это возможно, господин… не знаю, как вас там! Даже будь у меня всецелое доверие к вашей персоне… если бы я точно мог оценить вашу компетентность… будь я на все сто процентов убежден, что оздоровительная процедура, пусть и несложная, будет проведена вами правильно, по всем правилам санитарии… разве же примут благие сестры услуги незнакомца? Я – их проверенный специалист, чья репутация подкрепляется многолетней практикой. Одному лишь мне дозволено проводить медицинские процедуры в стенах монастыря – строго говоря, я единственный мужчина, имеющий туда доступ. Ума не приложу, как вы собираетесь преступить порог обители, населенной одними девственными невестами Христовыми. Что у вас за намерения? Ради чего вы готовы преодолевать такие существенные трудности, позвольте поинтересоваться?..

– Трудности в данном случае, доктор, – это вы и ваши косные представления! – Палец с черным ногтем назидательно указал на прозекторский стол, где лежало светящееся своей мертвецкой наготой тело. Доктор ухватился за этот жест – и хотел было уже выступить в защиту соразмерности человеческой морали законам природы, но незнакомец враз отсек все назревающие возражения: – Дорогой мой коллега, разве не это бренное тело – яркое доказательство того, что иные представления о том, что дозволено и что нет, должны быть попраны? Если кто-то считает что-то недопустимым, значит он просто этого не допускал сам! Но кто-то где-то почти наверняка это допустил и, страшно сказать, претворил! – Гость подбоченился. – Давайте так: отвернитесь, ну, скажем, на минуточку… да-да, вот так, меня устраивает… и соблаговолите потом взглянуть!..

«Не так-то просто сохранять хороший тон, когда боишься, что какую-то чертовщину увидишь», – подумал доктор, выполняя команды гостя. Он с трудом поверил глазам: перед ним стоял доппельгангер, созданный не иначе как невероятной магией. От зрелища, какое доктор ежедневно наблюдал в зеркале, тот отличался лишь большей уверенностью. Усмешка не сходила с губ двойника, в то время как оригинал сотрясался от страха. Доктор Хофмайер все еще сжимал под мышкой пару мятых ботфортов, а его имперсонатор опирался рукой на серебряный набалдашник изящной тросточки.

– Полагаю, – изрек поддельный Эвзебий Хофмайер, – с такой маскировкой дражайшие сестры меня примут. Если нет – значить это будет лишь одно: по каким-то причинам они отвергли услуги своего проверенного специалиста, чья репутация подкреплена многолетней практикой. Но не думаю, что это произойдет, честно. Они уж слишком в вас нуждаются.

Настоящий Хофмайер пролепетал нечто невразумительное, не в силах скрыть оторопь и растерянность. Кладбищенский гость скопировал его наружность до мельчайшей детали – вплоть до приличествующей господину кружевной манишки, несколько перепачканной в нюхательном табаке, до лосин и туфель с пряжками, до бородавки над бровью и родимого пятна на щеке. Ситуация могла бы показаться забавной, не будь такой страшной. Улавливая смятение доктора и напропалую им пользуясь, зловещий имперсонатор, будто чувствуя, что Хофмайер пытается сосредоточиться и вновь обрести дар речи, заговорил властно:

– Ну что ж, теперь наше сходство достаточно, чтобы я, с вашего любезного согласия, мог исполнить ваши обязанности в монастыре – и, осмелюсь заметить, хорошо исполнить! Мне осталось только принять ваши полномочия. Вы колеблетесь? Так я вам напомню: у нас на кладбище состоялся честный уговор, услуга за услугу! Не уклоняйтесь, не пятнайте своего честного имени двойной игрой – пожмем же руки!

Настоящий доктор Эвзебий Хофмайер был слишком ошеломлен, чтобы занять мало-мальски оборонительную позицию. Он протянул дрожащую руку доппельгангеру – но еще до того, как тот успел ее коснуться, произошло еще кое-что положительно невероятное, а именно: мертвая девица Хубер вдруг рывком поднялась с прозекторского стола и, одной рукой пытаясь стыдливо прикрыть наготу, другой панически замахала доктору, словно тщась о чем-то его предостеречь. Конечно, происшествие не укрылось от хищных глаз двойника – и тот поспешил громогласно среагировать:

– А ну цыц, профурсетка, не смей совать рыло в дела, тебя не касающиеся! Нет, ну вы только посмотрите, бесстыдница этакая! Еще хотят, чтобы о мертвых ничего дурного не говорили! А ну лежать! – С этим криком он врезал покойнице набалдашником трости – да так, что та распласталась по столу и снова стала задубевшей и неподвижной.

Доктор Хофмайер-Первый механически вложил руку в протянутую ладонь Второго; в своем нынешнем состоянии он мог бы окунуть ее даже в расплавленный металл и ничего при этом не ощутить. По комнате тут же прокатился торжествующий хохот – словно шаровая молния взорвалась в зловещей тьме, – и следом наступила тишина. Испуганно звякнул в своей масленке фаянсовый пестик. Эвзебий-двойник исчез – будто растаял в воздухе; последний отголосок его дикого смеха стих, и черный занавес безмолвия укутал сцену.

* * *

Этим утром глазок в монастырских воротах между Адамом и Евой приоткрылся уже в третий раз. В круглую прорезь были видны скрюченный сапожник, демонстрировавший улочке свое усердие, пекарь, выбравшийся из своего подвала в перерыве меж утренней и послеобеденной выпечкой булочек и глубокомысленно ковырявший в носу, да еще – собака мясника, что без задних лап дрыхла на брусчатке и даже не вздрагивала, когда редкая на этой тихой улочке повозка прокатывалась прямо над ней. Путь в обитель невест Христовых лежал меж Пращуров, чьи статуи наивная вера и набожная простота воздвигли по обе стороны монастырских ворот. Адам и Ева, изображенные во весь рост, нагие, но без выразительных признаков пола, среди деревьев каменного Эдема, чья листва переплеталась, образуя свод над створками, казались на фоне сонма цветов, плодов и зверья заглавными буквами какого-то научного трактата. В них читались простодушная гордость – вера в то, что плоды Творения угодны Богу, – и удовлетворение, объединившие строителей, архитектора и скульптора, которые принимали участие в сооружении этого старого, некогда патрицианского жилища. Сестра Урсула сказала шедшей следом по коридору сестре Варваре:

– Подумать только, до сих пор не явился! А прежде был таким пунктуальным…

– Верно, верно! – с трудом переводя дух, подхватила сестра Варвара и попыталась развернуться в тесных сенях, однако беспомощно застряла в узком проходе. Ее ленная душа была облечена в тело, троекратно прибавившее в весе за время монастырской жизни. Эта же душа горделиво отказывалась мириться с доставляемыми тучностью неудобствами. Весь этот шумный и суровый к толстякам мир Варвара предпочитала толстым стенам кельи, где она могла лежать средь подушек подобно разжиревшей и мучающейся от одышки собачке декоративной породы. Сестра Урсула вспомнила о своем христианском долге помогать всем ближним, уперлась в стенку – и выпихнула сестру Варвару наружу, в маленький сад. Здесь, среди чахлых кустиков, выглядящих так, будто им стыдно опыляться и плодоносить в этих безгрешных стенах, прогуливались остальные монахини.

Фантазерка Дорофея превратила силой неумного воображения смородиновые кусты в сады Армиды⁷, а скупую тень единственной в округе кривой груши – в загадочный мрак цейлонского леса. Острой на язык Агафье все нехитрые события и редкие конфузы этого маленького мирка давали пищу для язвительных замечаний и насмешек. Сестра Анастасия, полная какой-то странной потребности в унижении, намеренно подставлялась под ее удары. Этих двоих мирила меж собой хлопотливая Фекла, вечно снедаемая жаждой деятельности. Меланхоличная Ангелика бродила среди сестер с опухшими от слез глазами – воплощение неотвратимого несчастья; ей, одержимой страстью к покаянию, нравилось ходить босиком по усыпанной колким гравием дорожке.

Все комнаты и садик бывшего патрицианского особняка пропитывал дух абсолютной бесполезности. Он-то и распалял кровь этих женщин, покуда не возникала необходимость в ланцете врача. И все же где-то в закоулках этого дома, в самых потаенных уголках их сознания таился бледный отвергаемый призрак, едва достойный имени «надежда» – скорее тщетное и пустячное чаяние на нечто большее по ту сторону монастырских стен; на высокое голубое небо летом или на податливость почвы под ногами, на робкую Природу, напрасно ищущую отклик в их душах и телах. В настоятельнице монастыря Базилии этот дух бесполезности, казалось, сосредоточил всю свою силу, и его трезвое равнодушие служило ей щитом, когда приходилось усмирять неуемность сестры Урсулы.

– Твои суждения излишне категоричны, дитя, – сказала она. – Врач наш прибудет, ибо такова его обязанность. Если он медлит к ней приступить – на то есть особый резон.

Деятельная сестра Фекла протиснулась меж пары смородиновых кустов и принялась с жаром убеждать подруг все-таки послать ему весточку, а склонная к меланхолии Ангелика высказала мрачное предположение, что доктор Эвзебий и вовсе отдал Богу душу. Сестры, сплошь во власти резонанса, обступили настоятельницу, и даже Дорофея соизволила выйти из сумрачных дебрей воображаемого цейлонского леса. Всем хотелось какого-нибудь, хоть самого завалящего, потрясения в этом месяце – и это повальное желание сделало монахинь на диво единодушными. Вздохи смиренной Анастасии и одышка флегматичной Варвары в кои-то веки выражали то же, что и молчание острой на язычок Агафьи.

Наконец треньканье колокольчика, зажатого в каменной руке Адама, возвестило выход на сцену доктора Хофмайера, побудив сестер принять вид напускного равнодушия.

– Благодарение Богу, – шепнула Урсула Фекле и прибавила с довольным кивком: – Наш господин эксфузор все-таки явился!

Доктор с улыбкой шагнул к настоятельнице и поклонился, прося прощения за свое опоздание.

– Меня задержали дела… – неопределенно протянул он.

– Дела! – благоговейно вздохнула сестра Фекла.

– …и, надеюсь, нет необходимости заверять мою досточтимую мать-благодетельницу и кротких сестер, что лишь действительно серьезные и неотложные вещи могли помешать исполнению обязанностей, в моем суровом ремесле представляющихся сущим оазисом меж барханов пустыни.

– О, мы умеем ждать, это потерпит, – промолвила настоятельница, смущенно касаясь розария, висящего у нее на поясе.

– Впрочем – о чем, с позволения вашего, заявлю без ложной скромности, – на основе длительных исследований я пришел к заключению, что целесообразно и даже необходимо посредством небольшого промедления, если можно так выразиться, еще немного подогреть вашу кровь. Образно говоря – довести ее до кипения, дабы снять с поверхности всю пену и разом удалить нечистоту…

Для сестер, привычных к еженедельному дежурству на кухне, слова эти прозвучали весьма убедительно.

– Как вам будет угодно, господин доктор, – кивнула настоятельница и прошла вперед, а доктор, как обычно, засеменил следом, выдерживая дистанцию в полшага. Сестры гурьбой поспешили за ними, и их черные одежды беспокойно зашелестели среди кустов. У входа в трапезную доктор с низким поклоном пропустил процессию вперед. Сам он вошел последним и, убедившись, что все в сборе, с довольной улыбкой затворил дверь. Здесь, в четырех беленых стенах полным ходом шли необходимые приготовления: операционное кресло с мягкой обивкой раскрыло свои объятия, тазик важно круглился, готовясь принять сцеженную кровь, а белые платки, казалось, истосковались по алому цвету жизни. Вода в большом чане – и та трепетала в ожидании, по поверхности ее разбегались круги. В центре всего этого, окруженный сестрами, священнодействовал доктор Хофмайер, раскладывая на маленьком столике свои сверкающие инструменты.

– Как странно он позвякивает ножами, – вполголоса заметила Дорофея.

На это желчная Агафья сострила:

– Музыка для его ушей!

Эвзебий Хофмайер внезапно повернулся к ней, и одного его взгляда, совершенно ему несвойственного, хватило, чтобы Агафья прикусила язык:

– А что, если музыка может быть лекарством, уважаемая сестра? Почему бы врачам не заниматься музыкальным творчеством? Мои исследования углубились в сакральнейшие тайны человеческой природы, превосходя работу коллег, и позволили установить связь между звуками и здоровьем: музыка – это ведь тоже движение, как и сам процесс жизни, и одно подобие влияет на другое…

Вдруг монахиням показалось, что его голос, словно странный напев, наполняет все углы огромного помещения, порождая все новые звуки, и над этой мистической симфонией раздается звонкий, возбуждающий свист лезвия, – пока сквозь экстаз не прорвался возглас настоятельницы:

– Образ! Кто отвернул образ?

В самом деле: изображение распятого Спасителя, пречистого Суженого для дев, что обрели в монастыре убежище от мирской суеты, писаное искусной рукой Бургкмайра⁸ и до поры благостно надзиравшее за трапезами послушниц, теперь висело повернутым к стене. Эвзебий Хофмайер с улыбкой стоял среди встревоженных сестер, следя, как настоятельница подходит к изображению и водворяет Христа лицом к сцене. Затем, будто истощенная тяжелым усилием, она, шатаясь, вернулась на свое место – и испугалась, увидев, как лицо врача внезапно изменилось прямо на ее глазах.

Его челюсти выдвинулись вперед, а узкие губы растянулись до предела, обнажив два ряда острых зубов, издававших звуки, напоминающие хруст гальки под подошвами или визг зубьев пилы. Рука, сжимающая пучок сухих трав, застыла у носа, теперь похожего на рыло нетопыря, а пустота в глазах над мощными скулами лучилась неистовством – словно взор Тьмы, пронизывающий целые помраченные парсеки. Сестры, покорные и податливые, во всем привыкшие слушаться настоятельницу, замерли в изумлении, едва поняв, что Базилия превратилась в неподвижный столб, уподобившись жене Лота.

Внезапно зловещая сущность страха схватила монахинь за горло, сдавливая, натягивая на их сознание тугую пленку, лишая дыхания. В это же мгновение монстры безудержных желаний окружили их – кривляясь, дергая за одежды, охаживая их души цепкой плетью греховности.

Тем временем Эвзебий Хофмайер изменился еще больше, напрочь утратив сходство с чопорным ученым. Отбрасываемая его фигурой исполинская тень, казалось, вытеснила из трапезной весь свет. Яркие солнечные узоры на полу и стенах померкли, утратив изящную четкость, изогнулись в судорогах, отпрянули, испуганные и исковерканные, проползли, как истерзанные уродливые демоны, по красным и белым плитам – и, наконец, вырвались через окна на свободу, где были поглощены новой средой. Воздух в саду помутнел и сгустился у кустов и деревьев так, что те будто увязли в плотной, желеобразной массе. В плену у этого нечестивого янтаря всякая ветвь и всякий листок обрели некую болезненную, гротескную рельефность.

– Власть крови над кровью! – прокричал искаженным голосом лже-Хофмайер, вонзая черные ногти в шею Феклы, высекая из нее алые брызги и кровавые струйки.

Раздался пронзительный вопль отчаяния:

– Образ… образ!

Лик Спасителя вновь был отвернут к стене, оставив сестер без защиты – преданными другому жестокому владыке. Базилия и стайка монахинь попытались покинуть помещение через дверь, но ручка у той внезапно ожила и укусила настоятельницу, словно змея. Узоры и украшения на двери, как живые, начали извиваться и шипеть в злобе. Остальные сестры, пытавшиеся спастись через окна, застряли в клейком воздухе – и трепыхались в нем, будто причудливые черные бабочки, угодившие в паутину.

Совершенно изменившийся Эвзебий Хофмайер наблюдал за безрассудными усилиями монахинь; на его тонких губах играла злорадная ухмылка. Под аккомпанемент издаваемых им странных лязгающих звуков лезвия выстраивались в стройные ряды на столике, справляя гипнотический ритуал.

– Драгоценные дамы, уделите-ка мне немного внимания! – прикрикнул он. – Речь моя будет краткой и не отвлечет нас от главной цели моего визита.

Подчинившись воле врача, сестры неуклюже вернулись к своим местам и образовали дугу из окаменевших тел вокруг него.

По мановению руки супостата голые оштукатуренные стены потемнели и задрожали, как если бы краски, погребенные под слоем побелки, ожили и возжелали сбросить оковы, стеснявшие их. По штукатурке поползли трещины, и из-под отваливающихся кусков проступили картины веселья и наслаждения, в позабытые времена украшавшие залу. Улыбчивые голые вакханки с любопытством воззрились на обреченных, хихикая и тыча в их сторону пухлыми пальчиками. Хмельные сатиры, пристроившиеся позади вакханок, отсалютовали монахиням полными золотыми кубками. Довольный гогот прорвался свозь перезвон хирургических инструментов и лязг доктора – вытесненный некогда духом аскезы мир порока низвергнулся лавиной запахов, цветов и звуков.

– Мы приветствуем тебя, Сен-Симон! – загремели потолок и стены.

– Снизойдите ко мне, коли так! – отозвался лже-Хофмайер.

– Уже идем! Идем!

Бесхитростная телесность, не вполне отображенная фигурами Адама и Евы у врат монастыря, обрела весьма выпуклое воплощение здесь. Греховное полнокровие этих новых образов не принимало лицемерную райскую наивность. Утехи плоти в сотне непотребных обличий окружили бедных монашек. Живописные группы застыли, совокупленные самыми разными позами, будто ожидая условного знака, позволяющего им продолжить свои занятия, – и гирлянды цветов буйных оттенков провисли с потолка, хоть как-то разделяя разгоряченные тела. Посреди этого неистового вакхического хоровода сидели, словно кружок черных привидений, сестры Христовы, и только глаза их глупо поблескивали от страха.

В это время лже-Хофмайер отряхнул с костюма табачный прах и, прервав зловещие действия, претворяемые над вытянутой шеей сестры Феклы, подражая манерам настоящего врача с обезьяньей изящностью, повел свою речь – как адвокат, зачитывающий петицию в суде, – сопровождая ее глянцевым блеском черных ногтей и скрипом своих пилообразных челюстей:

– Уважаемые дамы – почтенная матушка и благочестивые сестры! Вопреки вашим стараниям я сумел освободить это прекрасное сборище, только что приветствовавшее меня по имени. Вы, верно, удивлены видеть меня, бедного раба Божьего, в отличном настроении и прекрасном физическом состоянии. Что ж, смею заверить: я успешно адаптировался к тому, что мои друзья-целители называют Смертью. В обмен на небольшие услуги с моей стороны эта леди щедро угощает меня лучшими блюдами со своего стола и даже наделила меня властью над приграничными областями мира. Вы, дамы, задаетесь вопросом, как же я распространил эту власть на вас? Все очень просто: став господином над всеми истинно умершими, я враз заполучил в услужение и тех, кто неразумно отрекается от жизни, будучи живым!

– Жизнь… жизнь! – заскулил беспокойный хор вакханок, и монахини, содрогнувшись, поникли пуще прежнего – будто в их душах погасла последняя искорка надежды. – Живой Сен-Симон, пусти нас к ним! – вопил похотливый вихрь, обрушивая дикие призывы на тела обреченных, будто удары кнута. Чудовищная оргия нарисованной жизни клубилась вокруг живых мертвецов – обнаженная, распаленная плоть, бесстыдная, обольстительная и порочная, наступала боевыми рядами… Но повелительный жест врача заставил эту массу отступить.

– Это мой праздник, и здесь я – властелин! – объявил имперсонатор. – Кто не желает наслаждаться простым созерцанием, пусть возвращается в стену! – Поклонившись дрожащим женщинам, словно пьянея от их страха, демон продолжил речь, подражая велеречивостям подлинного Хофмайера:

– А вот теперь, милые сестры, с вашего позволения и уступая настоянию почтенной Базилии, я приступлю к необходимому и теперь уж поистине основательному пролитию вашей крови.

Он выпустил Феклу, чья голова с закрытыми глазами поникла на удлинившейся и продырявленной на манер флейты шее, и, переступив через ее повалившееся тело, шагнул к настоятельнице. Три изящных танцующих шажка вперед, затем один назад и снова вперед – и вот, отвесив учтивый поклон, он впился ей в плечи черными ногтями. Неистовый хор с чашами и тамбуринами гремел, ревел и сплетался в жарких позах, пытаясь поймать своими нарисованными ртами бьющие во все стороны струи живительной крови.

* * *

В узком переулке возле фигур Адама и Евы царило необычное беспокойство. Из-за ворот раздавались шум, хаотичные вопли и – что удивительно! – ясный звон разбиваемых чаш. Сапожник и собака подняли головы и переглянулись. Эти странные звуки несли в себе что-то страшное, непотребное, и собака, поджав хвост, скрылась в подворотне. Тем часом вокруг кузнеца и торговца начала собираться толпа. В гвалте людей, теснившихся у ворот, смешались страх и любопытство, веселость и тревога.

– Не иначе как невест Христовых сам черт приходует, – заметил досужий безбожник.

– Они без боя ему не отдаются – только прислушайтесь! – заявил другой зевака, скроив благочестивую мину праведника.

Волнующаяся толпа кипела и бурлила, угрожая разлиться по всей улице, и в самом ее сердце какой-то мужчина отчаянно кричал и размахивал руками. Сапожник с недоумением смотрел на него, не в силах уразуметь, как почтенный доктор Эвзебий Хофмайер, наверняка не покидавший монастырь, оказался здесь и в таком виде: парик перекособочен, пальцы до побеления стиснуты на трости. Доктор что-то кричал, указывая на ворота, но в хаосе никто не обращал на него внимания. Под кронами деревьев каменного Рая улыбались Адам и Ева, но их взгляды больше не выражали прежнего безразличия – теперь они намекали на что-то недоброе: так могли бы переглядываться адепты жестокого культа, чья вера видела в Жизни и Смерти лишь двух захудалых актеришек из итальянской комедии дель арте. В это время волнение толпы достигло апогея, и в едином порыве она прихлынула к воротам. Как только створки распахнулись, самые любопытные отшатнулись назад, образовав группки. Казалось, дом распахнул свои уста, готовый раскрыть тайну… и из ворот вышел мужчина в диковинном халате. Без всякой спешки он зашагал по улице, радушно кивая собравшимся. Кости черепа рельефно проступали сквозь его тонкую кожу, за сморщенными губами то и дело посверкивали острые зубы. Алые полы его одеяния волочились по уличной пыли; на выщербленных плитах мостовой ткань казалась текучей кровавой лужей.

С небес отстраненно светило полуденное солнце.

Толпа молчала, лишь под халатом незнакомца что-то ехидно лязгало.

Как только странный лязгающий человек исчез, толпа вновь собралась, переплелась и потеснилась, стремясь попасть за ворота. Из нее выделилась группа с доктором во главе – и людям в ней удалось-таки прорваться в трапезную. Там, в кругу, сидели сестры, все еще будто перетянутые незримой цепью, жалко съежившиеся на стульях, – как пустые оболочки прежней физической сущности, скованные кожей и платьями. Следов крови не было. Стены трапезной странным образом изменились: штукатурка осыпалась, явив яркие сцены оргий, вписанные дерзкой кистью в солнечные ландшафты. Лик Спасителя взирал на круг мертвых монахинь невидящими глазами. В лицо, шею и грудь образа вонзился целый легион мелких ножей, игл и ланцетов. И доктор Эвзебий, пораженный диким искажением черт Христова лица, заметил: прежде плотно сжатые губы мученика распахнуты, будто готовясь выпустить в мир оглушительный протестующий вопль.

Перевод с немецкого Григория Шокина

Рудольф Линдау
Химера

11 ноября

В последнее время мне нездоровится. Кажется, всему виной – терзающая тревога. Она с недавних пор всюду меня преследует. Чем еще объяснить – в первую очередь самому себе, – что на двадцать восьмой год жизни я, всегда отличавшийся крепким телосложением и не тяготевший к излишествам, ощущаю себя подчас совершенно раздавленным и бесконечно уставшим? Участились бессонные ночи, прорезалась ничуть не свойственная мне прежде сварливость. Но природа изматывающих волнений такова, что я не могу открыть ее даже моему врачу. Тот, дотошно осмотрев меня и осыпав вопросами о привычках и родословной, покачал головой и вынес вердикт:

– Вы здоровы, насколько могу судить, и ваши несущественные жалобы вскоре отпадут сами собой. Но я все же хотел бы понаблюдать за вами немного…

С тех пор я посещаю врача на регулярной основе. Он уделяет мне побольше внимания; его предписания – прогулки на свежем воздухе, холодные ванны, душевный покой. Их он повторяет мне на каждом приеме, а также напоминает: никаких тревог за здоровье, ведь я ничем не болею. Легко ему разбрасываться словами. Я-то себя знаю. Я-то чувствую недуг. Может, и он мне просто лжет. Для иных врачей это вполне нормальная практика – кормить своих пациентов с ложечки утешительной неправдой, покуда смерть не решит дело.

Среди друзей и знакомых я прослыл решительным, мужественным человеком. Никто никогда не видел, чтобы я дрожал от страха, хотя за жизнь мне не раз доводилось оказываться перед лицом опасности. Честь по чести, нередко я добровольно бросался прямо беде навстречу – просто чтобы все уяснили, какой я храбрец. По натуре своей я на самом деле весьма робкий и мнительный. Меня страшит любая, даже потенциальная угроза жизни: убийцы и грабители, огонь и вода, лошади и собаки, болезни и смерть. Не могу описать, на какие лишения я шел, дабы скрыть все эти страхи под маской бравурности и хладнокровия. Лишь один пример приведу – из множества: как-то вечером, распрощавшись на улице с компанией приятелей и милых девушек, я решил срезать дорогу до дома через расположенный в центре города парк. Беспечно затягиваясь сигарой, я спокойно шагнул в тень деревьев и вроде бы беззаботно направился дальше. Но когда затихли голоса моих друзей и все вокруг окутала непроницаемая тьма безмолвного парка, меня охватил ужас. Однако я не решился повернуть обратно из-за боязни встретить одного из своих знакомых и возбудить подозрение, что страх перед пустыми темными аллеями выгнал меня обратно на освещенные улицы. Я ускорил шаг, чувствуя, как тело бьет крупная дрожь. За каждым деревом чудился налетчик, готовый напасть. Отломилась сухая ветвь, рухнула наземь – и тем чуть не выбила из груди мой сжавшийся дух. Я замер и с несущимся вскачь сердцем ловил каждый шорох поблизости.

Однако надо было идти, и я осторожно двинулся дальше. Хотелось рвануть с места, как от разъяренного зверя, но тревога замедляла шаги; так я и ковылял неловко – и каждая минута растягивалась в час смертельного ужаса. Весь в поту, измотанный до предела, я все же достиг противоположного конца парка – и, шумно выдохнув, вышел к людям, на живую улицу. Напрягшись сверх меры и натерпевшись страху, я почувствовал себя по-настоящему заболевшим; улегшись в постель – еще долго ворочался, не в силах расслабиться, а когда пробудился следующим утром от томительного сна, полного кошмаров, навалились пуще вчерашнего разбитость и досада. Привычные дневные заботы, впрочем, поставили меня на ноги. И все же, памятуя об этом инциденте, я твержу себе: так ведь и до седых волос недалеко, дружище! Какая-то жалкая четверть часа почти наверняка стоила мне пары лет жизни – так почему я раз за разом ввергаю себя в подобное? Ничье здоровье не продержится долго, если так его испытывать.

И вот теперь я кажусь себе законченным ипохондриком – но не безосновательным. Что предпринять мне, чтобы выздороветь? Всем сказать, что я трус? Ну уж нет, лучше смерть. Одной лишь мысли об Антонии хватает, чтобы заставить меня молчать и упорствовать в своей решимости и дальше обманывать всех – до последней черты, пусть даже мне это будет стоить жизни. Осознание того, что я веду честную борьбу, позволяет высоко держать голову. Да, это в высшей степени достойно уважения: не только показывать себя во всех жизненных ситуациях мужественным, решительным человеком, но и действовать согласно этому кредо, оставаясь в глубине души закоренелым трусом. Вот она, подлинная победа над натурой! В чем заслуга бесстрашного от природы, настоящего смельчака? Никакой заслуги – и все же я завидую ему! Я – как одинокая дурнушка, тщетно стремящаяся завоевать расположение мужчин и до скрежета зубовного завидующая красавице в окружении воздыхателей.

20 января

Позавчерашним вечером я получил неизменно желанное приглашение от госпожи фон Н. Я полагал, что не застану у нее других гостей, и поэтому удивился, когда на лестнице ни с того ни с сего, витая во все более привычных глубоких думах, столкнулся с незнакомкой. Дама взглянула в мою сторону – и улыбнулась, как бы говоря: «Уж не ожидаете ли вы, что я уступлю вам дорогу? Пардон муа». На деле же она не сказала ни слова. В ее улыбке было что-то необычное. Молодая и привлекательная, незнакомка поразительно походила на Антонию: такая же высокая и ладная, белокожая, со светлыми, но отчетливо отдающими в рыжину кудрями. Но если у Антонии взгляд был как ясное голубое небо, у этой женщины глаза отличались золотисто-карим цветом. Еще у нее были небывало длинные и густые ресницы – такие, что, когда она их опускала, доставали чуть ли не до скул. Узкие и лишенные живой яркости губы аристократических очертаний она держала плотно поджатыми. Весь облик незнакомки отчего-то мимолетно напомнил мне изображение индийской богини, незадолго до этого виденное в присланном мне книготорговцем роскошном иллюстрированном атласе об Азии. На даме, стоявшей передо мной, красовалось дорогое шелковое платье цвета воска; поверх него она носила длинный белый бурнус. От нее исходило на диво изысканное, тонкое благоухание – смесь запахов мирры, кедра и кокоса.

Почтительно сняв шляпу, я отступил в сторонку, и она медленно, неслышным шагом прошла мимо так близко, что, как мне показалось, должна была коснуться меня, но ничего подобного я не ощутил. На верхней лестничной клетке я встал и обернулся. Дама застыла пролетом ниже – и, широко раскрыв глаза, пристально разглядывала меня. Меня заворожил ее взгляд, пригвоздил к месту; снова дохнуло из затхлого воздуха неповторимым ароматом мирры с кедром, и кто-то будто бы в самое ухо произнес мне: отдай свое сердце. Не голос – так, дуновение, отголосок; я угадал слова, но не услышал звук. И вдруг незнакомки как след простыл – растворилась, точно наваждение, химера. Я постоял еще пару мгновений, вслушиваясь. Наверняка сейчас услышу скрип двери, грохот отъезжающей кареты… но нет, дом оставался тих.

Я позвонил в квартиру госпожи фон Н. Мне открыл старый лакей Фридрих.

– Кто эта только что отбывшая дама? – спросил я.

– Никакой третьей дамы, герр. Госпожа и барышня весь вечер были одни.

– Может быть, она вышла из квартиры на третьем этаже? – предположил я.

– Квартира над нами уже три недели пустует, а герр профессор с четвертого этажа вряд ли в такое время ожидает гостью.

– Но тем не менее, Фридрих, я только что столкнулся на лестнице с молодой дамой и даже с ней поздоровался!

Лакей лишь пожал плечами и несколько удивленно посмотрел на меня, но ничего не ответил. Госпожа фон Н., его работодательница на протяжении многих лет, очень довольна им, и в ее глазах он, возможно, достаточно исполнительный и преданный, но в обращении с гостями этот тип позволяет себе определенную дерзость; даже наилучшие из старых слуг этим подчас грешат. Доселе я вел себя с Фридрихом по-дружески, и вот он стал со мной высокомерен – надобно указать ему место. Пока я позволил ему, в соответствии с заведенным порядком, помочь мне снять пальто и велел доложить хозяйкам о моем визите.

Госпожа фон Н. и ее дочь приняли меня с учтивым радушием – но без толики смущения, что не укрылось от меня. Я еще не решился признаться Антонии в своих чувствах, но было нетрудно догадаться: она и сама что-то улавливает. Я искренне надеялся на взаимность, но стал замечать, что ее отношение ко мне – пусть не менее любезное, но все же ощутимо более сдержанное, если сравнивать с былыми временами. Теперь Антония, можно сказать, блюдет дистанцию, и мне неясны причины такого изменения поведения. Поди пойми женщин!

Госпожа фон Н. читала какую-то книгу. Она отложила ее в сторону, как только я вошел. Антония занималась рисованием. У нее большие способности к художествам, но я не могу одобрить то, как она использует свой дар для подтрунивания над окружающими. Довелось мне видеть пару нарисованных ею шаржей – уверен, тем, кто не позировал ей намеренно, эти изображения вряд ли показались бы лестными! Не сомневаюсь, что в одном из альбомов Антонии имеется карикатура и на меня. Возможно, в мое отсутствие она демонстрирует ее другим гостям – и они смеются. Неоднократно, особенно в последнее время, я ловил ее на том, что она изучающим взглядом наблюдала за мной. Но это же дурной тон! Юной девушке не пристало глядеть на мужчину так пристально, даже если в нем она усматривает будущего спутника жизни.

Я уселся за круглый стол, где уже собрались мать и дочь, и завел разговор с госпожой фон Н. на разные отвлеченные темы. Антония почти не участвовала в нашей беседе. Ее рука порхала над альбомным листом, время от времени выхватывая карандаш того или иного цвета из груды неподалеку, а иногда Антония бралась за нож с длинной рукоятью и широким обоюдоострым лезвием: им она затачивала карандаши. Раньше мне на глаза это орудие не попадалось – хотя, может, я был невнимателен. Лезвие украшал узор – очень тонкий и позолоченный; рукоятка из красного дерева лучилась инкрустациями из перламутра и серебра. Насколько я мог видеть, там изображался какой-то мифический зверь – возможно, дракон, из чьей широко раззявленной пасти торчал раздвоенный змеиный язык.

Улучив момент, я взял этот нож и принялся изучать. Но Антонии он очень скоро снова понадобился – она потянулась к пустому месту на столе, не смогла нашарить инструмент и тут же подняла глаза на меня.

– Попрошу вас… – протянула она не то стесненно, не то разочарованно.

Я передал Антонии нож, держа двумя пальцами за лезвие – чтобы с ее стороны удобно было перехватить рукоять. Стоило ей не глядя потянуть нож на себя, как у меня дрогнула рука – левая, если это имеет значение, – и я поранил себе большой и указательный пальцы. Резкая, пронизывающая боль полоснула по ним – ничего подобного от простого пореза я и ожидать не мог, – и я, невольно вскрикнув, зажмурился буквально на секунду. За один этот миг я почему-то отчетливо увидел перед внутренним взором фигуру женщины, встреченной на лестнице. Она улыбалась – но теперь улыбка ее не казалась призывной и приветливой; гримаса злорадного торжества исказила ее черты, жаром полыхала в золотистых глазах.

– Вам больно? – осведомилась госпожа фон Н. с участием.

– Нет, – сказал я и попытался улыбнуться. – Не стоит вашего беспокойства. Просто я немного… оторопел. – Я широко развел два пострадавших пальца, прежде непроизвольно сжатых, и глянул на порез: кровь уже выступила, и обильно. Пришлось наскоро обмотаться платком. Тут Антония поднялась и сказала:

– Ну куда это годится! Минутку, сейчас я обработаю как надо.

Она быстро удалилась и вскоре вернулась с широкой чашей, полной холодной воды, полотенцем и куском марли. Я опустил пальцы в холодную воду, почти сразу окрасившуюся кровью. Обтерев руку, я стал смотреть, как Антония заботливо накладывает повязку из тончайшей марли. Ее красивое личико оказалось в опасной близости от моего, и я подумал: если поцелую ее сейчас – мое признание в любви можно будет счесть вполне состоявшимся. Выспренно-пошлая речь пришла на ум: «Вы ранили мое сердце куда сильнее, чем руку, – так сжальтесь же, прелестная целительница, и излечите и его заодно». Но я удержался-таки от искушения выставить себя дурнем – хоть и не без усилий. Вот бы удивилась Антония, узнав, что мне не чужды сантименты: она-то видит во мне человека зрелого, степенного!

Когда маленькие ранки был и перевязаны, выкликанный лакей вынес кровавую водицу. Антония тем временем сложила свои принадлежности для рисования.

– Откуда взялся этот обоюдоострый меч? – спросил я с улыбкой, указывая на нож. – По-моему, я вижу его сегодня впервые.

– Все так, – подтвердила Антония. – Вообразите себе, нашла его вчера вечером, когда с прогулки вернулась. Лежал себе у наших парадных дверей, поблескивал под фонарем… Видимо, его кто-то прямо перед моим приходом обронил, случись другой прохожий, он бы никак не смог не заметить. Я и вправо глянула, и влево: на улице никого. Мама полагает, что это ценный предмет. А я вот думаю, ничего особенного в нем нет. Я решила не ходить в полицию и не заявлять о находке.

– Покажите мне его, пожалуйста, еще раз, – попросил я.

Она безучастно передала мне нож. Я осторожно взял его, стал тщательно изучать. Как оказалось, змеиный язык в пасти химеры, изображенной на рукояти, двигался взад-вперед – конечно, не более чем в силу оптической иллюзии, созданной искусством отделки.

– Полагаю, это тонкая древнеиндийская резьба, – заключил я с видом знатока.

– И что же теперь, нужно заявить в полицию? – встрепенулась Антония. – Ужасно жаль! Мне приглянулась эта вещица.

– Пусть пока побудет у вас, – ответил я. – Я дам объявление о находке, и тот, кто потерял нож, сможет получить его обратно при желании.

– Не переношу в доме найденного добра, – молвила свое веское слово госпожа фон Н. – Нужно придерживаться старого доброго правила: если находишь на улице вещь, лучше ее отдать на хранение настоятелю в ближайшую церковь.

До сих пор я еще не рассказал ей о своей встрече на лестнице. Сперва меня удерживало свежее воспоминание о незнании Фридриха и его удивленном взгляде, потом вниманием моим завладел инцидент с ножом. Хотя что мне до Фридриха! Надо поделиться.

– Когда я шел к вам, мне повстречалась на лестнице молодая дама, – начал я. – Я уж было решил, что идет она от вас, но Фридрих говорит, вы сегодня никого не принимали – и в доме в принципе нет никого, от кого она могла бы возвращаться.

– Надеюсь, это не воровка какая-нибудь к нам прибилась? – всполошилась госпожа фон Н.

– Нет, – сказал я, – на этот счет будьте покойны, сударыня. Это была благородного вида дама, очень красивая и изысканно одетая. Судя по ее обличью, она возвращалась с бала или как раз собиралась туда. И страсть как походила на фройляйн Антонию!..

Меня попросили рассказать о встрече поподробнее, что я и сделал. Мать с дочерью при этом внимательно смотрели на меня, и я заметил: несколько раз они обменялись меж собой удивленными, если не сказать встревоженными, взглядами.

– Как странно! – воскликнула госпожа фон Н., когда я закончил говорить. – Кто она?

Позвали Фридриха и справились у него. Лакей пожал плечами и сказал ворчливо:

– Быть такого не может, никого там не было. Герр, видать, шутить изволит…

Я так рассердился, что уже был готов вызвать этого наглеца на дуэль. Госпожа фон Н. смущенно подала знак рукой, заставивший слугу замолчать. Когда он ушел, повисла весьма неловкая пауза.

– Ту даму, – сказал я решительно, – я видел так же ясно и отчетливо, как вижу вас. Не с неба же она упала, да и сквозь землю не могла провалиться – а в привидения я не верю!

Тут я почувствовал болезненный укол в груди. «Обманщик! – бросил мне внутренний голос. – Еще как веришь – более того, ты привидений боишься. Смотри, как бы они лично не явились к тебе напомнить об этом факте сегодняшним вечером».

Меня пробрал озноб. Ни одно слово не приходило на ум. Госпожа фон Н. попыталась сменить тему и продолжить непринужденную беседу, в чем не преуспела. Я поднялся какое-то время спустя и объявил об уходе – задерживать меня не стали. В этот вечер я будто чем-то досадил Антонии и ее матери – но чем? «Они сейчас перемывают мне кости», – твердил я себе, пересекая улицу. Часы на ратуше пробили одиннадцать, когда я добрался до дома. За дверью подъезда газовый свет не горел – на лестнице и в парадной сгустился черный мрак.

21 января

Вчера вечером я был не в состоянии вести записи. Успело стемнеть, а на правильный ход моих мыслей, как я уяснил за последнюю неделю, во многом благотворно влияет свет дня. Когда за окном темень, меня отвлекает всякий, пусть даже самый слабый шорох в этой комнате. Изумительно, насколько дом полон зловещих, необъяснимых звуков: тут во всех углах скрипит и бормочет что-то, что ни скрипеть, ни бормотать не должно, и я боюсь – и ничего с собой не могу поделать. Проклятая участь труса!

Мой письменный стол поставлен у окна. Покуда солнце на небе светит пешеходам на улице, я спокоен, однако ночную пору сношу с превеликим трудом. Раньше, чтоб утешиться, мне хватало и того, что я оставлял зажженным свет в комнате, да общества моего чуткого маленького пса. Но с недавней поры безотчетный страх охватывает меня, стоит мне закрыть глаза. В красноватой мгле изнанки век мелькают совершенно непотребные образы: люди, звери и абсолютно мерзкие химеры в противоестественных сношениях и смертоубийствах; все пропадает, стоит поднять веки. Сон не снисходит ко мне, и одна только крайняя степень усталости способна вызвать его. Не стесняйся я слуги Франца – распорядился бы, чтобы он спал в соседней комнате и оставлял дверь в мои покои отворенной.

Позавчера вечером я возвращался домой поздно, по безмолвной темноте. У входа стал искать по карманам спички, чтобы зажечь свет, но маленький жестяной коробок, где я их держу – всегда, неизменно под рукой, – запропал. Какое-то время я стоял у двери, краснея и колеблясь. Что предпринять? Пойти в клуб, попросить там спичек? Нет! Я дико стыдился своего трусливого начала и всячески подавлял его. «Не поддамся», – сказал я себе и ощупью двинулся вперед, в сторону, где должна была быть лестница.

Тут в непосредственной близости от себя я услышал шепот и смех. Вытянув руки, я почти что прыгнул в направлении звука – но нащупал лишь отсыревшую стену подъезда. Прикосновение к холодному и мокрому обычно вызывает отвращение, но на этот раз оно меня успокоило: хотя бы между мной и стеной не стояло ничего непрошеного!

Держась за перила, я стал быстро взбираться по ступеням на третий этаж, к дверям в мою квартиру; миновал большое окно с цветными стеклами – днем оно пропускало в дом тусклый свет со двора. Сейчас от него толку не было – ночь выдалась темной, да и уличный фонарь окончательно потух, – и все же: на витраже плясали красные и зеленоватые блики! Благодаря им я и увидел на лестнице все ту же странную незнакомку, впервые встреченную у порога госпожи фон Н. Она поманила меня рукой:

– Ступай сюда! Отдай свое сердце!

Правой рукой вцепившись в перила, левую я выпростал перед собой, как бы в тщетной попытке защититься. Тут мне почудилось, будто на меня спланировала, бесшумно поводя по воздуху крыльями, большая невидимая птица. Ледяной воздух, насыщенный сильным ароматом мирры и кедра, окутал меня, и я ощутил, как мою руку резко схватили и поднесли к мягким холодным губам, приникшим к ней в долгом, хищническом поцелуе.

Должно быть, я закрыл глаза, ибо не помню, увидел ли еще что-то, и пришел в себя лишь тогда, когда уже стоял в своей комнате и звонил в колокольчик, зовя слугу. Тот явился с заспанным лицом, вероятно, очень расстроенный тем, что я нарушил его покой. Терпеть не могу самодовольства современной черни! Всем подавай хорошее обращение, хорошую еду, хорошую оплату услуг – а сами они при этом и пальцем шевельнуть поленятся лишний раз. К чему мне лакей, если, случись что, он снизойдет спуститься только на третий звонок?

Пес приветствовал меня так же безучастно. Раньше, когда я приходил домой, он всегда выбегал навстречу, высоко прыгал, повизгивал и тявкал от радости, после чего потешным конвоем вел меня к столу, где лежали припасенные для него собачьи сухари. Теперь же пес обходит меня кругами, с голодом в глазах, и так – до тех пор, покуда я не дам ему лакомство. Жадно и спешно разделываясь с подачкой, он отступает в свой угол – и будто забывает обо мне. Где-то я однажды прочел, что лучшее в человеке – от собаки. Видать, и от собак ждать многого – дело пустое!

– Что за странный взгляд? – спросил я Франца.

Олух стоял и таращился на меня так, будто я – диковинный зверь, впервые попавшийся ему на глаза.

– Герр, вы так бледны, – пролепетал он с лицемерным участием, чтобы оправдать свою бесцеремонность. – С вами все хорошо?

– А с чего бы было плохо? – раздраженно ответил я. – Приготовь чаю.

Он удалился. Оставшись один, я пошел смотреться в зеркало. Мой взор упал на каминные часы: половина двенадцатого! Полчаса я потратил на то, чтобы добраться от парадного входа до дверей квартиры; чего только не могло произойти со мной за это время! Я содрогнулся – и тут увидел свое отражение. Это… я? Ужасный вид! Из зеркала на меня смотрел почти что покойник: бледный, с посиневшими губами и растрепанными, мокрыми от пота волосами, с темными прядями, налипшими на лоб. Я упал в кресло и застыл в нем неподвижно, погруженный в тупое оцепенение. Вошел Франц с чаем.

– Герр изволят еще чего-нибудь? – спросил он.

Я велел ему подготовить постель, а сам разделся, надел халат, взял книгу и устроился поудобнее перед догорающим камином в теплой комнате, надеясь хотя бы вечер провести в свое удовольствие.

– Вы поранились? – спросил Франц, указывая на мою перевязанную руку.

– Порезался в гостях, – досадливо бросил я в ответ. – Ничего серьезного.

И все-таки любопытство – порок. Рука довольно сильно болела. Я ощущал, как раны омываются изнутри горячей кровью, саднят и пылают. Кровь отступала на мгновение, но лишь для того, чтобы прилить снова, причинить еще больше боли. Вдруг мне стало ясно, что только язык-жало химеры на рукояти мог так глубоко поранить меня. Это было подобно откровению! Рука опухла, почти не слушалась меня.

Франц удалился. Пес побежал за ним вслед, но я гневно окликнул его, и он с поджатым хвостом забился в дальний угол комнаты, где свернулся клубком и сделал вид, что спит. Но его уши беспокойно вращались из стороны в сторону, выдавая плохую игру; порой, слегка приоткрыв глаз, пес испуганно смотрел на меня. Глупая скотина! Я всегда был добр к нему!

– Ко мне! – подозвал я, опустил руки и слегка похлопал в ладоши.

Пес поднялся и нехотя, будто сомневаясь в моих намерениях, потопал ко мне.

– Ну, ко мне! – резко повторил я команду. Пес замер в двух шагах от меня. Я схватил его и притянул к себе. Он жалобно заскулил и хотел лизнуть мою руку, но вдруг испуганно отскочил назад и с недоумением посмотрел на меня. Я снова потянулся к нему – своей левой, пострадавшей рукой. Пес странно засопел, воротя нос от нее. Я еще раз подозвал – но он не тронулся с места, только жалобно и подозрительно посмотрел на меня исподлобья. Вдруг меня захлестнул гнев. Вскочив, я пнул пса, точно мяч, – его отбросило в угол, и там, съежившись, он принялся громко выть. Я готов был удавить его голыми руками – стоило больших трудов сохранить спокойствие и унять внутреннюю дрожь. Я вернулся к камину, в кресло. Вой горемычного пса мало-помалу перешел во все более затихающий скулеж – но поверх него я вдруг стал различать не то шорох, не то шепот. Лед сковал мое сердце, и неожиданно, прямо у себя над ухом, я услышал уже знакомые слова:

– Отдай свое сердце!

Я со страхом поднял голову. Незнакомка снова предстала предо мной – призрак неописуемой красоты и символ запредельного ужаса. Ее золотистые глаза, полные страстного ожидания, сосредоточились на мне. Узкие, влажно поблескивающие ярко-красные губы приоткрыты, как для поцелуя…

– Отдай свое сердце! – повторила она медленно, чувственно, будто даже с мольбой. – О, отдай мне его – прошу, прошу!

– Кто ты? – спросил я тихо и серьезно.

– Отдай сердце! Скажи, что ты мне его отдашь! Только одно слово! Отдай мне его!

– Кто ты? – повторил я настойчивее, нетерпеливее. Весь мой страх пропал.

– Я люблю тебя! Отдай мне свое сердце!

– Я хочу знать, кто ты! Ты меня слышишь? Понимаешь?

– Я твоя невеста! – выдохнула она едва слышно, печально. – Твоя невеста, влюбленная и безумно одинокая. Отдай же мне свое сердце!

Я поднял ее слова на смех.

– У моей невесты глаза не такие, как у тебя! – воскликнул я.

Она кивнула – неторопливо, с пониманием.

– А разве ты не видишь, что они взяли мои глаза и заменили их чужими? Разве ты не видишь, что та, у кого теперь мои глаза, – чужая и не любит тебя? Она обманывает тебя, а я – люблю, так отдай же мне скорее сердце!

Это меня озадачило. Мне уже и самому стало ясно, что Антония – или самозванка на ее месте, кто знает? – уже не ценит меня так, как прежде. Картина стала отчетливее.

– Значит, особа, так сильно ранившая меня, – вовсе не Антония фон Н.? – спросил я.

Незнакомка ничего не ответила.

– Она – это ты? – продолжил я, спокойно поднимаясь и глядя на нее.

Она медленным, плавным движением руки указала на окно – но к чему?..

– Так ты – настоящая Антония? – спросил я тише, нежнее. Я жаждал услышать сейчас «да». Вся моя душа стремилась к прекрасному существу.

– Я твоя! Твоя невеста! – прошептала она. – Отдай мне свое сердце!

– Я отдаю его тебе! – воскликнул я громко.

Объятия холодных нежных белых рук сомкнулись на мне, мягкие горячие губы вмиг запечатали мои уста и отняли всякое дыхание. Я обмяк без чувств.

Когда я снова пришел в себя, вокруг было темно. Я находился все в той же комнате. Через окно проникал тусклый свет серого тяжелого зимнего неба. Снег сыпался крупными хлопьями. Я поднялся, чувствуя себя невыразимо уставшим, и пробрался, ни о чем не думая, к себе в спальню, где бросился на кровать и погрузился в подобный смерти сон.

Хватит на сегодня записей. Темнеет. Она способна явиться в любой момент.

25 января

Среди новых изобретений человечества попадаются совершенно изумительные вещи. Однако человек в состоянии по-настоящему оценить лишь незначительную часть из них. Я, к примеру, много лет кряду видел в газетах яркую рекламу кресла для больных, способного «принимать тридцать два разных положения», и даже представить не мог, каким благодеянием это изобретение является для страдальцев. Но с сегодняшнего утра у меня есть такое кресло, и я имею полное право относиться к его изобретателю с бо́льшим уважением, чем, скажем, к человеку, открывшему Америку. В самом деле, какая мне выгода от того, что все нынче так носятся с Америкой? Эта страна, насколько я помню, никакого добра мне не сделала. Как по мне, так вся Америка могла бы оставаться до скончания века затерянной среди океанских просторов; ее совершенно напрасно открыли дотошные, алчные и бескультурные люди. С другой стороны, как не испытывать горячую благодарность к тому талантливому человеку, что создал, руководствуясь явно больше гуманизмом, чем коммерческими соображениями, прекрасное кресло, приютившее меня теперь? Реклама не наврала: оно определенно умеет «подстраиваться под любые мыслимые позы и состояния человеческого тела». Благодаря ему, хочется верить, уже скоро я снова буду абсолютно здоров.

Я сижу у окна. Мое кресло стало удобным рабочим местом: передо мной на маленьком столике лежат бумага и перо, на стуле рядом – лупа, книги и другие необходимые вещи. Тут хочешь – пиши, хочешь – читай, не двигая при этом ничем, кроме правой руки; хочешь – смотри в окно, на уличные дела.

День сегодня выдался ненастный: воздух сер и мглист, низко нависшее небо будто бы слилось с горизонтом в одно бесформенное целое, таинственно расплывчатое, пугающее, безграничное – ни дать ни взять сама вечность!

Только что проехал на лошади молодой кавалерист, широкогрудый и рукастый. Истый отрок Германии: русые волосы, голубые глаза, лицо в здоровом румянце. Его конь – зверь сильный, красивый, гнедой масти. Навьючен, правда, до предела – у моего окна даже вдруг оступился на совершенно ровном участке мостовой и будто был готов упасть. Кавалерист тут же приструнил его уздечкой и стременами. Гнедой короткими рывками вздыбился под действием силы, сдавившей ему бока и морду; из-под копыт, долбящих землю, взметнулись искры. Чувствуя, что хозяин ничуть не менее норовист, животное, пару раз сердито мотнув головой, смирилось – и послушно двинулось дальше. Конь и всадник – вот идиллическая картина об укрощенной силе! Да, будь я так же здоров и силен, как этот бравый молодчик из кавалерии, – горы бы свернул. Но сейчас я омерзительно слаб и жалок – и все из-за нее, из-за этой…

Франц, нынче утром начавший было плакаться – мол, раньше я был так добр и учтив, а с недавнего времени сделался жутко строгим и недоверчивым, – говорит, что мне нужно показаться врачу. «Прекрасно, – сказал я, – ступай за доктором». Я хотел, чтобы меня просто оставили в покое. Франц так стремительно побежал исполнять поручение, будто моя жизнь висела на волоске.

Вчера госпожа фон Н. прислала своего лакея справиться о моем здоровье. Дерзость у этих людей прямо-таки невероятная! Сначала они пытаются меня убить, а потом, когда это им не удается, интересуются моим самочувствием. Не знаю, что сообщил Франц коллеге Фридриху; если он передал мой ответ на этот запрос, наверняка это доставило им радость. Что меня, впрочем, больше всего забавляет, так это то, что старуха Н., прижимая к своему сердцу преступную особу с глазами Антонии, живущую с ней под одной крышей, считает, что целует собственную дочь. Но если не ее, то – кого? Я несколько раз спрашивал об этом Антонию, но она не дает мне ответа. Она целует меня, и я забываю обо всем. Знаю только, что Антония меня любит и что мое сердце отдано ей.

Теперь она приходит каждый вечер, как только в доме становится тихо, и я отсылаю Франца. Я не замечаю, сколько проходит времени и когда она оставляет меня. Антония берет меня в свои мягкие руки, убаюкивает, напевая при этом – непонятные, чужие слова, коим нет конца, – и я засыпаю. По пробуждении ее уже нет. Тогда я ложусь в постель, но не нахожу там успокоения. Боль и холод гложут меня. Сегодня утром бил озноб. Неприятное до ужаса состояние. Зато я больше не боюсь – ничего, совсем ничего!

Вот перед домом притормозил экипаж. Надо полагать, это доктор…

Часом позже

Странные дела творятся. Таким разозленным своего доброго старого доктора я еще не видел. Забавно, как он отругал Франца, назвав легкомысленным, забывшим свой долг человеком; мол, стоило еще неделю назад поставить его обо всем в известность. Глупый парень взялся было что-то лепетать в оправдание, но доктор пресек его отговорки и указал на дверь. Ну что ж, так добрый Франц хотя бы убедился, что и другим людям, помимо меня, видны промашки с его стороны.

Дело в том, что за раной на моей руке не было надлежащего ухода. Она выглядит так жутко и непотребно, что я не подберу слов… да что там – слова, я и думать о ней не желаю.

Доктор сразу же поехал к госпоже фон Н., чтобы осмотреть нож, орудие неудавшегося убийства меня лже-Антонией. Боль, мучившую меня, я сносил бы не в пример легче, если бы знал, что эта недостойная личность не скроется от закона. Отравить меня хотела! Само собой, доктор не произнес вслух «гноекровие»⁹ – но я прочел это на его бледном лице.

Безумно интересно, что произойдет дальше.

Черт бы побрал эти боли и этот озноб!

26 января

Сегодня они пришли вдвоем, мой доктор и профессор. Обменялись презабавнейшими взглядами без всякого стеснения передо мной – но меня это только веселит, я позволил себе даже неприкрытый смешок.

– Ну что, дорогой доктор, – спросил я, – нужно ампутировать пальцы? Или, возможно, всю кисть? Руку? Или левую половину тела полностью? Не стесняйтесь! Только не зарьтесь на сердце мое: его я уже отдал.

Доктор смолчал в ответ.

– Что значат два пальца! – продолжал я. – У меня же их на руках десять. Стало быть, останется еще восемь. С лишком хватает. Или что одна рука? В моем распоряжении ведь будет вторая. Ведь это потешное предубеждение, что человеку нужны две руки, чтобы быть счастливым. Французская пословица гласит: в стране слепых и одноглазый – султан. Я так думаю, что и в краю криворуких одноручка – не самая плохая партия. Вы уж мне поверьте!

Квартира пропиталась больничным духом. Здесь провели дезинфекцию. В комнате по соседству с моей поставлен чистый стол – импровизированный операционный. Там-то все и случится. Я рад: давно пора! От боли хочется лезть на стену. И этот озноб, пробирающий до последней кости!.. Боже, мне нужно вернуть себе респектабельный вид любой ценой, а то ведь Антония меня разлюбит. Смотрюсь ужасно: отекший, обескровленный; вся кожа мало того что побелела, так еще и обрела неприятную желтушность. Ох, только бы вспомнить, о чем Антония говорила мне прошлым вечером! Нет, никак не получается. Со мной она общается на каком-то чуждом наречии. Когда говорит – улавливаю и понимаю всякое слово, а стоит ей замолкнуть – тут же все забывается.

Мой старый пес! Так по-человечески печален твой взгляд, обращенный ко мне! Что, я взаправду так страшно болен? Тебе жаль меня, своего несчастного хозяина?

Через четверть часа вернется доктор. Я должен лишь сохранять спокойствие. У меня больше не будет этих болей. Да, я спокоен. Охотно бы посмотрел, как все пройдет, да только доктор настаивает на общем наркозе. Говорит, даст мне пары эфира…

В вечности – время Сириуса

Дух человеческий не в силах постичь, что происходит сейчас, и ни в одном людском языке не сыскать подходящие слова для описания того, что вокруг. Неодолимая пропасть пролегла от прошлого к будущему, ибо время здесь не идет. Все, что было, – кануло навек в колодец Демокрита¹⁰; все, что есть, – существует только из-за меня, в угоду моим веленью и хотенью. Я почитаю тебя, творца моего мира – меня самого.

Я знал, что она была вампиром, еще когда сам был человеком. Моя кровь – это то, что окрашивало ее губы, согревало ее грудь, распаляло ее дыхание. Но она хотела мое сердце – сердце, вот что было нужно ей! Наша борьба была ужасна: на ее стороне выступала сила демоницы. Но я, хоть и заплатил увечьями, выцарапал себе победу. Я чувствую твое биение, мое сердце – мое горячо любимое сердце!

Твари, что скользко пресмыкаются, как черви, но более подобны людям, обступают меня и таращат свои лишенные мысли глаза. Некоторые осмеливаются подступить ближе – среди них безволосое старое нечто, чье раболепное радушие, вопреки назойливости, чуть остужает мой гнев. Оно предлагает мне питье и яства – будто я в них нуждаюсь! И все же я поддаюсь их бессмысленным просьбам, лишь бы эти твари не нарушали больше мое одиночество – мое божественное одиночество… Давайте, подите прочь теперь! Я не знаю вас и не хочу знать. Прочь из нескончаемой вечности в бренную жизнь! Один, один-единственный стою я здесь – недостижимый, сингулярный. Я удаляюсь, осознавая бытие. Все смеркается.

S.V.B.E.E.V.¹¹

Перевод с немецкого Григория Шокина

Рубен Дарио
Юдоль Танатоса

– Родитель мой, достославный доктор Джон Лин, член лондонского Действительного общества психических исследований¹², в научных кругах был весьма известен – как автор трудов о гипнотизме и знаменитой «Памяти об ушедших эрах». Старуха с косой не так давно прибрала его к рукам – ну, царство ему небесное! – Основательно приложившись к пивной кружке, Джеймс Лин продолжил: – Да, вы горазды были поднимать на смех мою, выражаясь вашими словами, «беспокойную натуру», «мнительность», «эксцентричность»… Что ж, это все простительно: вы же не все про меня знаете, верно? Как подметил великий Шекспир, «есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам». Вы, к примеру, не знаете, как я настрадался – и как страдаю до сих пор. Да, мне не уснуть без света, и одиночество в пустом доме – пытка для меня. Если ночью я иду мимо придорожных кустов, достаточно и шороха оттуда, чтобы повергнуть меня в дрожь, – не отрицаю. Я боюсь самых мелких сов – даже сычей – и летучих мышей и никогда не хожу на кладбища, а разговоры о готической атрибутике мне мерзки. Ночами я только и делаю, что молюсь о восходе солнца, и перед смертью – Господи, помилуй! – испытываю непомерный ужас. Меня никто не затащит в дом с покойником – будь он, усопший этот, даже мой лучший друг. Но позвольте открыть вам мой секрет. В Аргентину я сбежал из плена, отнявшего у меня пять лет жизни. Свободы меня беззаконно лишил мой собственный отец, доктор Лин. Гений? Может статься, но и злодей – не меньший! Именно по его распоряжению меня определили в приют для умалишенных, и все из-за его страха – страха перед тем, что я выболтаю всему свету одну сокрытую им ото всех гнусную вещь… Что ж, сегодня вы все узнаете, довольно с меня молчания. И да, запомните: я не пьян. Я в здравом уме, в твердой памяти. Итак, он лишил меня свободы, потому что… Вы слушаете, да? Внимательно?..

Высокий, светловолосый, нервный, то и дело мучимый приступами дрожи, Джеймс Лин рассказывал нам свою историю в кафе. Кто не знает Джеймса Лина в Буэнос-Айресе? Парень он сдержанный, но временами на него будто что-то находит. Он преподает в одном из лучших колледжей города и пользуется всеобщим уважением; человек светский, пускай и подчас излишне молчаливый; востребованный у девушек завсегдатай дансингов. Сдается мне – а я-то хорошо его знаю, – что в тот вечер он вовсе не пытался заморочить слушателей. Вот какую историю он рассказал – судите о ней сами:

– В раннем возрасте я потерял мать, и вскоре после этого удара судьбы отец отослал меня учиться в один из оксфордских колледжей. Он никогда не был особенно ласков со мной, навещал раз в год, хотя от Лондона до Оксфорда рукой подать. Я рос одиночкой, как чертополох, без привязанностей и радости.

Я рано познал, какой бывает тоска. Меня уверяли, что я поразительно похож на мать внешне. Думаю, еще и поэтому доктор Лин избегал меня. Ну, это домыслы. Прошу простить за то, что рассказ мой сбивчив. Мне трудно об этом говорить, поймите. Если чему-то я в том колледже и научился, так только печалиться, в общем. Потемневшие от времени стены этого заведения… они до сих пор мерещатся мне в дурных снах под полной луной. Хлебнул я там горя… Помню тополя и кипарисы за окном моей комнаты, посеребренные светом ночного светила, – кому, скажите на милость, вздумалось усадить пришкольный участок деревьями, что обычно растут близ кладбищ? В том саду стояли древние, из выщербленного временем камня – как из прокаженной плоти! – межевые столбы с изображениями бога Термина¹³. Их облюбовали под насесты совы, которых разводил ректор, старик, разменявший седьмой десяток и согбенный жизнью в мерзкий вопросительный знак. Для чего, зачем ему были нужны эти птицы? До сих пор мне чудится в ночной тишине шорох их крыльев и звук разрываемой их клювами плоти мелкой ночной поживы – а в полночь, клянусь вам, я отчетливо слышал, как чей-то тихий незнакомый голос зовет меня по имени… черт возьми, этот голос!..

Вскоре после того, как я справил двадцатилетие, меня известили о том, что отец все же соизволит повидать меня. Что и греха таить, я обрадовался: более всего на свете желал я поделиться с кем-то накопленными переживаниями, пусть даже это будет мой нерадивый родитель. Он был со мной любезней, чем обычно; да, ни разу не посмотрел мне в глаза и говорил строго, но тон его был… приветлив. Я сказал отцу, что очень хотел бы вернуться в Лондон, что наелся этой учебы вдоволь и, если пробуду тут еще хоть немного, подохну в тоске. И – диво, да и только! – в неизменно приветливом тоне отец сообщил:

«А я ведь и сам собирался, Джеймс, забрать тебя прямо сейчас. Ректор говорит, твое здоровье пошатнулось: ты мучаешься от бессонницы и совсем потерял аппетит. Излишек учебы, скажу тебе, так же вреден, как и излишек чего бы то ни было! Но у меня есть и свой повод забрать тебя в Лондон. Я уже немолод, нуждаюсь в доброй поддерживающей руке – и, думаю, ты станешь прекрасной опорой. Я же говорил, что второй раз женился? Мачеха о тебе наслышана, очень хочет поскорее встретиться с тобой. Так что решено: сегодня же мы отбываем вместе».

Мачеха!.. Я вспомнил маму – светловолосую, бледную, такую ласковую… любившую меня всем сердцем, божественно добрую. Отец совершенно не ценил ее: днями и ночами пропадал у себя в лаборатории, пока она тихо чахла в тени его непомерного таланта, даже не чая вырваться из-под гнета несчастливого брака, но находя великое утешение во мне. Ах вот как, мачеха!.. Мне, стало быть, предписано спокойно принять новую жену доктора Лина – наверняка какую-нибудь заучку в синих чулках или, пуще того, расчетливую мегеру? Вот уж не было печали! Впрочем, меня заносит – извините… Случается, я и сам не осознаю, что у меня с языка сходит, – или, напротив, чересчур отчетливо осознаю, до болезненности. Так или иначе, я молча смирился с волей отца. Мы собрались, прибыли на вокзал, и вскоре поезд повез нас в Лондон.

Старинная дверь нашего дома открывалась на лестницу, где царил мрак, а лестница поднималась на второй этаж, в жилые помещения. Едва ступив под эти своды, я уловил, что в доме не осталось никого из зарекомендовавшей себя старой прислуги – ни единой души. Знакомым лицам на смену пришли четверо или пятеро стариков – усушенных, больше похожих на мумии, чем на живых людей, – в черных обвисших фраках. Не спеша, с трудом, ни слова при том не проронив, старичье поклонилось нам. Гостиную было не узнать, ее меблировали наново – выдержав строгий, холодно-официальный стиль. И только на дальней стене, как и прежде, висел мамин портрет кисти Россетти¹⁴, наполовину задрапированный тканью черно-траурного цвета.

Отец показал мне мою комнату – рядом с лабораторией – и пожелал спокойной ночи. С несвойственной мне учтивостью я зачем-то осведомился у него о мачехе. Отец отвечал с чувством, с толком и расстановкой, будто взвешивая каждое слово на незримых весах. В его голосе радушие мешалось с осмотрительностью – эх, если бы я тогда понимал…

«Вы, конечно, свидитесь, – заверил он меня, – непременно свидитесь. А пока, сынок, спи крепко, набирайся сил… Ты ее еще увидишь, иначе никак».

Ангелы господни, почему же вы не оберегли меня? Почему я сейчас не с тобой, моя милая мама? Лучше б я провалился на месте, разбился бы вдребезги, лучше б в меня угодила молния… да что угодно!..

Все решилось той ночью. В каком-то странном душевном и физическом оцепенении я сразу же лег, даже не переодевшись с дороги. Помню, разобрал сквозь сон, как один из слуг-стариков вошел в комнату, пробормотал что-то и долго, неправдоподобно долго таращился на меня раскосыми глазами. В трясущейся руке он держал утыканную свечами менору. Уйдя, он оставил ее на столе, и, когда я проснулся около девяти, фитили еще не прогорели.

Я умылся, переоделся. Послышались шаги – вошел отец. Впервые – впервые! – он посмотрел мне в глаза. Его взгляд я описать не берусь, но поверьте, такое на человеческом лице не увидишь: белки отчетливо отливали красным, как у кролика-альбиноса, а зрачки, выразительные черные проколы, своим видом вогнали меня в дрожь.

«Пойдем, сынок, – позвал меня отец. – Мачеха ждет. Она сейчас в гостиной».

И правда – в гостиной, в кресле с высокой спинкой, сидела женщина. Она…

«Подходи, Джеймс, подходи же!» – подзывал меня отец.

Я двинулся вперед, не отдавая себе в том отчет. Женщина протянула мне руку; тут я услышал тот самый голос, что донимал меня ночами в Оксфорде, тот самый голос, только еще мертвеннее – теперь он исходил, кажется, из-под драпировки на портрете: «Джеймс…»

Я протянул ей руку. Прикосновение ледяных пальцев привело меня в ужас. Холод пробрал меня до костей. Господи, какая задубевшая, безжизненная кожа! Женщина даже не посмотрела на меня. Я пробормотал какое-то приветствие, какую-то пустую лесть… и голос отца вновь донесся до меня:

«А вот и твой пасынок, дорогая, наш Джеймс. Знакомься – он будет тебе как сын…»

Мачеха воззрилась на меня. Я сцепил зубы, прикусил язык. Страх нахлынул: глаза ее были без единого признака жизни, вопиюще остекленевшие, погасшие. И тут я понял… кое-что понял, хотя, перепуганный, не мог поверить… но этот запах, боже мой, этот смрад – вы, наверное, понимаете, чем пахло, а я сказать вслух не могу, боюсь, очень уж боюсь… Ее бескровные губы шевельнулись, и эта бледная, белая как фарфор женщина заговорила – глухим, будто из-под земли исходящим голосом, каждое слово – как протяжное стенанье:

«Джеймс… сердце мое… подойди… хочу поцеловать тебя… в лоб, в глаза… в губы…»

Я сорвался на крик:

«Спаси, матушка родная! Спасите, силы небесные! Святые угодники! Помогите мне выбраться из этого проклятого места!»

«Ты что, Джеймс! Успокойся, сын мой. Тише, тише…» – забубнил монотонно отец.

«Нет, – еще громче возопил я, отбиваясь от сбежавшихся на крик стариков во фраках, – я выберусь отсюда и всем-всем расскажу, что доктор Лин – жестокий убийца и что дом его – юдоль Танатоса¹⁵; и новая жена его – вампир!.. Мой отец взял в жены мертвячку!»

Перевод с английского Григория Шокина¹⁶

Эрик Стенбок
Настоящая история вампира

Истории, связанные с вампирами, как водится, происходят в Штирии, и моя – отнюдь не исключение. Штирия, стоит сказать, отнюдь не тот благодатный край, что знаком многим по россказням людей, ни разу там не бывавших. Вопреки словам тех, кто живописует и превозносит ее, Штирия – постылый равнинный удел, известный только своими индейками да каплунами… и немыслимой обывательской глупостью.

Вампиры обычно прибывают ночью в экипажах, запряженных парой вороных коней. Наш вампир прибыл обычным железнодорожным транспортом, причем – днем. Наверное, вы думаете, что я шучу – или, возможно, под словом «вампир» подразумеваю какого-нибудь беспринципного финансиста. Но нет, это не метафора. Этот вампир в моей истории – упырь, опустошивший мой дом и очаг, – был настоящим.

Обычно вампиров описывают как брюнетов зловещего вида, необычайно красивых. Наш вампир, напротив, был довольно-таки светловолос – и, конечно, на первый взгляд не выглядел зловеще. Хотя он и был определенно приятен с наружности, его едва ли выходило назвать мужчиной исключительной красоты.

Да, он опустошил мой дом; он убил моего брата – единственного мужчину, когда-либо любимого мной, – и моего несчастного отца. Но глупо отрицать, что здесь есть и моя вина, ведь я сама попала под обаяние кровопийцы. И, несмотря ни на что, теперь я не испытываю к нему неприязни.

Несомненно, вы читали в газетах о «баронессе и ее питомцах». Я упоминаю это для того, чтобы рассказать, как получилось, что я потратила бо́льшую часть своего бесполезного состояния на приют для бездомных животных. Я уже стара; когда это произошло, была маленькой девочкой лет тринадцати…

Начну, пожалуй, с описания нашей семьи. Мы были поляками из рода Вронских, и в Штирии у нас стоял замок. Это была весьма уединенная обитель: круг домочадцев состоял из моего отца, нашей гувернантки (достойнейшей бельгийки мадемуазель Воннерт), меня и брата, да еще нескольких слуг. Родитель был человеком преклонных лет – мы с братом были поздними дарами в его жизни. О матери я ничего не упомню: она умерла при родах брата; тот был младше меня всего на год или даже на меньший срок. Приверженец науки, отец наш постоянно чах над книгами – главным образом сочинениями на малоизвестные темы, что писаны на всевозможных полумертвых языках. У него была длинная седая борода, и он обычно покрывал голову шапочкой-ермолкой из черного бархата.

Как отец был добр к нам! Я не могу передать словами, как сильно он нас любил. И все же не я ходила у него в любимцах. Он всем сердцем привязался к Габриэлю – Гавриилу, так мы произносим это имя в польском языке; но чаще к нему обращались на русский лад, кратко: «Гаврила». Само собой, речь о моем брате. Он очень походил на маму, чей единственный портрет – вернее, схематичный меловой шарж – висел в кабинете отца. Нет-нет, я никогда его не ревновала: милый братик как был, так и останется нетленной любовью моей жизни. Ради сохранения и преумножения его доброй памяти я и содержу в Вестборн-парке приют для бездомных кошек и собак.

В то время, как уже упомянула, я была маленькой девочкой, и звали меня Кармела. Мои длинные спутанные волосы всегда пребывали в растрепанном виде, никогда не ложась ровно. Я не считала себя красавицей – даже сейчас, если смотреть на мои фотопортреты в расцвете молодости, не могу назвать себя таковой. Но в то же время, изучая лицо на снимках, я порой думаю, что иных молодых людей определенно пленили бы моя аура неухоженности, диковатый взгляд и длинная косая черта губ.

Я слыла непослушной – но не такой уж и несносной, если сравнивать с шаловливым Габриэлем (так, во всяком случае, утверждала мадемуазель Воннерт – милейшая женщина средних лет, очень хорошо, вопреки бельгийскому происхождению, изъяснявшаяся на языке французов¹⁷ и знавшая немецкий – может, вы знаете, а может, и нет, но и в современности в Штирии говорят только на нем).

Трудно описать моего брата Габриэля: в нем было что-то странное и нечеловеческое, или, наверное, лучше даже сказать – сверхчеловеческое, что-то среднее между звериным и божественным. Возможно, греческое представление о Фавне могло бы проиллюстрировать, что я имею в виду, но и оно не вполне годится. У Габриэля были большие, дикие, как у газели, глаза; его волосы, как и у меня, были вечно спутаны – в этом мы походили друг на друга. Как я выяснила впоследствии, наша мать оказалась цыганкой, что во многом объясняет наше врожденное непреклонное дикарство, присущее всякой излишне вольнолюбивой натуре. Многие видели во мне необузданность – но Габриэль был и того неукротимее. Ничто не могло заставить его надеть туфли и чулки – никогда, за исключением разве что воскресений, когда он позволял даже расчесывать свои волосы – но одной только мне. Как бы мне описать все изящество его прелестных губ, вычерченных рукой Творца с истинной любовью? При взгляде на них мне неизбежно приходил на ум текст псалма: «Красен паче сынов человеческих, излияся благодать во устах твоих: сего ради благослови тебя Бог вовек»¹⁸. Его уста, как казалось мне, источали само дыхание жизни. А его прекрасная, гибкая, живая, упругая фигура! Брат мог бегать быстрее любого оленя, запрыгивать, как белка, на самую верхнюю ветку дерева – он мог бы олицетворять собою символ самой Мощи Бытия. Мадемуазель Воннерт редко удавалось уговорить Габриэля учить уроки – но когда он за них все же брался, то осваивал любую премудрость с необычайной быстротой. Он играл на всех мыслимых инструментах; скрипка в его руках пела – даром что он даже не мог верно расположить смычок. Казалось, самую простую тростинку мой брат мог превратить в гармоничный музыкальный инструмент. При этом все усилия мадемуазель Воннерт, приложенные к тому, чтобы обучить моего брата игре на фортепиано, пропадали втуне! Я полагаю, он был, что называется, избалован – хотя и в поверхностном смысле этого слова. Наш отец позволял ему любые капризы.

Одной из странностей Габриэля, когда он был совсем маленьким, был ужас при виде мяса. Ничто на свете не заставило бы моего брата попробовать его. Еще одной особенностью являлась его необычайная власть над животными. Казалось, все подчинялось его воле. Птицы садились ему на плечо с небывалой беспечностью. Иногда мы с мадемуазель Воннерт теряли его в лесу: Габриэль внезапно убегал. Затем мы обнаруживали его тихонько напевающим или насвистывающим себе под нос на какой-нибудь глухой опушке, в окружении всевозможных лесных обитателей: ежей, лисят, диких кроликов, сурков, белок и им подобных. Брат часто притаскивал животных домой и настаивал на том, чтобы они остались у него. Этот странный зверинец вселял страх в сердце бедной мадемуазель Воннерт.

Брат предпочел жить в маленькой комнатке на самом верху одной из башен замка, но в нее поднимался не по лестнице, как подобает, а через окно, карабкаясь по веткам самого высокого каштана в нашем саду. И все же, несмотря на все эти причуды, Габриэль с удовольствием посещал воскресные мессы. Отправляясь в приходскую церковь, он всегда облачался в белый стихарь и алую сутану. В таком наряде, аккуратно мною причесанный и вымытый, он выглядел настолько скромным и смиренным, насколько это было возможно. Во время служб мой брат был полон божественного смирения; и до чего же одухотворенно пылали в такие моменты его прелестные очи!

До сих пор я ни слова не сказала о вампире. Что ж, давайте перейдем к прискорбной сути этой истории. Однажды моему отцу пришлось съездить в соседний город, как он часто делал. На этот раз он вернулся в сопровождении гостя. Этот джентльмен, по его словам, опоздал на свой поезд из-за позднего прибытия другого состава на нашу узловую станцию – и, поскольку поезда в наших краях ходили в принципе нечасто, ему пришлось бы прождать на улице всю ночь. Он разговорился с моим отцом в поезде, слишком поздно прибывшим из города, и поэтому принял приглашение родителя остаться на ночь в нашем доме. Да вы и сами знаете: в нашем отдаленном краю мы довольно-таки патриархальны во всем, что касается гостеприимства.

Мужчина представился нам графом Вардалеком. Несмотря на венгерскую фамилию, он хорошо изъяснялся по-немецки: без монотонного акцента венгров, а скорее с легкой славянской редукцией. Его голос звучал необычайно мягко и вкрадчиво. Вскоре мы узнали, что он говорит по-польски, и мадемуазель Воннерт поручилась за его французский. Впору было подумать, что Вардалек знает все языки на свете. Но перейду-ка к собственным первым впечатлениям о нем: довольно-таки высок, со светлыми волнистыми волосами, чья длина придавала его гладкокожему лицу долю женственности, чем-то неуловимо похож на змею – не смогу отметить, какая именно особенность отвечала за эту ассоциацию. Черты лица графа отличались утонченностью: несколько длинноватый нос с горбинкой, изящный рот и привлекательная улыбка, столь неподходящая глубокой печали, выраженной в глазах. Едва только появившись у нас, Вардалек уже держал веки наполовину смеженными, и я даже не смогла определить цвет его радужек. Он выглядел измученным, но аристократичным – на последнее пуще всего указывали его стройные, весьма притягательные на вид руки. Я никак не могла понять, сколько этому мужчине лет: то ли это старик с молодым лицом, то ли юноша с уж очень старыми очами.

Внезапно в комнату ворвался Габриэль; к его волосам прильнула желтая бабочка. На руках он держал маленькую белочку. Конечно, он ходил, как обычно, босиком. Незнакомец поднял голову при его приближении, и тогда я наконец-то разглядела в подробностях его глаза. Они были зелеными – и, казалось, расширялись, становились все больше. Габриэль встал под его взглядом неподвижно, с испуганным видом, как птица, завороженная змеей.

Но брат тем не менее протянул руку новоприбывшему Вардалеку, взял его за руку – не знаю, почему я обратила внимание на столь тривиальную вещь, – и приложил немного подрагивающий указательный палец к запястью гостя, будто желая измерить пульс. Спустя несколько мгновений Габриэль, вытаращив глаза, без предупреждения сорвался с места и, выскочив из комнаты, помчался наверх – впервые за долгое время предпочтя добраться в свои покои по лестнице, а не по дереву. Я тогда с ужасом гадала, что граф может подумать о нем, – и испытала огромное облегчение, когда братец спустился обратно в своем бархатном воскресном костюме, при туфлях и чулках. Я причесала его, приведя в порядок волосы.

Когда незнакомец спустился к обеду, его внешность несколько изменилась; теперь он выглядел намного моложе. Упругость кожи подчеркнул здоровый и нежный цвет лица, что редко встречается у мужчин. Я даже подумала: как странно, что прежде он показался мне очень бледным! За ужином мы все были очарованы им, особенно мой отец. Казалось, гость заочно был досконально знаком со всеми увлечениями нашего с Габриэлем родителя. Когда отец рассказывал о своем военном опыте, он упомянул о мальчике-барабанщике, коего изуродовали в бою, – и тогда глаза Вардалека снова широко раскрылись, сделавшись будто бы даже слегка выпученными. Неприятный, извращенный огонь вспыхнул на изумрудных радужках – яркий, но лишенный жизни, – и тень возбуждения скользнула по лицу графа. Но все это заняло считаные мгновения.

Главным образом граф Вардалек и отец общались о любопытных мистических книгах, купленных отцом совсем недавно. В них он мало что понимал, но Вардалек, судя по всему, мог ему помочь. За десертом отец спросил, очень ли граф торопится добраться до места назначения, и если нет, то не мог бы он немного погостить у нас: хотя наш дом находится в стороне от центров знания, в нашей библиотеке можно отыскать много интересного.

И граф ответил:

– Я никуда не спешу. У меня вообще нет особых причин отправляться в то место, куда я держал путь. Если смогу помочь вам в расшифровке этих книг, то буду только рад. – Он добавил с горькой, очень-очень горькой улыбкой: – Видите ли, я космополит, скиталец по сей бренной земле.

После ужина отец спросил графа, играет ли тот на фортепиано.

– Да, признаться, чуть-чуть умею, – сказал Вардалек и сел за инструмент. Он заиграл венгерский чардаш – дикую, напыщенную, чудесную мелодию, ровно такую, что сводит с ума особо темпераментных мужчин. Музыка лилась из-под пальцев графа с напряжением, но он все играл и играл.

Габриэль застыл у рояля: его глаза были широко раскрыты, он весь дрожал. Наконец он произнес очень медленно – выбрав место, где основная тема чардаша начиналась вновь:

– Пожалуй, я мог бы повторить эту мелодию. – Затем мой брат быстро принес скрипку и самодельный ксилофон и, чередуя инструменты, очень хорошо исполнил то же самое.

Вардалек посмотрел на него и сказал очень печальным голосом:

– Бедный ребенок! В тебе еще жива душа гармонии.

Я не могла понять, почему он, казалось, сочувствовал Габриэлю, вместо того чтобы поздравить его с тем, что, несомненно, свидетельствовало о необыкновенном таланте.

Габриэль был нелюдим, как и дикие животные, бывшие для него как ручные. Никогда раньше он не привязывался к незнакомцам. Как правило, если в дом случайно заходил кто-то посторонний, брат прятался, и мне приходилось приносить ему еду наверх, в его комнату в башне. Можете себе представить, каково было мое удивление, когда на следующее утро я увидела Габриэля прогуливающимся по саду рука об руку с Вардалеком. Оживленно беседуя с ним и показывая свой зверинец, собранный в лесу – ради него нам пришлось оборудовать сущий зоологический сад, – он, казалось, всецело пребывал во власти графа. Нам нравился Вардалек, и мы были рады, что он относился к Габриэлю с искренними добротой и участием. Однако нас удивляло – хотя вначале это замечала одна лишь я, – что граф мало-помалу терял здоровье и жизненный запал. Он, конечно, не выглядел таким изнуренным и бледным, как в день прибытия, но в его движениях проявилась некая томность, прежде отсутствовавшая.

Мой отец все больше и больше привязывался к графу Вардалеку. Тот помогал ему в освоении древних книг, и с явной неохотой родитель наш отпускал Вардалека в Триест – по крайней мере, граф говорил, что ездит именно туда. Он всегда возвращался, привозя нам подарки – необычные восточные украшения и ткани. Хотя и зная, что всякие люди бывают в Триесте, в том числе и из восточных стран, я даже в ту пору понимала: все великолепные и по-особому необычайные диковины, что дарил нам Вардалек, не могли быть раздобыты в Триесте – городе, памятном мне в основном по шляпным мастерским.

Когда Вардалек был в отъездах, Габриэль постоянно спрашивал о нем, говорил о нем. На какое-то время он снова становился прежним жизнерадостным ребенком – а граф будто терял все больше молодости и румянца с каждым визитом. Габриэль встречал его с порога, обнимал и шутливо лобзал в уста. В такие моменты все тело Вардалека пронзала странная дрожь – зато пару часов спустя он зримо преображался, снова начиная выглядеть совсем юным.

Так продолжалось еще какое-то время. Мой отец и слышать не хотел о том, чтобы Вардалек уехал навсегда. Граф, сделавшись из гостя постояльцем, припал к нашему дому, точно вьюн. Я и мадемуазель Воннерт не могли не заметить, как сильно в его присутствии изменился Габриэль, и только отец оставался ко всем переменам слеп.

Однажды вечером я спустилась, чтобы взять кое-что, что оставила в гостиной. Поднимаясь обратно, я прошла мимо комнаты Вардалека. Он яростно играл на фортепиано: инструмент поставили специально для графа. В его темпераментном исполнении ноктюрн Шопена звучал на редкость красиво. Остановившись, я облокотилась на перила – и стала слушать.

Вдруг что-то белое появилось на темной лестнице. Я, свято верующая в привидения, насквозь пронзенная ужасом, вцепилась в перила. Каково же было мое изумление, когда я увидела, как Габриэль медленно спускается по лестнице – с остекленевшим, словно в трансе, взглядом! Его вид напугал меня даже больше, чем возможное явление неупокоенного духа. Могла ли я верить своим глазам? Да и был ли это взаправду мой Габриэль? В своей длинной белой ночной рубашке брат, пройдя мимо неподвижной меня, сошел вниз и отворил дверь. Он оставил ее открытой. Вардалек все еще продолжал играть – но теперь, не убирая рук с клавиш, говорил будто бы сам с собой на польском:

– О, чувства мои, не выразить вас словами! Бедный ребенок – я с радостью пощадил бы тебя, но твоя жизнь – пища моя, и я проклят жить дальше, хоть и предпочел бы умереть. Неужто Бог не проявит ко мне милосердия? О, жизнь – эти дьявольские муки жизни! – Взяв один мучительный, странный аккорд, граф перешел на тихую игру, причитая: – Габриэль! Дражайшее дитя! Ты – сосуд жизни; но что есть жизнь? Я уверен, что это лишь то немногое, чего я требую от тебя. К сожалению, твой избыток жизни мало что может дать тому, кто уже мертв. Нет, останься, – изрек он теперь почти резко, – чему быть, того не миновать!

Габриэль стоял в комнате совершенно окаменело, с тем же отсутствующим лицом. Он, очевидно, ходил во сне. Вардалек продолжал играть. Прервав на минуту мелодию, он издал вдруг горестный стон, а затем печально и мягко добавил:

– Ступай, Габриэль! На сегодня – довольно!

Брат вышел из комнаты – прежним медленным шагом, глядя в никуда. Он поднялся к себе, а Вардалек заиграл что-то очень тревожное. И хотя музицировал он не очень громко, мне казалось, струны вот-вот порвутся. Я никогда прежде не слышала такой неистовой и душераздирающей мелодии.

Что было дальше – не помню. Знаю только, что утром мадемуазель Воннерт нашла меня в бессознательном состоянии у подножия лестницы. Приснился ли мне тот эпизод? Я теперь уверена, что нет, но прежде меня терзали сомнения, и я никому ничего не сказала. В самом деле, в какие слова я бы облекла все это?..

Габриэль, в жизни не знавший болезней, ни с того ни с сего захворал. Мы послали в Грац за доктором, но тому не удалось выявить причин недуга. Он сказал, что это истощение – болезнь не органов, но чувств. Что же тут попишешь?

Отец наконец осознал тот факт, что Габриэль серьезно болен, и страшно встревожился. Последний темный волос в его бороде поблек, и она стала абсолютно седой. Мы привозили к брату докторов из Вены, но даже их опыт не помог. Габриэль обычно лежал без сознания, а когда приходил в себя – казалось, узнавал только Вардалека. Граф постоянно дежурил у его постели, чутко ухаживая за ним.

Однажды, когда я сидела одна в комнате по соседству, Вардалек взревел почти что с яростью в голосе:

– Кто-нибудь, скорее пошлите за священником! Скорее – уже почти слишком поздно!..

Габриэль вдруг вскочил, судорожно вытянул руки и сомкнул их на шее Вардалека. Это было единственное волевое движение, сделанное им за последнее время. Вардалек подался вперед – и губами припал к шее брата. Показалась кровь…

Я бросилась вниз и велела послать за священником. Когда я вернулась, Вардалека уже и след простыл. Пришедший церковник соборовал¹⁹ усопшего. Полагаю, что душа Габриеля летела в тот миг к небесам, но мы тогда еще не верили в его кончину.

Вардалек бесследно исчез: когда мы начали его искать, графа нигде не было. С тех пор я его больше не видела – и никогда ничего не слышала о таком человеке.

Отца вскоре не стало: он отбыл в мир иной вослед за братом. Он страшно состарился за считаные дни, буквально согнувшись пополам от горя. Вот так все имущество Вронских перешло в мое единоличное владение.

Что ж, вот она я – старуха, всеми поднимаемая на смех. В память о любимом Габриэле я обеспечиваю кров бесприютным животным… а люди вокруг меня все так же не в силах уразуметь, слепые и маловерные, что настоящие вампиры и сейчас ходят среди нас.

Перевод с английского Григория Шокина

Дик Донован
Женщина с масляным взором

Хотя меня часто просили опубликовать эту замечательную историю, я неизменно и решительно отказывался это делать: отчасти по личным причинам, а отчасти из уважения к чувствам родственников тех, кого она касалось. Но после долгих размышлений я пришел к выводу, что мои первоначальные возражения более не имеют силы. Главные действующие лица мертвы. Да и сам я уже в преклонном возрасте и вскоре вынужден буду заплатить долг природе, взимаемый со всего живого.

Хотя с момента той страшной трагедии прошло так много времени, я даже сейчас не могу думать о ней без содрогания. История жизни каждого мужчины и каждой женщины, вероятно, в той или иной степени является трагедией – но ничто из того, о чем я когда-либо слышал, не может сравниться со всеми кошмарными обстоятельствами рассматриваемого случая. Совершенно определенно, я бы никогда не взялся за перо и бумагу, если б не чувство долга. Из прессы тех лет можно почерпнуть кое-какие сведения, но – порядком искаженные; хотя в то время я не считал нужным что-то опровергать, теперь, думаю, настал момент, когда я, единственный из ныне живущих, кто всецело знаком с фактами, должен открыть миру правду. В противном случае ложь станет историей, и потомки примут ее как истину. Есть и еще одна причина осмелиться нарушить многолетнее молчание. Думаю, в интересах науки этот случай должен быть освещен. Я не всегда придерживался этой точки зрения, но, когда человек сгибается под тяжестью прожитых лет и вдыхает запах своей могилы, все представления меняются, и взгляды в старости – уже не те, что прежде. Из этого правила могут быть исключения, но я полагаю, их исчезающе мало. Сделав эти предварительные замечания, я приступаю к своему рассказу.

В конце августа 1857 года я был шафером на свадьбе моего друга Джека Редкара. Это был незабываемый год, ибо наша власть над великолепной Индийской империей едва не пошатнулась из-за мятежа, грозившего распространиться на всю Индию. В начале 1856 года я вернулся домой из Индии после трехлетнего перерыва. Я поступил молодым врачом на службу в королевские войска, но здоровье меня подвело, и я был вынужден оставить свою должность. Год спустя мой друг Редкар, работавший в Индии инженером-строителем, вернулся в Англию, поскольку его отец недавно умер и оставил ему скромное состояние. Джек был старше меня на год, но я и без того всегда считал его своим начальником во всех отношениях. Мы вместе учились в государственной школе и оба поступили в Оксфорд – хотя и не вместе, потому как он заканчивал последний курс, когда я был на первом.

Невзирая на крутой и ветреный нрав, Джек обладал блестящим умом, и все, что приходило ему в голову, обретало идеальную реализацию. Я же, напротив, хоть и слыл усидчивым и дотошным учеником, все равно испытывал трудности в постижении наук, да и человеком слыл невзрачным, излишне педантичным. Наша дружба на первых порах напоминала, я бы сказал, покровительство Джека надо мною, но так продолжалось недолго: со временем наша связь стала куда менее формальной. Я ему очень понравился, не знаю почему; но это было взаимно, и, когда он получил назначение в Индию, я решил последовать его примеру, и благодаря упорному труду и тому, что у меня был друг при дворе, мне удалось получить назначение на службу. Джек вскоре женился на Мод Вейн Тремлетт, самой милой женщине на свете, и брак вдохнул в него новые силы. Боюсь, если я попытаюсь описать Мод, кто-то сочтет, что я приукрашиваю, но мне она так или иначе казалась совершенством физической красоты. Сам Джек был исключительно интересным парнем: мускулистым, рослым, привлекательным. На момент свадьбы ему было тридцать или около того, в то время как Мод шел двадцать пятый год. Существовало всеобщее мнение, что более гармоничную пару найти не так-то просто. У Джека был властный характер, но при этом он был добрым и нежным по натуре человеком и отличался мужественностью.

Может показаться, что я чересчур обеляю Джека, но могу честно заявить: во времена, описываемые мной, он слыл человеком поистине былинного типа – сущим олицетворением чести. Мало кто из тех, кто действительно знал его, не доверил бы ему репутацию, финансы и даже жизнь. Возможно, это слишком громкие слова, но я клянусь, что они правдивы; и мне тем более хочется подчеркнуть это, что дальнейшая жизнь Джека представляла собой такой разительный контраст, каковой не только глубоко интересен, но и экстраординарен – пусть даже и с психологической точки зрения.

Свадьба прошла великолепно. Джек имел сто друзей, наперебой старавшихся отметить это событие подобающим образом. Его невесту обожали все домашние. Отец и мать, сестры и братья боготворили ее. У Мод были очень хорошие связи: отец занимал высокий пост, а мать происходила из известной йоркширской семьи Кингскотов. Историки, думаю, помнят еще, что полковник Кингскот занимал видное место как роялист во время лихого правления Карла I.

Никто из тех, кто присутствовал в то прекрасное августовское утро 1857 года, когда Джек Редкар сочетался узами брака с прекрасной Мод Тремлетт, никогда бы не поверил, что мрачные и трагические обстоятельства настигнут пару так быстро.

В тот же день молодожены отбыли на континент, и во время их медового месяца я получил несколько «сочных» писем от Джека: даже со словом этот чертяка управлялся на диво славно, и читать его было неизменно интересно. Особенностью этой переписки было еще и то, что он безудержно – я бы даже сказал, витиевато – восхвалял свою жену. Чтобы проиллюстрировать, что я имею в виду, вот отрывок из одного его послания:

«…Жаль, что я не владею достаточно красноречивым языком, чтобы говорить о моей дорогой Мод так, как о ней следует говорить. У нее совершенно ангельская натура! Может быть, и правда, что еще не рождался человек без недостатков, но, хоть убей, я не способен обнаружить ни одного в своей милой жене. Конечно, старина, ты скажешь: „Погоди, это всего лишь медовый месяц“, – но, честное слово, дело не в этом. Я лишь в малой степени отдаю должное дорогой женщине, связавшей свою судьбу с моей. Иногда спрашиваю себя: чем я таким отличился, что сделал, что боги благословили меня ею? Ибо я не заслуживаю такого счастья… и все же – о, знал бы ты, как я сейчас счастлив! Надолго ли это? Да, уверен, на всю оставшуюся жизнь! Мод всегда будет для меня такой, как сейчас: безупречной женщиной, обладающей всеми достоинствами, что делают из людей ангелов; лишенной и слабостей, и пороков, слишком часто портящих безупречную женскую природу. Я надеюсь, старина, что если ты когда-либо женишься, то твоя избранница будет хотя бы вполовину так же хороша, как моя Мод!»

Скажи мне такое кто-то другой – и я бы имел все основания оскорбиться. Но я знал Джека, а он был парень не из тех, кто попусту треплет языком. Он обладал довольно-таки практичным складом ума; Джек не был склонен сентиментальничать, да и в наблюдательности ему нельзя было отказать. Поэтому, даже с поправкой на романтичное настроение медового месяца, я был готов безоговорочно согласиться с утверждением моего друга о достоинствах его жены. На самом деле я и сам знал Мод как очаровательнейшую леди, наделенную уймой качеств, придающих женской натуре очарование. Но я бы пошел еще дальше и заявил, что миссис Редкар была одной – неповторимой! – на добрые десять тысяч встречных. В то время я не сомневался, что молодожены прекрасно подходят друг другу, и мне казалось весьма вероятным, что будущее, ждущее эту пару, вряд ли будет омрачено какими-либо типичными для большинства невзгодами. Я считал Джека человеком с такими высокими моральными качествами, что счастье его спутницы видел делом поистине состоявшимся. Я представлял себе, как они ведут идеальную, поэтическую жизнь – жизнь, свободную от всех вульгарных мелочей, что портят кровь стольким людям; жизнь, ставшую благословением как для них самих, так и для всех, с кем им приходится иметь дело.

Когда мистер и миссис Редкар начинали свое турне, они предполагали, что пробудут в Англии всего пять-шесть недель, но по ряду причин им пришлось продлить путешествие, и так получилось, что меня не было дома, когда они вернулись незадолго до Рождества того же года, когда поженились. Мои личные дела привели меня в Америку. Дело в том, что умер родственник, оставивший мне небольшую собственность в этой стране. В результате почти три года я в Англии отсутствовал.

В течение первого года Джек Редкар слал мне письма с завидной регулярностью. Я был должным образом извещен о рождении сына, наследника. Событие, казалось, увенчало совместное счастье Джека и Мод, но три месяца спустя пришла первая печальная весточка. Ребенок умер, и любящие родители были опустошены. Мой бедный друг писал:

«Мод совершенно подавлена, но я говорю ей, что мы были слишком счастливы и этот удар был нанесен, чтобы напомнить нам о том, что человеческое существование должно быть разнообразным, чтобы мы могли более полно оценить высшую радость рая, каковую, как говорит нам церковь, способны обрести за свои прижизненные усилия. Все эти слова, конечно, хороши… но потеря сына и меня сокрушила. Тем не менее Мод осталась со мной, и она такая замечательная женщина, что я должен чувствовать себя более чем счастливым».

Больше писем от самого Джека я не получал, но супруга иногда подменяла его. Ее послания состояли из кратких сводок и описаний мимолетных английских курьезов – и, что довольно странно, она ни разу не упомянула о своем муже, хотя писала в легком, жизнерадостном тоне. Это заставило меня задуматься, и, отвечая Мод, я не преминул расспросить ее о Джеке. Я продолжал получать от нее письма, хотя и с большими перерывами, вплоть до месяца моего отъезда из Америки два года спустя.

Я приехал в Лондон зимой, и то была поистине ужасная зима. Лондон – город, чьи ночи темны, как нигде более! Повсюду меня встречали мрак и туман. Все вокруг выглядели несчастными и подавленными. Те бедняки, что могли наскрести горстку пенсов, толпились в трактирах и пивных, стремясь к теплу и свету. На улицах можно было увидеть зрелища, которые заставляли усомниться в том, что современная цивилизация – неоспоримое благо. Умирающие от голода мужчины, женщины и дети, промокшие до нитки от пропитанного сажей тумана, бродили по городу в тщетной надежде найти пищу и кров; состоятельные люди равнодушно проходили мимо них, слишком занятые, наглухо и преступно поглощенные собственными интересами. Таким ли обращать внимание на изгоев большого города!

Сразу же по прибытии я написал короткую записку Джеку Редкару, сообщив ему свой адрес и добавив, что воспользуюсь первой же возможностью навестить его. Мне не терпелось еще раз ощутить сердечное, честное пожатие его руки. Неделю спустя, когда я собирался на встречу в Сити, мне передали записку. Узнав почерк миссис Редкар, я вскрыл конверт и вот что прочел:

«Ради бога, приезжай ко мне немедленно. У меня разбито сердце, я схожу с ума. Ты – единственный друг на свете, к кому, как я чувствую, можно обратиться. Приди же скорее, во имя человеколюбия! М. Р.»

Я был совершенно ошеломлен, когда прочитал эти короткие строки, полные тайны, тоски и безнадежности. Что все это значило? Гром среди ясного неба, иначе не скажешь! Я мог лишь смутно догадываться о проблеме миссис Редкар – но решил не цепляться за эти догадки. Отложив все, даже первоочередные встречи, я свистнул кэб и велел кучеру ехать в Хэмпстед, где находилась резиденция Редкаров.

Дом обособленно стоял на участке площадью около двух акров, и я мог представить, что в ясную летнюю погоду это был маленький райский уголок. Но сейчас, в зимней мгле, его словно окутал тяжелый покров печали и страданий. Уродливая старуха, открывшая дверь на мой стук, провела меня в изысканно обставленную гостиную. Она произвела на меня впечатление угрюмого, лживого существа, и я был в недоумении, как такая женщина могла найти работу у моих друзей – столь ярких и счастливых людей. Когда я вручил старухе визитную карточку, чтобы передать миссис Редкар, она бесцеремонно перевернула ее, внимательно изучила текст и устремила на меня холодные, затуманенные серые глаза, так что я был вынужден безапелляционно заявить:

– Не будете ли вы так добры немедленно отправиться к своей госпоже и доложить о моем приезде?

– У меня нет госпожи, – прорычала она. – Только господин.

Я не знал, что и думать. Старуха, последний раз взглянув на меня, вышла.

Я прождал четверть часа, затем дверь резко распахнулась, и передо мной предстала миссис Редкар – но не та умная, милая, лучезарная женщина прежних лет! На ее лице лежала тяжкая печать преждевременного старения. Ее глаза были красными от слез, а выражение лица – испуганным и затравленным. Я был так поражен, что на мгновение замер как вкопанный. Когда миссис Редкар схватила меня за руку и пожала ее, у меня перехватило дыхание.

– Слава богу, ты пришел! – сказала она. – На тебя – моя последняя надежда…

Затем, полностью охваченная эмоциями, она разразилась истерическими рыданиями и закрыла лицо носовым платком.

Мое изумление было все еще так велико, что я был не в состоянии что-то предпринять. Но, конечно, оторопь вскоре сошла, и я вновь обрел самообладание.

– Что случилось? – задал я первый пришедший на ум, вполне естественный с учетом всех обстоятельств вопрос.

– Сам дьявол взялся за нас, – произнесла Мод и всхлипнула.

Ответ дела не прояснил, и я даже заподозрил, что она повредилась в уме. Будто угадав мои мысли, Мод отняла платок от лица, жестом пригласила сесть и буквально рухнула рядом на софу.

– Это ужасная история, – изрекла она хрипло и глухо, – и я надеюсь на тебя, взываю к тебе и молю о помощи.

– Сделаю все, что в моих силах, – поклялся я. – Расскажи, что тебя тревожит. Где Джек пропадает?

– Наверное, где-то с ней, – процедила Мод сквозь зубы и, скрутив носовой платочек в узел, принялась водить им взад и вперед по руке с избытком отчаянной, нервной энергии. Ага, вот оно что! Джек свернул с пути чести и позволил другой женщине очаровать себя, пренебрегая той, что прежде ему казалась всех милее. Хотя ее красота теперь была немного омрачена горем, Мод все еще оставалась одной на десять тысяч – и, будь у нее желание, сложила бы к своим ногам целую армию достойных мужей. – Надеюсь, ты поможешь мне! – продолжила она.

– Кто эта женщина? Ох, Джек – гулящий дьявол…

– Не вини его сильно: он слегка не в себе. Эта ламия поработила его! Она похожа на какое-то чудовище из античного мифа… она точно обладает нечестивой силой, дающей ей власть над телами и душами мужчин!

– Превеликий Боже! Ужасно! – невольно вырвалось у меня, ибо я был ошеломлен этим открытием. Возможно ли, чтобы мой друг, снискавший благосклонное отношение людей всех мастей и состояний, упал со своего пьедестала и погряз в грязи греховности и измены?

– Да, ужасно, – подтвердила Мод. – Но, говорю тебе, дело пахнет серой. Эта женщина – с ней что-то не так! Она – какое-то сверхъестественное отродье… и я сочувствую моему бедному Джеку от всего сердца!

– Где он сейчас? – осведомился я.

– В Париже, вместе с ней.

– И как долго это продолжается?

– Все началось через несколько недель после нашей свадьбы.

– Боже правый! Серьезно?

– Не удивляйся. Через три недели после свадьбы мы с Джеком гостили в Висбадене. Однажды вечером, спускаясь на ужин, мы встретили женщину. Я вздрогнула от страха, когда взглянула на нее: у этой женщины были самые необычные глаза, какие я видела у людей. Я в ужасе прижалась к Джеку и заметила, что он повернулся и посмотрел на нее… и она тоже повернулась и посмотрела на него. «Вот это женщина», – пробормотал он, будто сам не свой… даже тон его голоса словно изменился. Затем он рассмеялся и, обняв меня за талию, сказал: «Не стоит тебе бояться ее, милая». Я призналась ему, что и перед коброй не оторопела бы так сильно. Джек согласился, мол, вид у незнакомки странный, и глаза у нее – как у какой-нибудь из сестер Медузы горгоны: в камень не превращают, конечно, но все еще производят тяжкое впечатление. На протяжении всего ужина лицо той женщины мерещилось мне: сильное, с резкими чертами, почти мужское; в каждой черточке – отпечаток низкой, жестокой и вероломной натуры. Тонкие губы, узкие ноздри, скошенный подбородок никогда не ассоциировались с чем-то мягким, нежным или женственным. Но именно ее глаза были самой примечательной чертой: они, казалось, оказывали какое-то магическое воздействие. Они маслянисто поблескивали, и в них будто горел тот зловещий огонь, что присущ самым ядовитым и злобным змеям. На следующий день я убедила Джека скорее покинуть Висбаден: можешь себе представить мой испуг! В ту пору любая моя прихоть была для Джека как закон, так что в тот же день мы были на пути в Хомбург, и, только когда Висбаден остался далеко позади, я снова смогла вздохнуть свободно. Итак, мы пробыли в Хомбурге две недели, и инцидент в Висбадене уже вылетел у меня из головы, но однажды утром, когда мы с Джеком возвращались с курорта Спрингс, мы столкнулись лицом к лицу с той самой женщиной с масляным взором. Я чуть не упала в обморок, а она улыбнулась хитрой, жестокой улыбкой, слегка наклонила голову в знак того, что узнала меня, и прошла дальше. Я посмотрела на своего мужа. Мне показалось, что он необычно бледен, и я была удивлена, увидев, как он повернулся и посмотрел ей вслед. И женщина тоже повернулась и посмотрела на нас! Мы оба не произнесли ни слова, но чуть позже я заметила Джеку, что встреча – странная, если не сказать иначе… «О, вовсе нет, – рассмеялся он, – ты же знаешь, что в это время года люди переезжают с места на место, причем – по одним и тем же расхожим маршрутам». Да, так оно и было – и все же я не могла отделаться от ощущения, что женщина с масляным взором умышленно последовала за нами в Хомбург. Я могла бы поделиться опасениями с Джеком, но боялась показаться пугливой и суеверной. В конце концов, мы встретились с ней всего раз и ни словом не обмолвились! Какой же интерес в таком случае дама могла испытывать к нам, совершенно незнакомым ей людям? Но, если взглянуть на последующие события, мое предположение подтвердилось. Она наметила Джека в качестве своей жертвы в тот момент, когда мы, к несчастью, столкнулись на лестнице в Висбаде. Говорю тебе, она – вампирша… просто не могу подобрать иного слова!

На этом этапе своего повествования Мод снова не удержалась от слез, и я попытался утешить ее, но она быстро овладела собой и продолжила рассказ:

– Несколько дней спустя мы с мужем шли в толпе по набережной, где играл оркестр, и встретили одну мою знакомую – соседку по тем краям, где живут мои родители. Завязался разговор, и Джек в какой-то момент извинился и пошел купить спичек в киоск. Сказал, что будет у фонтана через десять минут, и попросил меня в случае чего подождать там. Мы с моей подругой шли и болтали о своем, а потом распрощались: ее ждала встреча. Я сразу же поспешила к фонтану, но Джека там не было. Я подождала немного, но он так и не явился. Можешь представить острые когти тех кошек, что заскребли у меня на душе. Прождав без малого час, я решила, что по каким-то причинам Джек вернулся домой, поэтому поспешила в наши съемные апартаменты неподалеку. Его не оказалось и там! В полубессознательном состоянии я выбежала обратно на променад. Там было почти пусто, потому что оркестр уже ушел. Когда я бросилась на поиски, не зная, куда идти, и едва ли сознавая, что делаю, меня привлек смех – знакомый мне смех, смех Джека… и, пройдя чуть дальше, я обнаружила его на скамейке под липой – в компании женщины с масляным взором! «О, моя дорогая Мод! – воскликнул он. – Где же ты была? Я повсюду искал тебя». Огромный комок подступил к моему горлу. Я поняла: Джек лжет мне. Не помню, как ответила ему, как повела себя тогда, – но, сдается мне, он тогда представил меня этой женщине. Фамилию я не запомнила, а звали ее Аннет. Уж это-то отпечаталось в памяти… и с тех пор это имя не дает мне покоя!

– Как она отреагировала на тебя? – полюбопытствовал я. – Знаешь, по первой реакции о человеке можно сказать многое…

– О, она была предельно мила. Протянула мне свою белоснежную руку. Я запомнила, что на пальцах красовались бриллиантовые кольца, нанизанные прямо поверх сетчатой перчатки. Я, думаю, пожала эту руку… а потом вздрогнула и услышала, как она сказала звонким голосом, вполне согласующимся с ее наружностью: «Будь я вашим мужем, я бы вас высекла. Знаете, такая красавица, как вы, не должна оставаться без присмотра в таком месте, как это». Видимо, Аннет это показалось забавным, потому что она рассмеялась, а затем похлопала меня веером по плечу. Но с того момента я возненавидела ее – да еще и такой ненавистью, на которую не считала себя способной. Мы продолжали сидеть там, не знаю, как долго… Мне показалось, что прошло очень много времени, но я не уверена. Потом мы отправились к набережной. Там было почти пусто, остались только две или три пары. Ярко светила луна, ночной ветерок приятно шелестел в кронах деревьев, но я не могла оценить всей красы ночи. Мне было не по себе, и впервые в жизни я чувствовала себя безнадежно несчастной. Аннет проводила нас почти до самой двери. Когда настал момент расставания, она снова протянула мне руку, но я лишь холодно поклонилась и отшатнулась, увидев, что ее маслянистые глаза устремлены на меня. «Да, да! – сказала она своим роковым звонким голоском. – Получше следите за своим мужем, дорогая моя. А вы, сэр, не позволяйте вашей прекрасной леди снова уйти от вас, иначе горя не миновать». Эти слова были как соль на рану, как укус осы – меня охватило почти непреодолимое желание опрокинуть эту гадину на тротуар и топтать ее жуткое лицо… и я бы, наверное, так и поступила, если бы не ужас, внушаемый мне этой женщиной. Бросив на меня еще один взгляд василиска, она удалилась, и я почувствовала облегчение; однако, добравшись до своей комнаты, я зарыдала как ребенок. Джек заключил меня в объятия, поцеловал и утешил, и вся моя любовь к нему воспылала с прежней силой. Когда я лежала, положив голову ему на грудь, то снова чувствовала себя в высшей степени счастливой… На следующий день, обдумав все, я пришла к заключению, что мои впечатления абсурдны, а страхи – беспочвенны. Я повела себя глупо, взревновав Джека к этой незнакомке, да и вела себя в высшей степени грубо. Поэтому решила быть более любезной и вежливой с Аннет, когда снова с ней встречусь. Но, как ни странно, мы так и не встретились, хотя пробыли в Хомбурге еще целых две недели. Но теперь я знаю, что мой муж видел ее несколько раз. Конечно, если бы не все последующие события, можно было бы сказать, что в ту памятную ночь я стала жертвой сильной истерии. Мужчины так охотно обвиняют женщин в истерии – но мы просто более чувствительны и видим глубже. Мое отвращение к Аннет с той самой минуты, как я увидела ее, и поспешные выводы о ней – проявление не истеричности, а того особого чувства, что присуще только женщинам. У него, у чувства этого, нет даже имени, и для мужчин оно – беспросветные потемки, запертая на потерянный ключ темная комната.

Миссис Редкар снова прервала свой рассказ, потому что эмоции взяли над ней верх. Я счел целесообразным подождать. Ее рассказ вызвал у меня огромный интерес, и я стремился не упустить ни одного связующего звена, поскольку с психологической точки зрения это был крайне интригующий случай.

– Конечно, раз уж я начала эту историю, то должна довести ее до конца, – продолжала Мод. – Как уже говорила, в Хомбурге я больше не видела Аннет, а когда мы уехали, ко мне вернулось доверие к Джеку, и моя любовь к нему стала сильнее, чем когда-либо, если это вообще возможно. Счастье возвратилось. Я думала, что очернила наш союз с Джеком одним лишь предположением, что он может мне изменить, и старалась всеми путями, что только открыты женщине, доказать ему свою преданность. Мы продолжали путешествовать еще некоторое время и наконец вернулись домой, и вскоре у меня родился ребенок. Тогда мне показалось, что Бог действительно слишком добр ко мне. У меня было все в мире, чего только может желать человек. Ребенок-ангел, храбрый и красивый муж, богатые мать и отец, множество друзей. Я была безмерно счастлива. Я благодарила своего Создателя за все это каждый час своей жизни. Но вдруг среди роз раздалось шипение змеи… Однажды к нашей двери подъехал экипаж, и гостья попросила слуг представить ее нам. Я поспешила вниз, чтобы выяснить, кто явился… ох, конечно же, это была проклятая Аннет! «Дорогая моя, – восторженно воскликнула она, чеканя каждое слово, – я так рада снова вас видеть! Находясь в Лондоне, я не смогла устоять перед искушением возобновить наше знакомство». Голос ее был так же звонок, как прежде, а ужасный взор умастился еще сильнее. Я даже не нашла в себе сил спросить, откуда у нее наш адрес, но не подала Аннет руки и всем видом дала понять, что не считаю ее желанной гостьей. Но ее это ничуть не задело. Она весело и легкомысленно щебетала со мной о чем-то. Что ж, чего греха таить, и я попала под ее чары – настолько, что, когда она попросила показать ей моего ребенка, машинально позвонила в колокольчик и так же машинально велела слуге впустить няню и дитя к нам. Аннет взяла моего сына на руки и принялась кружиться с ним по комнате в танце, но тот вдруг завопил от ужаса. Никогда не слышала в голосе младенца такого взрослого отчаяния! Я, конечно же, тут же рванулась вперед – но звонкий голосок пропел: «Не глупите, мамочка, с вашим сыночком полный порядок. Взгляните-ка, какой он теперь спокойный». Аннет держала его на расстоянии вытянутой руки и смотрела на него глазами василиска, а мой сын молчал. Потом она обняла его, приласкала и поцеловала, и все это время мне казалось, что мой мозг полыхает огнем… но я не могла ни заговорить, ни пошевелить рукой, чтобы спасти драгоценного малыша. Наконец Аннет вернула его няньке – я тут же знаком велела ей увести ребенка – и продолжила болтовню как ни в чем не бывало. Хотя тогда мне это не показалось странным, потому что я была слишком сбита с толку, она ни разу не спросила о Джеке – и много позже я задумалась над этим. Его тогда не было дома, в тот день рано утром он укатил в город по делам. В конце концов, к моему огромному облегчению, Аннет ушла. Она ничего не сказала о том, что наведается еще раз, не дала адреса и не просила меня навестить ее. Даже если бы она это сделала, я бы не стала. Я была только рада, что она уехала, и горячо надеялась, что больше никогда ее не увижу. Как только Аннет ушла, я бросилась наверх, потому что малыш отчаянно кричал. Я нашла его на руках у няньки: та делала все возможное, чтобы успокоить ребенка. Но он отказывался успокаиваться, и я взяла его на руки и приложила к груди, а он все еще бился, вырывался и кричал, и мне показалось, что его детские глазки выпучились от ужаса. С этого момента милое маленькое создание начало болеть… Мой сынок постепенно чах и истощался, а через несколько недель лежал, будто красивая восковая кукла, в маленьком гробу, среди цветов – бездвижный, холодный… неживой.

Тут я невольно перекрестился, и Мод взглянула на меня понимающе.

– Когда Джек пришел домой в день визита Аннет, ты сказала ему о ней? – спросил я.

– Конечно же! Он нисколько не удивился, лишь бросил: «Надеюсь, ты нормально ее встретила». Я благоразумно не стала упоминать, что даже не предложила гостье выпить чаю. По мере того как наш малыш угасал день ото дня, Джек, казалось, менялся; нагрянувшая смерть ребенка потрясла его. В тот период он никогда не был особенно жесток ко мне, но его характер изменился. Джек стал угрюмым, молчаливым, даже замкнутым и проводил целые дни вдали от меня. Когда я мягко пожурила его за это, он ответил, что все внимание сосредотачивает на работе. Так продолжалось до тех пор, пока мне под ноги не ударила еще одна молния. Как-то раз Джек, вернувшись домой, привел Аннет. Сказал, что пригласил ее провести с нами несколько дней… Когда я попыталась возразить, он впервые за всю нашу супружескую жизнь разозлился на меня. Я сразу замолчала, потому что его влияние на меня все еще было велико, и подумала, что попробую преодолеть свое предубеждение по отношению к Аннет. В любом случае, как жена Джека, я решила быть гостеприимной и достойно отыграть роль хозяйки. Но вскоре я обнаружила, что никому до меня дела нет. Аннет управляла Джеком – и мной – и нашим домашним хозяйством в придачу… Ты вправе спросить: почему же я не взяла волю в кулак и не изгнала эту нахалку из дома без оглядки на достоинство и хороший тон? Повторюсь: я была совершенно бессильна хоть как-то ей противостоять. Поистине дьявольские чары окутали меня, и я сдалась на милость победительницы. Визит Аннет длился несколько недель… Наши испытанные и верные слуги уехали. Приходили и другие, но их пребывание было недолгим, и в конце концов осталась только старуха, встретившая тебя.

– Не самая приятная особа, – заметил я.

– Так и есть, но такая прислуга – лучше, чем никакой вовсе!.. Снова и снова я пыталась решиться пойти к друзьям, обратиться к ним с мольбой, рассказать им все и попросить защитить меня; но моя воля ослабевала, и я молча терпела и мучилась. Муж пренебрегал мной; казалось, он находил удовольствие только в обществе Аннет. О, как я горевала – и все же не выходило у меня вырваться из порочного круга такой жизни! Голос Аннет, звонкий и въедливый, будил во мне звериный ужас, пронзал каждый нерв и каждую клеточку моего тела… а Джек был как воск в ее руках. По отношению ко мне он стал просто жесток: снова и снова повторял, что я порчу ему жизнь. Аннет была отталкивающей, коварной и жестокой женщиной – но он, казалось, был с ней счастливее, чем со мной…

«И такое бывает», – с горечью подумал я, но вслух ничего, конечно же, не сказал.

– Как-то утром, после беспокойной ночи, я встала, чувствуя себя страшно больной – и как будто почти обезумевшей. Движимая этим порывом отчаяния, я бросилась в гостиную, где находились мой муж и Аннет, и закричала ей прямо в лицо: «Ты, гадюка – неужели не видишь, что убиваешь меня? Зачем ты здесь? Зачем тебе все эти безумные уловки? Просто знай: тебе здесь никто не рад! Убирайся». Истратив на это обвинение все данные мне в тот день силы, я рухнула на колени и заплакала. И звонкий голосок запел надо мной – полный притворного удивления и чувства оскорбленной невинности: «Что ж, честное слово, миссис Редкар, это необычный способ обращения с гостьей вашего мужа! Я-то думала, что меня здесь хорошо принимают… но, раз я так страшно заблуждалась, – сейчас же оставлю вас». Я посмотрела на Аннет сквозь пелену слез. Я встретилась взглядом с ее маслянистыми глазами, но только на мгновение – и снова почувствовала себя беспомощной. А Джек стоял, опустив голову… как мне показалось, в позе стыда и унижения… но потом он бросился на меня и стал кричать, что я не должна устраивать таких некрасивых сцен, что в доме он – хозяин… Его тяжелая рука, сжатая в кулак, обрушилась на мою голову, и я лишилась чувств. Пришла в себя я уже в постели; надо мной склонилась та уродливая карга. Прошло некоторое время, прежде чем я смогла осознать, что произошло. Потом я спросила старуху, где Джек, и она угрюмо пробурчала: «Ушел. Вместе с той леди». Честное слово, услышав это, я лишилась чувств еще раз. Мой обморок перешел в тяжелую болезнь… позже, обретя связность мысли, я поняла, что зависла ненадолго на грани жизни и смерти. Меня лечил врач, и старуха как могла покрывала мои нужды, но ее суровость, и сухость, и болезненный акцент на том, что она все еще считает Джека более важным человеком в доме, даже в его отсутствие, привели меня к мысли, – может, и несправедливой! – что служанка тоже как-то связана с Аннет.

– Неужели никто из твоих родственников и знакомых не всполошился, Мод?

– Естественно, я была озадачена, но позже узнала, что многие искали со мной встречи. Им всем сообщили, что я нахожусь за границей с мужем: мол, его внезапно вызвали в связи с какими-то профессиональными делами. И теперь я знаю, что все письма, приходившие на мое имя, сразу же пересылались ему, и он отвечал на все, что требовали ответа. Когда я окрепла, то решила держать язык за зубами и не рассказывать никому о том, что пережила и как настрадалась. Я все еще любила своего мужа и смотрела на него как на жертву, требующую жалости и спасения от дьявольских козней демоницы. Когда я услышала о твоем приезде в Англию, то почувствовала, что ты – единственный человек на всем белом свете, к кому я могу обратиться, не боясь за свою жизнь. Уж ты-то точно способен понять меня: ты всю жизнь старался избегать скандалов… Прошу, помоги мне! Спаси Джека, он ведь твой друг. Верни ему рассудок, верни его обратно в мои объятия – о, они будут широко раскрыты для него…

Я терпеливо выслушал историю бедной Мод и поначалу был склонен воспринимать ее как весьма заурядную летопись человеческих слабостей. Джек Редкар попал под влияние прохиндейки – и не смог ничего ей противопоставить. Такие казусы не были редкостью в стародавние времена – да и впредь, думаю, случаться не перестанут. Есть такие женщины, что способны вскружить мужчине голову по щелчку пальца, то правда – но стоит выказать им неподатливость и обратиться строго, как они тут же теряют весь шарм, прячут взгляд и ударяются в краску. Как бы то ни было, ради моего старого друга и его бедной страдающей женушки я был готов на все, чтобы привести заблудшего мужа в чувство.

Я сказал об этом миссис Редкар. Пообещал ей, что все исправлю, если смогу, и буду сражаться за нее не на жизнь, а на смерть. Она чуть не бросилась к моим ногам в знак благодарности. Но когда я предложил ознакомить ее семью с фактами, Мод стала страстно умолять меня не делать этого. Ее единственной заботой было спасение мужа. Я настоял хотя бы на том, чтобы отослать слугу-старуху, запереть дом, а саму Мод на время поселить в гостинице, в номере, где мы развернем своеобразный «штаб по спасению Джека Редкара».

Поначалу Мод возражала, но в конце концов поддалась моим уговорам.

Затем я пошел к пожилой женщине. Она была немкой из Швейцарии, ее звали Греберт. Я велел ей собрать вещи и немедленно убираться. Она рассмеялась мне в лицо и велела не лезть куда не следует. Тогда я достал из кармана часы на цепочке и заявил:

– Даю вам полчаса. Если к этому времени вы не покинете дом, я вызову полицию, и вас выставят вон. Любые ваши претензии к миссис Редкар, хозяйке этого имущества, будут рассмотрены немедленно!

Старуха с презрением бросила:

– Кто ты такой, голубчик, чтоб мной командовать? Меня в этот дом определил не ты, а господин Редкар. Он – мой работодатель, и только он меня отсюда и спровадит!..

Я ясно дал ей понять, что настроен решительно и не потерплю таких глупостей:

– Мистер Редкар сбежал с позором из этого дома, бросив законную жену! Раз так, то госпожа Мод – единственная полноправная властительница этого дома, и я действую от ее имени. Сходите-ка да справьтесь об этом сами!

Мои доводы возобладали, и после недолгих препирательств карга пришла к выводу, что береженого бог бережет. Она согласилась убраться при условии, что мы заплатим ей двадцать фунтов. Я отсчитал необходимую сумму сразу, не торгуясь, но даже при моей сговорчивости убралась старуха только через три часа. Мод к тому времени уже собрала все, что ей требовалось, и, убедившись, что дом надежно заперт, я нанял кэб и отвез бедную маленькую леди в тихий отель в Вест-Энде, недалеко от моего дома, чтобы иметь возможность приглядывать за ней.

Конечно, это было только начало выполнения задачи, которую я перед собой поставил, а именно – вернуть заблудшего мужа, если это возможно, супруге и напомнить ему о таких важных добродетелях, как супружние честь и достоинство. Я наивно полагал, что это будет сравнительно легко, и даже не подозревал о мрачных приключениях, уготованных судьбой в дальнейшем.

Три недели спустя я прибыл в Париж и направился в «Отель де л'Юнивер», где, как выяснила миссис Редкар через своих банкиров, остановился ее муж. К моему огорчению, я обнаружил, что там его уже нет. В качестве адреса для получения корреспонденции на имя Редкара в конторской книге отеля был указан испанский городок Потес. Ничего не оставалось, кроме как отправиться в долгое, унылое путешествие в погоне за беглецами: не признавать же на самом старте поражение!

Необходимо пояснить, что Потес – это небольшой городок в Астурийских Пиренеях, скрытно примостившийся в тени Пикос-де-Эуропа²⁰. Что меня поразило больше всего, так это то, что беглецы оказались в таком месте да в такое время года. Всюду лежал густой снег, стоял лютый мороз. По какой причине они решили скрыться именно здесь? На разгадку этой тайны в скорейшем времени я не смел и надеяться.

В Потесе имелась только одна маленькая гостиница – в ней-то и остановились Аннет и Редкар. Моим первым побуждением было не сообщать им о своем присутствии, а какое-то время понаблюдать за парочкой; но я отбросил эту мысль сразу. Я не был детективом и не собирался играть в оного; да и в маленьком городе прибытие любого иностранца в негостеприимную зиму – едва ли скрываемое событие. В общем, я без всякой конспирации направился в единственную гостиницу, снял номер и спросил, где проживает некто Редкар со спутницей. Мне указали на скромный номер, где я застал его в одиночестве. Мое неожиданное появление напугало Джека; едва поняв, кто я такой, он выругался и потребовал объяснить, что мне нужно.

Он так сильно изменился, что в толпе мне действительно было бы трудно его узнать. На осунувшемся лице проступило озабоченное, нервное выражение; взгляд обрел больную нервозность, стал «бегать». В волосах друга я заметил раннюю седину. Ужаснувшись всем этим переменам, я принялся вразумлять его на словах. Я напомнил ему о нашей стародавней дружбе и нарисовал душераздирающую картину страданий его дорогой преданной Мод.

Сначала Джек казался невозмутимым, но потом заинтересовался, а когда я упомянул о его жене – вдруг стал плакать навзрыд. Потом неожиданно крепко схватил меня за руку и сказал:

– Тише! Аннет не должна этого знать, не должна слышать. Говорю тебе, Питер, она – вурдалак. Она пьет мою кровь! Опутала меня могущественными чарами – и я совершенно бессилен перед ней. Забери меня отсюда… отведи к моей милой Мод!

Несколько мгновений я смотрел на друга по-врачебному придирчиво: его манеры и странные высказывания выдавали помешанного. Я решил поймать его на слове и, если получится, избавить от влияния злой обольстительницы, играючи уведшей его из семьи.

– Джек, – сказал я, – мы отправимся без промедления. Я узнаю, есть ли здесь карета и почтовые лошади, чтобы мы могли доехать до ближайшей железнодорожной станции.

Он вяло согласился, и я поднялся с намерением навести справки у персонала отеля, но одновременно с этим дверь открылась – и появилась Аннет.

До этого момента я думал, что Мод, описывая ее, прибегала к метафорам, ибо вряд ли был готов к тому, что описание не только не было преувеличением, но и соответствовало действительности от начала и до конца!

Аннет была чуть выше среднего роста, с хорошо развитой фигурой, но ее лицо сходу показалось мне абсолютно отталкивающим. В нем не было ни единой черты красоты, ни следа женственности. Оно было грубым, неотесанным, жестоким, с тонкими губами, очень плотно сжатыми. Позже, когда Аннет смеялась или улыбалась, я заметил ее зубы – совершенно уродливые, мелкие и угловатые, едва ли не треугольные, как у акул. Но глаза… глаза этой женщины были самыми прекрасными из всех, что я когда-либо видел у человека. Мод была права, когда говорила о ее взоре как о масляном: он буквально лучился странным сальным блеском. Глаза Аннет были способны на такое удивительное выражение, что я почувствовал, как и сам подпадаю под ее особое очарование. Я достаточно честен и откровенен, чтобы сказать: будь на то ее воля, она могла бы заманить меня к гибели, как заманила моего бедного друга. Но я был вооружен, потому что был предупрежден заранее. Более того, как выяснилось, моя воля оказалась гораздо сильней, чем у Джека. Как бы то ни было, я собрался с духом, чтобы победить и сокрушить эту змею в человеческом обличье, ибо чувствовал, что Аннет – именно такая: холодная и безжалостная.

Прежде чем я успел заговорить, раздался ее мелодичный голос:

– Кто этот джентльмен, Джек? Он твой друг?

– Да, да, – выдохнул Джек словно бы в полубреду.

Аннет поклонилась, улыбнулась, обнажив все свои зубы, и протянула мне изящную руку. Кожа ее была чистой, прозрачной, длинные гибкие пальцы унизаны бриллиантами.

Я выпрямился, как это бывает, когда требуется отчаянное усилие, и, отказавшись от протянутой руки, сказал:

– Госпожа Аннет, лицемерие и обман бесполезны. Я врач, меня зовут Питер Хаслар, и мы с мистером Редкаром – друзья с юности. Я пришел сюда, чтобы избавить его от вашего пагубного влияния и вернуть к убитой горем жене. В этом и заключается моя миссия. Надеюсь, я ясно дал вам это понять?

Она не выказала ни малейшего признака беспокойства, но снова улыбнулась мне и грациозно поклонилась, храня совершеннейшее самообладание. Говоря мягким, ласковым тоном, столь разительно контрастировавшим с ее внешностью, Аннет сказала:

– Очень приятно познакомиться, сэр. Досадно видеть, что, как и большинство ваших земляков, вы склонны позволять себе чересчур многое. Сама я испанка по происхождению, но космополитка – по натуре и, поверьте, не имею никакого предубеждения против вашего отечества; но мне еще предстоит узнать, сэр, имеете ли вы какое-либо право навязываться в распорядители дорогому мистеру Редкару.

Ее английский был безупречен, хоть легкий иностранный акцент и прослеживался. В голосе не слышалось ни гнева, ни вызова. Аннет говорила мягко, спокойно и убедительно.

– Я не претендую на роль распорядителя, госпожа; я его искренне озабоченный друг, – ответил я. – И, думаю, мне нет нужды напоминать вам, что у него есть обязательства перед законной женой.

Во время этого короткого разговора Джек неподвижно сидел на краю дивана, подперев подбородок руками, и, по-видимому, был поглощен какими-то противоречивыми мыслями. Но Аннет повернулась к нему и, все еще улыбаясь, сказала:

– Я думаю, мистер Редкар вполне способен ответить за себя сам. Встань же, Джек, и выскажи свои мысли как мужчина. – Хотя тон ее оставался елейным, просьба звучала как безапелляционный приказ. Я сразу все понял, видя, как Джек, поднявшись, пристально посмотрел на нее. Блестящие глаза Аннет буквально приковывали его к ней. Он повернулся ко мне резко и воскликнул с такой яростью в голосе, что я оторопел:

– Да, Аннет права! Я сам себе хозяин. Какого дьявола ты преследуешь меня, подхалим и шавка? Возвращайся к Мод и передай ей, что я ее ненавижу. Уходи, избавь меня от своего присутствия – иначе, богом клянусь, ты пожалеешь!

Аннет, продолжая улыбаться и сохранять самообладание, добавила:

– Вы слышали, что сказал ваш друг, доктор. Нужно ли мне говорить, что если вы джентльмен, то будете уважать его желания?

Я больше не мог сдерживаться. Ее спокойные, вызывающие, ледяные манеры сводили меня с ума, а звонкий голос, казалось, задевал мои самые чувствительные нервы, обличая дьявольскую природу этого существа, – столь неуместный, неподобающий ее жестокому и первобытному лицу! Я встал между Аннет и Джеком и, твердо встретив ее странный взгляд, горячо изрек:

– Покиньте эту комнату. Вы позорите свой пол, позорите само имя женщины. Уходите – и оставьте меня с моим другом, бессовестно вами одураченным!

Она все еще улыбалась и была по-прежнему неподвижна, и вдруг я почувствовал, как в меня вцепились железной хваткой и со страшной силой отшвырнули в угол комнаты, где, весь скорчившись, я несколько мгновений пролежал, огорошенный. Опомнившись, я увидел, как эта ужасная дама все еще улыбается и машет своей длинной белой, украшенной драгоценностями рукой перед лицом разъяренного Джека, будто гипнотизируя его; на моих глазах он опустился на диван, подавленный и усмиренный. Затем, обращаясь ко мне, Аннет сказала:

– Ох и любопытным же способом Джек демонстрирует ваши дружеские отношения… Могу заблуждаться – но, возможно, как врач вы поймете, что ваше присутствие оказывает раздражающее воздействие на мистера Редкара. Если позволите, я бы посоветовала вам как можно скорее удалиться и более не тревожить его.

– Чертовка! – закричал я на нее. – Ты околдовала его и заставила забыть о чести – и о том, чем он обязан единственной любящей его женщине! Но погоди, я все равно одержу над тобой победу…

Она просто поклонилась и улыбнулась, не удостоив меня ответом. Джек схватился за ее протянутую руку, и они вышли из комнаты. Аннет была элегантно одета; ее волосы цвета воронова крыла были очаровательно уложены при помощи волнистых белых лент. Имелось что-то царственное в ее осанке, грациозность отмечала каждое ее движение… И все же эта женщина отвращала меня и внушала чувство неизбывного ужаса, да такого сильного, что становилось стыдно за собственное малодушие.

Я попытался вскочить и броситься за ними, но мое тело, казалось, превратилось в сплошной комок боли, а левая рука безвольно повисла, будучи сломана ниже локтя. Звонка в комнате не было, и я, прихрамывая, отправился на поиски помощи. Я с трудом пробирался по мрачному коридору гостиницы и, услышав мужской голос, говорящий по-испански, постучал в дверь. Мне открыл хозяин. Я обратился к нему, но он покачал головой и дал мне понять, что не говорит по-английски. К сожалению, сам я испанского не знал. Хозяин вдруг отстраненно улыбнулся, словно в голову ему пришла хорошая идея, и, пригласив меня в комнату, жестом предложил присесть, а сам поспешил прочь. Примерно через пять минут он вернулся в сопровождении Аннет: ее он, как я понял почти сразу, привел как переводчицу. Я был почти готов броситься на нее и задушить на месте! Она была невозмутима, спокойна и по-прежнему улыбалась. Поговорив с мужчиной по-испански, она затем объяснила мне, что сказала, будто я только что поскользнулся на натертом полу и, упав на стул, сломал руку.

– Я попросила его вызвать доктора из деревни, если понадобится, – произнесла Аннет и с притворной жалостью покачала головой. После, не дожидаясь моего ответа, она грациозно выплыла из комнаты. На самом деле я не мог ничего ей ответить, ощущая, как задыхаюсь от еле сдерживаемого гнева!

Домовладелец отвел меня в спальню, где я лег на кровать, чувствуя себя униженным, больным и раздавленным. Полчаса спустя ко мне ввели странного вида старика с длинными волосами, собранными в косицы, и вскоре я понял, что это местный врач. Он не говорил по-английски, но я объяснил свою травму жестами, и доктор ушел, вернувшись через некоторое время с необходимыми бинтами и шинами. С рукой на перевязи я провел мучительную ночь. Физическая боль была велика, но душевная – и того сильнее. Меня не покидала мысль, что я потерпел поражение и что эта коварная женщина оказалась мне не по зубам. Я не испытывал обиды на Джека: он ведь всего-навсего помешался! Часы напролет я лежал, обдумывая всевозможные планы, как бы попытаться избавить его от дьявольского влияния Аннет. И хотя я ничего не мог придумать, твердо решил: пока я жив – приложу все усилия, чтобы спасти моего старого друга и, если возможно, вернуть его Мод.

В целом это был весьма примечательный случай. Естественно, назрел вопрос: почему такой высокоодаренный и умный человек, как Джек Редкар, бросил свою очаровательную, преданную и красивую жену, предпочтя ее едва ли привлекательной авантюристке? Можно было выдвинуть бесчисленное множество разумных теорий для объяснения его поведения – но ни одна из них не казалась мне правильной. Истинный ответ заключается в том, что Аннет не входила в число Божьих созданий. Для обыденного понимания ей вполне хватило бы характеристики женщины с низкой моралью, несимпатичной прохвостки… но даже эта характеристика оказалась бы льстивой. Проще говоря, она была чудовищем в человеческом облике. Говоря так, я не имею в виду, что ее тело было деформировано или отмечено явным уродством. Нет, просто в ее человеческую натуру проникло нечто дьявольское; и я мог бы пойти еще дальше и сказать: Аннет была скорее животным, чем человеком. Хотя, как бы ее ни описывали, несомненно, она являлась аномалией, загадкой природы.

Утро, последовавшее за нападением на меня, застало меня разбитым и хворающим. Ночь мучительных болей и душевных страданий сказалась даже на моем обычно крепком здоровье. Я угодил в редкостно неудачный переплет – иностранец в богом забытом краю; мое незнание здешнего языка лишь усугубляло невыгодное положение.

Вскоре пришел домовладелец и привел свою жену, и они вдвоем заботились о моих нуждах и делали все, что могли, для моего комфорта. Но они были невежественными, некультурными людьми, всего на один шаг отошедшими от крестьянства, и я понял, что от них мало проку. Ближайшим крупным городом к этой альпийской деревне был Сантандер, но до него – почти сто миль пути. Каждый, кто бывал в Испании, знает, что сто миль даже по железной дороге – значительное расстояние; но между Сантандером и Потесом ни шпал, ни рельс пока еще не проложили. Старый ветхий дилижанс курсировал между городками каждый день летом и дважды в неделю – зимой, и на дорогу уходило целых четырнадцать часов. Даже исправная карета, запряженная парой крепких лошадей, не покрыла бы нужное расстояние менее чем за восемь часов, так как дорога местами была немногим лучше, чем большак для мулов, да и в целом – пользовалась дурной славой. Я знал, что в Сантандере есть британский консул, и надеялся, что, если мне удастся с ним связаться, он сможет оказать какую-нибудь помощь. Тем временем я должен был придумать план, как удержать Аннет в узде и спасти моего друга. Но в таком парализованном состоянии я мало что мог сделать.

Когда я лежал в постели и прокручивал все это в голове, дверь тихонько отворилась, и в комнату скользнула Аннет; «скользнула» лучше всего описывает ее движение, потому что, казалось, она даже не переставляет ноги. Сев прямо на кровать и обдав меня неожиданным жаром тела, эта бестия сжала мои пальцы в своих.

– Вам сегодня утром досталось, – мягко сказала она. – Это прискорбно – но винить вы можете только себя. «Ты не спеши совать свой нос в чужую жизнь, в чужой обоз» – вас разве этому не учили? Мои дела – это мои дела. Дела мистера Редкара – его дела. Ваши – соответственно, ваши… и здесь пересечения недопустимы. Мы с Джеком прибыли сюда в поисках тишины и покоя, ради безмятежности этих уединенных мест. К несчастью, тут же объявились вы. Ну зачем вам, скажите, все сводить к трагедии?..

Голос Аннет был так же звонок, как всегда. Ее отличал тот же спокойный, полный самообладания вид, но в масляном взоре глаз вспыхнул какой-то особенный огонек, и мне пришлось отвернуться. Я убежден: если бы не напряжение всей силы воли, я готов был заползти этой дьяволице на коленки и замурлыкать, точно котенок. Сей факт я без колебаний констатирую – ибо он, как никакой другой пример, иллюстрирует, до чего мощным влиянием на мужчин располагала эта женщина. Естественно, во мне бушевали стыд и ярость, но я осознавал, что не могу сражаться с Аннет открыто. В какой-то степени я должен был против нее использовать ее же оружие. Она была хитра, коварна, безжалостна – и сила василиска, которой она обладала, не только давала ей огромную фору, но и делала безумно опасным противником. В любом случае, принимая во внимание все обстоятельства и мое увечное состояние, я понял, что самая выигрышная стратегия в моем случае исключает всякую спешку. Поэтому я попытался урезонить Аннет и указал на то, что Редкар совершил подлость, бросив свою жену, безмерно и искренне преданную ему Мод.

На этом этапе моих рассуждений Аннет перебила меня – и впервые в ее голосе прозвучало что-то похожее на страсть. Он стал жестким и даже хрипловатым.

– Его жена, – бросила она с презрительной усмешкой, – конченая дура, манекен из мяса. Едва только увидев ее, я поняла, что хочу ее уничтожить. Она из того типа женщин, что делают мир постылым… низводят мужчин до жалкого, животного уровня. Она меня с первого взгляда возненавидела… и точно так же я сама возненавидела ее. Она бы раздавила меня, если бы могла, но смелости этой тряпке не хватило – и потому это я раздавила ее.

Столь откровенные цинизм и черствость возмутили меня. Я резко сел в кровати.

– Уходи! Ты еще более гнусная и бессердечная негодяйка, чем я думал. Ты совершенно недостойна называться женщиной – и, если будешь докучать мне и дальше, я забуду, что у тебя женское лицо, и проучу тебя!

Аннет заговорила снова. От страсти не осталось и следа. Она улыбнулась той порочной, коварной улыбкой, которая и делала ее такой опасной, и ее голос вновь зазвучал мелодично и миролюбиво:

– Ах, какой же ты вспыльчивый и страшный. Ну-ну, поберегись: в твоем состоянии любой гнев, скажем так, не на руку. Насилие порождает насилие… джентльмен, которого ты так страстно называешь другом, минувшей ночью предоставил наглядное доказательство того, что он отличает белое от черного и может постоять за себя. Я под его защитой – и нет сомнений, что он спасет меня, если ты вдруг потеряешь голову…

– Ради бога, оставь меня! – воскликнул я, несказанно измученный ее лицемерием и порочностью.

– О, конечно, как тебе будет угодно, – ответила Аннет, поднимаясь со своего места. – Но я тут подумала, что могу быть тебе полезна. Зряшное дело – пытаться повлиять на мистера Редкара, абсолютно зряшное. Его судьба отныне переплетена с моей, и нет в мире человека, способного нас разлучить. Запомни-ка это – и вернись туда, откуда явился! Я могу устроить так, что тебя с комфортом переправят в Сантандер, и там ты сможешь сесть на корабль до дома. Оставаясь здесь, ты понапрасну теряешь время и силы, необходимые для выздоровления.

– И все же я останусь, – отчеканил я сквозь плотно сжатые зубы. – И более того, Аннет, этот захудалый край я покину только вместе с моим дорогим другом Джеком.

Она рассмеялась и погладила меня по голове; так мать могла бы приласкать ребенка.

– Посмотрим, мой дорогой, посмотрим, – вкрадчиво произнесла она. – Уже завтра тебе станет лучше. Прощай! – С такими словами Аннет выскользнула из комнаты так же воздушно, как и проникла сюда.

Какое-то время я был раздражен почти до безумия, но, поразмыслив, понял: против такого чудовища сила и впрямь бесполезна. Мне требовалась хитрость – и разум мой рыскал беспомощно в поисках таковой.

Весь тот день я был вынужден пролежать в постели, мучаясь от болей в перевязанной руке. Пришлось снова послать за врачом, чтобы он помог вправить перелом. После этого мне стало несколько легче, а доза хлорала отправила меня в многочасовой сон. Пробудившись, я подозвал хозяина, и он принес мне еду и фонарь, предоставлявший какое-никакое освещение. В соответствии с моей просьбой он приготовил большой кувшин лимонада, чтобы я мог пить ночью: меня мучил жар, в горле то и дело пересыхало. Едва хозяин вышел из комнаты, как заглянула Аннет и осведомилась, не может ли что-нибудь для меня сделать. Я заверил ее, что хозяин уже принес все необходимое и в случае чего обо мне позаботится. Тогда она пожелала мне добрых снов и ушла. Понимая, что в моем состоянии требуется отдохновение, я отвернулся к стене и крепко сомкнул глаза, уповая на остаточное действие данного мне сельским врачом хлорала.

Не знаю, как долго я лежал без сна, но внезапно, словно в тумане, увидел странную картину. Комната, выделенная мне, была продолговатой и скудно обставленной. В дальнем ее конце, напротив кровати, располагалась дверь. Над дверным проемом висела выцветшая занавеска из зеленого бархата; при слабом свете фонаря я увидел, как белая рука медленно отодвинула эту завесь в сторону. Вошла Аннет: ее длинные волосы ниспадали на спину, и на ней была ночная рубашка из невесомой облегающей ткани, ничуть не скрывавшая тело. Не издав ни звука, она легко подошла к кровати и два-три раза провела рукой по моему лицу. Я попытался пошевелиться, издать хоть какой-нибудь звук, но не смог – и все же то, что я описываю, было не сном, а реальностью. Слегка наклонившись надо мной, Аннет вылила из крошечного флакончика, сжатого в пальцах, несколько капель слегка соленой, обжигающей жидкости прямо мне в рот. В тот же момент на глаза мне опустилась густая, тяжелая пелена; все смерклось…

Я проснулся через несколько часов. Зимнее солнце ярко освещало комнату. Я ощущал странную вялость. Горело и жгло горло. Я пощупал свой пульс и обнаружил, что он отбивает всего пятьдесят восемь ударов в минуту. Затем вспомнил случившееся прошлой ночью. Не будь этих скверных ощущений, я расценил бы все как дурной сон; с ними же я ничуть не сомневался, что Аннет попотчевала меня какой-то медленно действующей отравой. Мои медицинские познания позволили поставить диагноз, и я был убежден: задействован ядовитый препарат, призванный истощить мои и без того подорванные силы. В зависимости от крепости здоровья достаточно будет той или иной дозы, чтобы остановить сердце насовсем. Я чувствовал себя таким ослабшим и вялым, что не было ни желания, ни сил пробудиться; и когда хозяин принес мне поесть, я не обратил на него внимания. Мне было известно, что такие вялость и безразличие очень характерны для ряда растительных ядов, но не мог определить, чем именно Аннет вознамерилась меня убить.

Весь тот день я пролежал в дремотном состоянии. Временами мой разум прояснялся, и я мог думать и рассуждать здраво; но случались и периоды тьмы, отмеченные, без сомнения, глубоким сном на грани обморока.

Когда наступила ночь, я почувствовал себя немного лучше и обнаружил, что сердце заработало исправнее. Оно стало биться ровнее, пульс составлял шестьдесят два удара. Теперь у меня не было сомнений, что, если Аннет намеревалась медленно умертвить меня, ночью она явится снова. Собравшись с силами, я вознамерился хранить бдительность. Днем я всласть напился молока, считая его противоядием, и когда хозяин навестил меня в тот вечер в последний раз, то дал ему понять, что мне нужен большой кувшин. Хозяин держал собственных коров в хлеву на склоне горы, недалеко от его дома, и смог выполнить мою просьбу. Я сделал большой глоток горячего молока, чудесным образом восстановившего мои силы, и принялся ждать развития событий. Мои часы встали без заряда, так что я не знал, сколько времени. Так или иначе, мне предстояло утомительное бодрствование: я лежал в одиночестве, борясь с желанием уснуть и симптомами болезни.

Вскоре я увидел, как белая рука снова приподняла занавеску – и вошла Аннет, одетая так же, как и прошлой ночью. Когда она оказалась в пределах моей досягаемости, я вскочил на кровати и схватил ее за запястье.

– Что тебе здесь нужно? – сердито спросил я. – Ты что, собираешься меня убить?

Невозмутимость Аннет выводила из себя. Она не вздрогнула, не вскрикнула и не выказала ни малейшего признака удивления – только заметила, раздвинув тонкие губы в улыбке:

– Ты, очевидно, сегодня излишне беспокоен и возбужден, и вряд ли с твоей стороны можно ждать адекватной реакции на мой интерес…

– Интерес, еще бы! – желчно бросил я и, отпустив ее запястье, откинулся на кровать.

– Да, ты нехорошо со мной обошелся. Ты – незваный гость. И все же, поскольку ты тут чужой среди чужих и не говоришь на языке этой страны, я была бы тебе вполне полезна. Я пришла посмотреть, есть ли у тебя все необходимое на ночь…

– Я знаю, что и прошлой ночью ты приходила! – воскликнул я в сильном гневе, потому что, осознавая подлость и порочность Аннет, никак не мог сдержаться.

– Конечно, – холодно согласилась она. – И я нашла тебя спокойно дремлющим, потому и оставила…

– После того как влила яд мне в глотку, – парировал я.

Аннет звонко рассмеялась: казалось, мои слова ее очень позабавили.

– Ну-ну, – сказала она, – совершенно очевидно, сэр, что вы не в том состоянии, чтобы оставаться одному. У вас явно расшатаны нервы, и вы – либо жертва дурного сна, либо в плену странного наваждения. Но ладно, ладно, я вас прощаю – ибо в данный момент вы не несете ответственности за свой язык…

Говоря это, она провела своей мягкой белой рукой по моему лбу. В ее прикосновении было что-то волшебное, и мне показалось, что воля в момент покинула меня. Накатило восхитительное чувство мечтательной истомы. Я посмотрел на Аннет и увидел, как меняют цвет ее странные глаза. Они словно озарились изнутри лиловым светом – и это колдовское преображение заворожило меня настолько, что я не мог отвернуться от нее. Я был всецело покорен ее воле! Все в комнате померкло, и я, переполняясь чувством экстаза, не видел ничего, кроме этих чудесных глаз, светящихся лиловым светом. Кажется, все это время Аннет водила рукой по моему лбу, дышала мне в лицо… В какой-то момент наши губы встретились, а потом она сползла чуть ниже – и я почувствовал ее горячее дыхание у себя на шее.

Возможно, кто-то скажет, что все это мне приснилось. Я не верю, что это был сон. Я твердо и искренне уверен, что каждое написанное мной слово – правда.

Спустя несколько часов мой затуманенный разум начал проясняться и воспринимать мирские вещи. Комнату заливало утреннее солнце; я почувствовал, что надо мной кто-то стоит, и вскоре узнал старого врача. Тот пришел проверить, не сместились ли шины и бинты. Я почувствовал необычайную слабость и обнаружил, что мой пульс очень медленный и слабый. Вернулось жжение в горле, и появилось странное, совершенно неописуемое ощущение сбоку на шее. Старый доктор, должно быть, заметил, что я страшно слаб. Он наведался к хозяину и вскоре вернулся с коньяком. Отпив немного, я почувствовал себя получше.

После ухода врача я лежал и пытался придать определенную форму смутным и ужасным мыслям, преследовавшим меня и наполнявшим душу стылым ужасом. У меня не осталось никаких сомнений в монструозной природе Аннет – но теперь добавилось знание, что у нее какие-то планы на мою жизнь. Тот факт, что она уже дважды давала мне яд, был бесспорным, но я не решался поверить, что она виновна еще и в том чудовищном преступлении, о коем твердили мне ощущения.

Наконец, не в силах больше выносить сумятицу в мозгу, я вскочил с постели, бросился к зеркалу и осмотрел шею. Я буквально отшатнулся и упал ничком на кровать, потрясенный ужасным открытием. Однако оно вернуло мне жизнь и энергию. Я принял твердое решение во что бы то ни стало спасти Джека, хотя и ясно осознавал, насколько бессилен справиться с противницей в одиночку.

Не без труда мне удалось одеться; затем я вызвал хозяина и дал ему понять, что должен немедленно отправиться в Сантандер, чего бы мне это ни стоило. Я намеревался обратиться за помощью к тамошнему консулу. Чем больше я настаивал, тем чаще старик-хозяин качал головой. В конце концов я в отчаянии бросился вон из дома, надеясь найти кого-нибудь, кто понимал бы по-французски или по-английски. Почти бегом пересекая деревенскую улицу, я столкнулся лицом к лицу со священником. Я спросил по-английски, говорит ли он на моем языке, но тот покачал головой. Тогда я попробовал заговорить по-французски, и, к моей радости, священник ответил, что немного понимает его. Я поведал ему о своем желании отправиться в Сантандер в тот же день, но священник объяснил, что это невозможно, так как из-за необычно жаркого дневного солнца произошло сильное таяние снега, в результате чего разлив реки разрушил часть дороги. Местные власти уже направили на тот участок ремонтные бригады, но пройдет два или три дня, прежде чем движение возобновится.

– Но разве нет другого выхода? – спросил я.

– Только по очень опасному маршруту через горы, – ответил священник и добавил, что риск настолько велик, что вряд ли можно найти кого-нибудь, кто согласился бы выступить в роли проводника. – Кроме того, – продолжал он, – вы выглядите очень больным и слабым. Даже сильный человек может не сдюжить – а вы почти наверняка погибнете от холода и истощения.

Стоило признать силу его доводов. Сильнейшее разочарование постигло меня – но что делать! Мелькнула мысль довериться священнику и попросить его о помощи. Однако, чуть подумав, я заколебался. Весьма вероятно, что в мою историю он не поверит; того и гляди, примет за сумасшедшего. Аннет – испанка, и даже без сверхъестественных сил ей будет до смешного просто склонить на свою сторону невежественных местных жителей. Придется ждать и надеяться, что дорогу починят быстро. Священник пообещал, что завтра утром даст мне знать, проходима ли дорога, и если да – то раздобудет для меня экипаж и приготовит к отбытию. Поблагодарив его за доброту, я зашагал обратно к гостинице. На подходе я заметил на горной тропинке, извивавшейся среди сосен, двух пеших путников. Ярко светило солнце; небо было безоблачным, воздух – свежим и бодрящим.

Это были Аннет и Редкар. Я наблюдал за ними несколько минут, пока они не скрылись из виду среди деревьев.

Внезапно меня охватило непреодолимое желание последовать за ними. Почему – не знаю. В самом деле, разве не безумие ли – бросаться за опасным противником сломя голову, ни с чем не считаясь? Но я отверг эти рассуждения и поддался порыву, хотя прежде всего поднялся в свою комнату, надел сапоги потолще и вооружился револьвером. Это был мой верный товарищ со времен длительных путешествий по Америке – поверьте, в этой стране он просто необходим, – и в силу привычки я уложил его в чемодан под одежду, когда собирал вещи в Лондоне.

Зарядив оружие, я вышел из гостиницы и зашагал по горной тропе, прощупывая путь сучковатой палкой, подобранной попутно. Я никогда не слыл кровожадным человеком – и даже сильное раздражение не всегда пробуждало во мне грозный норов. И все же я знал, как за себя постоять, – и здесь, имея дело с женщиной, наверняка способной без колебаний меня стереть в порошок, выпади ей шанс, счел целесообразным быть настороже. Джек наглядно продемонстрировал мне, что тоже может представлять угрозу, но с ним я как-нибудь смогу договориться потом; покамест он попросту не владеет собой. Лишь в самом крайнем случае я мог бы прибегнуть к смертоносному оружию в качестве защиты от него! Собственно, я и прибыл сюда только ради избавления Джека от пленивших его чар – чтобы помочь вернуть ему жену, доброе имя и здравый ум… Нет, в него я стрелять не буду – а вот в Аннет… очень даже может быть! Пусть только попробует навредить мне или Джеку – за мной не постоит. Конечно, у меня будут проблемы с властями: в Испании чужак едва ли может надеяться на справедливый суд. Однако я был абсурдно убежден, что в конечном счете меня оправдают.

Такие мысли переполняли меня, пока я с трудом взбирался по крутому склону горы. Сломанная рука причиняла невыносимую боль. Каждая клеточка тела ныла, и я чувствовал себя таким вялым, таким слабым, что с трудом тащился вперед. Но хуже всего было почти непреодолимое желание спать – почти наверняка результат действия яда Аннет. Поддаться ему было смерти подобно. Я изо всех сил боролся с невзгодами, всем существом сосредоточившись на бедной маленькой Мод Редкар, одинокой и убитой горем, ожидающей новостей в Лондоне. Ее светлый образ придал мне необходимый импульс и заставил двигаться дальше.

На деревьях не было снега – мне сообщили, что сейчас стояла необычайно мягкая для этих краев погода, – и солнце едва ли не припекало. Тропа, проложенная крестьянами между долиной и их горными сельскохозяйственными угодьями, в том числе – сенохранилищами, отчаянно петляла. Там, где низко нависшие ветви деревьев скрывали ее извивы от солнца, лежали сугробы. Я не слышал ни звука, не видел никаких признаков присутствия тех, кого искал, – кроме следов на снегу. Я часто останавливался и прислушивался, но воцарившаяся здесь с незапамятных времен тишина ничем не нарушалась, если только не брать в расчет глухое журчание воды вдалеке.

На моем ослабленном состоянии общее напряжение сказывалось непомерно. Сердце в груди бешено трепыхалось, пульс частил, воздух с хрипом покидал легкие. Я поднялся высоко над долиной – туда, где сосны росли вразброд и реже. Тропа не просматривалась, но следы Аннет и Джека все же считывались. Поверх деревьев я мог различить заснеженные вершины Пикос-де-Эуропа, сверкающие на солнце. Меня окружал красивый альпийский пейзаж – при других обстоятельствах я бы непременно помедлил и залюбовался им. Но я чувствовал себя до одури больным, слабым и несчастным, и меня начала одолевать сонливость, так что усилием воли я стронул озябшие ноги с места и продолжил подъем.

Вскоре лес закончился, и передо мной раскинулось пологое плато. Благодаря тому, что оно было открыто яркому солнцу, а также всем дувшим ветрам, на нем не было снега. Плато уходило вниз, наверное, футов на четыреста²¹, а затем резко обрывалось пропастью. С того места, где я стоял, нельзя было сказать, насколько глубок обрыв, но далеко-далеко внизу виднелся ручей, извивающийся по ущелью, заросшему густым лесом. Тут же все детали этой сцены размылись, ибо другое зрелище привлекло и приковало мое внимание. Я застыл на месте от ужаса. Под огромным валуном, упавшим с горы выше и застрявшим на склоне, находились Аннет и Редкар. Джек лежал на спине; она вытянулась рядом с ним, уткнувшись лицом ему в шею. Даже с того места, где я стоял, было видно: он мертвенно-бледен, черты его лица напряжены, глаза закрыты. Каким бы невероятным это ни казалось, как бы ужасно ни звучало, тем не менее это правда: адская женщина пила его кровь. Она была настоящим вампиром – худшие опасения подтвердились.

Как только полностью осознал, что происходит, я вытащил револьвер из бокового кармана пиджака и выстрелил – но не в Аннет, а в воздух. Я хотел напугать ее, чтобы она отпустила свою жертву. Это возымело желаемый эффект. Она вскочила, красная от ярости. Кровь Джека сочилась из уголка ее рта. Необыкновенные глаза приобрели тот странный фиалковый оттенок, уже однажды мной виденный. Весь облик этой женщины был отталкивающим, до невозможности ужасным. Я стоял как вкопанный и смотрел на нее, зачарованный этим странным, жутким зрелищем. В руке я все еще держал револьвер, направленный теперь на Аннет, и решил, что если она бросится на меня, то застрелю ее, ибо чувствовал: миру было бы лучше избавиться от отвратительного монстра. Но вдруг она наклонилась, схватила свою несчастную жертву на руки и бросилась вниз по склону. Достигнув края пропасти, они оба на мучительное мгновение зависли в воздухе, прежде чем рухнуть в пустоту…

Вся эта поразительная сцена разыгралась в течение нескольких секунд. Для меня это был сводящий с ума кошмар. Я упал прямо там, где стоял, и больше ничего не помнил. Несколько часов спустя я обнаружил, что лежу в постели в отеле, а старый доктор и священник сидят рядом. Как выяснилось, звук выстрела из револьвера, прокатившийся громом среди гор, услышали в деревне. Несколько крестьян взошли на гору, чтобы выяснить причину стрельбы. Они обнаружили меня лежащим на земле, все еще сжимающим оружие, и, решив поначалу, что я застрелился, отнесли в отель.

Когда я наконец обрел дар речи, в номере сидели священник и врач и со страхом и смущением смотрели на меня. Я начал рассказывать им свою ужасную историю, полную жутких подробностей. Сначала они обменивались взглядами, явно не веря в то, что я говорю. Наверняка думали, что я просто фантазирую или, возможно, страдаю от бреда. Однако я был полон решимости и всячески настаивал на своих словах, подчеркивая: пережитое мной – реально и не могло быть лишь плодом моего воображения. Слушая меня, священник начал проявлять интерес, хотя выражение его лица все еще оставалось настороженным. Он задал мне еще несколько вопросов. Врач же, с другой стороны, выглядел более скептически настроенным, но даже он не мог игнорировать настойчивость моего признания. Я говорил о том, как важно найти улики, способные подтвердить мои слова. Наконец священник предложил отправить группу людей на поиски тел Джека и Аннет – об этом я тоже настойчиво попросил: если бы их нашли, мой рассказ подтвердился бы.

Вскоре группа крестьян спустилась в ущелье – в дикую, труднодоступную пропасть, где среди обломков и валунов, время от времени падавших со скалистых высот, протекал горный поток. После нескольких часов поисков группа обнаружила тело Джека Редкара. Его голова была разбита вдребезги о камни, и все кости в теле были переломаны. Джек лежал у подножия неровной каменной стены высотой по меньшей мере в четыре тысячи футов. Розыск тела Аннет продолжался до тех пор, пока тьма не вынудила поисковиков вернуться в деревню. Они ушли, захватив с собой останки моего бедного друга, и вернулись туда на следующий день. Еще не раз крестьяне прочесывали местность впоследствии, но – без каких-либо успехов. Аннет так и не нашли. Все предположили, что где-то на этом ужасном склоне она зацепилась за скальный выступ или застряла в расщелине, где ее нечестивые останки время обратит в прах. Это был достойный конец ее чудовищной жизни.

Конечно, было проведено официальное расследование, а официоз в Испании кошмарен. Прошли недели, прежде чем было принято неизбежное решение трибунала – и с меня была снята всякая вина. Тем временем останки Редкара были преданы вечному упокоению на церковном кладбище маленькой живописной альпийской деревушки, и на все времена для меня Потес будет ассоциироваться с этой мрачной, зловещей трагедией. Почему Аннет увела свою жертву в это уединенное место, можно только догадываться. Она знала, что смерть Джека – вопрос нескольких недель; более того, в этой примитивной и уединенной деревушке его гибель не вызвала бы никаких подозрений, ибо свидетельница – уроженка Испании. Аннет было бы легко сказать, что она привезла своего мужа-инвалида для укрепления здоровья, но чудесный бодрящий климат, увы, не спас ему жизнь. В этом случае, как и во многих других, ее жуткая хитрость позволила бы одержать очередной триумф – если бы судьба не сделала меня своим орудием для ее уничтожения.

Долгое время после моего возвращения в Англию я болел. Страшное испытание вкупе с ядом Аннет подорвало мое здоровье, но те забота и внимание, коими окружала меня вдова старого друга, помогли мне выстоять. И когда наконец ко мне вернулись силы, прекрасная Мод Редкар стала моей женой.

Перевод с английского Григория Шокина

Герман Ленс
Вампирша

Воздух майской ночи, сладкий от ароматов жасмина и сирени, подхватывает сизые облачка дыма из моей трубки – и относит к открытому окну, прочь из моей обставленной на старомодный манер комнаты. Из ивовой рощи, что раскинулась за прудом, полным золотых рыбок, доносится оживленная переливчатая трель болотной камышовки. Где-то там же, где-то далеко отсюда, выводят радостную песнь соловьи – и причудливая арабеска из всех этих звуков ласкает мой слух. Крупный, тусклой расцветки шелкопряд мечется по комнате; его сильные крылья порой задевают абажур лампы с мягким шорохом, но, осознавая преграду, он шарахается от светильника прочь. Дремотно шелестят кроны платанов, растущих в саду.

Я читаю трактат, посвященный медицине, весь состоящий из рубленых, строгих и сухих предложений. Я весь проникся его суровой фактологией, и ум мой скользит от строки к строке без труда – так перст бывалого счетовода порхает над секциями абака. Фантазию я отправил на заслуженный отдых.

На старой, вырезанной в камне лестнице снаружи кто-то стоит – в тени сиреневого цветущего куста. Овал лица, обращенного ко мне, белеет в окне. Мне не нужно отрывать от медицинской книги взгляд, чтобы удостовериться: лицо все еще там. Я и так это знаю. О, бедные мои нервы! В последнее время я чересчур перетруждался, видит бог…

Она заходит в дом. Заглядывает в книгу поверх моего правого плеча. Я оборачиваюсь – и понимаю, что все это мне лишь почудилось. Всего лишь гроздь сирени, подсвеченная далеким газовым фонарем, виднеется за стеклом – никакого лица… но это все потому, что бледный овал переместился прямо к двери моей спальни. В белых как кость чертах застыли, навек отпечатавшись, мольба и некая странная строгость. Медленно этот образ надвигается… парит между мной и лампой… я поднимаю взгляд: конечно же, передо мной – всего-навсего расписание занятий. Я сам виноват, что повесил его так близко. И глаза меня подводят – не нужно столько работать с микроскопом.

Нечетко оформленный лик, болезненно-белый, настойчиво заглядывает в комнату через левое плечо. Разумеется, это лишь медицинский скелет, искусственно осветленные кости. Но меня бросает в жар. Не жди меня завтра экзамен – я бы давно уже спал. Итак, еще раз – к тексту…

Белый лик с призрачными, туманными чертами проступает в досках дубового пола – и плывет ко мне, но в то же время будто и не двигается. Еще немного – и мы будем лицом к лицу. Украдкой брошенный взгляд доказывает: это всего лишь порхнувший на пол листок бумаги. Итак, нужно собраться с мыслями, а то я потихоньку теряю внимание. Вчитываюсь в книгу, произношу про себя одно слово за другим. И тогда ясные, светлые, поблескивающие глаза распахиваются в воздухе прямо над моим препараторским столом. Их взор впивается мне в лицо – и тянет, тянет, заставляя оторваться от книги. Что за ерунда! Лабораторная посуда отражает лунный свет; я продолжаю неспешно перелистывать страницы…

И все-таки я напуган. Спиной ощущаю, будто нежный, но холодный пальчик провел по коже, пересчитал позвонки до основания. Я хватаюсь за поясницу – смех, да и только! Это всего лишь запонка оторвалась с воротничка и скатилась сзади за шиворот. Трепетное, исполненное льдистой ласки касание ложится на мою шею – нервно озираюсь: никого. Дотрагиваюсь до трапециевидной мышцы: то, оказывается, узел галстука съехал в сторону и щекочет меня.

Вот и последний параграф. Вздохнув облегченно, закрываю книгу. Теперь выпить бы что-нибудь жаропонижающее, иначе я скоро собственную тень начну принимать за призрак. Да и спать пора; лампа светит как-то неохотно, будто намекая. С зевком я встаю из кресла, отворяю двери в спальню – те скрипят, словно в намерении предостеречь.

У изголовья постели – смутная, бледная, потусторонняя тень. На прекрасном и до дрожи чуждом белом лице – светло-розовые, цвета морского коралла, губы и ласковые, отливающие голубизной изысканных жемчугов глаза, словно ягодки терновника в облатке инея. Их взгляд истомлен, но спокоен, он тухнет и вновь разгорается – как далекий фонарь в туманную ночь.

Плод моего воображения – спасибо тебе за компанию, но, прошу, сгинь уже!

Раздраженный, я возвращаюсь к себе в кабинет, закуриваю. Определенно, нервы мои шалят – надо чуть-чуть успокоиться, а то и уснуть не выйдет. Пламя лампы полощется на последнем издыхании, и я, решив не длить агонию, задуваю его. Фитиль тлеет еще пару минут, разбрасывая красные искры. Лунный свет – такой яркий, почти что дневной – тихой сапой вторгается в комнату. Легонько маня, упрашивая, завлекая, в дверном проеме спальни встает неосязаемо-расплывчатый призрак. Мне взаправду жаль это порождение нервного истощения, но что поделать? Спать все равно пока не тянет.

Хрупкая и воздушная, она медленно и беззвучно скользит ко мне, эта тень, и ее блеклый лик – все ближе, ближе. Коралловые губы порхают рядом с моими. Слабо мерцающий взгляд растворяется в моем собственном, ответном. Призрачные руки неспешно вздымаются навстречу моей шее. Просвечивающее тело, требовательно подрагивая, льнет ко мне. Тень груди вздымается и опадает, как облако нагнетаемого пара.

Да неужто я окончательно сбрендил? Садись-ка рядом, горячечное видение, и давай-ка уже побеседуем подобающим образом.

– Скажи на милость, зачем ты пришла ко мне?

Она молчит – и только кривятся легонько губы в немом упреке.

– Что ты хочешь от меня?

– Любви.

– Это, конечно, прелестно, и я польщен – но все же не сегодня. Нет у меня нужного настроения. Так что – спокойной ночи и доброго утра!

Не двигаясь с места, она не выказывает ни тени волнения – и, кажется, совершенно не воспринимает мою иронию.

– Ну, моя маленькая фантазия, уважаемая гостья из совершенно безразличного мне, медику, мира, давай начнем с правомочности твоего существования. Думаю, тебя здесь нет. Думаю, ты на самом деле – игра света на скопившемся в этой прокуренной каморке дыму. Такой-то банальной иллюзии мой утомленный мозг и придал женские очертания. Если на чем-то твое бытие и держится, то лишь на шатком и гнутом гвозде, называющемся «сила воображения». Вот и все – никакого волшебства.

Она неколебима. Мой сарказм палит мимо цели.

– Что ж, фройляйн, раз уж мы заключили, что вы состоите из сигаретного дыма, света луны, обмана зрения и нервного переутомления, разумно сказать, что вас тут в помине нет. Значит, у вас нет права влиять на меня хоть как-то. Так что предлагаю вам добровольно взять и развеяться. Это будет мудрый шаг. Но вы, конечно, так не поступите, ибо ваше мнимое бытие не подчинено логике. Ох, привидения – всегда такие глупые…

Даже прямая грубость не задевает ее!

– Ладно. Если ты не планируешь в ближайшее время исчезнуть, я лучше переберусь в гостиницу.

– Я не могу исчезнуть.

– Кто или что тебе мешает?

– Ты и мешаешь.

– Вот как! То есть даже мои высокомерие и бестактность не способны выдворить тебя отсюда? Чем же я так тебя привлекаю, какими такими заслугами отличился?

– Ты обо мне думаешь.

– Еще лучше. Я даже не знаю твоего имени – а говоришь, думаю о тебе. Да кто же ты, в конце концов?

Она подходит ко мне совсем близко, вплотную. И – о чудо – я узнаю ее. Прижимаю ко лбу ладонь – и задумываюсь об умершей. У этой девушки – хорошенькой, но не красавицы – никогда не было возлюбленного. Она происходила из семьи очень набожных, строгих и состоятельных торговцев – и в этой атмосфере набожности, строгости и достатка протянула всего двадцать три года. Я познакомился с ней на балу. Поскольку я боялся влюбиться в нее и решил даже не давать шанса судьбе, то всячески избегал эту девушку. Но однажды вечером увидел ее, идя домой: она прошла прямо передо мной. Наши взгляды встретились, я поздоровался – и чуть было не заговорил с ней всерьез, до того прелестной девушка показалась мне. Румянец залил ее щеки, глаза озарились внутренним светом – но все это не растопило мое сердце. Я ведь хотел остаться одиночкой; следовал принципу. Она мило, робко улыбнулась – а я прошагал мимо с напускным равнодушием, слыша, как за спиной затихает ее осторожная и усталая поступь. Четыре дня спустя один из моих знакомых упомянул, что эта девушка спрыгнула с моста. Я тут же отправился домой, надел высокие сапоги и с короткой курительной трубкой в зубах да с толстой дубовой тростью под мышкой отправился бесцельно шататься по бурой пустоши. В прогулках без смысла я давно обрел верное средство от всяческих переживаний. Но на окраине соснового бора и у кромки желтого песка, на пустыре и близ болота – всюду я натыкался взглядом только на ее бледное лицо с печальными до крайности глазами и коралловыми губками. Девушка повсюду подстерегала меня: впереди, позади, на расстоянии удара или укуса. По ночам мне снился мост – и ее последний прыжок, и снились слезы, рассеянные в стылом воздухе, и упрямо сжатые в последний миг губы, дрожащие от горя. Снова и снова проигрывалась в уме та вечерняя сцена – только все обращалось иначе; глаза девушки сияли, как только я брал ее за руку, и она льнула ко мне, трепеща. Я целовал ее – и ее щеки окрашивал рассвет негаданного счастья. Она оставалась мне верна даже там, по ту сторону жизни; ее образ являлся мне в кронах деревьев, на глади пруда, в окнах домов, на страницах книг, под линзой микроскопа. Мне стала явной сотня изысканно-неуловимых черт, составлявших ее существо, – и все они взывали ко мне: «Я так люблю тебя – люби и ты меня! Ласкай меня своим взглядом, убаюкай голосом, нежно коснись волос, огладь рукой; скажи мне, что и ты меня любишь, целуй в губы, в лоб, в глаза; возьми меня!»

Почему же я был так слеп?

Благодаря напряженной работе над собой я сумел после долгой борьбы изгнать эту девушку из своих мыслей. Целый месяц или даже больше ее выбеленный смертью образ не тревожил меня. И вот – все равно – она снова здесь.

– Мне так жаль тебя, бедная неупокоенная душа, – говорю я вполне искренне. – Если я могу для тебя что-то сделать, будучи здесь, среди живых – ты только скажи. Если это мне по силам, за мной не постоит…

Изнуренные тоской и бледностью черты проясняются. Выражение несказанно нежной преданности озаряет несчастное мертвое личико.

– Просто люби меня.

– Но, дорогая моя, как можно! Я жив – ты мертва!

– Ты должен.

– Даже так? С чего вдруг у меня долг перед тобой?

– Я – все, о чем ты грезишь.

В ее тоне нет прошения или моления. Она не сомневается в себе и заведомо празднует победу. Она вскидывает голову и застывает – уверенная, безмолвная, неподвижная.

– Радость моя, но почему же ты мне, и без того хлебнувшему горя сполна, замкнутому и недоверчивому, не дала понять яснее, что испытываешь такие сильные чувства ко мне?

– Я – женщина.

Медленно, робко и нерешительно, то и дело боязливо прерываясь, я снимаю одежду и обессиленно откидываюсь на подушку. Теплая длань укладывается мне поверх глаз. Мысли – сплошная путаница; из их вороха тянутся призрачные нити и норовят попасть в строку к многоцветной пряже сновидений. Скоро я буду спать.

Но холодный, тяжелый, как глыба льда, кулак вдруг врезается под сердце. Дыхание у меня перехватывает, каждое сокращение сердечной мышцы отдается резью в груди и горле. Я подскакиваю в ужасе, выпучив глаза. На лбу выступает крупными каплями пот, и перед глазами все меркнет. Ежесекундно ожидая жесточайшего приступа или нехватки воздуха, весь содрогаясь – стакан позвякивает о ложку в руках, – отмеряю двадцать капель настойки наперстянки, перемешиваю с водой. Принимаю эту смесь, отвратительную на вкус, и мало-помалу успокаиваюсь.

Усталость наполняет голову свинцом, клонит ее к подушке. Сонные мысли ложатся внахлест на видения, порожденные полудремой. Вскоре я засыпаю.

И снова льдисто-холодный, массивный кулак опускается на грудь, снова сердце бьется аритмично, и сноп искр расцветает перед глазами. И снова – страх смерти, наперстянка, апатия; и так далее, и так далее.

Черная, как крыло ворона, ночь октября царит на дворе. Беснуется, воет северный ветер, направляя ливень на крышу с осыпающейся черепицей и дребезжащие под напором непогоды оконные стекла. Ошметки дранки сползают с крыши и звонко падают в грязь.

Уже пять месяцев, как ее нет в живых. Чувствую ужасное утомление, омерзительные симптомы болезни. Мне будто переломили хребет. Глаза горят в орбитах, ноги – холоднее, чем лед. Сон мой прерывист, затылок и шею по пробуждении саднит – будто меня душили. Да, верность, ее верность, приверженность мне – все такая же и все так же упирается в смерть. Из зелени мая выступила она ко мне в первый раз… Я уснул с трепещущим сердцем. Она подплыла ко мне, обвила рукой шею и поцеловала – сперва легонько, целомудренно, с робостью, а потом все настойчивее, призывно, алчно. Кошмарно-сладострастный, зловеще-блаженный дурман любви…

Я проснулся с налитыми свинцом руками и ногами, с посеревшим лицом. Она снова приходила. Снова – ночью, и не помогали против нее ни холодность, ни отпор. Она все так же верна мне. Она будет верна мне до самой моей смерти – и дальше.

Застыв в дверном проеме, она улыбается мне.

– Будь со мной, любимый.

– Дорогая, ты меня в могилу сводишь.

– Как сведу – так мы наконец-то будем вместе.

Ее улыбка столь сладка, и сама она – так ласкова…

Она навестила меня сегодня. И будет здесь завтра. И послезавтра – тоже явится. Она все так же верна мне. Она будет верна мне до самой моей смерти – и дальше…

Застыв в дверном проеме, она улыбается мне.

Ты придешь и завтра, и послезавтра, и опять, и опять, пока я не смогу противостоять тебе.

Пока я не уйду с тобой навеки.

Перевод с немецкого Евгении Янко

Лайонел Спэрроу
Отмщение мертвеца

I

Исчезновение Мартина Колторпа – «этого чудесного человека», как называли его поклонники, «этого архиплута», как клеймили его остальные, – превратилось больше чем в предмет недолгих толков, ибо все еще не выветрилось из памяти любителей подобных тайн. Они без труда перечислят установленные обстоятельства его пропажи. И все ж выясненных фактов оказалось вполне достаточно, дабы досужие болтуны потеряли интерес к самой загадке. В ноябре 1892 года Мартин Колторп назначил прием в своем кабинете на Брунсвик-стрит, но клиент прождал напрасно, так как никто, способный подтвердить личность Колторпа, после этого никогда и нигде его не видел, и теперь ничто, за исключением этих записей, не сможет пролить свет на произошедшее. Здесь приведены кое-какие подробности касательно прошлых поступков героя и почти невероятной истории того, как шаг за шагом раскрывалась тайна.

«Профессор» Колторп, безусловно, был странным человеком: приписав себе силы, едва ли объяснимые с точки зрения материальной науки, он сразу повадился обращать их в монету, не вникая во внутреннюю суть и не гнушаясь незаконных способов (в последнем я ничуть не сомневаюсь, но причину своей уверенности укажу позже). Колторп называл сам себя магнетистом, психометристом и еще парой слов, заканчивающихся на «—ист», а также утверждал, что является ясновидящим. Если судить по количеству людей, добровольно несущих ему деньги в обмен на предлагаемые услуги, он и впрямь обладал каким-то даром. Целая толпа верующих в оккультные феномены ежедневно осаждала его дом на Брунсвик-стрит. Жена «профессора», известная как медиум-спиритуалист, тоже извлекала солидный доход из своей «профессии».

Я всегда видел в людях, подобных этой чете, мошенников, а в их клиентах – простаков, но судьба иронично скрестила наши пути. По крайней мере, тогда мое мнение было таковым. Позже оно поменялось, но от этого я не стал относиться к преступникам, использующим тайны жизни и смерти во имя наживы, почтительнее. Хотя – не будем забегать вперед.

Как я уже сказал, «профессор» исчез: он не явился на собственный прием, и клиенты прождали его зря. Наделенный мистическими способностями человек пропал, и все попытки выйти на его след провалились. Вероятно, ответ могла дать жена – но не захотела. Казалось, она взбудоражена – объята скорее неким ужасом, чем естественной скорбью. Мой друг, детектив Мейнспри, вел следствие по этому делу и поделился со мной кое-какими деталями. Миссис Колторп ненадолго пережила мужа: стоило тому исчезнуть, как она перестала работать (пусть это слово и не лучшим образом характеризует ее род деятельности) и впала в странную летаргию. Никак не пытаясь исправить положение, она тем не менее и мысли не допускала о смерти. Прежде немалые физические силы покидали миссис Колторп с удивительной быстротой, однако перед самым концом в ней поднялся неистовый мятеж. Ее последние минуты обескуражили очевидцев и навсегда запечатлелись в их памяти. Меня, конечно, там не было, но я слышал рассказ о том, что в лице и поведении умирающей не осталось ни капли покоя, обычно характерного для людей с чистой совестью у темных врат небытия.

Пронзительная глубина ее отчаяния ошеломила немногих друзей, собравшихся у одра. Казалось, миссис Колторп сплелась в схватке с видимым ей одной противником. Иные свидетели агонии списали подобную ярость на непомерный ужас пред общим уделом, но люди чуть более проницательные не могли заставить себя поверить в это. Дальнейшие события, участником коих мне довелось стать, объяснили загадку. В заключении о смерти миссис Колторп поставили диагноз «сердечный приступ, усугубленный невротическими состояниями, связанными с ролью медиума». Между тем не только ее знакомые, но и следившие за ней врачи чрезвычайно удивились невероятному аппетиту, с коим она ела жирную пищу в течение своих последних недель: никто так и не смог объяснить, почему женщина столь быстро теряла вес при такой охоте к еде. Те, кто знал объем поглощаемых ею ежедневно блюд, смотрели на бескровное и до предела истощенное тело с немым изумлением и страхом.

II

Меня бы вряд ли настолько сильно заинтересовали исчезновение Мартина Колторпа и смерть его жены, если бы я не знал о знакомстве моих родителей с «профессором». Сколько себя помню, отец, скрытный человек с тяжелым характером, никогда не стремился доверять кому-либо тайны своего прошлого. Однако благодаря расследованию Мейнспри я кое-что узнал о его молодости и понял: в книге жизни человека могут найтись страницы, которые не стоит листать его сыну. Я не стал вдаваться в детали и допытываться подробностей, удовлетворившись простым знанием: отец и «профессор» отчаянно ненавидели друг друга по причине какого-то ужасного поступка Колторпа. Но когда психометрист исчез, отец стал еще угрюмее, и я не мог не думать о связи этого дела с минувшими временами. Несколькими месяцами ранее после продолжительной болезни умерла моя мать, и именно ее смертью я бы с более легким сердцем объяснил ощутимую перемену в скорбящем муже.

Отец поначалу перестал отдаваться работе, а потом и вовсе сбросил ответственность за семейное дело на мои плечи и начал вести уединенный образ жизни. Я почти не видел его; казалось, что он и не вспоминает о моем существовании. Но вместе с тем этот печальный человек все сильнее и сильнее привязывался к дочерям, Констанции и Уинифред. Уинни, младшая, была его любимицей, если таковые имелись: ее глаза поражали сходством с глазами почившей матери. Жили мы в довольно просторном особняке на Сент-Килда-роуд в двух милях от города. Еще мы владели домом в Саут-Ярре²². Дом можно было бы сдать за приличную ренту, если бы не его плачевное состояние и странный наказ отца не трогать там что-либо.

Чуть ли не сразу после загадочной смерти миссис Колторп отец пригласил к нашей Уинни врача. Все мы, включая ее, удивились, не видя в здоровье девушки никаких тревожных изменений. Сама Уинни попробовала протестовать, говоря, что хорошо себя чувствует, разве что больше не любит кататься на велосипеде или играть в теннис и предпочитает выезжать на прогулки на новом автомобиле наших друзей Торнтонов. Старый доктор Гэр не нашел в ее состоянии ничего необычного, лишь заметил, что девушка ее возраста и телосложения могла бы быть более пухленькой. Он, по-моему, выписал ей что-то общеукрепляющее. Отец с мрачным презрением выслушал его оптимистичный вердикт, и всем стало ясно: он с ним ни в коем случае не согласен. Мы быстро забыли об этом, но лишь на некоторое время.

Спустя несколько недель я зашел в гостиную и застал сестер за беседой.

– Нет, не могу этого объяснить, – говорила Уинни. – И сны у меня тоже такие странные.

– Что еще за сны, сестрица? – с улыбкой вопросил я, но серьезное выражение лица Уинни подсказало, что ей не до шуток.

– Кажется, отец тогда не ошибся, – с привычным спокойствием произнесла Конни. – С Уинни творится что-то нехорошее.

Я внимательнее посмотрел на сестру. Она была как никогда бледна, а руки выглядели исхудавшими. В то время Уинни исполнилось восемнадцать лет, но она, невзирая на юный возраст, не лучилась здоровьем. А ведь еще пару месяцев назад ее переполняли ребяческая энергия и задор. Сейчас все переменилось.

Через неделю отец увез Уинни в Голубые горы²³. Они вернулись к осени, но девушке не стало лучше. Честно говоря, она едва держалась на ногах. Отец вызывал самых известных специалистов, но все они лишь разводили руками, не в силах объяснить такой простой, казалось бы, случай. Это не было физической болезнью, скоротечной или хронической, это вообще не было болезнью, только растущая слабость и упадок сил мучили мою сестру; ее дни омрачала странная усталость, а ночи отравляли кошмары, о которых она не желала говорить.

Уинни виделась мне ребенком, малышкой, и я дружил скорее с Конни, которой тогда было чуть за двадцать. Мы не раз обсуждали происходящее, раздумывая, не будет ли полезнее свозить Уинифред в более длительное путешествие.

– Тебе это тоже не помешает, Кон, – сказал я, – ты не выглядишь здоровой.

Слова бездумно сорвались с моих губ, заставив Конни вздрогнуть.

– Думаешь? – спросила она. – Я, наверное, переволновалась из-за Уин. Хотя да, мне в последнее время правда нездоровится.

Я пристально взглянул на нее и заметил, что перемена разительная. Но лето выдалось тяжелым, и, как сказала сестра, тревога за Уинни действительно забирала много сил.

III

Отцу не понравилась идея поездки. Выслушав нас, он горько усмехнулся и сердито отрезал:

– Что пользы-то? Надежды нет.

«Надежды нет». Никогда не забуду, с каким отчаянием он произнес эти два слова. Точно это было уже вынесенным приговором, точно сам неумолимый Рок заговорил его голосом.

Гарри Торнтон никогда не участвовал в наших совещаниях с сестрой. По какой-то причине Конни, едва ли не год обрученная с ним, не хотела доверять Гарри наших секретов; время шло, ее здоровье не улучшалось, но она ни словом не обмолвилась ему об этом.

Торнтона ни в коем случае нельзя было назвать обычным парнем. Я знал его и как отличного атлета, преуспевшего во всех видах спорта, и как человека, склонного к интеллектуальной деятельности; более того, области его изысканий нередко выходили за границы привычного. За несколько лет до описываемых событий он ошеломил знакомых, став приверженцем Раваны Даса, индуистского брамина из высшей касты, и снискал славу эрудита, сведущего как в западной, так и восточной философии. Торнтон, как мы говаривали с долей насмешки, «предпринял пилигримаж» к восточному другу, а по возвращении стало ясно, что он относится к своему «учителю» – да, он называл его именно так – с предельной серьезностью. Гарри продолжал переписываться с этим человеком и повесил его портрет в кабинете на самое почетное место. Лицо брамина привлекало внимание: точеные черты, будто созданные для бронзового медальона, гордые и кроткие одновременно, наводили на мысли о том, что перед нами ученый аскет. Также казалось, что он излучает силу. Все, кто рассматривал картину индийского художника, выполненную сепией, мгновенно понимали, какое восхищение мог вызывать этот человек у впечатлительных натур.

Семейство Торнтонов было богатым, и Гарри не отказывали в средствах на любую прихоть. Но он жил чрезвычайно простой и беспорочной жизнью, и я не мог желать лучшего супруга для Конни, чьи вкусы, кстати, во многом совпадали с его.

Гарри быстро заметил, как Конни тает на глазах, и, полагаю, связал это с состоянием ее сестры, отчего его беспокойство только возросло. Однажды, когда они вернулись с автомобильной прогулки, он пригласил меня проехать к нему в апартаменты в городе.

По дороге Торнтон молчал, но, очутившись в своем «логове», сразу начал разговор о болезни Уинни, быстро прогрессирующей в последние недели.

– Что ты об этом думаешь? – спросил он.

– Доктора советуют полностью поменять климат, – попытался увильнуть я.

– Чушь! – пробормотал Гарри.

– Говорят, это единственный шанс, но отец уперся – и ни в какую. Он утверждает, что надежды нет – хотя, конечно…

– Девушка умрет, – оборвал меня собеседник. – Ее может спасти только один человек, но он сейчас в Гималаях, и до него нельзя добраться в скорейшем времени.

– Ты имеешь в виду…

– Да, Равану Даса. Он мог бы справиться – или подсказал бы нам, как это сделать.

– Разве он врач?

– Он больше, чем врач. Нам и нужен-то не совсем врач, Берфорд. Я думаю, что с Уинни не происходит ничего критически опасного для жизни. Ничего, о чем могла бы знать медицина как наука. Эти неопределенности вроде «она страдает от упадка сил» всего лишь маскируют невежество.

– Ладно, старина, если у тебя в наличии гипотеза получше, над которой мы могли бы поработать, буду очень благодарен, – с легкой иронией сказал я.

– Пока нет. Я слишком мало знаю, а то, чего боюсь, выглядит для такого закоренелого скептика, как ты, чертовски неправдоподобно. – И вдруг он добавил: – Скажи, а твой отец знаком с неким Колторпом, гипнотизером, исчезнувшим около года назад?

– Да. Что за вопрос? – Я посмотрел на Торнтона с безотчетным страхом.

– Каков характер их отношений?

– Характер? Ну, мне мало что известно. Колторп как-то навредил отцу, и, по-моему, в менее законопослушной стране их вражда имела бы трагический конец.

– Берфорд, твой отец убил человека!

– Парень, да ты совсем рехнулся!

– Ничего подобного. Ох, жаль, нельзя добраться до моего учителя! – Он с восторгом и тоской смотрел на висящий на стене портрет, как будто черпал из него вдохновение.

– Как ты связал Колторпа с нашим делом? – спросил я. – В конце концов, мы даже не знаем, жив он или мертв.

– Судьба твоего отца сплетена с судьбой этого человека, Фрэнк, – мрачно ответил Гарри. – Понятия не имею, каким образом. Могу лишь смутно догадываться, и эти мысли ужасают меня. Я до последних дней не замечал, как сильно ослабела Уинни, ну что за слепой осел!.. Ладно, я могу ошибаться: все это настолько кошмарно, что невозможно поверить!

– Этот драгоценный учитель напичкал тебя жуткими предрассудками, – вспылил я. – Уинни не единственная чахнущая девушка на свете. Не понимаю, с чего бы индуистская философия поможет ей лучше европейской медицины.

Торнтон промолчал. Он пристально вглядывался в портрет брамина и, кажется, не слышал меня. Я не видел причины оставаться, бросил ему «спокойной ночи» и вышел, так и не дождавшись ответа.

На следующий день Уинни поднялась с постели лишь к вечеру, а потом вовсе не смогла встать. Она слабела с поразительной скоростью, а через десять дней обрела вечный покой. Конец ее жизни был очень мирным. За неделю до смерти она даже перестала видеть сны, «слишком кошмарные, чтобы о них поведать». Уинни впадала в долгое забытье, похожее на транс, а потом говорила о смутных, но неописуемо прекрасных ощущениях – как если бы ее душа, заточенная в телесном сосуде, с трудом держалась земли, привязанная к ней тонкой нитью жизни.

Не стану рассказывать о нашем горе и о том, как отец пытался обрести сомнительное утешение в алкоголе; лишь забота и преданность еще живой дочери спасли его – на время, увы – от полного отчаяния.

– Я попытаюсь и сдержусь только ради нее, – сказал он мне, – но Конни тоже обречена, мальчик мой, тоже обречена.

– Что вы такое говорите? – возмутился я.

Его глаза вспыхнули.

– Есть демоны, – забормотал он, – или люди с адскими умениями. Ты можешь раз за разом втыкать в них нож, можешь размазать их мозг пулей по стене – напрасно! Они ночью вернутся к тебе и начнут насмехаться над тобой, украдут у тебя любимых…

Я вспомнил слова Торнтона и спросил:

– Вы как-то связаны с исчезновением того самого Колторпа?

Отец вздрогнул, будто ужаленный, и разразился хриплым хохотом.

– Надо думать, дьявол возьмет свое. На что ты намекаешь? – Он резко поднял голову и посмотрел мне прямо в глаза. – Откуда мне что-то знать о пропаже Колторпа?

– Я подумал, что как-то – через гипноз или нечто схожее – этот человек замешан в…

– Ее смерти? Чепуха, сынок! Ты бредишь!

Больше я от него ничего не добился.

IV

Подспудные рассуждения привели меня к идее о том, что Колторп, даже будучи мертв, гипнотически воздействует на моих сестер и таким образом наносит удар моему отцу через его любимых. Может показаться весьма странным, что я, светский человек с критическим мышлением, раздумывал над оккультной теорией. Но одна из моих дорогих девочек уже скончалась от таинственного заболевания, а теперь та же болезнь грозила второй.

Я напрасно взывал к традиционной науке, посему в своем отчаянии обратился к гипотезам бездоказательного учения о силах, лежащих вне обычного опыта, – учения, ранее всегда мной отрицаемого и высмеиваемого как преступные фантазии шарлатанов и жулья. Тонущий человек хватается за соломинку, ибо принимает ее за средство спасения.

Вскоре у Конни появились все симптомы, характерные для медленного угасания ее сестры: ей тоже снились кошмары, и о них, как бы Конни ни убеждали, она не рассказывала. Все эти сны заставляли ее верить в собственную обреченность.

Однажды она пришла ко мне от отца в диком волнении.

– Ты должен к нему пойти. Он сходит с ума. Он может сделать с собой что-то плохое.

– Что он тебе сказал?

– Его речь похожа на бред, я почти ничего не поняла. Ему кажется, что где-то рядом враг, и этот враг мертвый. Он все время повторяет: «Надобно искать там, где он привык скрываться. Я его там найду, я его уволоку оттуда, стащу вниз… уволоку!» Слова-то какие! Он меня пугает.

Я как мог успокоил Конни, а затем, повинуясь бессознательному порыву, отправился к Торнтону, хотя не надеялся застать его дома. Однако он был там и тепло принял меня.

– Рад, что ты здесь, – сказал он. – Пришло сообщение.

– От кого?

– От моего учителя. Он явился мне вчера ночью… впрочем, тебе не понять. Назовем это сном. Он знает о нашей беде и готов помочь. Он передал мне это, развеяв все сомнения. Он поможет нам! Берфорд, разве это не чудесно?

– Что-то он поздно откликнулся, – мрачно заметил я и рассказал, в каком состоянии сейчас мой отец.

1.1 миля равна 1,61 км. – Здесь и далее – примечания переводчиков.

2.Час Крысы по китайскому времени – с 23:00 до 01:00.

3.В представлении древней традиции китайского духовного дуализма у каждого живущего человека есть как эфирная душа (хун, ян), покидающая тело после смерти, так и дух низменный (по, инь), остающийся в трупе.

4.Оригинальное название рассказа –

. Он входит в сборник «Странные истории Ляо Чжая», но ни в одном русском издании (с переводами выдающегося мастера-китаиста В. М. Алексеева) не представлен. Между тем это одна из немногих ориентальных историй о вампиризме, своеобразная важная веха в «вампироведении». Перевод на русский выполнен по анонимному английскому переводу, представленному в антологии Ричарда Дэлби «Vintage Vampire Stories» (New York: Skyhorse Publishing, 2011) с рядом уточнений по оригинальному тексту, каковые были бы невозможны без помощи О. Талбот (и за нее переводчик премного благодарен).

5.Французский философ, социолог, социальный реформатор, основатель школы утопического социализма.

6.Гемоэксфузия – процедура активизации защитных сил организма посредством удаления из него безопасного для здоровья человека объема крови через прокол вены. В представлении устаревшей медицины процедура способствовала снижению вязкости крови, обновлению ее состава и улучшению обмена веществ.

7.Армида – один из самых поэтичных женских образов в поэме «Освобожденный Иерусалим» Торквато Тассо, написанной на основе исторических событий Первого крестового похода. По сюжету Тассо Армида была послана своим дядей Гидраотом, принцем Дамасским, в лагерь крестоносцев. Ее чарующая красота так увлекла нескольких храбрейших рыцарей, что они последовали за нею в Дамаск. На пути они были освобождены прекрасным Ринальдо. Однако позднее и Ринальдо не избежал чар Армиды. Она воспылала к нему пламенной любовью и увезла на далекий остров, где среди волшебных садов Армиды он забыл о своем высшем предназначении.

8.Ханс Бургкмайр, Бургкмайр-старший (1473–1531) – немецкий художник эпохи Северного Возрождения, он же – скульптор и гравер по дереву. Сверстник Дюрера и Луки Кранаха.

9.Гноекровие (греч. Pyemia) – форма сепсиса, возникающая при постоянном или периодическом поступлении в кровь микроорганизмов из имеющегося в организме гнойного очага.

10.Т. е. в бездну. По Демокриту вещи не такие, какими даны в чувствах, они чувствам таковыми только кажутся: не теплые, а кажущиеся теплыми, не холодные, а кажущиеся холодными и т. д.; на самом деле есть только атомы и пустота, поэтому истина о вещах так же не доступна, как дно бесконечно глубокого колодца.

11.С этой аббревиатуры по традиции начинали свои письма древние римляне: «Si vales, bene est, ego valeo» (Если ты здоров, хорошо; здоров и я).

12.Реально существующее общество, возникшее в 1882 г., объединившее в свое время ряд видных химиков, физиков, психологов и ученых, изучавших паранормальные (в том числе спиритуалистические) явления.

13.Термин – древнеримский бог границ; часто изображается в виде бюста, венчающего пограничный столб.

14.Данте Габриэль Россетти (1828–1882) – английский поэт и художник, стоявший у истоков прерафаэлитов.

15.Танатос – в греческой мифологии олицетворение смерти; единственный из богов, не признающий никаких подношений и даров. Культ Танатоса, как известно, существовал в Спарте.

16.Выполнено по переводу на английский Эндрю Херли (Rubén Darío. Selected Writings. London, Penguin Books, 2005; stories translated by Andrew Hurley) с рядом текстуальных уточнений по испаноязычному оригиналу.

17.Здесь автор намекает на тот факт, что французы и бельгийцы часто подтрунивают над жизненным укладом друг друга. По сей день более половины бельгийцев – так называемые фламандцы, носители нидерландского языка – убеждены, что франкоговорящие валлоны виноваты во всех бедах Бельгии прошлого: якобы те угнетали их и продолжают заниматься этим до сих пор.

18.См. Ветхий Завет, Псалтирь 44:3.

19.Соборование – религиозный обряд, совершаемый над умирающим или тяжелобольным.

20.Горный хребет на севере Испании, расположен на территории провинций Астурия, Кантабрия и Леон. Высшая точка, пик Торре-де-Серредо, также является высочайшей вершиной всей системы Кантабрийских гор.

21.121,9 м. 1 фут равен 30,48 см.

22.Саут-Ярра – район в Мельбурне, расположенный к югу от реки Ярра.

23.Голубые горы (англ. Blue Mountains) – горы в штате Новый Южный Уэльс в Австралии.

Bepul matn qismi tugad.