Kitobni o'qish: «Русская литература XIX века. 1850-1870. Учебное пособие»

Россия 50—70-х годов

Чем царь добрей, тем больше льется крови…

М. Волошин

50—70-е годы в России XIX в. были одним из судьбоносных исторических периодов. Столетие в целом, связанное с понятием русской классической литературы, отнюдь не было гармонически уравновешенным. По своей интенсивности оно не уступает катастрофическому XX в., а скорее во многом готовит его. Долгое время общественная, философская, научная, литературная и культурная жизнь XIX в. рассматривалась в связи с периодизацией литературного процесса на основе общественно-политических явлений, обозначенных В. Лениным в статье «Памяти Герцена» (1912). Отчасти это оправданно, потому что русская литература действительно была теснейшим образом связана с актуальными социальными проблемами. Главной из них оставалась судьба крестьянства и шире – народа. Однако сам демократический процесс столетия не ограничивается узким социологическим, политическим видением, свойственным Ленину и его вольным и невольным последователям в литературоведении. Корни многих процессов «освободительного» движения следует искать в духовной жизни русских людей, в квазирелигиозном мировоззрении революционеров XIX в.

Итак, разделение столетия на 40–60 и 70—90-е годы, определявшее историю литературы столетия в советской науке, является условно-социологическим. Граница между периодами искажает цельность эпохи Великих реформ. Многие видные деятели русской культуры и словесности, относимые в такой системе к разным периодам, были современниками. Например, Булгарин и Чаадаев, с одной стороны, Герцен и Бакунин, с другой.

Единство 50—70-х годов истории русской литературы XIX в. определяется царствованием Александра II. При всех переменах политической жизни стиль, дух эпохи формировался личностью царя-освободителя. Он взошел на трон после смерти Николая I в 1855 г. и правил до 1881 г., когда был убит революционерами-террористами. Члены «Народной воли» «приговорили» царя к смерти за то дело, которое он справедливо считал своей исторической миссией. В день гибели он планировал рассмотреть проект принятия в России конституции, ради которой принесли себя в жертву декабристы. Царствование Александра III стало новым культурно-историческим этапом в жизни страны.

Конец 40-х – первую половину 50-х годов иногда называют «мрачным семилетием? – . События Французской революции 1848 г. заставили Николая I усилить полицейский контроль над обществом: от чтения частной переписки до строжайшей цензуры. Это коснулось даже религиозных текстов. Из акафиста Покрову Пресвятой Богородицы цензурный комитет предлагал, например, исключить как сомнительные и неуместные следующие стихи: «Радуйся, незримое укрощение владык жестоких и зверонравных…». Очевидно, власть отождествляла эти определения с собой. Борьба с революционными силами определила негативную оценку правления Николая I в советской истории. Однако можно попытаться представить, что было бы с русской классической культурой, если бы «бессмысленный и беспощадный» русский бунт выплеснулся уже в 1825 г., а в 1848 г. получил новый, международный импульс.

Катастрофическим событием правления Николая I стала Крымская война (1853–1856). Поражение и последующее заключение мирного договора, ущемлявшего интересы России, говорили о кризисе николаевского самодержавия. Важными причинами поражения были неумелое руководство военными действиями и непродуманное обеспечение тыла армии. Даже героический дух защитников Севастополя, запечатлённый в «Севастопольских рассказал» (1855–1856) начинающего писателя Л.Н. Толстого, не смог преодолеть негативных последствий проигранной кампании. К внутренним причинам прибавлялись и внешние.

После победы над Наполеоном прошли годы, и европейский мир перестроился. Единовластно сильная Россия была никому не нужна. Турция стала инструментом ослабления Российской империи в планах европейских держав. Политическая и динломатическая самоуверенность Николая I, похожая на романтическую наивность, на философский идеализм, была жестоко наказана историей. Крымская война наглядно показала экономическое отставание крепостнической России от Франции и Англии. Ведь еще Александр I понял необходимость изменения правового статуса трудового народа, «сеятеля и хранителя» России. Умирая, Николай I сказал наследнику: «Сдаю тебе мою команду, но, к сожалению, не в таком порядке, как желал, оставляя тебе много трудов и забот».

Духовная жизнь 50–70 годов во многом определялась реформами Александра II. Одиако проблематика и стилистика интересов интеллигенции обозначилась уже в 30—40-е годы. На самосознание русской интеллигенции решающее влияние оказало увлечение немецкой философией. Труды Канта, Фихте, Шеллинга, Гегеля, Фейербаха воспринимались со славянским азартом, оказывали пьянящее, чарующее воздействие. «Русские не скептики, – писал Бердяев в «Русской идее» (1946), – они догматики, у них все приобретает религиозный характер, они плохо понимают относительное». Дух своеобразной философской горячки господствовал в появившихся общественно-филологических кружках, сформировавших атмосферу общественного свободомыслия. Самыми известными деятелями нового неформального движения стали Н.В. Станкевич (1813–1840) и Т.Н. Грановский (1813–1855).

В кружок Станкевича, который просуществовал с. 1831 по 1837 год, входили в основном воспитанники Московского университета. Среди них были В.Г. Белинский, М.А. Бакунин, К.С. Аксаков, Т.Н. Грановский, О.М. Бодянский, М.Н. Катков, В.П. Боткин, Ю.Ф. Самарин. Во время пребывания Станкевича за границей (для лечения и продолжения образования), в 1838 г. к его кружку примыкает новый студент – И.С. Тургенев. Все они были талантливые молодые люди, страстные и увлечённые, идеалисты в лучшем смысле этого многозначного слова. К.С. Аксаков впоследствии вспоминал эти собрания: «Если бы кто-нибудь вечером заглянул в низенькие небольшие комнаты, наполненные табачным дымом, тот увидел бы живую, разнообразную картину: в дыму гремели фортепианы, слышалось пение, раздавались громкие голоса; бодрые лица виднелись со всех сторон; за фортепианами сидел молодой человек прекрасной наружности; темные, почти черные волосы опускались по вискам его, прекрасные, живые, умные глаза одушевляли его физиономию». При всем оживлении друзья Станкевича спиртного не употребляли. Тот же Аксаков свидетельствовал, что «на сходках выпивалось страшное количество чаю и съедалось страшное количество хлеба». Герой романа Тургенева «Рудин» (1856) Лежнев обозначает темы разговоров этих «русских мальчиков»: «В глазах у каждого восторг, и щеки пылают, и сердце бьётся, и говорим мы о Боге, о правде, о будущности человечества, о поэзии…» Станкевич умер в 27 лет. А его собеседники стали властителями дум следующего поколения русского общества.

Грановский был профессиональным историком, профессором Московского университета, одним из идеологов западничества. По существу, его курсы по истории западноевропейского средневековья были своеобразной историософией. Он выдвигал нравственный критерий в осмыслении исторических фактов. Историю он считал наукой революционного характера. Историческая мысль должна совершать своеобразный переворот в мире «нравственных явлений», подобно тому, как естествознание обновило представления об отношениях человека и природы. Публичные лекции Грановского начала 40-х годов высоко оценивали Чаадаев и Герцен.

Важно подчеркнуть, что увлечение немецкой философией носило не столько рациональный, сколько эмоциональный характер. Мировоззренческие, гносеологические и социальные проблемы немецких философов – от метафизика Канта, идеалиста-платоника Гегеля до материалиста Фейербаха и автора «Манифеста коммунистической партии» (1848) Маркса, претворившего библейский хилиазм и общинное финансовое самосознание еврейской диаспоры в социологию, – воспринимались русскими со страстностью неофитов. Разные идейные концепции становились на русской почве общим идеализмом, романтически оторванным от экзистенциальной действительности. Попытки применить немецкий идеализм на практике неизменно заканчивались кровавыми катастрофами. Бердяев в «Русской идее» так обозначает эту психологическую национальную черту: «Интеллигенция была идеалистическим классом, классом людей, целиком увлечённых идеями и готовых во имя своих идей на тюрьму, каторгу и на казнь».

В общественно-политической мысли России середины XIX в. сформировалось два основных направления: консервативное и либеральное.

Принципы консервативной идеологии сформулировал министр народного просвещения С.С. Уваров (1786–1855) в триаде «православие, самодержавие, народность». Стремление выстроить чёткую общественную систему, иерархию, вероятно, по-своему преломляло концепцию общества в идеалистической философии Гегеля. Отсюда её магический, гипнотизирующий эффект. При всех исторических нюансах эта триада просуществовала до эпохи Николая II включительно и продолжает пленять монархическое сознание в XXI в.

Понятие «народности» активно обсуждалось и в литературе, оно было ключевой категорией в литературной критике 30– 40-х годов. Встречается у Пушкина, Гоголя и, в особенности, у Белинского. Оппозиционные мыслители понимали «народность» социально – как демократизацию словесности, гении художественной литературы – как освоение исконных национальных корней, как коллективное бессознательное – интуитивно переживаемый русский «дух». В консервативной мысли «официальная народность» выражала идею единства народных масс и самодержавной власти, личности царя, освященной авторитетом церкви.

В журналистике пропагандистами теории «официальной народности» выступили Ф.В. Булгарин (1789–1859) и Н.И. Греч (1787–1867). Они издавали массовую газету «Северная пчела», которую поддерживала власть. Близкие идеи проповедовались и в популярном журнале О.И. Сенковского (1800–1858) «Библиотека для чтения». Здесь идея народности получала более тонкое выражение.

Самым крупным идеологом «официальной народности» был профессор русской истории М.П. Погодин (1800–1875). В его научно-литературном журнале «Москвитянин» и специальных трудах принципы народности развивались на материале прошлого России, в противопоставлении истории Запада и католической церкви. Верноподданническую идеологию активно отстаивал профессор Московского университета филолог С.П. Шевырев (1806–1864). Важно отметить, что для многих официальная идеология была не искусственно, насильно навязанной, а выражала живой религиозно-политический опыт. Она основывалась на вере, чувстве воцерковленности и мистической иерархии – символе Царя Христа, Христа Вседержителя, изображаемого в храмах на царском троне.

Тот же Погодин выступил с критикой самодержавно-бюрократической системы в период неудач Крымской войны. Свои взгляды он открыто изложил в «Историко-политических письмах», адресованных сначала Николаю I, а затем и Александру II. Для искренних монархистов идея святости самодержавной власти не препятствовала объективной оценке ошибок исторического самодержавия. Идеал усиливал чувство несовершенной реальности.

Общественные настроения и журналистика 40-х и 50—70-х годов во многом определялись полемикой западников и славянофилов. В 30-е годы «западниками» были практически все образованные люди. С Петровских времён Запад был источником научных знаний, моды, общественного устройства, художественных стилей. Эта пора ученичества в России продолжалась примерно до эпохи романтизма, когда возродился интерес к национальным истокам, когда молодой Пушкин произнес свое знаменитое стихотворное заклинание: «Здесь русский дух, здесь Русью пахнет…»

Собственно разделение на западников и славянофилов возникло в 1839 г., когда Т.Н. Грановский, вернувшись из Европы, познакомился с новыми модными идеями московских интеллигентов круга И.В. Киреевского (1806–1856) и вступил с ними в полемику. Конфликт России и Запада со всей определенностью был сформулирован уже П.Я. Чаадаевым (1794–1856) в его знаменитых «Философических письмах». С вызовом и максимализмом русского мыслителя Чаадаев в первом письме, написанном ещё в 1829 г. и опубликованном в 1836, утверждал: «Одинокие в мире, мы миру ничего не дали, ничего у мира не взяли, мы не внесли в массу человеческих идей ни одной мысли, ни в чём не досталось нам от этого движения, мы исказили». С другой стороны, как западник, отрицая значение исторического наследия России, он же обозначил и тот философский вектор, который развивали славянофилы. В «Апологии сумасшедшего» он пророчески угадывал особую миссию страны: «Мы пойдем вперед, и пойдем скорее других, потому что прийти позднее их, потому что мы имеем весь их опыт и весь труд веков, предшествовавших нам». Философ утверждал, что Россия должна «решить большую часть проблем социального порядка, завершить большую часть идей, возникших в старых обществах, ответить на важнейшие вопросы, которые занимают человечество…».

Близкие образы волновали и Гоголя, завершившего первый том «Мёртвых душ» (1842) знаменитым символом «птицы-тройки», а в «Выбранных местах из переписки с друзьями» (1847) и в «Размышлении о Божественной Литургии» (1845–1852) указавшего на путь религиозных исканий. В его разорванном сознании так и не соединились социальная критика и вера. Однако именно эти составляющие стали главной философской антиномией – слагаемыми – так называемой «русской идеи», которую Бердяев определил как «эсхатологическую». Споры западников и славянофилов 40—70-х годов развивались преимущественно в социально-политической и культурной сфере.

Оба течения в русской общественной мысли стали оппозиционными. И славянофилы, и западники выступали за отмену крепостного права, за проведение реформ в области суда, администрации; говорили о необходимости развития промышленности, торговли, просвещения, отстаивали свободу слова и печати, не принимали николаевскую бюрократическую систему. Внутри славянофильства и западничества также существовали разные позиции, что делало оба движения неоднородными. Так, после событий Французской революции, эмиграции Герцена, реформы 1861 г. ряд западников занял консервативную позицию. Издания М.Н. Каткова (1818–1887) «Русский вестник», где печатались многие прогрессивные русские писатели, и «Московские ведомости» стали проводить консервативно-охранительную линию. Грановского настораживали революционные выступления Герцена, и он планирован ответить другу и бывшему единомышленнику в его же издании «Полярная звезда» (№ 1–7, Лондон, 1855–1862; № 8, Женева, 1868). При этом любопытно уважение к противникам, существовавшее в этой среде. В 1858 г. Герцен опубликовал в своем «Колоколе» статью Чичерина «Обвинительный акт», направленную против него самого. Взгляды Герцена там были названы «неистовым беснованием».

Самыми видными представителями западничества были историк Н.Т. Грановский, профессора истории и права С. М. Соловьев, К.Д. Кавелин, Б.Н. Чичерин; среди литераторов – В.Г. Белинский и А.И. Герцен. Их идеи пропагандировались в университетских лекциях и статьях, печатавшихся в «Московском наблюдателе», «Московских ведомостях», «Отечественных записках», позже в «Русском вестнике» и «Атенее». Споры велись и в московских салонах Елагиных, Свербеевых, Чаадаева. Крупнейшими общественными проявлениями западничества стали публичные лекции Грановского и статьи Белинского в «Отечественных записках». Западники заговорили об общественном значении литературы и начали использовать термин «реализм». Их идеи оказали существенное влияние на многих русских писателей – И.С. Тургенева, Н.А. Некрасова, М.Е. Салтыкова-Щедрина, А.Ф. Писемского, И.А. Гончарова. При этом не следует повторять ошибки вульгарно социологического литературоведения, идейно распределявшего писателей по «партиям». И вообще, идея не является чьей-либо собственностью. По словам М. Волошина, идея не может принадлежать человеку – человек может принадлежать идее. В спорах жили антиномическое единство и единичность Истины, которой была любовь к России.

Так, славянофил Самарин вспоминал, что «оба кружка не соглашались почти ни в чём; тем не менее ежедневно сходились, жили между собой дружно и составляли как бы одно общество». После событий Французской революции 1848 г. уже отошедший от западничества Герцен сформулировал это диалектическое единство еще более чётко: «И мы, как Янус или как двуглавый орел, смотрели в разные стороны, в то время как сердце билось одно» (курсив автора). Их полемика была интересна большим общественным резонансом, оживившим культурную и литературную жизнь России.

Славянофильство заявило о себе в 1839 г., когда А.С. Хомяков и И.В. Киреевский выступили с программными статьями: Хомяков – «О старом и новом», Киреевский – «В ответ Хомякову». По цензурным соображениям опубликованы они не были, но широко распространялись в списках. К 1845 г. «Москвитянин» Погодина выпустил уже три книжки журнала со статьями славянофильского направления. К этому же времени сложился и славянофильский кружок. Центром этой группы единомышленников стал Хомяков, которого с уважением называли «Ильей Муромцем славянофильства».

Активными участниками этих собраний были братья И. В. и П.В. Киреевские; семья Аксаковых – братья Константин и Иван, их отец – писатель С.Т. Аксаков; публицисты А.И. Кошелев и Ю.Ф. Самарин; ученые-публицисты Ф.В. Чижов и Д.А. Валуев. Славянофилы оставили богатое литературное наследство. Кириевские создавали работы в разных областях; богословии и истории литературы; Хомяков был признанным авторитетом в богословии; К. Аксаков и Валуев занимались русской историей; Кошелев и Самарин – социально-экономическими и политическими проблемами; Чижов – историей искусства. Сохранилось огромное эпистолярное наследство, причём это были не столько частные письма, сколько научные трактаты в жанре письма (появившемся в эпоху классицизма).

Западники считали, что решающую роль в развитии России играло и играет государство. Особое значение для них получала деятельность Петра I, который направил страну по истинному пути развития. В целом западнический взгляд на Россию предполагал буржуазно-демократическую и либерально-просветительскую систему ценностей и идей.

Славянофилы отстаивали самобытность исторического пути и культуры России. Любопытно, что так же, как и западники, славянофилы, точнее «русолюбы» или «русофилы» (они интересовались историей именно русского народа, а не славян вообще), опирались на труды немецких философов, в особенности Шеллинга и Гегеля.

Центральное место в историософии нации отводилось крестьянской общине и православной церкви. В этом двуединстве соединялись социально-экономический и нравственно-религиозный аспекты. Национальный характер объяснялся психологией «мира» или «земли», чуждыми политики. Однако это разделение формировало такое понятие, как социальная совесть, чувство ответственности власти перед народом. Славянофилы выдвинули тезис «Сила власти – царю, сила мнения – народу». Отсюда значение особого совещательного органа, Земского собора и требование свободы слова и печати. Таким же выразителем «мнения» общества была и литература.

Казалось, патриархальная философия должна была приветствоваться властью, будучи близкой «официальной народности». Но эта народность, питаемая русской теократической стихией, духом религиозной свободы, была радикальнее «либерального» западничества. Так, Аксаковы называли царствование Николая I «душевредным деспотизмом, угнетательской системой», а его самого – «фельдфебелем» н «душителем». Чижов подчеркивал инородное происхождение династии «Романовых-Готторпских». Он с горечью отмечал: «Немецкая семья два века безобразничает над народом, а народ терпит». Славянофилы осознали себя частью, «голосом» этого народа. Следуя церковному обычаю, многие русские мужчины снова отпускали бороды. Пророческий протестный характер имело и возвращение к национальному внешнему облику. В историософии 10—20-х годов XX в. «петербургский период», XVIII–XIX вв. русской истории, стал пониматься как краткий этап многовекового пути, направленного таинственным мессианским импульсом.

Славянофилы, таким образом, не стилизовались под прошлое, как литературные «староверы» начала XIX в., а пророчески возвещали будущее, поиск своей дороги, отличной от Запада.

Западники собственного оригинального философского наследия практически не создали, исключая Герцена с его работами «Дилетантизм в науке» (1842–1843) и «Письма об изучении природы» (1844–1845). Более продуктивным оказалось творчество представителей критики и художественной литературы – Белинского и Герцена, также проявивших себя родоначальниками радикально-демократической линии словесности и общественной мысли.

Полемика западников и славянофилов философски завершилась синтезом, достигнутым в концепции Достоевского (1821–1881). Сначала в словах Версилова из романа «Подросток» (1875), а затем и в знаменитой «Пушкинской речи» (1880) «почвенник»

Достоевский доказывал, что национальная самобытность заключается не в противопоставлении Западу, а во «всемирной отзывчивости» русской души, явленной в геиии Пушкина. Он называет его «всечеловеком», универсальной культурной личностью.

Ярким явлением общественно-философской и литературной жизни стало формирование радикально-демократического направления. Наиболее видными его представителями были

В.Г. Белинский (названный Станкевичем «неистовым Виссарионом»), А.И. Герцен, Н.П. Огарев (1813–1877), «левое» крыло кружка М.В. Буташевича-Петрашевского (1821–1866).

С конца 30-х годов в России начали распространяться социалистические идеи, преимущественно связанные с теориями Фурье, Сен-Симона, Оуэна. Они попадали на благодатную почву, воспитанную православной культурой, духовным средоточием которой были общежительные монастыри с коллективной собственностью и нравственным идеалом нестяжания.

В среде интеллигенции поклонником этих «новых» идей станет Белинский. До определённого времени их будет разделять и Герцен. Литература в этой связи получала особое значение. Герцен подчеркивал: «У народа, лишённого свободы, – литература – единственная трибуна, с высоты которой он и заставляет услышать крик своего возмущения и своей совести». Особый резонанс в обществе получили статьи Белинского в «Отечественных записках» и художественные произведения Герцена «Сорока-воровка», «Доктор Крупов», «Кто виноват?», обличавшие бесправие и унижение личности. Характерным литературно-публицистическим явлением стало распространение нелегальных художественных и критических текстов.

Одним из них было знаменитое «Письмо к Гоголю», написанное Белинским в 1847 г. как продолжение отрицательной рецензии на «Выбранные места из переписки с друзьями», опубликованной в февральском номере «Современника». Сегодня «Письмо к Гоголю» интересно и в социальном, и в философско-психологическом отношении. Смертельно больной Белинский обрушивается не только на порядки николаевской России, но также и на религиозную жизнь страны, и даже на саму веру, доказывая, например, что русскому народу присущ «глубокий атеизм». Очевидно, что жизнь его великого современника, преподобного Серафима Саровского (1759 – 1833), как и многим другим представителям салонно-европейской городской культуры (в частности, Пушкину), была Белинскому неизвестна. Вероятно, у этого 37-летнего интеллигента своего религиозного опыта (в отличие от Пушкина) не было. Поэтому духовные искания Гоголя вызвали такое «неистовство». Западник и атеист Белинский называет его «проповедником кнута, апостолом невежества, поборником обскурантизма и мракобесия, панегиристом татарских нравов». Здесь показателен темперамент и стиль обвинений, основанных лишь на собственном книжном мировоззрении, а не на опыте жизни. Этот обличительный пафос характерен для радикально-демократических сил вообще. Страстная борьба за справедливость часто оборачивалась эгоцентрическим самоутверждением спорящих и отсюда – несправедливостью.

В 1847 г. вступление в наследство и личная драматическая судьба вынудила А.И. Герцена вместе с семьёй (фамилия «Герцен» означала «дитя сердца»; Александр Иванович родился в невенчанном браке немки Г.Л. Гааг и русского дворянина И.А. Яковлева) выехать за границу. Он планировал вскоре приехать обратно, но после «Писем из Парижа» и распоряжения Николая I немедленно вернуть Герцена в Россию стал «невозвращенцем». Суд лишил Герцена «всех прав состояния» и объявил подсудимого «за вечного изгнанника из пределов Российского государства». Разочарование во Французской революции, смерть родных в итоге привели его с сыном в 1852 г. в Лондон.

Здесь он написал свои знаменитые мемуары «Былое и думы» и осуществил небывалое для России дело: создал оппозиционную – Вольную – типографию. В обращении «Братьям на Руси» (1853) он призывал откликнуться все свободные силы: «Быть вашим органом, вашей свободной, бесцензурной речью – вся моя цель». В 1855 г. Герцен начал издавать альманах «Полярная звезда» с портретами казненных декабристов в качестве эмблемы на титульном листе. С 1856 г. вместе с Огарёвым выпускал газету «Колокол» (1857–1865, Лондон; 1865–1867, Женева).

«Колокол» давал возможность критически взглянуть на многое из того, что происходило в России. В особенности это проявилось в оценке реформ Александра П. После первых восторженных откликов, когда Герцен писал в «Колоколе»: «Александр II сделал много, очень много; его имя теперь уже стоит выше всех его предшественников…», и восклицал: «Мы приветствуем его именем Освободителя», – появился трезвый анализ произошедших перемен. Огарёв в статье с показательным названием «Разбор нового крепостного права, обнародованного 19 февраля 1861 г. в Положении о крестьянах, вышедших из крепостной зависимости», делал неутешительный вывод: «Старое крепостное право заменено новым. Вообще крепостное право не отменено. Народ царем обманут».

В последние годы жизни Герцен разошелся в оценке перспектив революции в России с прежними единомышленниками – Бакуниным и даже Огарёвым, вместе с которым когда-то на Воробьевых горах дал клятву пожертвовать «жизнью на избранную борьбу». Он осуждал призывы революционных радикалов к немедленной революции и говорил о необходимости учить народные массы. События Французской революции показали ему, что насилие не может служить делу обновления жизни. Как социальный философ он создал теорию «общинного социализма», по-своему соприкоснувшись с идеями славянофилов.

Активными пропагандистами социализма стали петрашевцы. Но и здесь политика отступала перед этикой. На «пятницы» Петрашевского приходили не только политические революционеры, но и писатели: Салтыков-Щедрин, Достоевский, Плещеев, Майков. Среди посетителей «пятниц» были Чернышевский и Л.H. Толстой. С 1845 г. до весны 1849 г. состоялось четыре «сезона». До 1848 г. кружок имел просветительский, литературный характер. Сам Петрашевский, кроме организационной политической работы, стал известен благодаря «Карманному словарю иностранных слов, вошедших в состав русского языка». Мыслитель-«филолог» вводил в «язык» и сознание понятия, отражавшие идеи европейских социалистов. Издание было прекращено, из 2000 экземпляров 1600 уничтожено.

Политическая программа петрашевцев имела республиканский характер и предлагала создание выборной системы во все государственные органы. Радикальное крыло во главе со Спешневым призывало осуществить эту программу путем «бунта внутри России через восстание крестьян». Сам Петрашевский придерживался эволюционного пути, возлагал надежду на освобождение крестьян путем реформ. Пиком деятельности петрашевцев стала зима 1848–1849 гг. Вслед за событиями Французской революции, весной 1849 г. члены кружка приступили к созданию тайной организации и даже обсуждали план вооруженного восстания.

Возможно, сегодня никто бы не выделил этого кружка среди многих других, если бы не Достоевский. В.ночь на 23 апреля 1849 г. 34 «злоумышленника» были арестованы. Всего по делу' привлекалось 122 человека. 21 участник кружка был приговорен к смертной казни. В вину Достоевскому, в частности, вменялось чтение на собраниях письма Белинского к Гоголю. Отмена смертного приговора в последнюю минуту имела «воспитательные» меры, однако смягчение наказания выглядит весьма относительным. Достоевский пробыл на каторге с 1850 по 1854 год. К этому добавлялась служба рядовым. В Петербург писатель вернулся лишь в 1859 г. Девять лет жизни!

Минуты ожидания смерти определили глубокие различия позиций в кругу петрашевцев. Достоевский пережил один из своих восторженно-болезненных прорывов к иной, духовной реальности. По-французски он сказал Спешневу: «Мы будем вместе с Христом». «Горстью праха», – ответил тот с усмешкой.

Период Великих реформ стал новым мощным импульсом в развитии общественной мысли и литературы. Важной общественной силой, определившей стиль времени, стали разночинцы, активизировалось оппозиционное студенческое движение. Властители дум были молодыми людьми. Средний возраст лидеров революционно-демократического движения не превышал 25–27 лет.

Центром литературной и общественной жизни 60-х годов стал журнал «Современник». Основанный в 1836 г. Пушкиным журнал после гибели поэта издавал Жуковский с группой единомышленников. В 1846 г. владелец журнала, друг Пушкина, поэт, критик, профессор Санкт-Петербургского университета П.А. Плетнёв (1799–1856) уступил права издания Н.А. Некрасову (1821–1877/78) и И.И. Панаеву (1812–1862). С 1847 г. по 1866 г. «Современник» служит выразителем революционно-демократических идей. После смерти Белинского отдел критики возглавляли Н.А. Добролюбов (1836–1861) и Н.Г. Чернышевский (1828–1889). Некрасов как одаренный художник и редактор стремился привлечь к работе лучших писателей своего времени. В «Современнике» сотрудничали Герцен, Тургенев, Л.Н. Толстой, Островский, Достоевский, Дружинин, Анненков. Хорошо известна фотография 1856 г., где изображены маститые и молодые авторы журнала. Среди «начинающих» писателей – Л. Толстой в военной форме.

По идейным взглядам и происхождению состав сотрудников журнала не был однородным. В общественной горячке конца 50-х годов позиции авторов резко размежевались. Добролюбов и Чернышевский настаивали на социально острой, публицистической функции литературы.

Добролюбов развивал так называемую «реальную критику», согласно которой художественный текст становился своеобразной «промежуточной» средой между читателем и реальностью. Через анализ проблематики произведения критик стремился выйти к анализу самой реальности. Да и термин «критика» стал пониматься в узком смысле – как «обличение», как критика «негативных» явлений в жизни и искусстве. Критерий достоинств и недостатков искусства получал социологическое содержание. Несмотря на молодость (Добролюбов умер в 25 лет, посвятив литературной работе всего около четырех лет жизни), критик внес важный вклад в формирование реалистической эстетики. Его статьи о драмах Островского («Темное царство», 1859; «Луч света в темном царстве»,1860), анализ романа Гончарова «Обломов» («Что такое обломовщина?», 1859), романа Тургенева «Накануне» («Когда же придет настоящий день?»,1860) не потеряли своей ценности и сегодня. Стиль этих статей передает увлеченность и страстность молодого максималиста. И Добролюбов, и Чернышевский происходили из семей священнослужителей. Их публицистика выражала не столько аналитический холод разума, сколько проповедническую веру в идеалы общественной справедливости.

К сожалению, в отдельных статьях критиков-публицистов появлялся «менторский» тон. Так, Чернышевский, еще более радикальный в своих оценках, позволил себе нападки на Тургенева после выхода его повести «Ася» (1858). Вместо осмысления нравственно-психологической проблематики этой любовной повести Чернышевский дал обличительный социально-политический анализ жизни русской дворянской интеллигенции за границей. Статья «Русский человек на rendezvous» (1858) послужила поводом к разрыву Тургенева с редакцией «Современника». С другой стороны, Чернышевский обогатил терминологию критической мысли гегелевскими понятиями. Анализируя психологизм первых произведений Л. Толстого, он вводит термин «диалектика души».

Чернышевский в большей степени был публицистом и общественным деятелем, чем критиком. Он был арестован и пострадал не как писатель, а как политик-революционер. Поводом для ареста послужила прокламация «Барским крестьянам от их доброжелателей поклон» (август 1861). Она призывала не верить царю, который заодно с помещиками, но избегать пока разрозненных бунтов и готовиться к организованному выступлению. Доносчик Костомаров указал на Чернышевского как автора прокламации. Убедительные доказательства, опровергающие доносчика, опубликованы лишь недавно. Во время двухлетнего заточения в Петропавловской крепости писатель создал свой знаменитый роман «Что делать?» (1863).

Хотя авторство революционной прокламации было не доказано, публициста приговорили к 14 годам каторги (сокращенной по приказу царя вполовину) с последующим поселением в Сибири. Только в 1883 г. он был переведен в Астрахань, а в 1889 (незадолго до смерти) – в родной Саратов.

Близкими по мировоззрению и стилистике стали литературно-критические статьи молодого Д.И. Писарева (1840–1868). Он сотрудничал в ежемесячном журнале «Русское слово» (1859–1866), который возглавлял Г.Е. Благосветлов. Писарев был сторонником философского материализма и естественно-научного знания. Значительное влияние он оказал на идеологию народников 70-х годов, хотя сам народником не был. Считается, что критик явился одним из родоначальников нигилизма «базаровского» типа. В 1862–1866 гг. находился в Петропавловской крепости за революционную пропаганду. Удивительно, но это не помешало ему продолжить свою литературную работу. Писарев высоко оценил роман Чернышевского «Что делать?» в статье «Мыслящий пролетариат» (1865) и творчество Тургенева (статья «Базаров», Толстого, Достоевского. В его рассуждениях часто звучал термин «реализм» (например, статья «Реалисты», 1864), который он понимал как научное, социальное, философско-критическое мышление, основанное на опыте жизни.

Критическая мысль того времени представлена и другими яркими именами. Среди них особенно заметны были А.В. Дружинин (1824–1864), А.А. Григорьев (1822–1864), К.Н. Леонтьев (1831–1891).

В конце 40-х – начале 50-х годов А.В. Дружинин сотрудничал в «Современнике». В 1856 г. он получил приглашение возглавить редакцию журнала «Библиотека для чтения». Еще в «Современнике» Дружинин выступил против Чернышевского, который не понравился ему и как человек, и как радикальный литературный критик. Полемику с ним, начатую в «Современнике», Дружинин продолжил на страницах своего журнала.

Критик отстаивал «вечные» духовные, эстетические ценности литературы. В программной полемической статье «Критика гоголевского периода русской литературы и наши к ней отношения» (1856) он спорил с позицией Чернышевского в статье «Очерки гоголевского периода русской литературы» (1855–1856), противопоставляя разоблачительному реализму Гоголя гармонический гений Пушкина (Гоголь, как известно, противопоставил своему социально-критическому направлению путь религиозных исканий). Теория «чистого искусства» была сосредоточена на оценке художественной пластики, восприятии слова как эстетического феномена.

Аполлон Григорьев сотрудничал сначала в журнале Погодина «Москвитянин», а в 1861–1864 гг. стал одним из ведущих критиков журналов братьев Достоевских «Время» (1864–1863) и «Эпоха» (1864–1865). В своих статьях он стремился избегать крайностей как социально-публицистического направления, так и теории «чистого искусства». Свою теорию он назвал «органической критикой». Критике «форм», которой увлекались в «Библиотеке для чтения», он противопоставлял «критику духа» произведения. Художественный текст он сравнивал с живым организмом. Этим определялось и его «органическое» восприятие. По существу, это был классический подход в единстве формы и содержания, обозначенный еще пушкинской категорией «вкуса» как чувства соразмерности и сообразности.

Константин Леонтьев придерживался консервативной позиции. Религиозные откровения современной литературы, в том числе и Достоевского, он считал еретическими. Осуждал он у нравственно-философские искания интеллигенции. В статье «Два графа: Алексей Вронский и Лев Толстой» он утверждал, что Вронский полезнее для России не только «искателя» Левина, но и самого Толстого. Православие Леонтьева имело обрядово-аскетический характер, что и привело его в итоге к постригу в Оптиной пустыни.

«Почвенничество» братьев Ф.М. и М.М. Достоевских развивало иное понимание христианства. Одним из его идеологов считается и Н.Н. Страхов (1828–1896). Иногда почвенниками называют также А. Григорьева, Лескова, да и Толстого в связи с особой разработкой нравственно-религиозной философии народа. Однако сам Достоевский не вмещался в рамки этой религиозно-психологической и философско-этнографической категории. Русское христианство рассматривалось им апокалиптически, как особая миссия православного народа, суть которой – «спасти человечество и дать новые формы жизни и искусства». Не случайно философское сближение концепции Достоевского и Вл. Соловьева, который вспоминал, что писатель называл апокалиптическую «Жену, облечённую в солнце» (Откр.12;1), Россией, а «дитя», рождаемое Ей, – «новым словом», которое Россия должна сказать миру (см. «Три речи в память Достоевского»). Для религиозных философов начала XX в. Достоевский осознавался как пророк не в метафорическом, а в прямом, духовном смысле слова (см. Н. Бердяев «Откровение о человеке в творчестве Достоевского» или Д.С. Мережковский «Пророк русской революции»), Достоевского можно также считать родоначальником философской критики и публицистики («Дневник писателя» 1873–1876, 1877, 1880–1881), получившей развитие на рубеже XIX–XX вв. в статьях русских религиозных философов.

На рубеже 60—70-х годов начало формироваться новое общественное движение – народничество. Идеологами этого движения стали М.А. Бакунин (1814–1876), П.А. Лавров (1823–1900), П.Н. Ткачев (1844–1885). Народники считали, что радикальное решение всех социальных проблем может быть достигнуто революционным путем и силами самого народа, руководимого интеллигентами-революционерами. Политического результата первое (1874 г.) «хождение в народ» не принесло. Крестьяне часто сами выдавали агитаторов. Однако народничество сыграло важную нравственную роль. Оно было реальным делом служения народу. Второе хождение в народ (1875 г.) получило общий просветительской характер. Земство дало для этого новые возможности. Интеллигенты «пошли в народ», работая врачами и учителями, осваивая народные ремесла.

Самобытной русской идеей стал анархизм Бакунина, который утверждал, что его жизненная цель состоит в том, чтобы быть свободным и освобождать других. Это была уникальная личность, фигура, достойная авантюрно-приключенческого романа. Одержимый стихией личной свободы, он перенес это мироощущение и в свою социальную систему. В книге «Государственность и анархия» (1873) Бакунин доказывал, что любая государственность, монархия или республика, является источником «эксплуатации и деспотизма». Власть развращает человека, делая одних тиранами, других рабами. Он считал, что необходимо бороться не за власть, а за социальные свободы. Государство как система насилия станет ненужной, если хозяином собственности станет сельская община. Мужик, утверждал Бакунин, «социалист по инстинкту», его не надо агитировать, а прямо призывать к бунту. «Учить народ? – спрашивал он, – это глупо. Народ сам лучше нас знает, что ему нужно». Такая «анархия» была своеобразной утопией свободы, нечто похожее на теократию. Но она невозможна без духовного преображения человека. М. Волошин в поэме 1924 г. «Россия» формулирует эту национальную стихию в виде антиномии: «У нас в душе некошеные степи. / Вся наша непашь буйно заросла / Разрыв-травой, быльем да своевольем. / Размахом мысли, дерзостью ума, / Паденьями и взлётами – Бакунин / Наш истый лик отобразил вполне. / В анархии – все творчество России…». Это не разрушение, не беззаконие и не безвластие, а внутреннее духовное освобождение.

В 70—80-е годы сформировалась и народническая критика. Самым крупным её представителем был Н.К. Михайловский (1842 – 1904). Он был одним из редакторов «Отечественных записок» наряду с Некрасовым и Салтыковым-Щедриным. Так, в статье 1875 г. «Десница и шуйца Льва Толстого» (правая и левая рука, метафорически «сила» и «слабость») он доказывал, что сила Толстого в понимании жизни простых людей, их нужд и забот, их правды. Слабость он видел в его философии истории. Социолога и публициста, вероятно, не вдохновляла метафизическая концепция, сложившаяся уже в романе «Война и мир», где русский историософ вводит категорию «духа истории» – нечто похожее на учение Л.Н. Гумилева о «пассионарности» и К. Юнга о «коллективном бессознательном».

В 70-е годы в России возникли крупные революционно-террористические организации. Их предвестием стала «Народная расправа» во главе с С.Г. Нечаевым. После разгрома его группы в марте 1869 г. он бежал за границу, где встречался с Герценом, Огарёвым, сблизился с Бакуниным. Нечаев был человеком «дела». Он написал «Катехизис революционера», для которого не существует никаких нравственных ограничений. «Нравственно для него всё то, – заявлял Нечаев, – что способствует торжеству революции. Безнравственно и преступно всё то, что помешает ему». Название организации, в которую он привлекал и «разбойные элементы» и где он занял место диктатора, говорит за себя. Чтобы проверить бойцов и сплотить организацию, Нечаев приказал убить студента Иванова, не пожелавшего беспрекословно подчиняться вождю. Эти факты имели широкий резонанс в обществе и по-своему отразились в романе Достоевского «Бесы».

В конце 70-х близкие методы проявились и в других организациях. Это были «Земля и воля» (1878–1879 гг.), названная в честь организации 60-х годов, и «Народная воля». Первая ставила целью политическую пропаганду. Так, 6 декабря 1876 г. на площади у Казанского собора в Петербурге была организована массовая демонстрация студентов, курсисток, молодых рабочих. Сначала был отслужен молебен о здравии находящегося в ссылке Чернышевского, а затем перед демонстрантами выступил Плеханов, призывая к борьбе против деспотизма. Рабочий Потапов развернул над толпой красное знамя. Среди активистов организации, которая строилась как партия со своей иерархией и отделениями, были братья Михайловы, В. Фигнер, С. Перовская, Н.Морозов, которые создали непосредственно террористическую группу.

Члены «Народной воли» философскими и художественными вопросами не увлекались. 25 августа 1879 г. Исполнительный комитет организации вынес смертный приговор Александру II, и началась настоящая «охота». Начиная с выстрела Каракозова, на царя было совершено восемь неудачных покушений. Однако император не прятался от опасности. Возможно, он устал от гигантской дистанции, пройденной по пути Великих реформ, всколыхнувших Россию. К этому добавлялись сложные личные отношения с княжной Долгоруковой, ставшей его «гражданской женой», что вызывало осуждение двора и семьи.

Один из образованнейших и гуманных русских царей, воспитанный Жуковским, знавший несколько иностранных языков, изучавший русскую литературу в изложении Плетнёва, искренне интересовавшийся жизнью простых крестьян, объявивший при воцарении амнистию декабристам, завершивший кровавую Крымскую войну, ослабивший действие цензурного комитета, стал жертвой борцов за «справедливость». Царствование, начавшееся «оттепелью», завершилось взрывом на Екатерининском канале.

Литературный и художественный процесс этого насыщенного общественными явлениями и идеями периода в целом отличался стилевым единством. Центральными эстетическими явлениями середины XIX в. стали формирование реализма и тяготение к эпическим художественным формам. Осмысляя русскую литературу середины XIX в., необходимо говорить не о реализме вообще, а об одной из разновидностей реализма, ставшей в это время основной.

Проблеме реализма посвящен специальный раздел учебника «История русской литературы XIX в. 40—60-е годы» под редакцией В.Н. Аношкиной и Л.Д. Громовой. Автор раздела А.А. Демченко, развивая концепцию У.Р. Фохта, выделяет две разновидности реализма: психологический (Пушкин, Лермонтов, Гоголь и др.) и социальный (натуральная школа, писатели-демократы 1860-х годов, народническая беллетристика 1870-х). Сохраняя терминологию Фохта и освобождая концепцию от ряда неточностей (среди которых отмечаются «расширительное наполнение психологического реализма произведениями писателей, выходящих за пределы 1830—1840-х годов и, наоборот, ограничение круга беллетристов социального реализма лишь так называемыми «писателями-социологами»»), – Демченко предлагает обозначить специфику реализма середины XIX в. как «реализма социального».

Действительно, в 50—70-е годы социальная «реальность» стала важным предметом художественного освоения, однако, очевидно, что категория «общества» в значительной мере является абстрактной и как единица мышления оказывается лишь термином социологии. Такой художественной абстракцией были государство, империя, просвещённая монархия в эстетике классицизма.

Художника-реалиста интересовало не само общество, а люди, живые судьбы, личность в системе общественных отношений. Думается, теоретически необоснованно делить реализм на «социальный» и «психологический», ведь основным жанром русской классической литературы стал социально-психологический роман. И реализм как тип художественного мышления, как литературный стиль неизменно являет диалектическое единство «социального» и «психологического» (понимая «психею», «душу», в широком смысле слова – как средоточие человеческой индивидуальности, включающей биологически-телесный, эмоциональный и рациональный уровень, нравственно-философский и мистико-религиозный мир личности, её социальное самосознание и т. п.). К этому прибавляется социально-психологическая уникальность художника и ее стилевое воплощение. Ведь, по известному выражению Бюффона, стиль есть личность.

Стремление индивидуализировать «социальный» реализм прослеживается и в концепции А.А. Демченко. Литературный процесс делится здесь на течения и школы, в основе которых философско-гносеологические ориентиры. Так, оформляется социально-просветительское течение: Герцен, Чернышевский, Некрасов, Салтыков-Щедрин, Слепцов, Н. и Г. Успенские, Решетников, Бажин, Омулевский, Кущевский, Максимов и др. Внутри течения выделяются революционно-демократическая разновидность (Чернышевский, Некрасов, Салтыков-Щедрин, Слепцов, Бажин, Омулевский) и либерально-демократическая (Помяловский, Решетников, Н. Успенскин, Левитов, Благовещенский, Гире, Шеллер-Михайлов, Мордовцев и др.). Им противопоставляются произведения так называемой антинигилистической литературы: Писемский «Взбаламученное море», Крестовский «Панургово стадо», Клюшников «Марево». По мысли А.А. Демченко, это была «вторичная, «теневая» литература», использовавшая сюжеты «с очернительскими целями». Думается, оценочные термины социологического типа в классификации реализма неточны. Какой же это тип реализма – «очернительский»? Тогда в одну группу с этими художественно второстепенными текстами попадают «На ножах» Лескова, «Бесы» Достоевского, «Обрыв» Гончарова?

Вероятно, осмысляя литературный процесс в рамках реалистической эстетики, можно исходить из типологии художественного пространства, говорить о типе самой художественной реальности, способе художественной манипуляции с действительностью, форме эстетической трансформации реальности, ее художественно-словесной разновидности. Тогда «социально-просветительско-рационалистическое» течение окажется публицистическим, ведь автор здесь не постигает действительность, а доказывает свою готовую общественно-политическую позицию средствами искусства. Публицистический стиль в реализме изначально субъективен, «идеален», по определению Белинского, и потому далеко не всегда объективно реалистичен. Показателен пример из «Дневника писателя» Достоевского, где писатель-психолог ставит под сомнение знаменитый эпизод из главы «Княгиня Волконская» поэмы «Русские женщины», в котором жена декабриста, увидев мужа, целует его цепи. Достоевский замечает, что женщина никогда так не поступит и поцелует сначала мужа, а уж потом (если появится такое желание) – цепи. Публицистически яркая сцена казалась критику реалистически недостоверной.

Тогда и стиль Салтыкова-Щедрина («Сказки», «История одного города»), по сути лишь условно-реалистический, может быть назван гротескно-фантастическим, а не «просветительским». Черты публицистического стиля присутствуют и в названных романах Лескова и Достоевского, которые выдвигают свою, точнее традиционную нравственно-философскую систему восприятия современных общественных явлений.

В рамках социального реализма А.А. Демченко говорит также о литературных школах (в точном смысле слово «школа» – это более позднее явление. Школой был, пожалуй, лишь акмеизм Гумилева). В литературном процессе XIX в., вероятно, можно говорить о подражании, ученичестве, эстетической близости членов группы. По существу, такими «школами» были крупные художественные журналы и их идейные руководители. Например, «Отечественные записки» времен Белинского или «Современник» Некрасова, который сам в творчестве далеко выходил за рамки социологической концепции Чернышевского, и именно он своим талантом привлекал единомышленников-реалистов.

Демченко выделяет в литературном процессе «школу Чернышевского» («Трудное время» В.Слепцова, «Степан Рулев» Н. Бажина, «Шаг за шагом» И. Омулевского и др.); «этнографическую школу» (родоначальник В. Даль, «Плотничья артель» А. Писемского, «Дедушка Поликарп» П. Мельникова-Печерского; «Рассказы. Две части» Н. Успенского, «Подлиповцы. Этнографические очерки из жизни бурлаков» Ф. Решетникова и др.); «некрасовскую школу» (Н. Михайлов, А. Плещеев, Л. Трефолев, И. Никитин, Н. Добролюбов, В. Курочкин, Д. Минаев и др.).

Кроме просветительского реализма, в социальном реализме принято выделять социально-психологическое течение. Собственно, это и есть русский классический реализм. Это произведения Тургенева, Гончарова, Островского. Сюда же относят романы Писемского «Тысяча душ» и Лескова «Некуда». Особое место отводится «школе Островского».

Третьим течением реализма становится социально-этическое (или этико-психологическое) течение. Его сформировали своими произведениями Толстой, Достоевский, Писемский (как автор романа «Масоны», 1880), Лесков (произведения о «праведниках» 1870—1880-х годов – «Однодум», «Запечатлённый ангел», «Очарованный странник»). Точнее это направление можно назвать социально-философским. Названные писатели действительно руководствовались этическими целями, но отнюдь не были морализаторами, а художество не смешивали с дидактикой. Они обнажали душевные бездны. Их откровения о человеке поражают не столько этической оценкой, а пьянящей диалектикой «двух бездн», если угодно, эстетическим «аморализмом» познания. Писателей интересовала человеческая личность как многоуровневая система. Бердяев называл романы Достоевского антропологическими экспериментами. А сквозной экзистенциальной темой Толстого становится смерть. Социальные факторы отступали здесь на второй план, вернее были лишь средой актуализации личности. В XXI в. многие социальные проблемы

XIX столетия кажутся наивными, исторически неактуальными, но философско-психологический уровень бытия не теряет своей значимости по определению. В этой связи художественную действительность такого типа более точно назвать философско-психологической. Как особый уровень реальности здесь раскрываются «внерассудочная» реальность мира «идей», бессознательное и мистико-религиозная реальность, передающая опыт сверхестественного. Такой реализм, по сути, становится мифологическим (религиозно-мистическая тема у Достоевского, ми фологема человеческой души и Души Природы у Тютчева).

Таким образом, придерживаясь той или иной классификации и типологии реализма, следует исходить не из абстрактно-теоретических построений и уж тем более не из социологии, а из сложных представлений о многоуровневой реальности, преломляющейся в мире личности. Именно она художественно воплощается в отдельном тексте или творчестве писателя в целом. Здесь могут возникать новые смысловые и стилевые сцепления. Художественный реализм прекрасен как раз многообразием восприятия и воплощения единой реальности.

Традиционный термин «критический реализм» также не отвечает современным представлениям о художественной реальности. Как известно, он возник в терминологии советского периода, чтобы отграничить новый «социалистический» от старого «критического» реализма, который, по сути, был тем же публицистическим (синтезом реализма, классицизма и романтизма). Реализм XIX в. в целом может быть назван аналитическим. Таким образом, эволюция художественного стиля в литературном процессе менялась от «дагерротинирования» (фотографирования) реальности в «натуральной школе» через публицистический реализм к реализму социально-философскому и философско-психологическому.

Человеческая личность как совокупность общественных явлений и как уникальный философско-психологический мир, художественно запечатленная реализмом, раскрывается и в других видах искусства. Необыкновенную популярность обретает театр. Основными центрами театральной жизни стали Малый в Москве и Александринский в Петербурге театры. Малый театр, связанный с творчеством Островского, стал выдающимся явлением русской реалистической эстетики.

Реализм затронул даже такую «идеальную» сферу искусства, как музыка. Творческое объединение М.П. Мусоргского (1839–1881), Ц.А. Кюи (1835–1918), А.П. Бородина (1833–1887), Н.А. Римского-Корсакова (1844–1908), названное «могучей кучкой», стремилось передать в музыке «правду жизни». Композиторы широко использовали фольклор, тяготели к историко-эпическим сюжетам и способствовали утверждению жанра народно-музыкальной драмы («Борис Годунов», «Хованщина» Мусоргского). Выдающиеся достижения в музыке второй половины XIX в. связаны с творчеством П.И.Чайковского (1840–1893). Кроме сказочно-легендарных балетных сюжетов («Лебединое озеро», «Спящая красавица», «Щелкунчик»), он активно использовал литературные образы – оперы «Евгений Онегин», «Пиковая дама», романсы на стихи русских поэтов. Музыкальный цикл «Времена года» стал своеобразным продолжением реалистической пейзажной живописи.

В живописи второй половины столетия также закрепляется и достигает высочайшего уровня реалистическая манера письма. Уход из Академии 14 «протестантов» во главе с И.Н. Крамским (1837–1887) и создание свободной «Артели художников», а затем «Товарищества передвижников художественных выставок» (1871) стали предпосылкой к созданию нового направления в живописи. Работая в разных жанрах – от бытового до исторического и пейзажного – художники запечатлели картины действительности в тончайших деталях и оттенках изобразительности. Появляются и современные социальные мотивы – «Курсистка», «Студент», «Кочегар» Н.А. Ярошенко (1848–1898). Отличительной особенностью портрета передвижников стали психологический реализм и идейность. Пейзажи Ф.А. Васильева (1850–1873), И.И. Шишкина (1832–1898), И.И. Левитана (1860–1900), А.К. Саврасова (1830–1897) отличались особым лиризмом, игрой света и форм природы.

Широкий резонанс имело творчество И.Е. Репина (1844–1930). Подобно писателям, художников кисти привлекали человеческие характеры, социальные ситуации, картины природы. Его знаменитая картина «Бурлаки на Волге» (1873) перекликается по силе и глубине с близким решением народной темы у Некрасова. Шедевры реалистической живописи были сродни откровениям писателей-реалистов.

Кроме общих эстетических, стилевых явлений, литературный процесс 50—70-х годов определялся проблемно-тематическим единством. Центральными темами стали социальная справедливость («Сорока-воровка» Герцена, лирика Некрасова); жизнь народа («Записки охотника» Тургенева, лирика Некрасова, произведения Лескова); поиски «героя времени» (романы Тургенева, Гончарова), появление «нового» человека, буржуазного дельца, с одной стороны, и разночинца-революционера, с другой («Обыкновенная история», «Обломов» Гончарова, «Накануне», «Отцы и дети» Тургенева, «Что делать?» Чернышевского, «Бесприданница» Островского); философско-психологические вопросы (религиозные произведения Лескова, «Война и мир» Толстого, романы Достоевского), судьба женщины, семейные проблемы (драмы Островского, «Анна Каренина» Толстого, «Обрыв» Гончарова).

Полемизируя с писателями социального направления, Достоевский в «Дневнике писателя» с вызовом заявлял, что главной общественной проблемой современности является проблема бессмертия человеческой души. От её решения зависит решение и всех остальных проблем.

В поэзии к этому кругу проблем добавлялось противопоставление социально-публицистического, гражданского направления во главе с Некрасовым и «чистого искусства»; Тютчев, Фет, А. Григорьев, А. Майков, Полонский. В этом условном делении продолжалась полемика о цели литературы и её общественной роли, начатая ещё в творчестве Ломоносова и литературно оформившаяся в стихотворении Пушкина «Поэт и толпа».

Главным литературным жанром в прозе становится роман. Крупная эпическая форма позволяла с максимальной полнотой изобразить реальность: как социальную, так и философско-психологическую. Русская литература энергично проходит путь от очерка и новеллы к художественному обобщению жизни в рамках одного произведения. В «Записках охотника» Тургенева, «Севастопольских рассказах» Толстого, «Губернских очерках» Салтыкова-Щедрина, «Записках из Мёртвого дома» Достоевского формировалась универсальная для середины века эстетическая модель. Романы Тургенева, Гончарова, Чернышевского, Достоевского, Толстого, «хроники» и романы Лескова создали своеобразный реалистический художественный эпос, в котором запечатлелась русская душа, жизнь русского общества (или гротескный антиэпос «Истории одного города» Салтыкова– Щедрина).

При этом сами романы в рамках периода и в эволюции отдельного писателя объединялись в ещё более объёмные художественные образования. Например, литературная полемика Достоевского с Чернышевским: «Что делать?», с одной стороны, и «Записки из подполья», «Преступление и наказание», «Бесы», с другой. Главные романы самого Достоевского по аналогии с Библией иногда называют «великим пятикнижием». Также органично развивалось единое «романное» пространство у Гончарова («Обыкновенная история», «Обломов», «Обрыв» составляют своеобразную «трилогию») и Тургенева. Писатели-реалисты как будто творили некий общий «метатекст».

Эпические тенденции развиваются и в поэзии. Многие реалистические стихотворения Некрасова строятся по эпическим принципам. В них есть система героев, сюжет, лирический монолог поэта приобретает повествовательность («Размышления у парадного подъезда», «Железная дорога», «Родина» и др.). Поэмы «Мороз, Красный нос», «Русские женщины» формируют лиро-эпический образ русской судьбы, через скрытое олицетворение, персонификацию Родины как женщины – судьбы самой России. Незавершенная из-за смерти художника поэма-эпопея «Кому на Руси жить хорошо» заслуженно считается ярчайшим образцом русского «лирического эпоса». Близкий художественный масштаб лирического произведения появляется лишь в поэзии Серебряного века в жанре «книги стихотворений» (трехтомная лирическая «трилогия» А. Блока).

Тяготение к эпическому наблюдается даже в драме. Пьесы Островского объединяются в тематические группы, в результате чего воспринимаются как специфическое («репертуарное?», в рамках одной сцены) образное пространство эпического типа. Например, «трилогия» о Бальзаминове: «Праздничный сон – до обеда», «Свои собаки грызутся – чужая не приставай», «За чем пойдешь, то и найдешь». Вообще, мир купечества и мещанства раскрывается у Островского как пестрое, но единое художественное целое.

Многообразие и богатство русской реалистической литературы по праву делает её классической. Сформированная временем, она выходит за рамки социокультурного периода и становится уникальным эстетическим явлением мирового художественного пространства, созданного искусством слова.

Литература

Бердяев Н.А. Русская идея. Самопознание: Сочинения. М., 1997.

Гачев Г. Русская дума. Портреты русских мыслителей. М., 1991.

Егоров Б.Ф. Борьба эстетических идей в России 1860-х гт. Л., 1991.

Зеньковский В.В. История русской философии: В 2 т. Л., 1991.

История России XIX – начала XX вв. М., 1998.

Теория литературы: В 4 т. Том 4. Литературный процесс. М., 2001.

Проза

Развитие прозы 50-70-х годов проходило на волне общественного подъёма. На первый план выдвигается тема социального обличения. Родоначальником этого «демократического» литературного направления стал М.Е. Салтыков-Щедрин со своими «Губернскими очерками» (1856). Типологически такая проза была близка «физиологическим очеркам» 40-х годов, но, кроме натуралистической точности в описании «социальных язв» и общего демократизма стиля, произведения писателей (вероятно, под влиянием социально-психологического романа) приобретали большую аналитичность. Поэтика очерка отличалась «этнографическим» колоритом, который сменил «познавательную» публицистическую направленность. Автор стремился вступить в прямой диалог с читателем. Его присутствие выражалось в системе комментариев и оценке изображаемой реальности.

В такой жанровой форме строились «Очерки бурсы» Н.Г. Помяловского (1862–1863), «Очерки народного быта» Н.В. Успенского (1858–1862), «Очерки московских нравов» А.И. Левитова. Очерковая стилистика была присуща и другим жанрам. Например, «Письма об Осташкове» В.А. Слепцова (1862–1863) или повесть Ф.М. Решетникова «Подлиповцы» (1864), которую сопровождал подзаголовок «Этнографический очерк».

Путь от традиций «натуральной школы» к социально-психологическому реализму проделал в 60-е годы Г.И.Успенский. Этнографическая фактография его произведений начала 60-х годов – «Народное гулянье в Всесвятском», «В деревне», «Сторона наша убогая» – сменяется аналитическим углублением в социальную психологию народа – цикл «Разоренье» (1868–1871).

Кроме очерков, в 50—70-е годы развиваются и крупные эпические формы. Социально-психологический роман стремился художественно освоить появление новых человеческих характеров и судеб. Тип «липшего человека» с его рефлексией и социальной апатией сменяет фигура «нового человека» – деятеля, обычно разночинца по происхождению. Показательна эволюция героев в романах Тургенева: умный, но социально слабый, нерешительный в любви Рудин; деятельный, но «отвлекающийся» на любовь и одинокий Лаврецкий; участник национально-освободительного движения Инсаров, не разделявший любовь и борьбу; отрицающий любовь нигилист-«революционер», разночинец Базаров.

Новый герой «времени» изображается также в произведениях Н.Г. Помяловского «Мещанское счастье» и «Молотов». Социально не состоявшегося дворянина и «успешного» в социальном отношении разночинца противопоставляет в своем романе «Обломов» И.А. Гончаров. Социально-психологическое задание написать произведение о «новых» людях определило публицистический и сентиментально-дидактический пафос романа Чернышевского «Что делать?»

Аналитической реакцией на новые идеи и художественные типы стали так называемые «антинигилистические» романы. Этим социально-философским термином принято определять специфику таких значительных произведений, как «Взбаламученное море» (1863) А.Ф. Писемского, «Некуда» (1864), «Обойденные» (1865), «На ножах» (1871) Н.С. Лескова, «Бесы» (1871) Ф.М. Достоевского. Конечно, круг нравственно-философских и психологических проблем, затронутых этими писателями, выходит за рамки социального явления, каким стал «нигилизм» в 60-е годы. От социально-революционной действительности они поднимались до уровня глубоких философских и психологических обобщений, противопоставляя тезис о том, что «среда заела», противоположному – среда определяет характер. Корни социальной психологии кроются в самой личности. Вообще, проблема нигилизма лишь на поверхности является социальной. Уже Лесков в романе «На ножах» противопоставлял честный и великодушный «нигилизм» майора Форова и «негилизм» (от «гиль» – вздор, чепуха) негодяя и преступника Горданова.

В своей ноуменальной глубине нигилизм является сатанизмом. Грань между двумя явлениями очень тонкая: нигилизм отрицает ради утверждения, а сатанизм утверждает само отрицание. В «Бесах» Достоевского нигилизм становится не социальным, а духовным, почти мистическим явлением, превращается в сатанизм. Достаточно указать на такие сложные, «фантастаческие» характеры, как Ставрогип («стаурос» по-греч. крест) или Верховенский.

К кругу подобных произведений о «новых людях» следует отнести и «Преступление и наказание» (1866), ведь в руках Раскольникова тот самый «топор», к которому звала народную Русь революционная пропаганда. А «бред» бывшего студента, ставшего философствующим убийцей, о «трихинах», вселяющихся в тела людей и делающих их «бесноватыми», в начале XX в. был воспринят как пророчество о грядущей русской революции. По сравнению с ней социальная борьба века XIX (даже терроризм) кажется лишь опасной романтической игрой. Достоевскому ли было не знать, к чему приводит эгоцентрическое самоутверждение революционера, стремящегося к социальной справедливости? Не случайно, полемизируя с писателями социального направления, Достоевский в «Дневнике писателя» с вызовом заявлял, что главной общественной проблемой современности является проблема бессмертия души, от решения которой зависит решение всех остальных общественных вопросов.

Попытка понять соотношение роли личности и массы, постичь подлинный «дух истории», таинственные силы, управляющие движением общества, сформировала и концепцию романа-эпопеи Л.Н. Толстого «Война и мир» (1863–1869), которую сам писатель определил как «мысль народную». Замысел написать роман о революционере-декабристе в итоге перерос в художественное откровение о русской душе в её становлении и развитии – между экзистенциальными безднами любви и смерти.

Таким образом, заявленная на фоне демократического подъема социальная тема 60-х изначально приобретает в литературе более глубокое содержание. В ней раскрываются не только общественно-политические явления, но и мир человека в его диалектическом, философско-психологическом, экзистенциальном становлении.

А.Ф. Писемский (1821–1881)

Алексей Феофилактович Писемский родился в небогатой дворянской семье, что, вероятно, предопределило его демократические взгляды. Учился в Костромской гимназии и с 1840 г. в Московском университете на математическом отделении. В студенческие годы увлекался романтическим искусством, но затем заинтересовался творчеством Гоголя и литературоведческими идеями Белинского, что определило его тяготение к реалистической эстетике. После окончания университета в 1844 г. несколько лет служил чиновником в Костроме. В 1854 г. вышел в отставку и переехал в Петербург. Литературный дебют писателя состоялся в 1848 г. рассказом «Нина», но настоящую известность он получает после публикации повести «Тюфяк» в 1850 г. Произведение было напечатано в погодинском «Москвитянине», и на волне формирования в литературе реалистического стиля творчество Писемского было поставлено в один ряд с Гончаровым, Тургеневым, Островским.

Эстетические установки сблизили Писемского с так называемой молодой редакцией журнала Погодина (Островский, А. Григорьев) и кругом писателей, объединявшихся вокруг «Отечественных записок», отсюда его генетическое родство с принципами «натуральной школы». Первые произведения Писемского посвящались изображению среднедворянского круга. Хорошо известная писателю среда получала разоблачительную оценку. Как сторонник неприглядной правды жизни, он разрушал поэтическое очарование дворянской усадьбы, полемизируя с Тургеневым и Л. Толстым. Таковы его романы «Боярщина» (1846,1858) и «Богатый жених» (1851), повести «Тюфяк», «Брак по страсти», «М-r Батманов» (1852), рассказы «Комик» (1851), «Фанфарон» (1854), «Старая барыня» (1857).

В духе «физиологических очерков» Писемский сосредоточил внимание на будничной, однообразной жизни среднего человека. По мысли писателя, в этом мире нет ни настоящей родственной близости, ни возвышенной любви. Полемизируя с Лермонтовым и Тургеневым, Писемский развенчивает тип «лишнего человека» с его исключительностью. Критик-нигилист Писарев отмечал, что образ Бахтиярова в «Тюфяке» воспринимался как своеобразная карикатура на Печорина, а Эльчанинов из «Боярщины» и Шамилов из «Богатого жениха» типологически близки характеру Рудина, но при этом снижены до заурядности.

В традициях «натуральной школы» Писемский разрабатывал также тему «маленького человека». Ей посвящен рассказ «Старческий грех» (1861), где изображается катастрофическая судьба мелкого чиновника Иосифа Ферапонтова. Всю жизнь он был честным незаметным тружеником, но растратил казенные деньги из-за любви к молоденькой, но ловкой авантюристке. Судьба женщины в современном обществе разрабатывалась также и в других произведениях писателя. Среди них – роман «Боярщина», повести «Тюфяк», «Брак по страсти» и др.

В 50—60-е годы появляется ряд произведений о народной жизни. Героями их становятся простые труженики, крестьяне. Это «Питерщик» (1852), «Леший» (1853), «Плотничья артель» (1855), «Батька» (1861). Стилистика рассказов и повестей этого направления отличалась натуралистической суровостью, жёсткостью, что сближает писателя дворянского происхождения с творчеством разночинцев-демократов: Успенского, Решетникова, Слепцова, Левитова и др. Писемский уходит от упрощенного противопоставления: «барин – мужик», ставшего литературным штампом, и изображает сложные отношения в самой народной среде. Таковы «Плотничья артель», «Батька». Сложные межличностные и социальные отношения раскрываются писателем и в его драматургии (пьеса «Горькая судьбина», 1859).

В 1857–1860 гг. Писемский создал цикл очерков, связанных с этнографической экспедицией в Астрахань. Очерки публиковались в «Морском сборнике» и «Библиотеке для чтения». Произведения посвящались изображению быта рыбаков и моряков. Среди них «Астрахань», «Бирючья коса», «Баку». Отдельные очерки были собственно этнографическими: «Татары», «Астраханские армяне», «Калмыки». Журнальные публикации были затем объединены в общий цикл «Путевые очерки».

Признанным шедевром прозы Писемского конца 50-х годов стал роман «Тысяча душ». Он был опубликован в журнале «Отечественные записки» в 1858 г. В отличие от «натуралистически» стихийных в композиционном отношении произведений, этот роман выстроен в классической форме. В центре повествования судьба главного героя – Калиновича. Развиваются две сюжетные линии – история служебной карьеры главного героя и его отношения с Настенькой. Так же, как другие русские романисты этого времени, Писемский подчеркивает важность активности человека в общественной сфере и личных отношениях. С другой стороны, писатель выступает против рассудочного практицизма, делающего человека бездушным и циничным. Калинович беден, но полон честолюбивых целей. После окончания Московского университета он становится чиновником. Стремление сделать карьеру делает его эгоцентричным. Ради самоутверждения он не брезгует сомнительными средствами.

Судьба героя – это своеобразное осуществление планов грибоедовского Молчалина. После службы в провинции он переезжает в Петербург, выгодно женится, добивается положения вице-губернатора и, наконец, становится губернатором. Получив власть, Калинович начинает бороться со злоупотреблениями, но при этом действует деспотически, вопреки законам. По мысли писателя, социальная активность героя становится проявлением борьбы за существование, за самоутверждение. Им руководят не высокие идеалы, а карьеризм. Главным социальным вопросом произведения становится конфликт между стремлением к честной практической деятельности и косной, мертвенной бюрократической системой государственной власти. Крах деятельности Калиновича как губернатора подчеркивал иллюзорность надежд той части русской интеллигенции, которая ожидала обновления жизни «сверху».

Любовь Калиновича и Настеньки основана на тесном духовном родстве. Герой находит в ней не только любящую женщину, но и единомышленницу. Этот идеал был близок многим руссьсим писателям и выразился также в произведениях Тургенева, например, в образе Елены Стаховой из романа «Накануне». Настенька сочувствует общественным взглядам Калиновича, его литературным симпатиям, и писатель передает сложный, психологически богатый мир отношений между мужчиной и женщиной. С другой стороны, в истории брака Калиновича с Полиной раскрывается неравная борьба главного героя с дворянским обществом, противостояние которому требовало не приспособления, а иного, революционного отношения к жизни.

Роман интересен и своеобразным бытописательским содержанием. Писатель изображает жизнь русской провинции, представленной образами таких колоритных героев, как смотритель уездного училища Годнев, учитель-пьяница Экзерхатов, ленивый сторож Терка, склонный к философским построениям подрядчик Папушкин, князь Раменский и др. Стилистически роман привлекает добротной реалистической прозой и важен не только с проблемно-тематической, но и художественной точки зрения.

Кроме художественной прозы, в начале 60-х годов Писемский создавал публицистические фельетоны. С 1857 г., вместе с А.В. Дружининым он редактировал «Библиотеку для чтения», где в 1861 г. публикует серию произведений под общим названием «Мысли, чувства, воззрения, наружность и краткая биография статского советника Салатушки». В том же году выходит еще цикл фельетонов за подписью «Никиты Безрылова». Стилистика этих текстов чем-то напоминает журналистику XVIII в. Грубые выпады против революционно-демократической публицистики «Искры» и «Современника» привели к тому, что B.C. Курочкин и Н. А. Степанов вызвали Писемского на дуэль, но она не состоялась.

В 1862 г., оставив работу в «Библиотеке для чтения», писатель уехал за границу. Он побывал в Лондоне у Герцена, надеясь получить поддержку в борьбе против революционно-демократических журналов. Вернувшись в Россию, Писемский продолжил эту борьбу на страницах своего романа «Взбаламученное море» (1863). Изобразив представителей разных сословий этого «взбаламученного» времени, писатель отдавал предпочтение идеалу национальной самобытности, «здравому смыслу» русского характера, который не потерялся в сложной общественной обстановке 60-х годов. Остальные идеи Писемский считал временными и искусственными.

В 60-е годы Писемский продолжает активную литературную работу, создаёт пьесы и романы: «Люди сороковых годов» (1869), «В водовороте» (1871), «Мещане» (1877), «Масоны» (1880). Произведения посвящены краху иллюзий, однако в романе «Люди сороковых годов», в образе автобиографического героя Вихрова, раскрывается человек, который стремится бороться со злом и как чиновник, и как писатель. Анализируя различные идеалы, писатель приходит к главному выводу о том, что в современной действительности даже лучшие люди лишены опыта живой реальности. Стремясь создать положительный характер,

Писемский всё-таки подчёркивает, что герой-идеалист, порождённый дворянской культурой, исторически несостоятелен. В отличие от Л. Толстого, Достоевского, Лескова, сосредоточенных на идее нравственного возрождения человека, Писемский, как «идеалист сороковых годов», большую надежду возлагал на практическую деятельность, но основать её на справедливых, разумных началах не удавалось. Так, в «Масонах» бескорыстный борец за справедливость Марфин терпит поражение, а разбогатевший преступник Тулузов побеждает. С другой стороны, возвышенный характер масона Марфина обозначал иной, внутренний путь борьбы со злом, и это сближало концепцию романа с творчеством писателей религиозно-философского направления. Для самого писателя такой «практической» деятельностью была прежде всего литература. Разоблачая современную действительность, в 1865 г. Писемский создал цикл рассказов «Лгуны», в котором высмеял нравы и образ жизни дворянского общества.

Художественное мастерство Писемского определяется убедительным реалистическим жизнеподобием. Верный жизненной правде, он тяготел к натурализму французского типа. Это наполняет мир его произведений множеством изобразительных подробностей, деталями быта, побочными сюжетными линиями, большим количеством действующих лиц. Отчасти это сближает его стилевую манеру с творчеством Лескова, но философски и психологически Писемский тяготел не к художественной «влюбленности» в жизнь, а к скептицизму и рационализму в построении образного пространства.

Литература

Писемский А.Ф. Полное собрание сочинений: В 24 т. Пб.; М., 1895–1896.

Писемский А.Ф. Собрание сочинений: В 9 т. М., 1959.

Видуэцкая И.П. Писемский //Развитие реализма в русской литературе. М., 1973. Т. 2. Кн. 1.

ЕрёминМ.П. А.Ф. Писемский // А.Ф. Писемский. Сочинения: В 3 т. М., 1956. Т. 1.

Могиляпский А.П. Писемский: жизнь и творчество. Л., 1991.

Плеханов С.Н. Писемский. М., 1988.

Н.В. Успенский (1837–1889)

Николай Васильевич Успенский был первым, выступившим в печати представителем новой разночинской, демократической прозы. Он быстро становится известным литературной общественности, и уже в 1860 г. Добролюбов рекомендует включить его «Очерки из народного быта» в хрестоматию для юношества. Отмечая значение Успенского для современности, Достоевский писал, что после Островского, Тургенева, Писемского и Толстого художник едва ли не первым выразил не новую мысль «высших классов общества о народе», а точку зрения самих народных масс. В этом редком случае оценка Достоевского совпадала с оценкой Чернышевского, отметившего, что Успенский первым рассказал «о народе правду без всяких прикрас». Как и у всякого первооткрывателя, судьба писателя сложилась трудно и противоречиво.

Двоюродный брат Г. И. Успенского, Н.В. Успенский происходил из семьи сельского священника. Как и его братья, он учился в Тульской духовной семинарии, вполне усвоив разрушающий живую личность бурсацкий дух. Не закончив семинарии, Успенский поступает в Медико-хирургическую академию. В это же время, в 1857 г., на страницах журнала «Сын отечества?» появляются его рассказы «Старуха» и «Крестины». В январе 1858 г. писатель знакомится с Некрасовым и становится штатным сотрудником «Современника»; публикует рассказы «Поросёнок», «Хорошее житьё», «Сцены из сельского праздника», «Грушка», «Змей». В том же году при поддержке Некрасова Успенский уходит из медицинской академии и поступает в Петербургский университет, на историко-филологическое отделение, продолжая активно публиковаться в «Современнике?». В 1859 г. выходят его рассказы «Ночь под светлый день», «Сельская аптека», «Бобыль», «Деревенские сцены» и др. В 1860 г. печатаются рассказы «Деревенская газета», «Вечер», «Обоз». К 1861 г. писатель подготовил книгу «Рассказы Н.В. Успенского», ставшую событием в литературной жизни и сделавшую ему имя.

По совету и при поддержке Некрасова, вероятно стремившегося обогатить эстетический кругозор Успенского, писатель совершает путешествие в Европу. Он побывал в Италии и Швейцарии, жил в Париже. Вернувшись в 1861 г. в Россию, Успенский неожиданно порывает с редакцией «Современника», в то время как на страницах журнала была опубликована концептуальная статья Чернышевского «Не начало ли перемены?» о книге «Рассказы Н.В. Успенского».

Писатель вообще имел трудный характер. Близкие отношения с людьми, всячески поддерживавшими его, обычно заканчивались скандалом и разрывом. Так было и с Л.Н. Толстым, у которого одно время он работал учителем русского языка в Яснополянской школе. Переехав в Спасское-Лутовиново к Тургеневу, Успенский вскоре вступает в тяжбу и с ним. Писатели-дворяне, возможно испытывая чувство сословной вины, стремились поддержать талантливого выходца из народа, но его как будто раздражало это покровительство. Просыпались своеобразная сословная гордыня, ничем не обусловленная классовая неприязнь, основанная на инстинктивном презрении простолюдина к самоуверенным и снисходительным «господам».

В 70-е годы литературная слава Успенского ослабевает. Он продолжает публиковаться, но всё меньше. Его книги, собрания сочинений (1871,1872,1875,1883) не имеют былого успеха, не распродаются. Критика обходит его вниманием или резко осуждает. Народническое направление упрекало писателя в безразличии к судьбе изображённого крестьянства или в откровенной клевете на мужика. Сочувственная оценка творчества Успенского появляется лишь в статье Н.К. Михайловского «Сочинения Н.В. Успенского», напечатанной в «Отечественных записках» в 1877 г.

Финал жизни писателя трагичен. С 1884 г. Успенский вместе с малолетней дочерью бродяжничает по Руси. К этому добавлялась постоянная нужда и пьянство. Чтобы прокормиться, он играет на гармони и рассказывает в трактирах и ночлежках биографии знаменитых русских писателей. В его изложении эти истории приобретали скандальные, уничижительные черты. В 1888 г. в юмористическом журнале «Развлечение», а затем отдельным изданием появляются его воспоминания о Л. Толстом, Некрасове, Тургеневе, Слепцове, Левитове, Григоровиче, Помяловском, Г. Успенском, написанные в духе бульварной литературы, этакой «желтой прессы» XIX в. Публикации вызвали протест литературной общественности. Не хватало лишь собственной биографии в таком же роде. В ночь на 21 октября 1889 г. Успенский покончил жизнь самоубийством, перерезав себе горло перочинным ножом.

Самобытный художественный мир Н.В. Успенского сформировался уже в сборнике 1861 г. Критика отметила умение писателя раскрывать характерные черты народной жизни, крестьянской психологии, сохраняя при этом фотографическую объективность. Отдельные рассказы становились как бы окнами в иной мир, окружающий повсеместно, но заново показанный изнутри. Так, в рассказе «Ужин» изображалась нищета мужицкой жизни; в рассказе «Змей» – суеверие и темнота крестьянства; пьянство и деградация личности – в рассказе «Хорошее житье»; роковая, беспросветная жестокость – в рассказе «Так на роду написано». Грубость, воровство, патологическая тупость изображаются в рассказах «Сцены из сельского праздника», «Грушка». Для революционно-демократической критики и публицистики и, прежде всего, для Чернышевского, произведения Успенского были своеобразными свидетельствами того, что крестьянство доведено до крайней степени нищеты и нужен лишь сигнал извне, чтобы вспыхнула народная революция.

Сквозной темой произведений становится бесправие и несправедливость по отношению к простому народу со стороны разного рода «господ». Таковы рассказы «Поросёнок», «Проезжий», «На пути» и многие другие. Даже природа, воспетая в гениальных полотнах русских пейзажистов второй половины XIX в., передает в мире Успенского мрачное, тоскливое состояние души – рассказы «Ночь под светлый праздник», «Зимний вечер».

После разрыва с редакцией «Современника» Успенский сохранил верность своим темам и художественной манере. Кроме реалистического изображения народной жизни, у него появляются произведения, затрагивающие мир других сословий пореформенной России. Так, в 1866 г. в журнале «Отечественные записки» была опубликована повесть «Федор Петрович», где изображались деревенские «капиталисты». Их характеры, запечатленные так же точно, как и мужицкие, получали разоблачительное содержание. И здесь «неприкрытая правда» говорила сама за себя. Писатель показал, что на смену теряющим власть и богатство помещикам приходят кабатчики, кулаки, которые становятся новыми хозяевами деревни. С сатирической наглядностью, минуя характерный для эстетики гротеск, в повести 1870 г. «Издалека и вблизи» писатель создает типические образы русских дворян. Потерявшие почву под ногами, они увлекаются интеллигентским прожектёрством, утопическими формами «улучшения» жизни на «книжный» лад. Эта исторически осуществившаяся маниловщина подчеркивала, что дворяне никогда и не были подлинными созидателями прогресса.

Почти в духе сентиментализма, опять-таки заключенного в самой реальности, написана повесть из жизни крестьян 1871 г. «Егорка-пастух». В ней рассказана история любви двух крестьянских сердец, которая обернулась настоящей трагедией. Причиной этому послужили чиновничье равнодушие и грубая бесчувственность деревенского «мира». Выдвижение на первый план личностной, нравственно-психологической проблематики выходило за рамки нейтрального очеркового объективизма.

Стилевое своеобразие прозы Н. Успенского принято связывать с явлением «бесстрастности». В то же время Достоевский указывал на мнимую бесстрастность, на бесстрастность как стилевой прием. «С виду его рассказ как будто бесстрастен, – отмечает писатель-психолог, – г-н Успенский никого не хвалит, видно, что и не хочет хвалить; не выставляет на вид хороших сторон народа и не меряет их на известные, общепринятые и выжитые цивилизацией мерочки добродетели. Не бранит за зло, даже как будто и не сердится, не возмущается». Однако Достоевский подчеркивает «мнимость» этой бесстрастности, он отмечает, что вывод Успенский предлагает сделать самому читателю. А главным пафосом его творчества считает то, что художник, создающий «дагерротипы» (фотографии) действительности, – любит народ не за какие-то достоинства, а таким, каков он есть.

Эта психологическая черта лишала произведения Успенского ложного пафоса идеализации народа. Как художник-реалист он смело вводит натуралистические, «бесстыдные» детали, использует просторечие, диалектизмы, разговорные обороты, что предваряет сказовую манеру Лескова, ставшую выражением национальной психологии. Жёсткий реализм Успенского формировал поэтику «деревенской прозы» А.П. Чехова («Мужики» и др.) и произведений о народе И.А. Бунина («Деревня» и др.). Поэтому его творчество выходит за рамки демократического направления литературы 1860-х годов и оказывается самобытным явлением русского реализма в целом.

Литература

Успенский Н.В. Повести, рассказы и очерки: Б 4 т. М., 1883.

Успенский Н.В. Повести и рассказы. Тула, 1986.

Бунин И.А. К будущей биографии Н.В. Успенского //Собр. соч. М., 1967. Т. 9. С. 496–501.

Покусаев Е. Вступительная статья // Н. Успенский. Повести, рассказы и очерки. М., 1957.

Чуковский К.И. Николай Успенский, его жизнь и творчество // К.И. Чуковский. Люди и книги. М., 1958.

Н.Г. Помяловский (1835–1863)

По происхождению Николай Герасимович Помяловский был типичным разночинцем

1860-х. Он происходил из семьи священника и в восемь лет был отдан в церковно-приходское училище. Через два года поступил в духовное училище при Александро-Невской лавре, затем перешел в семинарию. 14 лет Помяловский провел в бурсе.

Литературные наклонности писателя обнаружились ещё в семинарии. Он редактировал рукописный журнал «Семинарский листок», испытал свои силы во всех родах сочинительства, думал стать и богословом, и историком, и философом, и драматургом, и романистом, и лириком. Глубокий ум и тонкий вкус выражались и в самоиронии. Оценивая свои литературные опыты, он отмечал, что все они, кажется, были неудачными.

Мировоззрение писателя определилось в годы после воцарения Александра II и завершения Крымской войны. По окончании семинарии в 1857 г. Помяловский священником не стал. Казенное богословское образование, основанное на верноподданнической триаде «самодержавие, православие, народность», убило в нём всю внутреннюю духовную жизнь. «Божественные науки», преподававшиеся в бурсе, не вязались с нравственным и интеллектуальным уровнем её обитателей и вызывали только протест и ненависть. Помяловский зарабатывал частными уроками, прислуживал в храме, помогал в воспитании младшего брата.

Одновременно с этим он активно занимался самообразованием. Решающее влияние здесь оказал журнал «Современник». Позже он писал Чернышевскому о том, что, читая журнал, он установил свое мировоззрение, и называл публициста своим воспитателем. Важное влияние оказали лекции в Петербургском университете и знакомство с революционным студенчеством. Сам Помяловский также занялся педагогической деятельностью, работая в воскресной школе в рабочем пригороде Петербурга. Философские убеждения педагога-разночинца получают материалистическую и атеистическую направленность.

Рано умерший (в 28 лет) писатель оставил небольшое художественное наследие. Самыми известными произведениями стали «Очерки бурсы» и дилогия «Молотов» и «Мещанское счастье».

Цикл «Очерки бурсы» был опубликован в 1862–1863 гг. в журнале братьев Достоевских «Время» и в «Современнике». По свидетельству Благовещенского, Помяловский планировал написать около 20 очерков. В печати появилось четыре. Так же, как и у других писателей демократического направления 1860-х годов, в очерках преобладают документализм, бытописательская фактография. Писатель создает тягостную атмосферу жизни бурсы. Бытовые сцены и картины, портреты бурсаков и преподавателей, вставные эпизоды и рассказы изображаются писателем с натуралистическими подробностями. Нравы студентов не отличались особой духовной возвышенностью, и здесь Помяловский развивает традицию Гоголя (повесть «Вий»). Бурсаки живут в обстановке жестокости, корысти, тупости, доносительства. Сельское духовенство обычно не отличалось высоким интеллектуальным уровнем, о чем подробно пишет в своих произведениях о церковнослужителях Лесков. Это же наблюдение порождало и мощную сатирическую традицию в русском фольклоре. Так что атеист и материалист Помяловский в своих очерках подпитывался глубокими народными истоками.

Писатель не только характеризует среду учебного заведения, но и создает яркие психологические образы. Это второкурсник Тавля, отличавшийся богатырской силой и промышлявший ростовщичеством. Будущий священнослужитель, демонстрируя свое «превосходство», разрывал на части живых птенцов. Пьяница Гороблагодатский от скуки выкидывал «дикие штуки», но при этом добродушно относился к младшим. Коляда славился своей неумеренностью в еде. Гротескной, сюрреалистической фигурой является Лягва, глотавший мух и разведший червей в тюфяках. В этом замкнутом пространстве люди обнажали какие-то подсознательные пласты своей психики, так как их личностное, индивидуальное сознание было раздавлено фарисейской дидактикой «духовного» училища. Языковой колорит создавался своеобразным бурсацким жаргоном и стилем мышления, отразившемся, в частности, в прозвищах студентов.

Не случайно творчество Помяловского привлекло Ф.М. Достоевского, который находил в «Очерках бурсы» созвучие своим «Запискам из Мёртвого дома» (1860–1862). Очерковое бытописательство бывшего семинариста приобретало психологическое, экзистенциальное содержание, раскрывая мир человека в ненормальных, болезненных условиях. Типологическое родство героев Помяловского и Достоевского отмечал и Писарев в статье «Погибшие и погибающие» (1866).

Крупными эпическими произведениями писателя стали романы 1861 г. «Мещанское счастье» и «Молотов», опубликованные в «Современнике». В первой части дилогии изображается судьба разночинца Егора Ивановича Молотова. После окончания университета он поступает на службу к либеральному помещику Обросимову. Наивный романтик, Молотов считает, что умный и просвещённый помещик видит в нем равного.

В основе сюжета романтическая любовь Молотова и Леночки, крестной дочери Обросимова, живущей в соседнем имении. Неожиданно иллюзии рушатся. Егор услышал разговор помещика с женой, в котором выражалось презрение к его плебейскому происхождению и привычкам. Разорвав отношения с Леночкой, оскорблённый Молотов решает уехать в столицу.

Вторая часть дилогии «Молотов» изображает жизнь героя в Петербурге. Он устраивается на службу, становится архивариусом. В семье Дорогова Егор Иванович знакомится с его дочерью. Отец хотел с выгодой выдать её замуж за генерала. Любовный конфликт в лучших традициях русской литературы получает общественное содержание. В итоге коллизия завершается благополучно. Молотов женится на любимой девушке, и они находят свое счастье, которое писатель называет многозначным словом «мещанское». В этом определении заключена ирония. Личное счастье, материальное благополучие, добытое трудом и борьбой, опустошает его, снижает идеальные устремления души. Знаменательно, что итог жизненной борьбы заключается в горьком признании, напоминающим финал гоголевской «Повести о том, как поссорился Иван Иванович с Иваном Никифоровичем»: «Эх, господа! что-то скучно!»

Кроме образа главного героя, в дилогии важны и характеры других разночинцев, противопоставленных и в то же время в чём-то дополняющих его позицию. Университетский товарищ Молотова Негодящев видит смысл своего «призвания» в том, чтобы быть преданным слугой самодержавия, защитником государственной системы. Художник Череванин когда-то мечтал о высоких целях, жил идеалами. Теперь же он во всем разочаровался, однако, в отличие от Молотова, не желает подстраиваться под обстоятельства и резко критикует современную жизнь. Он отвергает и «мещанское счастье», но ничего другого противопоставить ему не может. Настроение рефлексирующего художника Помяловский метко называет «кладбищенским». Таким образом, разночинская среда, считавшаяся главной общественной силой 1860-х, предстает в произведении писателя-разночинца неоднородной.

Как художник-реалист, Помяловский выходил за рамки натуралистического документализма, характерного для писателей-демократов. Он мастерски обобщает и сгущает реальность, художественно концентрирует действительность. Работу социального писателя он сравнивал с деятельностью врача, изучающего гниющее тело больного; с работой адвоката, погружающегося в центр разложения человеческой нравственности; со служением священника, выслушивающего неприглядную исповедь греховной души.

В стиле Помяловского присутствует полемическая заострённость, парадоксальность выводов. Авторское «я» выражается порой и напрямую, в публицистических отступлениях и комментариях. Писатель активно и плодотворно вводит в произведения разговорную речь, публицистические и богослужебные обороты и лексику, прибаутки и песни. Язык из средства передачи информации становится предметом художества. Не боится Помяловский и грубых, иногда бранных слов. По утверждению Писарева, писатель «всегда говорит резкими и грубыми словами о том, что резко и грубо в действительности». Народное самосознание, таким образом, обретает в его произведениях свою словесную пластику. Это сближает манеру Помяловского с прозой Н.С. Лескова. Сближал их и другой «писатель из народам, М. Горький, называя Помяловского, Глеба Успенского и Лескова своими учителями во взглядах на жизнь и литературу.

Литература

Помяловский Н.Г. Повести, рассказы и очерки: В 2 т. // С биографическим очерком Н.А. Благовещенского. М.; Л., 1935.

Помяловский Н.Г. Полное собрание сочинений: В 2 т. М.; Л., 1935.

Вальбе Б.С. Помяловский. М., 1936.

Ждановский НЛ. Реализм Помяловского (вопросы стиля). М., 1960.

Ямпольский И. Н.Г. Помяловский: Личность и творчество. М., 1968.

Пономарева РД. К проблеме жанрового своеобразия «Очерков бурсы» Н.Г. Помяловского //Проблемы метода и жанра. Томск, 1983.

В.А. Слепцов (1836–1878)

Василий Алексеевич Слепцов происходил из древнего дворянского рода. Демократическое направление его творчества было поэтому вызвано не происхождением, а стало результатом воздействия времени. Как мыслящий дворянин он активно искал свой жизненный путь.

Учился будущий писатель в 1-й Московской гимназии, затем в Пензенском дворянском институте, но не закончил его. Там начал писать стихи, но отошел от поэзии. На его мировоззрение глубоко повлияла религиозная жизнь. Он был алтарником в храме, носил вериги. Затем его интересы получили другое направление. Слепцов готовился к военной карьере, но поступил в Московский университет на медицинский факультет (1853). В это же время увлёкся театром и играл на сцене в Ярославле (сезон 1854–1855 гг.). Нарушая дворянские традиции, по возвращении в Москву женился на танцовщице кордебалета Е.А. Цукановой. В 1858 г. он женится вторично – на Е.Н. Языковой.

В 1857–1858 гг. служил в канцелярии московского гражданского генерал-губернатора. Как представитель интеллектуальной элиты стал посещать литературный салон графини Салиас-де-Турнемир, известной писательницы Евгении Тур. В 1860 г. по поручению этнографического отдела Географического общества Слепцов отправляется в фольклорную экспедицию в центральные регионы России, Московскую и Владимирскую губернии. Результатом путешествия стал очерковый цикл «Владимирка и Клязьма». Очерки публиковались в 1861 г. сначала в «Московском вестнике», затем в газете «Русская речь».

С жанровой точки зрения очерки строились как путевые записки, отрывки из записной книжки. Композиция и поэтика цикла напоминают «Письма русского путешественника» Н.М. Карамзина и «Путешествие из Петербурга в Москву» А.Н. Радищева. Главное действующее лицо произведения – сам автор. Он рассказывает о жизни рабочих и быте ткацких фабрик, строителях Московско-Нижегородской железной дороги. Важное внимание уделяется случайным встречам, разговорам с местными жителями. Перед читателем проходит пёстрая вереница представителей разных сословий: ямщики, крестьяне, священники, фабриканты, рабочие. В духе физиологических очерков Слепцов фиксирует множество бытовых подробностей. Однако по ходу движения меняется точка зрения автора-повествователя. Сначала он предстает праздным путешественником, наивным правдоискателем. Он составляет представление о жизни по рассказам встреченных людей. Так, о жизни рабочих он узнает со слов капиталистов. Погружаясь в действительность далее, путешественник становится более критичным, аналитически наблюдательным, крепнут его демократические взгляды. Герой эволюционирует от «сентиментального» путешественника карамзинского типа к обличителю и защитнику народа в духе Радищева. Общий вывод очерков сводится к разоблачению губительного влияния на человека пережитков крепостнической действительности.

На поэтику цикла отчасти повлияли театральные увлечения писателя. Отдельные очерки строятся в виде жанровых сцен. В литературоведении возник даже специальный термин, обозначающий это художественное явление, – «прозаические сцены». Так организованы очерки «На железной дороге», «Вечер», «Уличные сцены» и т. п. Жанр «сцены» предполагает не повествование, а непосредственное изображение действительности. Эта стилевая черта обозначается и в названиях отдельных произведений: «Сцены в больнице» (1863) или в подзаголовках, например, «Казаки (Деревенские сцены») (1864).

В 1858 г. Слепцов переезжает в Петербург и сближается с редакцией «Современника». По заданию редакции писатель едет в уездный город Осташков, который по официальной оценке считался образцовым провинциальным городом. Результатом поездки стали «Письма об Осташкове», публиковавшиеся в «Современнике» в 1862–1863 гг. Стилистика писем возрождала обличительную гоголевскую традицию (комедия «Ревизор»). Они были написаны в близкой Слепцову форме путевых заметок. Показанная писателем действительность существенно отличалась от оценок жизни в многочисленных других корреспонденциях из Осташкова. Это несоответствие создавало сатирический эффект. Не случайно высокую оценку цикл получил у Салтыкова-Щедрина, автора «Губернских очерков».

Широкую общественную известность Слепцов приобрел как создатель и идейный вдохновитель Знаменской коммуны. Она просуществовала с сентября 1863 г. по июнь 1864 г. Прообразом послужил так называемый фаланстер, дворец, в котором могут жить и работать члены социальной группы, фаланги. Этот образ был связан с социалистическими идеалами Фурье. В художественной литературе такая социальная община изображалась Чернышевским в романе «Что делать?». Коммуна Слепцова получила большой резонанс в обществе и отразилась в литературе – в романах Н.С. Лескова «Некуда» (1864) и Вс. В. Крестовского «Панургово стадо» (1869).

Слепцов был энтузиастом «женского вопроса». Кроме коммуны, он активно содействовал организации различных мастерских и курсов, переводческих контор, целью которых было финансовое и нравственное самоопределение женщин. Писатель имел колоритную внешность и пользовался большим успехом в обществе, хотя его деятельность по понятным причинам вызывала различные кривотолки, а социалистические эксперименты привлекали интерес полиции.

Большую известность получила повесть Слепцова «Трудное время» (1865). Герои повести Щетинин и Рязанов представляют собой два типа русской пореформенной интеллигенции. Щетинин воплощает позицию либерального землевладельца. Он пытается вести экономическую деятельность в новых условиях, строить отношения с крестьянами в рамках правовых, либеральных норм. Рязанов изображается как представитель оппозиционных сил. Это разночинец-радикал, нигилист «базаровского» типа, убежденный, что улучшение жизни возможно только революционным путем. Рязанов доказывает необходимость передачи крестьянам как настоящим хозяевам жизни помещичьей земли. Симпатии Слепцова были на стороне разночинца-революционера. Однако в жизни побеждают люди, похожие на Щетинина. Рязанов не лишен черт «лишнего человека» рудинского типа. Он характеризуется как личность «без приюта и пристанища», и сам скептически относится к возможности активных действий в современной России. Однако его скептицизм отличается от позиции Писемского. Характерно, что проповедь Рязанова повлияла на жену Щетинина Марью Николаевну, которая порывает со своим кругом и переоценивает прежние идеалы.

Название повести перекликается со строчками из стихотворения Некрасова «Рыцарь на час»: «Захватило нас трудное время / Неготовыми к трудной борьбе…?-, но произведение формулирует те актуальные нравственно-психологические и общественные проблемы, которые волновали русское общество в пореформенные годы. По цензурным соображениям писатель пользовался системой намеков и иносказаний. Однако читатели хорошо понимали, о чем идет речь. Характерно, что одним из ревностных почитателей повести стал Д.И. Писарев, откликнувшийся большой статьёй «Подрастающая гуманность» («Русское слово», 1865), называя характер Рязанова «блестящим» и развенчивая либеральную позицию Щетинина.

Популярная в 1860-е годы повесть переоценивается в критике конца 1870-х годов, когда по-новому осмысляется роль культурного землевладельца вроде Щетинина, на которую снова возлагаются большие надежды. В народнической публицистике Слепцова обвиняли в искажении образа русского крестьянина. Это позволяет видеть в повести 1865 г. отражение настроений своеобразного социалистического романтизма.

Слепцов как художник развивался в русле очеркового реализма. В то же время некоторые черты его стиля повлияли на литературный процесс в целом. В частности, так называемая «случайность» изображаемых событий, важная роль художественной детали предвосхитили поэтику прозы и драматургии А.П. Чехова, а сатирический, разоблачительный реализм сближает его с творчеством Салтыкова-Щедрина.

Литература

Слепцов В А. Полное собрание сочинений. СПб., 1888.

Слепцов В.А. Избранные произведения / Вступ. статья и примеч. М.Л. Семановой. Л., 1970.

Слепцов Василий. Неизвестные страницы // Литературное наследство. М., 1963. Т. 71.

Горький М. О Василии Слепцове // Собр. соч.: В 30 т. М., 1953. Т. 24.

Серёгин И. Слепцов // История русской литературы. М.; Л., 1956. Т. 8. Ч. 1.

Ф.М. Решетников (1841–1871)

Фёдор Михайлович Решетников родился в семье разъездного почтальона. В раннем

детстве остался сиротой и воспитывался в семье дяди – чиновника почтового отделения в Перми. С детства он познал нужду и унижения, что наложило трагический отпечаток на его мировоззрение и творчество. Подрабатывая во время пребывания в уездном училище, был обвинен в пропаже почты и попал под суд. Дело тянулось два года и закончилось ссылкой в Соликамский монастырь на три месяца для покаяния. Жизнь в монастыре, с одной стороны, привела к убеждению в «нечестии» монахов, ас другой, повлияла на его религиозные переживания. В феврале 1857 г. он обратился к иеромонаху Соликамского монастыря Леониду с просьбой о послушничестве. Думается, этот важный факт недостаточно оценен. Он многое объясняет в стилистике и проблематике творчества Ф.М. Решетникова.

Писатель тяготел к очерковой, документальной прозе. Его вдохновляла не красота, не изящество стиля, а правда, по слову Евангелия, «да будет слово ваше: «да, да? – , «нет, нет»; а что сверх этого, то от лукавого» (Мф. 5; 37). Следуя принципу изображения «голой правды», художник в то же время создает такой образный мир, который мало кого оставляет равнодушным. Сосредотачиваясь на тяжелой, трагической стороне жизни, оп не просто фиксирует, по самим фактом отбора материала «концентрирует» действительность, достигая большой выразительной силы. Его «документализм» напоминает «Житие протопопа Аввакума», где бытовая простота страданий человека становится обличением, проповедью, мученичеством. Этот скрытый христианский пафос сострадания создает главную эстетическую энергию прозы Решетникова.

Известность к писателю пришла после публикации в «Современнике» повести «Подлиповцы» (1864), произведения о жизни деревни в пореформенные годы. Композиционно повесть делится на две части – «Пила и Сысойка» и «Бурлаки». Главные герои – жители деревни Подлинной Гаврила Гаврилович Пилин (Пила) и двадцатилетний парень Сысой Степанович Сысоев (Сысойка). Дочь Пилы Апроська находится в любовной связи с Сысойкой. Изображая жизнь крестьянских семей, Решетников создает удручающую картину. Поле заброшено, потому что ничего не растет. Подлиповцы голодают, хлеба купить не на что, так что приходится есть мякину с корой. Люди ругают себя, и работу, и всё окружающее. Это всеобщее страдание порождает коллективную депрессию, вызванную нуждой.

Следуя «жизненной правде», Решетников создает какой-то кошмарный, сюрреалистический мир. Подлиповцы живут на пороге смерти, в инфернальном пространстве. По ошибке Апроську приняли за мёртвую и похоронили заживо. Услышав стоны из-под земли, девушку откопали, но спасти её так и не удалось. Младшие брат и сестра Пилы были найдены мёртвыми в печи. Они были убиты отвалившимися кирпичами. Символ домашнего тепла, жизни превращается в символ смерти. Это нагнетение страшных фактов напоминает эстетику журналов Н.И. Новикова, повесть «Горькая участь». Как будто писатель хочет шокировать, напугать тех, кто много говорит о народе, но ничего о нём не знает в действительности. Показательно, что Решетников с недоверием относился даже к своим литературным покровителям, в частности к Некрасову, считая столичных литераторов «барами», чувствуя пренебрежение к себе.

Пила и Сысойка пытаются сопротивляться действительности. Узнав о богатой бурлацкой жизни, они отправляются на заработки. Но злой рок преследует их. В городе у Пилы украли лошадь. Чтобы прокормиться, Сысойка продал свою, но все деньги мужики «с горя» пропили. Их нашли спящими на дороге и как бродяг арестовали. Месяц они просидели в арестантской. После всех этих событий они наконец добрались до реки и нанялись в бурлаки. Однако «богатая» жизнь оказалась иллюзией. Мужики находят лишь непосильный труд и скудную еду. Новая жизнь была так тяжела, что вызывала зависть даже по отношению к лошадям. В итоге Пила и Сысойка погибают. Лопнувшая бечева разбила Пиле голову и левую ногу, и вскоре он умер. Сысойка повредил грудь, его оставили в деревне, где через несколько дней умер и он.

Неблагополучно складываются судьбы и других подлиповцев. Жена Пилы Матрена становится пьяницей, и Тюнька, один из сыновей, попрошайничает для неё. Надежда на лучшее связана только с другими её сыновьями, Павлом и Иваном. Они устроились кочегарами на пароход, где их кормят. Но и этот оптимистический мотив представляется относительным. Жизнь рабочих, изображенная Решетниковым в других произведениях, не намного лучше жизни мужика в вымирающей пореформенной деревне.

Эстетический эффект от такого тяжелого произведения все-таки присутствует. Это классический «катарсис» – очищение через страдание. Прочитав повесть, нельзя не сказать: «Так жить нельзя». Близкий эффект присутствует почти во всех произведениях Достоевского, где изображается мир «бедных» людей, всех «униженных и оскорбленных». Решетников делает горький обобщающий вывод: «Родился человек для горе-горькой жизни, весь век тащил на себе это горе, оно и сразило его. Вся жизнь его была в том, что он старался найти себе что-то лучшее». Трагизм такой судьбы заключён в осознании: «что-то лучшее» было обычным хлебом насущным, правом на то, чтобы просто выжить.

Очерковый «этнографизм» повести выражается в точном воспроизведении фактов народной жизни, языка, быта, верований уральской деревни. Стиль повести в целом передает особенности народной психологии и философии, которые не идеализируются, а давят своей суровой правдой. Знаменательно, что повесть пользовалась успехом у читателя из народа, о чём вспоминает М. Горький в очерке «Коновалов». Это была не интеллигентская «изящная литература», далекая от жизни, а «правда», сама жизнь.

В 1864 г. в «Современнике» появляются новые произведения Решетникова: повесть из семинарского быта «Ставленник», рассказ «Макея». В 1864–1865 гг. он публикует большую автобиографическую повесть «Между людьми». В ней изображается жизнь мелкого чиновничества, близкая к народной. Писатель с детства знал этот мир «между нищими и средними».

Главной темой произведения становится разоблачение среды, которая пагубно влияет на становление характера Известно, что после публикации дядя укорял писателя за неблагодарность. Герой повести Петр Кузьмин испытывает те лишения и унижения, которые пришлось пережить самому Решетникову. Повесть с трудом пробивалась в печать. Её отклоняли и «Современник», и «Русское слово», где произведение выходило отдельными рассказами. Только в 1869 г. текст получил окончательный вид и название.

В 1865–1868 гг. писатель создает крупные романы из жизни рабочих. Собирая материал, Решетников посетил Урал, чтобы лучше узнать этот социальный круг. Некоторое время он даже работал на Мотовилихинском заводе. Романы «Горнорабочие» (1866), «Глумовы» (1867), «Где лучше?» (1868) раскрывают мир трудового народа. Жизнь семьи Токменцовых из романа «Горнорабочие» близка борьбе за существование крестьян Подлинной. С другой стороны, рисуя картины тяжелой жизни, писатель стремится найти какую-то перспективу. В рабочей среде крепнет сознание необходимости образования. Простые труженики учатся читать и писать, стремятся бороться за лучшую жизнь.

Это несколько меняет тональность прозы Решетникова, появляются яркие привлекательные характеры. Так, в образе Прасковьи Игнатьевны Глумовой, героини романа «Глумовы», раскрывается высокая человечность, чувство собственного достоинства. Образ Пелагеи Прохоровны Мокроносовой из романа «Где лучше?» передает нравственную чистоту простой русской женщины, её самостоятельность. Рабочий Игнатий Прокофьевич Петров воспринимается как новый социальный тип. Он увлечен своим трудом, уважительно относится к женщине, что выделяет его из среды тружеников, воспринимающих свою жизнь как добровольную каторгу.

Яркий женский образ возникает и в романе 1870 г. «Свой хлеб». В нем воплотились черты характера жены Решетникова С.С. Каргополовой, окончившей Санкт-Петербургский повивальный институт и служившей в военном госпитале Брест-Литовска. Героиня романа, дочь обедневшего чиновника Даша Яковлева, находит в себе решительность пойти наперекор семье, чтобы обрести самостоятельность и независимость. Интересно, что вопреки общей задавленности женщин трудом и заботами о семье, именно женские характеры в романах Решетникова олицетворяют живые созидательные силы народного мира

Поэтика произведений Решетникова самобытна В современной писателю критике его упрекали в отсутствии развитого сюжета, индивидуализации характеров, в композиционно неразработанной системе героев. Очерковость как явление стиля характерна и для его романов, и для повестей. Художественно-словесное пространство произведений наполняется множеством бытовых деталей и подробностей, характерных для традиций «натуральной школы». Отмечалась также небрежность языка. Так, роман «Где лучше?» редактировал Салтыков-Щедрин, считавший, что Решетников не умеет «распорядиться своим материалом». Сам писатель замечает в дневнике: «…говорят, что я пишу, не обрабатывая, не забочусь о художественности. Это правда». Он объясняет эту черту внешними обстоятельствами: необходимостью зарабатывать деньги и отсутствием условий для работы.

Однако в этом есть и своя стилевая черта. Ведь стиль – это личность. А личностью Решетников был самобытной. В целом обвинения в «натурализме» исходили из того, что в концепции писателя недостаточно выражены обобщающие и направляющие «идеи». Однако почему же натурализм считать недостатком?

Ведь такая оценка зависит лишь от устоявшихся эстетических канонов времени. Лесков позже объяснял свой «натурализм» тем, что жизнь богаче любого воображения. И воздействует на читателя такой найденный в действительности, отобранный художником для произведения образ ничем не слабее, чем созданный творческим воображением. Знаменательно, что черты натурализма обнаруживаются и в художественном сознании сторонника «фантастического» реализма, художника идеи, Достоевского.

Думается, что тяжелая фактография Решетникова сродни документализму реалистов XX в., в частности, Солженицына и Шаламова.

Литература

Решетников Ф.М. Сочинения: В 2 т. СПб., 1869.

Решетников Ф.М, Полное собрание сочинений: В 6 т. Свердловск, 1936–1948. (Критико-биографический очерк И. Векслера).

Писарев Д.И. Прогулки по садам российской словесности // Д.И. Писарев. Литературная критика: В 3 т. Л., 1981. Т. 2.

Кавуров А.Л. Развитие жанра очерка в творчестве Ф.М. Решетникова // Проблемы развития жанров в русской литературе XVIII–XX вв. Днепропетровск, 1985.

Лотман Л.М. Решетников // История русской литературы. М.; Л., 1956. Т. 8. Ч. 1.

Пруцков Н.И. Школа беллетристов-разночинцев 60-х годов // История русской литературы: В 4 т. Т. 3. Л., 1982.

И.А. Гончаров (1812–1891)

В истории русской классической литературы проза Гончарова заняла достойное место. Первые шаги писателя в ней пришлись на период формирования «эпоса нового мира» – реалистического романа, одним из создателей которого он и явился.

Иван Александрович Гончаров родился в купеческой семье города Симбирска. Детские годы мальчика прошли в атмосфере патриархальной старины, в кругу людей, которые не спешили расставаться со старыми привычками. Их не волновано ничего из событий остального мира. Исследователь Ю.М. Лощиц удачно подметил: «Там, может быть, вчера очередная Атлантида с грохотом провалилась на дно океана, а они и бровью не поведут – знай себе обсуждают, сколькими поросятами опоросилась соседова свинья или как лучше заквашивать брюкву, с хреновой ботвой или без оной». Полусказочная жизнь окружала маленького Ванечку. Центром этого мира была няня маленьких Гончаровых – Аннушка. Она знала и пересказывала множество сказок, историй. Благодаря её рассказам и безграничной любви к детям формируется у преданных слушателей любовь к народному поэтическому слову. Немалую роль в воспитании будущего прозаика сыграл Николай Николаевич Трегубов, крёстный детей Гончаровых, после смерти отца фактически принявший на себя его обязанности. Под влиянием этого отставного моряка будущий писатель обнаружил явные географические наклонности. В комнате Трегубова хранились секстант, хронометр, телескоп и целая библиотека книг о путешествиях и приключениях. Он знакомил мальчика с навигационным делом, сообщал ему начатки математических и астрономических знаний.

Со временем, поняв, что уже не может более быть наставником своего подопечного, Трегубов настоял, чтобы его отдали в пансион. Вот там Гончаров пристрастился к мировой и русской классике (Державин, Жуковский, Стерн и др.), прошёл подлинную «школу чтения». Именно с этого момента любовь к книге станет определяющей всей его жизни. По настоянию матери мальчика отдают в Московское коммерческое училище. Воспоминания о пребывании в его стенах остались самыми тяжелыми для писателя. До окончания полного курса обучения, в 1830 г. молодой человек был отчислен.

Купеческая карьера не прельщала, и мать, уступая настоятельной просьбе своего 18-летнего сына, обращается в Симбирский магистрат с просьбой об увольнении младшего сына из купеческого звания. Это дало возможность молодому Гончарову поступить в университет и заниматься литературой (август 1831 г.). Свобода студенческой жизни буквально опьянила юношу. Университет в те годы воспринимался писателем настоящей вольницей, составляя разительное отличие от полуказарменной обстановки коммерческого училища: чувство свободы, отсутствие надзирателей и унизительных наказаний, жизнь в городе, а не в общежитии, возможность посещать лекции по выбору и на других факультетах, самостоятельные экскурсии по старой Москве и её окрестностям.

Впоследствии очерк «В университете» отразит много интересного из студенческой юности Гончарова и эпохи 1830-х годов. Неоценимую роль в формировании личности будущего писателя, сыграли профессора Московского университета (Снегирев, Надеждин, Каченовский, Шевырев, Погодин, Давыдов). Их знания и любовь к науке, и соответственно интерес к ним студентов, благотворно повлияли на отношение к литературе. Отдельные черты характера Надеждина впоследствии войдут в образ «профессора эстетики» из романа «Обыкновенная история». На втором курсе состоялась первая анонимная публикация – перевод глав из романа Э. Сю «Атар-Гюль» («Телескоп», 1832, № 15). Этот год ознаменовался ещё одним событием – университет посетил Пушкин. Это посещение сохранится в памяти писателя: «…для меня точно солнце озарило всю аудиторию…»

В 1834 г. Гончаров после выпускных экзаменов в Университете возвращается в Симбирск. Хотелось окунуться в атмосферу родной семьи, а затем уже последовать на службу в Петербург. Именно с этим городом были связаны самые смелые надежды на будущие свершения. Родственники, воспользовавшиеся приездом Ванюши, окружили его исключительной заботой, выразившейся в приготовлении всевозможных закусок, напитков и других гастрономических изысков. Заботливый Трегубов советовал посетить известных лиц в городе, в числе которых был и губернатор Загряжский. После этой встречи Гончарову было сделано предложение занять место секретаря губернатора. Но благородная цель борьбы со взяточничеством в губернии так и не была осуществлена. Сам губернатор оказался не без греха и был смещён, а «подставной секретарь» (так в шутку называл себя Гончаров) в конце апреля 1835 г. отправился в северную столицу.

Начато самостоятельной служебной деятельности связано с Департаментом внешней торговли Министерства финансов в должности переводчика. (Чиновничьей службе писатель отдаст много лет, окончательно выйдя в отставку только в 1867 г. За эти годы он будет исполнять много казенных обязанностей, в том числе и цензорские.) Первые впечатления от столичной жизни память писателя сохранит надолго.

Истинным спасением от горького одиночества и «бездомности» стало для Гончарова знакомство и дружба с семьей Майковых, куда в качестве домашнего учителя для сыновей художника он и был приглашен. Новый учитель пришёлся по душе ребятам, они ему тоже понравились, поэтому уроки словесности, эстетики и латинского языка проходили интересно и увлекательно. Гончаров стал желанным гостем в семье Майковых. Они задумали открыть у себя художественный салон. Евгения Петровна и Николай Аполлонович – возвышенные натуры – смогли собрать в своем доме интересных людей, среди которых были и родственники, и близкие друзья. С течением времени круг расширялся, салон завоевал громкую славу. Здесь бывали известные литераторы, среди которых В. Бенедиктов и С. Дудышкин. Вскоре салон станет одним из самых заметных и представительных в литературном мире Петербурга. Сюда наведывались молодые Федор Достоевский, Николай Некрасов, Иван Тургенев, Яков Полонский и др. Роль Майковых в судьбе Гончарова трудно переоценить. Они не только заменили ему семью, но и способствовали развитию его дарования. Именно на страницах их альманаха «Подснежник» он поместил свой первый самостоятельный труд – романтические стихотворения (одно из которых будет использовано в качестве самопародии в романе «Обыкновенная история»). Затем последовали повести, по свидетельству Гончарова, «домашнего содержания, т. е. такие, которые относились к частным случаям или лицам, больше шуточного содержания и ничем не замечательные»: «Нимфидора Ивановна» (1836), бытописательная «Лихая болесть» (1838), любовно-психологическая «Счастливая ошибка» (1839).

В 1832–1844 гг. он много писал, ничего не печатая: «Кипами исписанной бумаги – по собственному признанию – топил потом печки». Требовательное отношение к литературному труду и в дальнейшем никогда не изменяло писателю. Его убеждение, что «…литератору, если он претендует не на дилетантизм… а на серьезное значение, надо положить в это дело чуть не всего себя и на всю жизнь!», всегда оставалось главным принципом писателя.

Отличительными чертами характера Гончарова были неторопливость и неспешность во всех делах и поступках: «Принц де Лень» шутливо называли его близкие.

Гончаров работает над романом «Старики», о котором можно узнать из его переписки. Отдельные главы романа были прочитаны автором у Майковых. Тяжкие сомнения терзают писателя, он не решается завершить роман, ссылаясь на отсутствие жизненного опыта, но это только отговорки. На самом деле ему неловко было публиковать свой роман, когда в литературе уже существовали произведения аналогичного жанра. Фабулу несостоявшегося романа можно узнать из переписки писателя с Владимиром Андреевичем Солоницыным: «…два человека, уединясь в деревне, совершенно переменились и под влиянием дружбы сделались лучше…». Очевидно, речь шла о духовной эволюции героев.

Необходимо отметить исключительную роль в творческой судьбе писателя этого его корреспондента. Так, совет последнего о правилах «для написания хороших романов», заключающихся «в том, что так как роман есть картина человеческой жизни, то в нём должна быть представлена жизнь как она есть, характеры должны быть не эксцентрические, приключения не чудесные, а главное, автор должен со всею возможною верностью представить развитие и фазы простых и всем знакомых страстей так, чтобы роман был понятен всякому и казался читателю как бы воспоминанием, поверкою или истолкованием его собственной жизни, его собственных чувств и мыслей», вне всякого сомнения был учтён начинающим автором.

Не дождавшись реализации своих советов, Владимир Андреевич Солоницын умер в 1844 г. Но в памяти ученика след семьи Солоницыных сохранился: они стали прототипами дяди и нлемяшшка Адуевых в «Обыкновенной истории». К осуществлению этого напутствия Гончаров подошел в названном романе, в основе которого «не исключительная, а обыкновенная, пусть даже и заурядная, но бесконечно ценная в своей неповторимости человеческая судьба». Перечитывая многое из всего им написанного, Гончаров невольно обнаруживал схожесть с гоголевскими типами, с манерой письма предшественника. Конечно же, он обожал «необидного в своем смехе Гоголя «Старосветских помещиков». Но начинающий романист опасался неоправданных повторений.

Личное знакомство с В.Г. Белинским (1846), общение с ним и его окружением расширило литературные связи будущего классика, помогло сформировать реалистические принципы его прозы. С трепетом и ужасом передавал он свой первый роман на суд Белинскому. Однако критик, по воспоминаниям И.И. Панаева, «был в восторге от нового таланта, выступившего так блистательно».

Роман «Обыкновенная история» был задуман в 1844 г. и опубликован в 1847 г. в журнале «Современник». Отдельное издание вышло в 1848 г. Произведение произвело в Петербурге «фурор – успех неслыханный!» (Белинский). «Обыкновенная история» явила образец русского реалистического романа. После творений Пушкина, Лермонтова, Гоголя в литературе продолжилось создание русской классической прозы.

Роман воплотил главный конфликт времени – столкновение «романтика жизни» и «положительного человека». Конфликт мировоззрений составил основу романа. Жизненная позиция персонажей, их психология раскрываются главным образом в диалогах. Племянник и дядя Адуевы, представители двух поколений, – носители главной идеи.

В известной мере роман приоткрывает завесу и над личной жизнью писателя в Петербурге. Он решился написать «обыкновенную» историю современных молодых людей. К моменту создания своего романа писатель уже успел разочароваться в государственной службе. Его тяготила невозможность совмещать высокие поэтические мечты с исполнением служебного долга, с карьерой. Жизнь в столице давала разнообразную пищу для раздумий и сравнений. Герои будущих романов, можно сказать, ходили по улицам. Гончаров, в душе оставаясь провинциалом, с большим интересом наблюдал суету столичной жизни. Особенное его внимание привлек тип светского льва. Этот характер ещё не был известен в литературе.

Роман «Обыкновенная история» – не просто первое крупное произведение Гончарова, сделавшее имя автора известным и любимым в России, он открывает романную трилогию: «Я вижу не три романа, а один», – скажет он впоследствии. Художник обосновывал внутреннюю связь романов в последовательном отражении в них эпохи 40—60-х годов. Критик Е. Краснощёкова справедливо отметила: «…единство центральной коллизии трех романов: бездеятельность – практическое действие, – породившей два типа персонажей, антагонистических по существу: мечтатели Адуев – Обломов – Райский и дельцы Адуев (дядя) – Штольц – Тушин. Преемственность от романа к роману женских образов тоже бросается в глаза».

В самом названии первого романа трилогии присутствует полемическое начало. Нельзя же назвать «обыкновенной», в смысле заурядной, судьбу человека. Под «обыкновенностью» здесь имеется в виду вечная тема; как и во имя чего жить. На первом месте жизненные коллизии Александра Федоровича Адуева, отправившегося из благословенного уголка в неведомый Петербург. «Благодать», по мнению матери Александра, стала вдруг для него «тесным домашним миром».

Типичной для эпохи 30—40-х годов предстает история жизни Юлии Туфаевой – условия жизни, воспитание, образование и замужество. Её поведение и мироощущение отвечают канонам характера романтической женщины и, как в зеркале, отражают идеальную, по мнению Александра, историю любви. И если «изменница Наденька» не разрушила романтические иллюзии, то Юлия Туфаева помогла Александру увидеть себя в ином свете.

Жена Петра Ивановича Адуева Лизавета Александровна – пример интересной жизненной истории. Мы не знаем её судьбы до замужества. Однако видим развитый ум, благородную душу, умение сопереживать и сочувствовать людям. Она никоим образом не подходит на роль светской марионетки, тем более кокетки. Об этом можно судить по её поведению в замужестве, в частности, показателен эпизод «с уроком мужу». Она стремится примирить обе крайности (дядю и племянника). Её представления о жизни, об отношениях между людьми приближены к авторским.

Полярные типы мировоззрения людей Гончаров решает представить в рамках одной семьи. Родственные отношения между антагонистами позволяют говорить и о возможном вечном конфликте отцов и детей. Лизавета Александровна по возрасту близка Александру, но оказывается мудрее его, понимая всю несостоятельность его претензий к людям и взглядов на мир. В то же время она лишена рассудочности мужа, скрывающей от него боль и страдание другого человека. Утешая Александра, она неизменно стремится «очеловечить» мужа, напоминая ему о сердечном участии к родственнику. Лизавета Александровна понимает, в чём ограниченность взглядов мужа и племянника. На примере их судеб она осознает, как не надо жить, но сформулировать свой идеал, а тем более его воплотить, – не в состоянии. Она несчастна, её духовный потенциал оказался невостребованным. По мысли автора, эта героиня воплощает в себе «высшую красоту», однако счастья так и не достигает. В финале романа она оказывается полностью подчиненной обстоятельствам жизни, социальной и семейной среде. Пожалуй, этой героиней открывается плеяда замечательных русских женщин не только в творчестве самого Гончарова, но и в русской классической литературе второй половины века – в книгах Тургенева, Достоевского, Толстого, Некрасова.

Мучительно расставание матери с любимым единственным сыном. Молодой человек покидает родимое гнездо Грачи, оставляя маменьку со своим горем. Она со слезами провожает ненаглядного Сашеньку и не может понять, зачем покидать райский уголок: «Какой красотой Бог одел поля…». Главное, что сыночек действительно ещё не знает, зачем ему уезжать. Смутные и неопределённые планы роятся в его голове: «Меня влекло… неодолимое стремление, жажда благородной деятельности: во мне кипело желание уяснить, осуществить».

Писатель зримо представляет нам «благодать» – модель идиллии, здесь ничто н. е нарушает этой гармонии. Замкнутое пространство, но «вдалеке вилась змеей и убегала за лес дорога в обетованную землю, в Петербург». Почему дорога в «обетованную землю» «вилась змеей»? Это восприятие матери. Иначе она и не может воспринимать дорогу, уводящую её сына. Петербург – земля обетованная только для Александра. Его мечтательность общего характера, никакой конкретной основы под собой не имеет – просто служение Отечеству (неизвестно, в какой именно сфере). В портрете героя нет ничего выдающегося, но он привлекателен: нежный, добрый, мечтательный, открытый людям. Нет оснований воспринимать его как идеального героя. Похоже, что Гончаров с доброй иронией посмеялся над собой и себе подобными в молодые годы.