Kitobni o'qish: «Антология социально-экономической мысли России. XIX–XX века. Том 1»

© Кравченко А. И., ред. и сост., 2021

© Издательство «Директмедиа Паблишинг», оформление, 2021

Предисловие

Антология является составной частью общего курса профессора А. И. Кравченко, посвященного истории отечественной социальной науке. Первая часть включает его труд «История социально-экономической мысли в России»¹, охватывающий двухсотлетний период развития социологии труда и экономической социологии в России, подробный анализ основных школ, направлений, персоналий и тематических областей научного знания. Вторая часть этого проекта предполагает собственно Антологию, куда включены наиважнейшие, с точки зрения составителя, либо наиболее характерные для той или иной эпохи источники – сочинения выдающихся мыслителей, составивших славу и гордость российского обществознания, а также малоизвестных широкому читателю авторов, составивших замечательные и полные глубокого значения произведения, побуждающие современного читателя, особенно принадлежащего к молодому поколению, к собственным размышлениям и вызывающим у него чувство глубокой признательности нашим предкам, оставившим нам такое прекрасное культурное наследие.

Книга включает отрывки из произведений ведущих отечественных социологов и экономистов 19–20 вв. Работа преследует своей целью осветить историю отечественной социально-экономической мысли за полтора столетия – с середины 19 по начало 21 вв. и охватывает четыре периода: дореволюционный, постреволюционный, послевоенный и современный.

Дореволюционный период начинается приблизительно с середины 19 в. и заканчивается 1917 г. В это время в России появились фигуры европейского и мирового класса. Исследования С. Булгакова, М. Туган-Барановского, Ф. Щербины, С. Прокоповича, А. Исаева, П. Тимофеева, С. Солнцева, Г. Полляка, А. Кауфмана, В. Святловского, Е. Дементьева, Г. Наумова, А. Стопани, М. Давидовича посвящены бюджетам рабочих и крестьян, уровню жизни и миграции населения, в частности переселению крестьян в Сибирь, социально-классовой структуре общества, труду и быту рабочих на производстве (условия, оплата и организация труда), проблемам бедности и неравенства, потребительскому поведению, развитию капитализма в России и становлению русской поземельной общины, состоянию домашнего и мелкого крестьянского хозяйства и др.

Постреволюционный период (1920–30-е годы) является одним из самых интересных и плодотворных. В те годы существовало около 10-ти научно-исследовательских институтов НОТ и управления, тысячи бюро, секций и лабораторий НОТ – первичных ячеек массового рационализаторского движения; по проблемам управления и НОТ выходило около 20-ти журналов. В 1920-е годы теоретические основы науки управления, экономики и труда, организации крестьянского хозяйства развивали такие крупные ученые, как А. Чаянов, Н. Кондратьев, С. Струмилин, А. Гастев, Л. Минц, Ф. Дунаевский, Н. Витке, П. Керженцев, А. Журавский, эмпирические и прикладные исследования, посвященные бюджетам рабочих и служащих, безработице, трудовым конфликтам, утомляемости и взаимоотношениям на производстве, организации, дисциплине и оплате труда проводили Е. Кабо, К. Пажитнов, И. Беспрозванный, А. Гольцман, А. Челинцев, А. Визгалин, Н. Бернштейн, К. Кекчеев, Ф. Кутейщиков, Е. Саломонович, А. Михайлов, И. Вовси, К. Барышников и др.

Послевоенный период (1960–80-е годы) и современный период, охватывающий недавнее время, а именно 1990–2000-е годы, объединены в один раздел. В это время советская, а затем постсоветская социально-экономическая мысль добилась серьезных результатов в изучении мотивации и удовлетворенности трудом, профессионально-квалификационной структуры предприятия, трудовой дисциплины и производительности труда, управленческих отношений, занятости и безработицы, конфликтов и забастовок на производстве и др. На этот период приходится расцвет заводской социологии, которая успешно занималась реорганизацией социотехнических систем, внедрением новых форм организации труда и управления. В книге приводятся фрагменты из произведений В. Ядова, В. Подмаркова, Л. Бляхмана, Е. Антосенкова, И. Поповой, О. Шкаратана, В. Щербины, В. Герчикова, В. Дудченко, Л. Гордона, А. Пригожина, В. Радаева, В. Чичилимова и др.

К сожалению, многие работы наших соотечественников доходят до нас и открываются нами только после того, как на них обращают внимание за рубежом. Часто оказывается, что идеи, определившие ход мировой науки, предаются забвению у себя на родине. Если открыть социологические и экономические работы постреволюционной и послевоенной поры, то не только проработки, но и простого упоминания идей наших С. Солнцева, А. Исаева, А. Кауфмана, Г. Полляка и других мы попросту не обнаружим. Современные специалисты по социологии профессий не знают работ основателя этой дисциплины Г. Полляка. В исследованиях бюджетов времени 1960–90-х годов напрочь утеряна традиция и теоретико-методологические завоевания бюджетных обследований рабочих и крестьян дореволюционной поры. Примеры можно приводить до бесконечности. Иногда складывается впечатление, что послевоенная социология в СССР началась как бы с чистого листа. Парадокс, но американские работы изучались вдоль и поперек, они выступали образцом научного метода, с них списывались кружева (чаще всего неудачно), а отечественные методологические программы были преданы полному забвению. Не удивителен и результат: по большинству позиций послевоенная и современная социально-экономическая мысль в стране скатилась назад по сравнению с тем уровнем, какой наука достигла до революции.

Исследования Ф. Щербины, С. Прокоповича, А. Чаянова, М. Давидовича, А. Н. Челинцева и многих других отвечали самым высоким требованиям науки: тщательность составления региональной и межрегиональной выборочной совокупности, методологическая проработанность теоретической модели предмета исследования, аргументированный подбор социально-экономических показателей, выдвижение и проверка гипотез. Их отличают щепетильная работа с методическим инструментарием и респондентами, продуманность в составлении таблиц и их интерпретация.

Если прибавить и тот факт, что у большинства ученых дореволюционной поры данные по России (урожайность, уровень жизни, миграция, производительность труда, доходы и структура бюджетов) приводятся в сравнительном анализе с данными зарубежных стран, чего, как правило, не делали социоэкономисты постреволюционного и послевоенного периодов, а также и то обстоятельство, что теоретические выводы и практические рекомендации носили такой характер, что по ним можно было смело выверять ход экономических реформ (например, переселение крестьян в Сибирь, перераспределение земельного фонда страны) в масштабах всей страны, не боясь допустить грубых просчетов, то можно заключить, что дореволюционная социально-экономическая наука в России превосходила по своему уровню науку двух последующих периодов и до сих пор может служить классическим эталоном чистоты научной мысли.

Ощущение недосягаемости тех высот, которых достигла дореволюционная мысль в России, не покидает и при чтении других, не принадлежащих к бюджетному направлению, произведений. Небольшая книга П. Тимофеева «Как живет заводский рабочий» относится к жанру социологической публицистики и представляет собой результат включенного наблюдения, которые автор проводил на протяжении 10 лет, проработав на десятках заводов в различных уголках страны и ознакомившись со всеми аспектами трудовой жизни: от условий и оплаты труда, взаимоотношений мастера и рабочих и рабочих между собой, приема на работу и увольнения кадров, трудовых норм и обычаев. Яркие зарисовки из заводской жизни соседствуют здесь с беспристрастным, часто статистическим анализом объективных закономерностей.

Книга выдающегося теоретика ХIХ – начала ХХ века С. Солнцева «Рабочие бюджеты в связи с теорией «обеднения» (1907) на первый взгляд не представляет интереса для тех, кто под строгой наукой понимает лишь обобщение данных, полученных в собственном эмпирическом исследовании. Работа С. Солнцева построена на данных вторичного анализа. Но какого! Российские бюджетные исследования сравниваются с германскими, бельгийскими, французскими, английскими и дается их квалифицированный анализ. Автор на равных полемизирует с классиками европейской науки (эта черта, между прочим, присуща всей дореволюционной науке), в частности, знаменитым Энгелем, создавшим признаваемый и сегодня закон бедности, разбирает методологические принципы и предлагает собственные, глубоко аргументированные подходы и решения. Предложенная С. Солнцевым версия марксовой теории обеднения, ее эмпирическая верификация и концептуальное осмысление следует отнести к одной из вершин европейской мысли.

Именно в дореволюционный период С. Булгаков, которого относят к вершинам мировой социально-экономической мысли, написал бессмертное произведение «Капитализм и земледелие». Его вне всяких сомнений можно поставить в один ряд с лучшими работами М. Вебера и Г. Зиммеля, относящимися к области экономической социологии.

Именно в дореволюционный период складывается в основных чертах получившая свое завершение лишь после революции некапиталистическая теория крестьянского хозяйства А. Чаянова. В СССР его творчество не признавали и переиздание работ произошло уже в постсоветское время – в конце 80-х и начале 90-х годов. Вместе с тем известно, что его основные работы, переведенные на Западе в 1966 г., наделали много шума и произвели настоящий переворот в экономической антропологии. Вот уже несколько десятилетий теорию Чаянова проверяют многие ученые в странах третьего мира и постоянно находят все новые подтверждения. С определенной долей уверенности можно говорить о том, что теория А. Чаянова, как и теория экономических волн Н. Кондратьева, вошла в сокровищницу мировой науки.

Период 1920–30-х годов – один из самых интересных и плодотворных. Сравнивая его с предшествующим, дореволюционным периодом, следует отметить некоторое понижение теоретико-методологического и эмпирического уровня научных исследований. Объяснение, видимо, надо искать в объективных переменах, произошедших в стране после 1917 г. Нарушилась преемственность идей и кадров в отечественной науке. и не только в гуманитарной. Разрыв поколений чувствовался везде. В 1922 г. за границу выслана элита русской интеллигенции, что незамедлительно сказалось и на социально-психологической атмосфере в научных кругах, и на уровне доверия властям, и на качестве научных публикаций.

Место объективного анализа заняли пропагандистские реляции в пользу победившего пролетариата. Реальные недостатки, а то и серьезные промахи властей стали все больше замалчиваться. Героический пафос созидания и построения нового общества перевешивал научные доводы и убедительность эмпирических фактов. Чувствуется изменение методологических установок научного исследования: факты просеиваются, на поверхности остаются лишь те, что подтверждают преимущества социализма. Фактические свидетельства о реальных проблемах и кризисе подаются как показатели временных затруднений, переживаемых советским строем. Затруднений, которые, – в этом практически все авторы искренне уверены, – будут вскоре успешно преодолены. Таким образом, социально-экономическим проблемам начал придаваться эпизодический характер.

На этом фоне резко выделяется группа исторических работ, посвященных дореволюционному прошлому страны, в частности оплате труда, характеру и содержанию работы и др. Бичуя пороки крепостного строя, советские ученые говорят о структурном кризисе общества, неизбежности и неустранимости социально-экономических деформаций и кризисов при капитализме. Как только те же или другие авторы переходят к описанию текущих событий, их настроение, пафос и целевые установки резко меняются. Трудности кажутся уже незначительными, а проблемы преодолимыми.

Изменение методологических установок в последующие годы, прежде всего в послевоенный период, станет еще более глубоким, можно сказать – необратимым. и то, что в 1920-е годы было покрыто некоторым ореолом романтики, искренним восхищением победившим пролетариатом, в 1960–80-е годы превращается в натуженный «ура-патриотизм». Искреннее восхищение сменяется усталым служением теперь уже гегемону, сочувствие угнетенным – раболепием перед власть имущими. Принцип партийности окончательно вытесняет веберовский принцип свободы от оценок. Тенденция подмены научных критериев классовыми, только еще обозначавшаяся в 1920-е годы, переросла в объективную закономерность, регулирующую научный поиск, в 1980-е годы.

В 1920-е годы теоретические основы науки управления понимаемой широко – от управления всем народным хозяйством до руководства отдельным предприятием, государственным учреждением и деревенским хозяйством – развивали такие крупные ученые, как А. Чаянов, Н. Кондратьев, С. Струмилин, А. Гастев, А. Богданов. Каждый из них представлял собой неповторимую индивидуальность, яркий исследовательский и публицистический талант, оставивший заметный след в истории. Не менее яркими фигурами представлен и второй эшелон управленцев – Ф. Дунаевский, Н. Витке, П. Керженцев, А. Журавский, О. Ерманский, если к ним вообще применимо понятие «второго эшелона». Они проводили серьезные научные исследования, публиковали книги и статьи, возглавляли институты и комитеты, выступали пропагандистами нового стиля управления. Сюда можно причислить плеяду крупных психологов, занимающихся психотехникой, профессиональным отбором, изучением человеческого фактора. Это В. Бехтерев, А. Кларк, А. Лурия. Практическими проблемами управления вплотную занимались видные политические деятели – В. Куйбышев, Н. Бухарин, Ф. Дзержинский. Одним из лидеров нового поколения стал А. К. Гастев.

Значительная часть Антологии посвящена бюджетным исследованиям, которые в 1920-е годы были ориентированы не на крестьянство, а на рабочий класс. Г. Полляк, представленный в первом томе Антологии работой по социологии профессий, во втором томе выступает с работой по бюджетам. Нельзя сказать, чтобы бюджетная тематика являлась самой распространенной или модной, но большое количество работ в те годы, посвященных изучению уровня жизни населения с помощью бюджетной методологии, – последняя страница истории социологии бюджетов как отрасли экономической социологии. В 1960–80-е годы акценты резко смещаются с изучения уровня жизни на исследование образа жизни, построенных исключительно на анализе распределения времени в течение суток. Переакцентовка с рублей на часы – вовсе не безобидный в научном плане шаг. Он знаменовал уход от самых острых и опасных тем к самым рутинным, зато безопасным проблемам, разрыв научной традиции, потерю завоеванных позиций. Неслучайно, что возвращение к проблемам бедности и неравенства в 1990-е годы у отечественных социологов произошло как бы с чистого листа: статистическая база, созданная в до- и постреволюционный период, оказалась невостребованной, так как сравнивать тогдашние показатели уровня жизни было уже не с чем (в 1990-е годы статистики, широкомасштабной и объективной, по бедности не сформировалось).

Зато можно сравнивать проблемы безработицы в 1920-е и 1990-е годы. В этом плане Антология предоставляет благодатный материал: здесь и статистика безработицы, и бюджеты безработных, и так называемый институт трудового посредничества, т. е. биржи труда, трудности и результаты их работы. Вообще проблемы подбора, тестирования, аттестации и распределения персонала, составляющие ныне предмет самостоятельной области знания – управления персоналом, в 1920-е годы являлись не менее актуальными, чем в 1990-е.

К этому разделу примыкает блок вопросов, связанных с оплатой труда и трудовыми конфликтами. Обе темы тесно увязаны между собой. Оказывается, что невыплаты заработной платы выступали одной из важнейших причин возникновения трудовых конфликтов 20-е и 90-е годы ХХ столетия. А если заглянуть глубже, то задержки и невыплаты служили причиной конфликтов, забастовок и бунтов аж-то в ХVIII веке. Заглянуть в глубь истории во втором тому позволят статьи, переопубликованные из журнала «Архив истории труда». Он выпускался созданной в 1921 г. Ученой Комиссией по исследованию истории труда в России при Петроградском совете профсоюзов, в состав которой вошли Юл. Гессен, И. М. Кулишер, С. Ф. Платонов, А. Е. Пресняков, А. С. Путилов, Е. В. Тарле, Г. В. Цыперович, С. В. Фарфоровский, Л. М. Айзенберг, А. И. Браудо, Ф. А. Вальтер, А. Л. Блек, В. В. Колпенский, Г. Ф. Лапо, Б. А. Романов и др. Журнал проделал колоссальную историко-архивную работу, классификационную и библиографическую, опубликовав десятки первоклассных материалов по истории труда в России. Они не были известны даже дореволюционным ученым, которые, как казалось, отличались максимальной тщательностью и аккуратностью. В основном они посвящены дореволюционному периоду и представляют до сих пор бесценный источник информации.

Период 1920–30-х годов выглядит менее предпочтительно лишь на фоне его сравнения с предшествующим, дореволюционным, но более предпочтительно на фоне его сравнения со всеми последующими этапами становления отечественной социологии труда и экономической социологии. Если прочертить кривую, выражающую собой этапы жизненного цикла отечественной социологии, то она, начиная с 80-х годов ХIХ века, будет постепенно, но неуклонно снижаться по мере приближения к 80-м и 90-м годам ХХ века. Хотя сегодня – на фоне глубочайшего кризиса науки 1990-х годов – советский период считается уже чем-то вроде золотого века, не следует переоценивать его достижения на фоне того, что было сделано в предшествующие периоды. После кризисных 1990-х наблюдается определенное оживление исследовательской деятельности и теоретической мысли – если не по своим масштабам и глубине, то по разнообразию тематики и оригинальности подходов.

Таким образом, о каждом из четырех периодов развития социально-экономической мысли в России есть что сказать. Но еще лучше, если говорить о своем времени и его проблемах будут те, кто жил в ту эпоху. Оригинальные произведения, исторические источники нельзя заменить компиляциями, комментариями, историческими рассуждениями. Заменить нельзя, но можно дополнить и расширить. Вот почему антология и историческая монография, посвященные одному предмету, вместе дадут наиболее полную картину научной мысли и развития общества.

При подборе и оформлении материалов составитель стремился максимально облегчить задачу усвоения и понимания текста современными читателями. Из оригинальных произведений, никогда в советское время не переиздававшихся, было удалено все, что мешает их восприятию и усвоению: знаменитые «яти» (ъ), второстепенные факты и подробности, которые имели место или были интересны сто лет тому назад, но потеряли всякий смысл сегодня, стилевые архаизмы. Исправлены стилистические обороты и грамматические формулы, которые. Хотя и были повседневной нормой 80 или 120 лет назад, сегодня могут быть восприняты читателем как ошибка издателей, не потрудившихся исправить ошибки.

Скорее всего нынешний читатель будет всякий раз спотыкаться (а значит терять нить повествования и смысл прочитанного), если вместо привычного «несмотря» и «наряду» он будет встречать сотни «не смотря», «на ряду» и т. п. Вряд ли облегчат чтение и такие архаизмы, как «важныя причины», «разстаются», «господствующаго строя», «изстари», «безспорно», «средне-ли», «ея», «разскажу», «безплодна», «трудно-ли», «интензивнаго», «изследования», «общаго», «точныя», «возрасло». Раньше врозь было принято писать то, что сегодня пишется слитно, например «не большая книга», «и так», «по истине», «на ряду», «при чем», «не добросовестности», «не трудно», «из под», и наоборот: «едвали», «неубеждают», «необезпечивало» и т. п. В других случаях раньше писалось вовсе не так, как пишется сегодня, например, «оффициальные сведения», «поравну», «устрояющих» и т. д. Вызывает затруднение и такой архаизм, как «планование», встречающийся и Н. Витке в 1920-е годы. Совершенно очевидно, что оно означает понятное нам планирование.

В тоже время пришлось сохранить речевые обороты и знаковые выделения (особенно запятыми), которые, возможно, не соответствуют современным правилам русского языка, но выражают своеобразие авторской мысли и стиль определенной исторической эпохи. Например, у того же Н. Витке встречает выражение «индивидуалистически-авторитарно-традиционного». Никаким современным аналогом его не заменишь. Да и надо ли менять?

Очень часто подобные «неправильности» по-новому оттеняли смысл предложения и их отсутствие либо исправление могло исказить содержание. Допускать подобного своеволия нельзя. Составитель предпочел исправлять «когда либо» на «когда-либо», но оставить без изменения всю пунктуацию и то, что характеризует индивидуальное стилистическое своеобразие авторов. Он руководствовался правилом: если архаизм не читается как ошибка корректоров или редакторов, он сохраняется. Вот почему читатель встретит лишь наполовину «причесанный» текст. Но он должен помнить, что устранению или оставлению старомодного написания каждый раз предшествовало длительное обсуждение и тщательный анализ.

Сокращению подвергались не только стилистические архаизмы, мешающие чтению текста, но и смысловые фрагменты. Разумеется, ничего ценного из научного текста не выброшено. Сокращены второстепенные детали, конкретизирующая местные события статистика, полемика с давно забытыми учеными, мало что дающая нынешним читателям, а также малозначительные сноски. Любое сокращение, дабы сохранить корректность общей работы, обязательно обозначались. Никакого своеволия по отношению к тексту не допускалось. Сокращения диктовались ограниченностью объема настоящей Антологии, а также ее жанром – служить не академическим изданием, а скорее научно-образовательным пособием для студентов и преподавателей, призванным донести до современников живую мысль наших предков.

Значительная часть материалов, помещенных в эту книгу, уже была опубликована в двух антологиях, вышедших под редакцией А. И. Кравченко². Неопубликованными оставались материалы, представляющие поствоенный и современный периоды. Их публикация постоянно откладывалась, поскольку не находилось тех, кто способен был профинансировать издание. Хотя все необходимые материалы были собраны в 2001 г., после того как главный редактор журнала «Социологические исследования» профессор Ж. Т. Тощенко поставил задачу – выпустить сборник материалов, опубликованных в Социсе за многолетний период, посвященный проблемам экономической социологии и социологии труда. Таким образом, новым словом по сравнению с двумя указанными изданиями следует считать добавление в эту книгу материалов поствоенного и современного периодов. Но кроме того немало нововведений существует и в двух первых частях этой книги по сравнению с двумя указанными выше изданиями. Часть авторов составитель намеренно исключил, помятуя о том, что они либо уже опубликованы, либо освещены им достаточно подробно в его «Истории социально-экономической мысли в России» – книге, неразрывно связанной с данной Антологией.

Предлагаемая книга обращена не только к нынешним студентам, призванным развивать отечественную науку в ХХI век. Не меньшую пользу она принесет и нынешним ученым, тем, кто занимается не историей научной мысли и поэтому хотя бы по долгу службы так или иначе знакомым с некоторыми идеями дореволюционной российской науки, а с действующими эмпириками, теоретиками, методологами. Публикуемые в Антологии произведения – не культурное прошлое, а наше научное будущее, ибо они способны научить нас работающей методологии, тому, что необходимо нам в исследовательской практике.

Может быть, настало время поставить все на свои места и воздать должное нашим предкам!? Почему научная молодежь ХХI века должна учиться лишь на зарубежных образцах и не знать собственного культурного наследия? Наследия, которым, кстати сказать, восхищались зарубежные ученые. Именно они, а не мы, продолжали использовать себе во благо чаяновские и кондратьевские идеи, повышая уровень своей науки, и в 1960-е, и в 2000-е годы.

* * *

При подготовке третьего тома данной книги часть технической работы выполнили А. А. Антонова, Г. В. Атаян, И. М. Атаян, Е. Ю. Власов, Л. А. Гусейнова, И. О. Тюрина.

Булгаков С. Н
Капитализм и земледелие³

Отдел первый. Крупное производство в земледелии

Глава IV. История германского землевладения XIX век

Недостаток рабочих рук, и именно редкость их населения, оказывается основной причиной хозяйственной их отсталости, вызывающей перенаселение: согласно этому парадоксу, заработная плата и спрос на труд всего выше там, где наибольшее его предложение благодаря густому населению, а всего ниже там, где предложение труда наименьшее, но зато и наименьший спрос: спрос на труд изменяется прямо пропорционально предложению. В этом противоречии движется новейшая хозяйственная история Германии, и промышленный капитализм мало по малу поражает на голову аграрный.

Нетрудно видеть – мы знакомы с этим уже по опыту Англии, – что эмигрирующие сельскохозяйственные рабочие не только получают надежду на улучшение собственного положения, но и, несомненно, улучшают положение оставшихся товарищей. Отношение между спросом и предложением труда изменяется в пользу рабочих. Вот почему и в Германии, хотя и в слабейшей степени, чем в Англии, мы наблюдаем одно и то же явление, коренящееся в самых основах экономики земледелия: положение труда, невыносимо тягостное в эпоху наибольшего процветания земледелия, становится более благоприятным в эпоху аграрного кризиса. Интересы предпринимателя и рабочего в земледелии антагонистичны как ни в одной из других отраслей промышленности, где существует известная солидарность интересов труда и производства, выражающаяся в экономии высокой заработной платы. Антагонизм этот оказывается фатальным для крупного производства, потому что повышение заработной платы настигает его в момент наименьшей платежеспособности.

Поднятие заработной платы сельскохозяйственных рабочих становится ощутительным с 70-х годов. Наибольшей высоты заработная плата сельскохозяйственных рабочих достигла, говорит Гольц, после франко-прусской войны, в начале 70-х годов. Вся экономическая жизнь испытала тогда необыкновенный подъем; значительное количество новых предприятий было впервые вызвано в жизнь, уже существовавшие расширялись, спрос на рабочую силу был выше предложения, золото было в изобилии; цены как на растительные, так и животные продукты сельского хозяйства достигли такой высоты, какой они никогда не достигали прежде за исключением нескольких голодных годов. Вследствие всех этих причин, возросла заработная плата сначала в городах, в промышленности. Сельскохозяйственные рабочие из восточных провинций Пруссии массами выселялись в города и промышленные округа западной Германии, чтобы заработать больше денег. Расширение железнодорожной сети, которое произошло за последнее время и на востоке, сделало это возможным с небольшими издержками. Если сельские хозяева хотели удержать у себя достаточное количество рабочей силы, они должны были значительно повысить цены. Подобный же подъем заработной платы сельскохозяйственных рабочих наблюдался и в Баварии в 70-х годах.

Начиная с 70-х годов заработная плата сельских рабочих – с вполне понятными колебаниями – растет, и, быть может, не столько растет уровень заработной платы наилучше поставленных рабочих, сколько уменьшается, а по местам даже исчезает тот класс голодных «свободных» рабочих, бездомовных и безземельных, который составлял социальную язву, a вместе с тем условие благополучия сельского хозяйства в первые три четверти XIX века.

Говоря абстрактно, ни за той, ни за другой отраслью человеческого труда нельзя отрицать права на поддержку и покровительство со стороны государства, и ни одна из них не имеет на это большего права, чем другая. Я знаю, какие красноречивые тирады могут быть сказаны на тему о тяжести налогов на хлеб для рабочего человека, но не менее красноречиво можно говорить и на тему о разорении сельского производителя под бременем низких цен. Там, где сталкиваются противоположные и одинаково оправданные интересы, не может быть дано принципиального разрешения вопроса, его решает фактическое положение вещей, удельный вес каждого из интересов. Поясню это парадоксальным примером. Представим себе, что Германия захотела бы разоружиться; эта мера, благодетельная для всего общества, тем не менее противоречила бы интересам рабочих Круппа и других фабрикантов, изготовлявших вооружение, потому что закрытие этих фабрик выбросило бы их на улицу. Однако здесь не может возникнуть никакого колебания, потому что, с одной стороны, затрагиваются весьма важные интересы всего общества, а с другой – им противостоят интересы небольшой группы. Но, несмотря на весь вред современного милитаризма, вопрос стоял бы далеко не так просто, если бы группа этих рабочих составляла значительную часть нации. Все сказанное a fortiori имеет силу относительно земледелия, – и здесь весь вопрос в фактической конкретной обстановке, не в что, а как. В первой половине XIX века хлебные пошлины в Англии, не оказывая поддержки земледелию, обогащали лишь за счет всей остальной нации лендлордов, они были вредны. В настоящее время хлебные пошлины в Англии ради интересов небольшой группы населения легли бы тяжело на всю отпускную промышленность и подвергли бы опасности все народное хозяйство. Напротив, теперешние пошлины в Германии, составляя некоторую поддержку земледелию, не оказывают чувствительного влияния на германскую промышленность, которая продолжает развиваться, поэтому они не могут вызывать того безусловного осуждения, которое они встречают в части немецкой прессы. Но дальнейшее экономическое развитие может и здесь изменить положение вещей коренным образом.

Решающий момент состоит в том, какое количество населения заинтересовано в хлебных пошлинах, какое в свободе торговли. К последней категории, очевидно, относится все неземледельческое население, т. е. около половины всего населения Германской империи, и часть земледельческого, именно покупающая хлеб. Нужно, однако, заметить, что метода прямого подсчета количества лиц, заинтересованных в повышении или понижении цен в данный момент, здесь недостаточно, он не только не решает вопроса, но придает ему неверную постановку: широкая экономическая политика не может ограничиться интересами нынешнего дня, она всегда должна ставить вопрос об условиях дальнейшего развития производительных сил страны и, в частности, земледелия. Вопрос этот относительно крестьянского хозяйства будет изложен в следующем отделе, а здесь коснемся сельскохозяйственных рабочих. Если заинтересованность в повышении цен на сельскохозяйственные продукты у юнкеров, крупного и среднего крестьянства более или менее очевидна, то она отрицается иногда для сельскохозяйственных рабочих. Указывают, что они тоже являются покупателями хлеба и других продуктов земледелия, следовательно, также заинтересованы в низких ценах на эти продукты (поскольку они не получают часть своей заработной платы натурою, в виде так называемого депутата). Но при этом совершенно упускается из виду то обстоятельство, что сельские рабочие суть не только потребители этих продуктов, но и производители их, и их потребительная способность определяется их успехами или неуспехами как производителей. Другими словами, ясно, что если и при данном состоянии цен дела крупного сельскохозяйственного предпринимателя плохи, то с их понижением они пойдут еще хуже, а вместе с тем ухудшится и положение сельскохозяйственного рабочего, которому грозит или дальнейшее понижение его заработной платы, или безработица. Не всякое повышение цен на продукты земледелия или доходности сельскохозяйственного предприятия ведет к повышению платы сельскохозяйственного рабочего, но известное понижение доходности или же падение цены ниже издержек производства сопровождается физической невозможностью платить даже прежнюю плату.

Поэтому в данном пункте интересы промышленных и сельскохозяйственных рабочих противоположны, что не устраняет, конечно, их солидарности в других, весьма существенных отношениях. Антагонизм этот не только не должен быть затушевываем, но он должен быть понят во всем своем объеме, ибо только при этом условии может быть установлено правильное к нему отношение и создана почва для ясной и сознательной политики.

Припомним, в заключение, основные моменты развития крупного хозяйства в германском земледелии. Крупное производство в земледелии есть здесь самая ранняя форма крупного предприятия вообще, оно существует долгое время, пока в промышленности царит еще всецело мелкое производство. Происхождение его, как это с полной точностью может быть установлено по крайней мере для восточной Пруссии, центра крупного землевладения, связано непосредственно с средневековой историей, и порог между старым и новым временем образует падение крепостного права. Отмена крепостного права совершилась на весьма выгодных для помещиков условиях: они увеличили в результате площадь своего хозяйства, обеспечили себе наемных рабочих, получили в виде выкупа значительный капитал. Если не считать потрясений, нанесенных войнами и кризисом 20-х годов, то время от 20-х до 70-х годов следует признать необыкновенно благоприятным для крупного земледелия. Во-первых, для него был обеспечен непрерывно растущий рынок и высокие цены на земледельческие продукты. Таким рынком первоначально явилась Англия, относительно которой Пруссия долгое время играет роль сельскохозяйственной колонии или аграрного округа. С течением времени такой рынок все в большей степени стал создаваться и внутри страны с ростом неземледельческого и городского населения. Капитал, кроме выкупных платежей, доставлялся кредитом. Изобильное предложение дешевого труда сельское хозяйство имело как благодаря созданному освобождением классу безземельных рабочих, так и чрезвычайно быстрому их размножению, толчок к которому дал именно хозяйственный переворот, созданный отменой крепостного права. Аграрное перенаселение, которому не было тогда отлива в другие части страны или в Америку, было к выгоде крупного землевладения; положение же класса сельских рабочих было весьма тягостно. Эта благоприятные для сельского хозяйства условия достигают наибольшего количественного развития в 50-х и 60-х годах, которые являются потому самым счастливым временем для прусского земледелия. Что же касается крестьянских хозяйств, то на востоке Пруссии многие из них, по-видимому, падают жертвой переходной эпохи приспособления к новым хозяйственным условиям и чрезмерной парцелляции вследствие чересчур быстрого населения, и их наследником нередко является растущее крупное хозяйство. С 50-х годов в Германии завязываются узлы новой промышленной жизни. Сначала медленно, а затем все быстрее и быстрые развивается промышленность (и в особенности крупная промышленность), страна прорезается во всех направлениях железнодорожными путями, Германия вступает на путь развития промышленного капитализма. Но этот путь оказывается роковым для капитализма земледельческого. Начать с того, что промышленный капитализм создает новые обширные и постоянно растущие сферы труда, оплачиваемого притом выше, чем земледельческий. Исчезает сначала избыток аграрного населения, благодаря которому заработная плата в деревне держалась на жалчайшем уровне, а затем уменьшается и вообще контингент сельскохозяйственных рабочих. Единственным средством удержать их является платить им высокую заработную плату, чего помещик не может или не хочет, а чаще всего то и другое вместе. Рядом с промышленными городами и округами местом отлива сельскохозяйственных рабочих является и Америка, чему возможность создана развитием новейших путей сообщения, стоящим в непосредственной связи с развитием промышленного капитализма и образующим одно из основных условий последнего. Таким образом, промышленный капитализм нанес удар земледельческому, лишив его дешевой рабочей силы. В то же время, благодаря тому же развитию новейших средств сообщения, на рынке появился хлеб из России и Америки, что создало условия для аграрного кризиса, выразившегося в понижении цен на продукты земледелия, а в конце концов и цен на землю или земельной ренты. Это обстоятельство лишило многих из землевладельцев капитала для ведения предприятия, который они почерпали, налагая на свои имения умеренную ипотеку; при росте цены земли она обеспечивала им постоянный источник предпринимательского капитала. Теперь же этот источник иссяк: для слабых капиталом землевладельцев оставалось входить в непосильные долги, что в трудные времена нередко вело к продаже с молотка. Особенно затруднительно было положение тех землевладельцев, которые купили имение с наложением значительного долга и по чрезмерно высокой цене (повышенной еще благодаря царившей до наступления кризиса уверенности в непрерывном росте цен и в будущем). Неудивительно, если ряды крупного землевладения дрогнули, и оно стало уступать свое место (уменьшаясь по местам относительно, а по местам и абсолютно) крестьянскому хозяйству.

Отдел второй. Мелкое производство в земледелии

Глава VI. Условия развития крестьянского хозяйства

1. Условия развития крестьянского хозяйства

1) Общая характеристика капитализма как явления популяционистического.

Всякая организация народного хозяйства предполагает известные количественные размеры, определенное количество населения, этой организацией охваченного. Различным ступеням народного хозяйства соответствует и различная плотность населения⁴; это является прямым следствием того, что население ограничено средствами существования. В то же время население находится в постоянном движении, – смена поколений приносит вечное обновление жизни, вместе с тем растет и число людей. Эти изменения в количестве населения являются необходимым условием смены хозяйственных форм, которая нередко именно этими изменениями и вынуждается. Роль движения населения в ходе экономического развития вообще принадлежит к наименее изученным и выясненным сторонам экономической жизни. Научное изучение истории населения едва начинается. Надлежащее выяснение роли движения населения значительно изменит наше понимание экономических процессов и, быть может, заставит внести этот момент в наши представления и о будущем развитии общества⁵.

Научному выяснению вопроса о населении чрезвычайно мешала до сих пор партийная страстность, с которой он обсуждался. Вопрос, имеющий, можно сказать, универсально историческое значение, был сужен до вопроса о причинах бедности в современном обществе и мерах борьбы с ней⁶. Вопрос обсуждался по преимуществу в той постановке, которую придал ему Мальтус. Мальтусу принадлежит бессмертная заслуга общей постановки вопроса о народонаселении⁷, после которой стало невозможно его игнорировать (мы видели также, насколько прав был Мальтус относительно Англии своего времени). Но он мог дать при тогдашнем состоянии общественной и экономической науки очень мало для выяснения вопроса. Как справедливо замечено было Марксом, формула Мальтуса отличалась чрезмерно абстрактным характером, недопустимым относительно такого исторически изменчивого явления, как движение населения, которое зависит от всей конкретной обстановки, включая сюда и естественные, и социальные, и политические условия⁸. Уже на основании теперешних знаний можно сказать, что формула, будто население вообще стремится превысить средства существования, неверна. История знает эпохи, когда население почему-либо отстает от них: под сильнейшим влиянием такого состояния населения происходило раскрепощение сельского населения Франции и Англии, а также, вероятно, и прикрепление населения к земле.

Но еще менее чем Мальтус, правы те, которые отрицают самую возможность превышения населением средств существования, вместительности данной организации народного хозяйства, емкости территории относительно населения. Обычное возражение в таких случаях, именно, что каждый вновь появляющийся рот приносит с собой и рабочие руки, может быть устранено тем соображением, что эта ссылка совершенно не считается с общественным характером теперешнего хозяйства. Лишь при существовании свободных даров природы – земли и т. д. – словом, при колониальных условиях, сопровождающихся, как мы увидим ниже, и особым способом размножения, каждый рот, действительно, приносит и новые руки: процесс производства носит здесь еще в значительной степени черты простой оккупации даров природы, общественное хозяйство является более собирательным, коллективным, нежели органическим единством. Но как только вся территория заселена, и хозяйство становится производством, а не оккупацией, то его ведет уже общественный человек, организующий производство с известной планомерностью. При этом является questio facti, способна ли данная организация вместить новое количество рук. Отношение между народнохозяйственной организацией и увеличивающимся населением может мыслиться в троякой форме. Первый и простейший случай тот, когда данная организация обладает еще значительной вместимостью, так что происходит количественное ее расширение, не сопровождающееся качественным изменением. Примером такого отношения может служить рост колониального населения, сопровождающийся простым расширением площади, привлекаемой к обработке (пока вся площадь не будет занята); примером этого же может послужить и современное капиталистическое хозяйство, которое обладает значительной способностью к количественному расширению; на счет этого расширения следует отнести рост населения европейских стран в XIX веке. Отношение между народнохозяйственной организацией и населением может мыслиться и в такой форме, что прирост населения, превышая уже емкость территории относительно населения, стимулирует переход к новым хозяйственным формам, обладающим большей емкостью территории. Такой случай мы рассмотрим ниже, говоря о возникновении капиталистического производства. Заметим, что здесь, образуется временное перенаселение в промежуточную эпоху, пока хозяйство не преобразуется соответственно новым требованиям. Наконец, последний случай отношения между народным хозяйством и населением состоит в том, что прирост населения, обгоняя вместимость данной организации, не вызывает в то же время по каким бы то ни было причинам перехода к высшим хозяйственным формам. Этот случай и может быть квалифицирован как перенаселение в собственном смысле.

Понятие перенаселения, конечно, вполне относительно. Его можно определить как такое состояние населения, когда имеется избыток рабочих рук, который не может быть производительно использован данным народным хозяйством. Здесь речь идет, следовательно, не о случайной или временной безработице – возможно, что таковая вытекает из данной хозяйственной организации и является до известной степени условием ее существования, – но о наличности постоянного избытка рабочих рук (возможно, что этот избыток выражается в существовании определенного класса безработных, но возможно, что избыточность распределяется на все рабочее население и выражается в недостаточной занятости последнего). Состояние перенаселения можно констатировать, таким образом, лишь после сложного учета баланса всего народного хозяйства; чем сложнее народное хозяйство, тем затруднительнее такой учет.

Состояние перенаселения имеет своим последствием нищету, болезни и порок, то, что Мальтус называл «restrictive checks» и что приводит население снова к равновесию. Движение населения в истории совсем не отмечено тем непрерывным и постепенным его ростом, к какому мы привыкли в XIX веке: население движется зигзагами, то взад, то вперед, то находится в застое. Задача уплотнения населения принадлежит к одним из наиболее трудно разрешаемых народнохозяйственных задач⁹.

Рост культуры выражается в росте потребностей, состояние бедности различно определяется поэтому для разных культур. А потому и состояние перенаселения ощущается в высшей культуре раньше и острее, нежели в низшей, где оно синонимирует нередко с голодной смертью. Как бы ни понималось, однако, состояние бедности, несомненно, что, при наличности перенаселения, известная часть бедности должна быть отнесена на счет абсолютной бедности, бедности производства, а не распределения. В первобытных стадиях культуры, где структура хозяйства проще и яснее, это едва ли может вызывать возражения. Возможность перенаселения в теперешнем народном хозяйстве отрицается обыкновенно ссылкой на неравномерность распределения благ и скопление богатств в немногих руках. Но не следует забывать, что вопрос об отношении населения к емкости территории может быть поставлен только относительно определенной, конкретной исторической обстановки; ссылки на возможные, но не существующие условия здесь не помогают.

Неравномерность распределения и скопление капиталов в руках немногих составляет одну из существенных особенностей теперешнего капиталистического строя, имеющего определенную емкость территории относительно населения. Устраните факт частного капиталовладения, вы измените тем самым в корне теперешнюю народнохозяйственную организацию, и вновь возникшая организация будет иметь иную, может быть, большую, а, может быть, и меньшую емкость территории. Но в пределах капиталистического хозяйства известную часть населения можно при наличности известных признаков квалифицировать как избыточную: об этом можно судить хотя бы по тому, что народное хозяйство, теряя эту часть населения в виде эмиграции, – а мы знаем уже, как колоссальна была в XIX веке европейская эмиграция, – ничего, кроме облегчения, не испытывает. Между тем в других случаях, теряя даже небольшую часть населения (напр., эмигрирующих сельскохозяйственных рабочих), оно чувствует это весьма болезненно. Огромные цифры европейской эмиграции в XIX веке красноречиво свидетельствуют, что, не взирая на рост емкости территории, европейское население систематически превышало возможные границы прироста населения.

Многим изложенные идеи покажутся отчуждающими, отчасти благодаря разным посторонним ассоциациям, с ними связанным. Тем не менее отрицать возможность перенаселения вообще (в вышеразъясненном смысле) нельзя уже по следующим соображениям. Если развитие социально-экономических отношений представляется процессом стихийным, от индивидуальной воли не зависящим, но ее собой определяющим, то такой же стихийной силой представляется человеческое размножение. Деторождение – акт индивидуальный, имеющий место в пределах данной семьи; население же есть социальное, собирательное понятие; каждая семья не знает о рождаемости во всех других семьях, население есть совокупный результат рождаемости различных семей. Хотя между формой хозяйства и размножением и существует известная зависимость, но эта зависимость чувствуется не столько в положительной, сколько отрицательной форме, как препятствие, когда население переступает известные границы и появляется уже перенаселение. В отношении между населением и формой хозяйства (Мальтус неудачно выражался в таких случаях: населением и средствами существования) выражается совокупное действие двух стихий: стихийной силы социальных отношений и не менее стихийной силы размножения, сил голода и любви. Согласное действие обеих этих стихий мы можем предположить только как случайное исключение; общим правилом является их несовпадение. Противное можно думать только с принятием учения о предустановленной гармонии, теологического оптимизма, долгое время царившего, да и до сих пор не умершего в воззрениях на перенаселение.

В пояснение должен добавить здесь, что сказанное относительно перенаселения вообще не нужно понимать в смысле социальной теории (как обычно понимается учение Мальтуса). Для нас это только экономическая теория, понятие перенаселения является лишним средством для более точной постановки экономического диагноза. Зло, проистекающее из перенаселения, является на известной ступени общественного развития столь же стихийным и фатальным, как и зло, проистекающее из социально-экономического состояния. Ожидать и желать сознательного приспособления населения к средствам существования от бедного, дикого и невежественного населения есть не меньший утопизм, чем требовать от патагонцев или бушменов, положим, машинного производства. Это было бы не только бессмысленное, но и бессодержательное требование, потому что пока социально-экономическая организация представляет собой стихию, не доступную человеческому контролю, к ней невозможно разумное приспособление. Стихия размножения может быть регулируема только тогда, когда больше сознательного контроля будет приложено относительно ведения социального хозяйства. Разрешение одной проблемы немыслимо без разрешения другой.

Но в приспособлении размножения к форме хозяйства мы видим во всяком случае особую проблему, которую предстоит разрешить будущему человечеству. До тех пор, пока человечество не овладеет стихийною силой размножения, бедность не может быть окончательно искоренена, опасность перенаселения будет всегда у дверей. Мне видится в будущем то состояние, когда люди будут сознательно приспособлять рождаемость к хозяйственным условиям. Этого можно ожидать, конечно, не от нравственного воздержания, которое с лицемерной жестокостью рекомендуется иными сторонниками Мальтуса. Можно думать, наоборот, что радости семейной жизни станут доступны большему числу людей, чем теперь, когда они составляют привилегию меньшинства. Помощи надо ждать от науки, от выработки ее методов регулирования населения.

Конечно, и в нравах должны произойти значительные изменения, лицемерие и предрассудки должны уступить место более честному, строгому и, осмелюсь добавить, нравственному отношению к вопросу. Люди, имеющие чрезмерно большое потомство, в особенности одержимые наследственными болезнями, будут, по известному выражению Дж. Ст. Милля, рассматриваться как пьяницы или преданные каким-либо другим излишествам.

В той постановке, в какой вопрос этот имеет значение и для настоящего, мы изучим его ниже. А так, всякая организация народного хозяйства представляет собою определенную фазу в развитии народонаселения, его плотности, состава и т. д. Современная, так называемая капиталистическая организация, рассматриваемая со стороны населения, также представляет совершенно своеобразное явление. Если европейская культура достигла необычайных, небывалых результатов в области развития производительности труда и создания народного богатства, то еще более удивительными представляются достигнутые ею результаты касательно повышения емкости территории относительно населения, уплотнения последнего. Европейская культура достигла в этом отношении невиданных и неслыханных результатов¹⁰. Разумеется, оба эти явления, – материальный прогресс и густота населения, находятся в связи между собою, это две стороны одного и того же явления. Но густота населения образует самостоятельную и великую силу цивилизации. Она увеличивает человеческий материал, который является субстратом культуры, она увеличивает, следовательно, возможность появления более многочисленных и более разнообразных талантов всякого рода, несущих свою лепту в духовную сокровищницу человечества: национальная литература, искусства, наука в том развитии, в каком мы сейчас их имеем, находятся в несомненной связи с этой обширностью человеческого материала. Далее густота населения развивает и усиливает общественность, создает более ощутительное психическое трение людей друг о друга, обогащает жизнь и повышает ее пульс; быть может, и в этом лежит причина общепризнанной нервности жизни XIX века в сравнении со всеми предыдущими. Города и городская жизнь являются кульминационными пунктами этого уплотнения населения, где взаимное трение людей достигает наибольших размеров, и культурный контраст деревни городу создается прежде всего именно различием в количестве населения.

Заслуги капитализма в области развития производительности труда общепризнаны; историческая роль капитализма в этом отношении, быть может, с наибольшим ударением была отмечена Марксом. Но гораздо менее оцененной и понятой осталась другая, не меньшая заслуга капитализма: создаваемая им ёмкость территории относительно населения.

Для капитализма в особенности характерно соединение повышения материального благосостояния с повышением плотности населения: здесь увеличивается не голодное и лишенное всяких потребностей население, но население с потребностями, непрерывно повышающимися. Этим европейский рост населения и его плотность отличается от тех случаев уплотнения населения, когда оно обязано исключительно благоприятным климатическим условиям и связанным с ними minimum’ом потребностей, который остается неизменным или понижается, но не повышается.

Уплотнение населения, характеризующее теперешнюю цивилизацию, связано с совершенно определенными изменениями в народнохозяйственной организации, именно с развитием товарного хозяйства, приведшим к отделению промышленности от земледелия, связано с развитием индустриализма. Именно индустриализму, развитию обрабатывающей промышленности (как мы знаем, в капиталистической ее форме) суждено было блистательное разрешение задачи уплотнения населения западной Европы.

И индустриализм разрешил эту задачу совершенно своеобразным способом, кладущим печать на всю историю XIX века. Уплотнение населения достигнуто путем не более или менее равномерного повышения ёмкости всей территории, а чрезвычайно неравномерных скоплений населения в ограниченных пунктах, городах, или промышленных центрах, между тем как целые огромные территории повышали свое население слабо, под конец даже совсем его теряли. Хотя поднялась ёмкость территории относительно населения и в земледельческих округах, однако это поднятие не было ни настолько всеобщим, ни настолько значительным, чтобы ослабить справедливость общего положения, что уплотнение населения совершилось в XIX веке за счет развития городов и промышленных центров, и распределение населения в наше время носит существенно новый характер отличаясь большей неравномерностью нежели в какую бы то ни было предшествующую эпоху.

Великие перемены в хозяйственной жизни народов делаются под давлением жестокой необходимости, а не свободного выбора. Деревенское население, находившее достаточное удовлетворение своих потребностей в деревне, конечно, не пошло бы за неверным заработком в новые места или города, возможность возникновения капиталистической промышленности была бы тем самым исключена. Необходимо, чтобы его погнала нужда или насилие, нужда от перенаселения, насилие от землевладельцев, но во всяком случае необходимо, чтобы было в наличности население, которое не может уже существовать в деревне.

Необходимость свободных рук, как условие развития капитализма, была выяснена Марксом. Но Маркс, бравший все вопросы истории капитализма в английской их постановке, и здесь придал чрезмерное значение индивидуальным условиям английской истории настолько, что не выделил общей необходимости, скрывавшейся в этой особенной исторической форме. и действительно, если иметь в виду только английскую историю, то легко прийти к выводу, что происхождение капитализма стоит исключительно в связи с рядом насилий и экспроприацией¹¹. Но если сопоставить ряд различных условий возникновения капитализма, то становится ясным, что капитализм является неизбежным как средство дальнейшего уплотнения населения, что экспроприация является здесь или случайным совпадением, или же лишь ускоряет естественный ход событий, который привел бы, однако, к тому же исходу. Отправным пунктом развития капитализма является во всяком случае перенаселение, все равно естественное или же искусственное, усиленное экспроприацией, является поэтому неизбежно нищета и бедность, которые могут быть уврачеваны только капитализмом¹². Поэтому, между прочим, те бедствия, которыми обыкновенно бывают ознаменованы первые шаги капитализма, столько же относятся на счет этого капитализма, еще не успевшего развить своих положительных сил, сколько на счет докапиталистического перенаселения, нищеты не вновь созданной, а полученной по наследству.

Вместе с тем отсюда следует, что первоначальное предкапиталистическое перенаселение, с сопровождающими его горем, нуждой и бедствиями, было необходимым условием создания теперешней цивилизации, ценой прогресса: перенаселение это было экономически прогрессивным, как необходимое условие перехода к высшей форме производства.

Перенаселение является условием не только происхождения капиталистического производства, но и начального его развития, до полного расцвета. Первые шаги развития капитализма, естественно, еще робки и неуверенны; должен быт готовый контингент рабочей силы для того, чтобы мог затрачиваться капитал. Первые стадии развития капиталистического производства характеризуются, кроме того, широким экстенсивным его развитием, созданием многочисленных отраслей производства, которые только впервые формируют свои рабочие кадры. Позднее, когда каждая отрасль промышленности имеет уже собственный контингент рабочих и развитие принимает не столько экстенсивный, сколько интенсивный характер, причем основание новых отраслей производства уступает место постепенному расширению уже существующих, промышленность не нуждается в столь обильном предложении рабочих; кроме того, теперь окрепшая промышленность может сама привлекать их, между тем как раньше их гнала нужда.

Состояние перенаселения, предшествующее капитализму, сливается с тем перенаселением, которое сопровождает первые стадии уже развивающегося капитализма; в сущности последнее есть непосредственное продолжение первоначального перенаселения, почему мы и не различили оба эти состояния в терминологии, безразлично назвав их оба предкапиталистическим перенаселением

Резервуар избыточного населения помещается в деревне. Наличность более или менее обширного аграрного перенаселения почти всегда свидетельствует о существовании общего перенаселения в стране. Мы знаем уже, что с этим перенаселением связаны судьбы крупного хозяйства в земледелии. Волна перенаселения в момент своего высшего подъема возносит за собой ладью крупного хозяйства, но, опускаясь сама, она влечет вниз и это последнее.

Присутствие перенаселения настолько существенно для положения не только деревенского, но и всего рабочего населения, что в истории развития капитализма вообще можно различать эти две стадии: эпоху предкапиталистического перенаселения и эпоху его отсутствия. Избыток предложения рабочей силы над спросом не может не отражаться на положении рабочих во всех отраслях промышленности. Он создает состояние необеспеченности, усиливает зависимость рабочего от предпринимателя; это не может оставаться без влияния даже на положение «обученного труда», которое все-таки зависит, до известной степени, и от общего положения рабочих. Прилив новых рабочих сил из деревни с низшими потребностями и без тех социальных навыков, которые развиваются уже у городских рабочих, ослабляет способность к сопротивлению у этих последних. Длинный рабочий день и низкая заработная плата, – вообще экономия низкой заработной платы (производство абсолютной прибавочной ценности, по терминологии Маркса) характеризуют этот период развития капитализма. Эта же эпоха, осложненная еще техническими переворотами, дала основу для создания Verelendungstheorie (теории обнищания), согласно которой развитие капитализма сопровождается ростом нищеты, ибо контингент капиталистической эксплуатации в эту эпоху быстро увеличивается, формы же эксплуатации при данных условиях могут изменяться только в худшую сторону. Так как в эту эпоху перенаселение и нищета являются необходимым условием возможности развития капитализма и роста народного богатства на его основе, то для нее справедливо, что рост народного богатства и народного благосостояния антагонистичны между собою. Все эти положения старой политической экономии имеют, таким образом, относительную справедливость, но приложимы только к определенному фазису капиталистического развития. Человек ценится дешево в эту тяжелую эпоху, и еще дешевле ценится человеческая личность.

По мере того как излишнее население мало по малу рассасывается в народнохозяйственном организме, положение рабочего получает возможность изменяться к лучшему; нет, по крайней мере, одного из самых серьезных препятствий к этому улучшению. Наступает период экономии высокой заработной платы, потому что качество труда теперь не может уже так легко заменяться количеством. Человек дорожает как в городе, так и деревне, и от этого выигрывает его гражданская и человеческая личность. К этому периоду относится успешное развитие рабочих организаций всякого рода, и политических, и хозяйственных, и профессиональных, поднятие заработной платы, сокращение рабочего дня и т. д. Одним из наиболее выигрывающих при этом (относительно) оказывается сельскохозяйственный рабочий. Характеризуемая эпоха представляет собою полный расцвет капитализма. К сказанному нужно сделать два пояснения. Предкапиталистическое перенаселение коренным образом отличается от того относительного перенаселения, которое свойственно капитализму, как таковому. Предкапиталистическое перенаселение есть наследие предшествовавшей эпохи, задача, которую прошлое оставляет будущему и которую капитализм разрешает постепенным повышением ёмкости территории. Но кроме этого состояния общего перенаселения, есть и специальные формы перенаселения, точнее безработицы, порождаемые специфическими особенностями капиталистической организации производства.

Теория относительного перенаселения связывается обычно с именем Маркса. Однако заслуга Маркса состоит больше всего лишь в формулировании общего принципа относительного перенаселения, его же собственное учение о форме этого перенаселения недостаточно, а отчасти неверно и неудовлетворительно¹³. Лишь учение о «текучем перенаселении» может быть удержано для современной науки, да и то в качестве общего принципа, весьма нуждающегося в детализации. Категория «скрытого» или деревенского перенаселения, во-первых, приспособлена к специально английским условиям, а во-вторых, стоит в связи с воззрениями Маркса на капиталистическое развитие земледелия, которые считаться правильными ни в каком случае не могут. Излишне и добавлять, что представление о предкапиталистическом перенаселении было совершенно чуждо Марксу.

Итак, категории предкапиталистического (или абсолютного) и капиталистического (или относительного) перенаселения принципиально различаются между собою и мыслятся совершенно независимо друг от друга. Бедность и безработица остается, конечно, одна и та же, является ли она результатом в одном случае абсолютного, в другом относительного перенаселения; но для понимания причин этой бедности и всего народнохозяйственного состояния это различие очень существенно, обе категории играют роль весьма важных диагностических средств.

Приток населения из деревни в город продолжается во всю эпоху предкапиталистического перенаселения. Но он не прекращается и после исчезновения последнего, постоянное движение деревенского населения в города есть нормальное условие развития капитализма. Эта необходимость вытекает из двух причин. Во-первых, развивающееся капиталистическое производство требует увеличивающегося населения. Между тем собственный, городской прирост населения, если и существует, то слаб и может оказаться недостаточным и отстающим от темпа хозяйственного развития. Во-вторых, условия городской и промышленной жизни, несмотря на все усилия санитарии, оказываются настолько антигигиеничны, что естественный прирост городского населения оказывается весьма замедленным, а средняя жизнь до сих пор менее продолжительна, чем в деревне (последнее установлено исследованиями Баллода). Ганзен высказал мнение, которое пытался утвердить разбором данных статистики населения города Мюнхена, что городское население, предоставленное само себе, вымерло бы, так как смертность здесь превышает рождаемость. Мнение это подвергается весьма сильной критике и едва ли окажется правильным после проверки в полном объеме, но весьма вероятно, что относительно многих городов, а еще более относительно рабочих классов населения и в особенности отдельных отраслей производства она окажется правильна. Во всяком случае можно сказать, что в теперешнем обществе деревня является источником населения, и «Zug nach der Stadt» составляет условие нашей цивилизации. В этом заключается важнейшая экономическая функция современной деревни, совершенно необходимая и незаменимая: можно упразднить значение деревни как места земледельческого производства, усилив привоз земледельческих продуктов из-за границы, но значение деревни как источника населения и национальной силы упразднить нельзя.

Таким образом, деревня постоянно высачивает из себя избыток населения, который устремляется в города. В эпоху общего перенаселения, когда «тяга в город» бывает особенно сильна, он берется из общего резервуара избыточного населения. В позднейшую эпоху эмиграция в город затрагивает иногда не только резервную, а уже действительную армию земледелия в том случае, если земледелие ведется наемным трудом и население не связано с землей: это мы наблюдаем повсеместно в теперешнюю эпоху аграрного кризиса.

Итак, обе специальные формы капиталистического перенаселения – и городское, и деревенское – вытекают из специфических особенностей капиталистического хозяйства, они отличаются поэтому от первоначального перенаселения, которое знаменует исторический перелом, изменение хозяйственных форм, и ставит капиталистическому хозяйству общую проблему уплотнения населения. Первые формы перенаселения в известном смысле неразрывно связаны с капиталистическим производством, последняя же должна быть устранена его полным развитием.

Как мы уже знаем, то уплотнение населения, которое достигается капитализмом, обязано по преимуществу индустриализму, – развитию торговли и промышленности. Земледелие принимает здесь участие только сначала, а затем развитие индустриализма и связанное с ним уплотнение населения совершается на его счет. Задачу уплотнения населения, которая сводится, конечно, к задаче производства необходимых средств существования на данной территории для большего населения, капитализм разрешает поэтому не вполне и не прямо. Он не разрешает, а лишь обходит ее относительно земледелия, уклоняясь от тяжелого ига закона убывающего плодородия почвы.

Уплотнение населения в капиталистическом производстве совершается в значительной степени за чужой счет; если есть страны промышленные с густым населением, то должны быть и страны земледельческие, с редким населением. Плотность населения капиталистического хозяйства в известном смысле паразитарная, чужеядная.

2. Емкость территории относительно земледельческого населения

Принцип народонаселения, точнее учет о емкости территории относительно земледельческого населения, представляется необычайно важным для понимания конкретного хода развития земледелия; вместе с законом убывающего плодородия почвы он должен быть поставлен в самом центре теории аграрного развития, между тем до сих пор его универсальное значение в экономике земледелия было выяснено еще менее, нежели значение закона убывающего плодородия почвы.

Земля может прокормить тем больше ртов, чем она плодороднее, чем благоприятнее климатические условия и чем выше развитие сельскохозяйственной техники. Что касается этой последней, то пределы ее развития при натуральном хозяйстве, как показывает история земледелия, чрезвычайно узки. Техника эта оставалась в общем неизменна иногда в течение тысячелетия. Рост производства обязан был, главнейшим образом, росту населения, т. е. рабочих рук. Однако понятно, что способность земли производительно всасывать в себя растущее количество труда находится в зависимости от общего состояния земледельческой техники. Производительность земли не может быть безгранично увеличиваема растущими затратами одного только труда; хотя труд и может замещать собой другие факторы производства, но только до известной степени. Труд, затрачиваемый свыше технически разумных пределов, столь же непроизводителен (если только не вреден) как труд черпанья бочки Данаид. Таким образом, хотя справедливо, что новый рот приносит и новые руки, однако, мы еще раз убеждаемся, что не всякие новые руки могут быть употреблены с пользой и способны, следовательно, прокормить своего владельца. Если население переходит те границы, которые определяет вся сумма технических и естественных условий, образуется вынужденная безработица, с одной стороны (пусть не думают поэтому, что безработица есть явление новое, принадлежащее только капиталистическому строю), причем эта безработица может выразиться в недостаточной занятости всего населения или же полной праздности отдельных работоспособных лиц, и недоеданье, с другой.

Натурально-хозяйственная бедность, отсутствие запасов приводят к тому, что всякий более или менее значительный недород или неурожай, составляющий самое обычное явление при полной зависимости примитивного земледелия от случайностей стихий, выражается голодовкой. Этими голодовками полна вся история средних веков до начала XIX века. Благодаря голодовке, вымирает часть населения, и последнее снова приводится в соответствие с «средствами существования», т. е. с средствами производства (как должен был бы правильнее выразиться Мальтус), с земледельческой территорией. Такое же значение имеют войны и опустошительные эпидемии, столь обычные в средние века; эпохи после войны отмечаются особенным благосостоянием трудящихся классов.

Итак, перенаселение, вымирание лишнего населения от голодовок, войн и эпидемий, за которым следует приведение населения в соответствие ёмкости территории, далее опять перенаселение и т. д., – такова нехитрая, но ужасающая в своей простоте логика натурального крестьянского хозяйства в течение длинного ряда веков.

Приспособление населения к средствам производства, борьба за существование носит, таким образом, на первых стадиях культуры крайне простой, почти зоологический характер; оно напоминает размножение животных, где природа достигает сохранения вида, не щадя его отдельных экземпляров, и даже больше того, где погибель многочисленных экземпляров является условием благополучия вида, т. е. уцелевших.

Чистое натуральное хозяйство – большая редкость даже в глубине истории; обыкновенно оно не свободно от некоторой, хотя бы и слабой связи с рынком, причем продавцом (большей частью в целях уплаты государственных податей) мужик становится значительно раньше, чем покупателем, т. е. потребителем продуктов неземледельческого хозяйства. Путь этот от мужика-продавца до мужика-продавца и вместе с тем покупателя исторически довольно длинен (в этом переходном состоянии находится сейчас значительное большинство русского крестьянства и немалая часть западноевропейского).

Рассматриваемое со стороны емкости территории или отношения между населением и средствами существования меновое хозяйство отличается от натурального тем, что, тогда как в натуральном весь (или почти весь) земледельческий продукт составляет пищу земледельческого населения, в меновом на потребление этого населения остается только часть продукта, другая же его часть – большая или меньшая – продается, следовательно, отвлекается от собственного потребления земледельческого населения. Казалось бы, что переход к меновому хозяйству должен понижать емкость территории относительно населения. Но внешняя видимость не дает верного представления о действительной связи явлений. Переход от натурального хозяйства к меновому повышает емкость земледельческой территории. Несмотря на вычет, который делается благодаря отчуждению на рынке части земледельческих продуктов, фонд натурального потребления также повышается. Ошибочно думают те, которые считают, что доля натурального потребления земледельцев не зависит от рынка и, следовательно, цен. Правда, здесь нет непосредственной зависимости от цен, как она существует относительно отчуждаемой доли продукта; но остается косвенная зависимость, именно зависимость от общего состояния земледелия, для которого имеет первостепенное значение рынок и, в частности, движение цен на земледельческие продукты.

Это общее состояние земледелия испытывает серьезные перемены благодаря переходу от натурального хозяйства к меновому, именно происходит повышение производительности земледелия, составляющее единственный разумный raison d'etre этого перехода. Нетрудно понять причины такого влияния перехода к меновому хозяйству. Обмен приводит натуральное земледелие в связь с промышленностью, и промышленность оплодотворяет земледелие, изменяя его методы производства, его технику. Она делает это, как мы уже знаем, разными способами: она дает новые рабочие орудия, новые удобрения, в то же время наука вырабатывает наиболее целесообразные комбинации различных факторов производства. Как эквивалент покупаемых на рынке средств производства, земледелец отдает часть своего продукта, но вместе увеличивает и производство для собственного потребления. Особенное значение имеет здесь то обстоятельство, что новые методы и средства производства дают более обширное поле производительного приложения земледельческого труда, расширяют прежние его границы. Это расширение создает возможность существования большего количества населения на прежней территории.

Определение емкости территории относительно земледельческого населения при меновом хозяйстве не так просто, как при натуральном. Оно требует сложного учета влияния нескольких различных моментов. Крестьянин представляется теперь уже двуликим Янусом, одной стороной принадлежа натуральному хозяйству, а другой являясь продавцом своего труда, напоминающим наемного рабочего. Перечислим в отдельности основные моменты, обусловливающие различную емкость территории относительно населения.

1) При прочих равных условиях, емкость территории тем выше чем ниже относительная доля земледельческого продукта, отчуждаемая на рынке. Тем выше будет, очевидно, фонд натурального потребления и тем больше людей может прокормиться с данной территории. Однако количество их зависит и от уровней потребностей в питании: прокормление впроголодь дурного качества хлебом позволяет существовать на данной площади большему количеству людей, нежели более удовлетворительное питание. Что касается доли отчуждаемого продукта, то ее размер определяется рыночными потребностями крестьянина. Здесь можно различить две категории отчуждения: добровольные и вынужденные. К числу последних относятся прежде всего отчуждения для уплаты налогов, которые могут быть так высоки, что сокращают даже народное потребление. В отличие от податей, которые для земледелия непосредственно составляют прямой минус, вторая категория вынужденных продаж проистекает из собственных потребностей земледелия, именно в средствах земледельческого производства. Естественно, что эта категория растет вместе с развитием земледелия, а вместе растет и то количество земледельческого продукта, которое эквивалентно покупаемым средствам производства. На известном уровне развития земледелия, соответствующем достигнутой плотности населения, затрата известного количества «капитала» является технической и экономической необходимостью для земледельца. Однако в силу той особенности земледелия, что здесь, до известной степени, трудом может быть заменяем капитал, система земледелия более работоинтенсивная дает больший простор населению, нежели более капиталоинтенсивная система. Не нужно, впрочем, забывать, что границы этих колебаний в данном случае очень узки, – в крестьянском хозяйстве работоинтенсивность обычно и без того доведена до последних пределов, так что сколько-нибудь значительное сокращение капитала означало бы уже технический регресс, за которым следует понижение общей емкости территории относительно земледельческого населения. Вторая категория отчуждений земледельческого продукта – добровольные – определяется, очевидно, потребностями крестьянина в продуктах промышленности, его культурным уровнем. Чем выше этот последний, чем больше потребностей является у крестьянина и тем больше он должен тратить для удовлетворения этих потребностей. Мы знаем уже, что этот культурный уровень – standart of life крестьянина – является одним из условий, определяющих цену крестьянского хлеба. Но насколько различия в уровне потребностей не уловляются в ценах, очевидно, они выражаются в необходимости отчуждать то большее, то меньшее количество хлеба для удовлетворения потребностей. Через это, конечно, понижается емкость территории относительно населения.

2) При прочих равных условиях, емкость территории относительно населения тем выше, чем выше уровень цен на земледельческие продукты. В таком случае доля продукта, отчуждаемого на рынке, соразмерно уменьшается, а следовательно, увеличивается фонд натурального потребления. Однако повышение цен может и не сопровождаться уплотнением населения, – это повышение может пойти на развитие новых потребностей, поднятие культурного уровня земледельческого населения.

Однако только в целях упрощения можно представлять столь механически связь между уровнем цен и хозяйством. На самом же деле, как мы уже знаем, уровень цен отражается на всем состоянии хозяйства, даже на фонде натурального потребления крестьянина. Понижение цен, если оно не сопровождается удешевлением элементов земледельческого капитала ведет к общему понижению всего хозяйства, тогда как повышение – к общему его поднятию.

В зависимости от различий всего народного хозяйства, естественных условий земледелия, уровня потребностей земледельческого населения, наконец, уровня сельскохозяйственной техники емкость территории относительно населения необыкновенно различествует в различных местах и в различные исторические эпохи, так что попытка определить нормальные размеры земельных участков представляется совершенно неосуществимой. Вот, для иллюстрации, несколько сравнений из жизни теперешней Германии. В Баденском Пфальце достаточно уже 3–4 моргенов для прокормления семейства в 5 душ, тогда как в Шварцвальде минимум для прокормления составляют 35 моргенов. Еще больше различия в Баварском Пфальце, где на расстоянии 5,5 кв. миль, в зависимости от того, находится ли данный участок в горах, холмах или равнине, среднее количество земли, нужное для прокормления семейства, будет 4,20 или 60 моргенов. В Рейнской равнине у Кельна, Бонна, Дюссельдорфа выручки двух кельнских (= 2,5 прусских) моргенов¹⁴ овощей достаточно для прокормления семьи в 5 человек. В Бадене считают крупными имениями уже такие, которые в Померании едва ли годятся для мелких крестьян. В королевстве Саксонии (Oberlausitz) продажа хлеба начинается уже с 0,5 гектара. В Бадене при 2,6 гектаров продают хлеба за удовлетворением собственных потребностей в количестве 11,5 %.

Изложенное дает ключ к пониманию весьма важного вопроса, именно, о влиянии на крестьянское хозяйство, оказанном современным аграрным кризисом, который вызван падением цен на сельскохозяйственные продукты. Здесь прежде всего нужно особо выделить влияние внезапности этого падения, исключающей возможность постепенно к нему приспособиться. Внезапное и крутое падение цен может причинить такое потрясение крестьянскому хозяйству, в особенности наименее устойчивым его представителям, что оно теряет всякую жизнеспособность. Таким падением отмечено в особенности начало 80-х годов (когда в Германии выражалась тревога о возможности погибели крестьянского хозяйства) и 90-х годов. В Англии это потрясение было так велико, что совершенно уничтожило слабые зародыши крестьянского хозяйства (впрочем, вместе с действием задолженности). Внезапное падение цен тяжело отзывается на все формы производства, но крестьянское, как наиболее слабое капиталом, естественно, менее устойчиво, чем крупное (что нимало не затрагивает вопроса об его общей жизнеспособности). Но не считая влияния внезапности падения цен, мы должны сказать, что главное влияние аграрного кризиса для крестьянского хозяйства выражается в изменении емкости территории относительно населения. Понижение цен понижает емкость территории относительно населения. Но этому противодействует несколько встречных причин. Прежде всего, здесь следует отметить прогресс агрономии, улучшение, а вместе и удешевление средств земледельческого производства. Производительность земледелия поэтому растет, а потому и фонд натурального потребления не уменьшается, а скорее также возрастает. Вместе с тем удешевление продуктов промышленности позволяет удовлетворение потребностей в них более дешевым способом; однако, культурный уровень крестьянства повышается, что парализует до известной степени влияние этого удешевления. Окончательный баланс всех этих встречных и противоречивых тенденций таков. Крестьянское население остается неподвижно и даже уменьшается, предпочитая увеличению населения увеличение своих потребностей, поднятие своего культурного уровня. То слабое увеличение числа крестьян, которое обнаруживает статистика, указывает не на рост емкости территории относительно земледельческого населения, но на укрепление крестьянского хозяйства и на расширение его за счет других форм хозяйства. Таким образом, в медленном приросте крестьянского населения нужно видеть, между прочим, влияние и современного аграрного кризиса.

Аграрный кризис для крестьянского хозяйства состоит, главным образом, в изменении емкости земледельческой территории, его значение и здесь, следовательно, отличается от того, какое он имеет в крупном хозяйстве.

Первый и совершенно очевидный результат перенаселения – это недостаточность существующей земельной площади для прокормления данного населения или малоземелье. С этим злом связано много неблагоприятных последствий. Вследствие чрезмерной парцелляции земли, недостаточной для существования, здесь развивается стремление во что бы то ни стало прикупить или приарендовать клочок земли, настоящий голод на землю. Спрос на землю, поэтому, страшно растет и необходимо превышает предложение. Поэтому развиваются непомерно высокие цены на землю и непомерно высокие, голодные, аренды. Это поднятие цен на землю или аренд ведет к задолженности, к зависимости беднейшей части населения от спекулянтов на народную бедность. При этом развивается с особенной силой паразитизм, который, не имея никакого отношения к производственному процессу, эксплуатирует обнищавшее крестьянство: таковы земельные спекулянты, покупающие в таких перенаселенных местах землю с целью ее перепродажи за возвышенную цену или сдачи в аренду за высокую плату, далее посредники при сдаче земли, кулаки, ростовщики, – все это паразиты, которые заводятся в ткани больного организма, как черви, но которым нет места в здоровом организме. Дело ясное, что улучшить положение вещей в такой перенаселенной деревне можно одним только способом: разрежением населения, эмиграцией. Пока избыточное население остается в деревне, зло непоправимо.

Особый случай аграрного перенаселения мы имеем тогда, когда недостаток средств существования, а вместе отсутствие возможности сполна приложить свою рабочую силу устремляет население не к расширению земельной территории, а к внеземледельческим заработкам, именно к домашней промышленности. Возникновение и существование домашней промышленности в деревне необходимо обусловлено в большинстве случаев малоземельем, невозможностью прокормиться земледелием или в силу низкого качества почвы или чересчур густого населения. В соединении домашней промышленности и земледелия мы имеем особый вид аграрного перенаселения, который можно было бы назвать его скрытою формой: перенаселение существует, но оно выражается не выделением избыточной части населения в город, а тем, что все жители заняты в земледелии в недостаточной степени и должны, сверх того, заниматься промышленностью. Эта скрытая форма тотчас же переходит в явную, как только данная отрасль промышленности вырывается у населения, положим, конкуренцией фабрики.

Следует, наконец, отметить, как особый случай аграрного перенаселения, тот, когда избыточное население не оставляет деревни, но систематически практикует отход, как земледельческий, так и промышленный. Последний распространен наиболее в России, где не порвавшаяся окончательно связь с землей отличает таких промысловых рабочих от настоящих пролетариев: их положение промежуточное, так как они соединяют в себе и мужика и пролетария. Земледельческий отход составляет не только русское явление (где он распространен в огромном количестве), но встречается и в западной Европе: мы уже знаем, что Ирландия посылает отхожих рабочих в Англию, восток Пруссии посылает рабочих в Саксонию и другие местности сахарной культуры, а сам принимает рабочих из русской Польши и Австрии и т. д.

Вернемся к перенаселению. Вторым моментом, вызывающим это последнее, является внешний толчок, которым служит изменение в общественном положении населения; нам известно, что такую роль сыграло падение крепостного права. Радикальное изменение экономического и социального положения населения совпало здесь с предоставлением этому населению права свободного размножения, которого оно было лишено века. С одной стороны, создавалось совершенно новое народнохозяйственное здание, емкость которого можно было опробовать, лишь его предварительно переполнив; а с другой стороны, освобождалось долго сдерживаемое стремление к размножению, которое на первых порах должно было выразиться с особою силой.

Ко всему этому нужно еще добавить частичную экспроприацию населения, которою сопровождалось падение крепостного права, а также отделение промыслов от земледелия и вытекающая отсюда необходимость покупать то, что прежде производилось дома.

Влача за собой обрывки цепей крепостного права, которое надолго переживает свою юридическую отмену, крестьянство первое время и от новых условий получает только отрицательные стороны, – перенаселение, трудность приспособления к рынку и еще нередко несение тяжелых податей для растущих денежных потребностей государства.

Потому естественно, что крестьянское хозяйство в начале капиталистической эры отличается необыкновенно низким уровнем. Деревня является в большинстве случаев болотом пауперизма, причем чем далее, тем становится хуже. Относительное благосостояние, выработанное при условиях крепостного быта, постепенно утрачивается под давлением непосильной борьбы и растущего населения, которое не имеет еще достаточного отлива. На этой почве вырастают все ядовитые злаки, какие свойственно перенаселению: кулачество, голодные аренды и пр. Голодовки не только не исчезают, но как будто даже усиливаются. Так дело продолжается до тех пор, пока развившаяся промышленность не сдвинет севшего на мель корабля народного хозяйства в открытое море.

Отдел третий. Экономические особенности колониального развития капитализма

Глава VIII. Северо-Американские Соединенные Штаты

1. Основные черты развития народного хозяйства в Соединенных Штатах

Развитие капиталистического производства в Европе является, в известном смысле, вынужденным необходимостью дальнейшего уплотнения населения. Оно порождается оскудением свободных и несвободных даров природы, закон убывающего плодородия почвы, этот бич человечества, а вместе и самый надежный его руководитель по пути прогресса, стоит у колыбели капитализма, повелительно требуя перехода к новой, высшей форме производства. Нищета и перенаселение характеризуют общественное состояние в начале капиталистического развития. Делом капитализма является уврачевать эту нищету повышением производительности человеческого труда, устранить первоначальное перенаселение повышением ёмкости территории относительно населения. Мы видели, что состояние населения (и перенаселения) задает тон всему капиталистическому развитию. С ним связаны судьбы рабочего класса, который от нищеты перенаселения поднимается до высокого культурного уровня, причем экономия высокой заработной платы заступает место экономии низкой. С ним связаны судьбы земледелия, ибо волна перенаселения, поднимая крупное хозяйство, опускает крестьянское, напротив, по миновании состояния перенаселения, ослабевает крупное хозяйство и укрепляется мелкое.

Но если в колониях отсутствует первоначальное перенаселение, то отсутствует и первоначальное накопление, – точнее, процесс этот выполняется в метрополии, колонии же получают уже готовый, накопленный капитал из метрополии. Колонии являются в некотором смысле Аркадией, беспечальною страной, которая не знает самых мучительных стадий развития промышленного капитализма, – стадий предкапиталистического перенаселения и первоначального накопления. Они пользуются плодами этого развития, муки которого пережила старая Европа, не зная унаследованной и застарелой бедности, они сразу вступают в стадии высокого развития производительности труда и народного богатства. Вот в чем кроется одно из самых основных условий изумительного роста народного богатства в Соединенных Штатах.

Первая и наиболее непосредственная причина, почему высокопромышленная страна заинтересована в колониях, есть закон убывающего плодородия почвы, благодаря которому является выгоден ввоз земледельческих продуктов, под условием вывоза промышленных. Отношения колониальной страны и метрополии строятся далее на возможности выгодного приложения капиталов, принадлежащих метрополии, в колониях. Известно, что прибыль на капитал так же, как и заработная плата, в колониях выше чем в метрополии. До известной степени, этот высокий уровень и прибыли, и заработной платы зависит от одной и той же причины, – от слабости конкуренции в новых странах и от изобилия здесь естественных богатств, благодаря которому общая производительность труда весьма высока. Этот высокий уровень производительности труда превращает здесь абсолютно высокую заработную плату в относительно низкую (чем и создается основа экономии высокой заработной платы, этого, прежде всего, американского явления).

Это значение колонии было также выяснено Уэкфильдом, который писал следующее: «В Америке высоки как прибыль, так и заработная плата. В Америке земля так хороша, она приносит столь обширный продукт труда и капитала, что все возделывающие ее получают очень много. Хорошей земли в Америке так много, что для каждого нет никакой необходимости затрачивать свой труд и капитал менее производительно, чем в земледелии. Поэтому весь капитал, затрачиваемый в Америке, дает высокую прибыль и высокую заработную плату… В Англии поле производства ограничено… Это ограниченное поле производства так полно капиталистов, что они, соперничая между собою, понижают прибыль до весьма низкого уровня, и так полно рабочими, что они, конкурируя друг с другом, уменьшают заработную плату до весьма низкого уровня… В Англии оба класса, и капиталисты, и рабочие, борются из-за места (room). Потому низкая прибыль и низкая заработная плата обязаны своим происхождением ограниченности поля производства для труда и капитала».

Фабричная система еще не вытеснила собою системы домашнего или индивидуального труда. В процесс производства разделения труда не существовало. Ученичество было весьма распространено, и ученики должны были обучаться всему производству, а не только одной какой-либо специальности, как в настоящее время; башмачник должен был, напр., учиться всему производству, начиная от дубления кож и кончая отделкой башмака. Благодаря этому между мастером и учеником существовали более близкие отношения, чем в наши дни. Отрасли промышленности не составляли удела корпораций. В употреблении были немногие и притом грубые орудия; не было ни уменья, ни средств строить машины. При недостатке рабочих рук крупное производство могло существовать только на основе несвободного труда. Рабство явилось поэтому экономической необходимостью в колониях, раз вообще была почва для крупного производства. Наряду с рабством негров, другой формой обеспечения трудом крупного предприятия являлось и временное закабаление белых, по преимуществу, за долги.

Период от 1815 до 1830 годов в Соединенных Штатах К. Райт определяет как период переходного состояния промышленности; он начинается введением фабричной системы и заканчивается более или менее полным ее распространением в крупной текстильной промышленности.

В Соединенных Штатах не население опережало рост капитала, а капитал опережал рост населения. Поэтому, если первые стадии развития капитализма в Европе отмечены хроническим избытком населения, то в Америке наоборот, – хроническим его недостатком. Уже в силу этого заработная плата здесь должна находиться на высшем уровне, чем в Европе. Но есть и другая могущественная причина, гарантирующая рабочему известный, сравнительно высокий уровень заработной платы, – это наличность свободной земли и возможность для каждого рабочего бросить промышленность и завести собственное хозяйство.

В Америке перемена профессий, не исключая и земледелия, есть самое обычное явление, основная черта американской жизни. Американец всего больше соответствует тому отвлеченному «economic man», от представления о котором исходила в своих дедукциях классическая школа.

Итак, высокий уровень заработной платы сравнительно с Европой является фактом общепризнанным. Из этого факта вытекает несколько важных следствий. Прежде всего, предприниматель, выплачивая высокую заработную плату, требует и напряженного труда. Другими словами, Америка является областью полного господства экономии высокой заработной платы, которая нашла здесь и видных теоретиков (Шенгоф, Гентон и др.). Приведем несколько устарелое, но зато чрезвычайно выразительное свидетельство Дуэ относительно интенсивности американского труда: «От рабочего требуется здесь вдвое или втрое большее количество труда, чем в Европе. Машины на фабриках идут почти вдвое скорее чем в Англии и втрое скорее чем в Германии. При прядении хлопка рабочий делает до 20 английских (4 немецких) миль в день; ткач, который не может присматривать, по крайней мере, за двумя станками, едва ли проживет своей заработной платой. Каменщик, который кладет в день менее 2500–3000 кирпичей, найдет работу только в случае особой нужды, потому что четырехэтажные дома в 25 футов ширины и 60 вышины должны быть готовы в 4 месяца. Сельский рабочий должен быть в состоянии один наблюдать за 40 акрами, и при этом его рабочий день даже летом продолжается не более 10 часов. Здесь в Америке никто не располагает временем, чтобы курить во время работы. На фабриках нельзя болтать, петь или вообще делать какой-либо перерыв; это запрещено или же становится запрещенным само собою». Естественно, что такая напряженная работа требует и соответствующего питания. «Одним картофелем, хлебом и вообще мучнистыми продуктами не может прожить ни один американский работник. Даже итальянцы, словаки и ирландцы, привыкшие дома к исключительно растительной пище, скоро усваивают привычку получать больше трех раз в день мясо или вместо него яйца, масло и сыр, молоко, рыбу и питательные напитки. Растительные блюда служат не больше как приправой и употребляются в малом количестве»¹⁵.

Дороговизна рабочей силы составляет одну из сильнейших причин, двигающих Америку по пути промышленного прогресса и совершенно исключительного здесь развития машинного производства. «Естественно, экономия в средствах производства прежде всего направляется на самый дорогой его фактор, – именно, заработную плату. Насколько невозможно ее понизить, стараются по возможности совсем ее не платить, замещая труд капиталом». Отсюда понятно происхождение специально американского гения, – изобретательности. Им Америка обязана колониальному характеру своего развития.

Американскому предпринимателю приходится иметь дело не только с дорогой рабочей силой, но и сравнительно низшего качества: постоянно прибывающая волна эмиграции приносит далеко не лучших представителей европейского труда. К тому же указанная текучесть американской жизни, частые перемены профессий мешают образованию у широкого круга рабочих той технической выучки, которая составляет в Европе отличие, так назыв. skilled labour. Этим объясняется другая черта американской техники, превосходно выясненная Сарториусом: стремление расширить сферу необученного труда на счет обученного, что, при прочих равных условиях, требует более сложных и многочисленных машин. Эта черта, – также прямой результат колониального характера развития, – противодействует развитию рабочих союзов английского типа, – замкнутой организации отдельных профессий, но требует широкого, не профессионального, а локального, иногда даже национального сплочения труда (рыцари труда, американская федерация труда). Отсюда понятны огромные различия в английских и американских рабочих организациях.

Слабое развитие профессиональных союзов и прочих боевых организаций в Америке объясняется также и тем, что при данных экономических условиях в них нет необходимости, – все важнейшие функции их исполняет свободная земля. Экономическую роль рабочих организации в капиталистическом хозяйстве можно выразить так, что они содействуют, ускоряют и вынуждают переход от экономии низкой заработной платы, которая господствует во всех старых странах в начальные стадии капиталистического развития, к экономии высокой заработной платы. В Америке такой задачи не существует: благодаря свободной земле развитие капитализма и началось здесь прямо с экономии высокой заработной платы. В частности, рабочие организации стремятся обеспечить своим членам известный уровень заработной платы, – здесь это обеспечивает своей реальной или потенциальной конкуренцией свободная земля, – страховать своих членов от безработицы, – и это делает свободная земля, – гарантировать им известную продолжительность рабочего дня и условия труда, – но это само собой разумеется при той интенсивности труда, которая вынуждается экономией высокой заработной платы. Свободная земля – палладиум американских рабочих, вернее обеспечивающий их интересы, нежели всякие рабочие организации.

Для американского рабочего сословия фонд свободной земли даже после своего истощения является благодетельным, ибо благодаря ему создался высокий уровень standart of life, который легче отстоять, чем завоевать вновь. Рост потребностей у рабочего, достигшего уже известного уровня развития, ведет к постепенному поднятию заработной платы и препятствует ее понижению. Поэтому и в Америке, вместе с ростом народного богатства, мы видим непрерывное повышение заработной платы.

Новейший американский автор пишет о потребностях теперешнего американского фермера следующее: «Хотя цены упали, но уровень жизни поднялся. Многое из того, что составляет в настоящее время предмет удобства и комфорта, 40–50 лет тому назад являлось роскошью, доступной только богатым людям. Например, в Сев. Каролине средний фермер имел сахар в кофе только по воскресеньям. Он сам делал свои плуги, бороны, ручки, люльки и спицы, строил свой дом и сарай. Его жена шила не только платье для всего семейства, но и матрацы, подушки, одеяла и т. д. Теперь фермеры строят лучшие дома, покупают столы, шкапы, скатерти, чулки, занавески, картины, пианино, органы, часы и т. д. Они покупают больше и лучшего качества платье, шляпы и обувь. Они едят лучше приготовленную пишу, покупают больше рыбы, мяса, сахара, кофе и риса».

На долю американской энергии и предприимчивости должны быть отчасти отнесены успехи американского земледелия. Но не эти качества, как они ни ценны, обусловили ту всепобеждающую силу американского земледелия, от которой рушится и стонет земледелие европейское. Успехи эти стоят в связи с колониальным характером американского земледелия, с обращением под обработку новых земель; благодаря этому экстенсивному, а не интенсивному повышению производства, росла производительность американского земледелия: производство зерновых хлебов с 1839 по 1889 год выросло с 615 625 312 буш. до 3 518 816 904 буш., а в частности, пшеницы с 84 823 272 до 486 373,968 буш. Причины американской конкуренции лежат не в каких-либо преимуществах американского земледелия как такового, преимущества эти не играют никакой существенной роли, – поселите в Америку русского мужика и он будет почти столь же опасным конкурентом европейскому земледелию, как и теперешний американский фермер.

Причина эта в том, что, благодаря изобилию свободной земли, здесь временно не чувствуется закон убывающего плодородия почвы; преимущества Америки в данном случае не в культуре, а в некультурности. Так как рента и цена земли являются функцией закона убывающего плодородия почвы, результатом ограниченности производительных сил земли, то здесь нет или почти нет и ренты и цены земли. Левассер говорит: «Американцы употребляют мало удобрения. Земля в большинстве штатов еще не имеет достаточно высокой ценности для того, чтобы возделыватель решился увеличивать ее производительность, затрачивая лишний капитал. До сих пор дело больше сводилось к возделыванию новых земель, а не мелиорированью старых»¹⁶. Сюда же относится и односторонний характер американского земледелия, который является результатом стремления извлечь наибольший доход из земли с наименьшими издержками. Этого рода разделение труда или, точнее, специализация производства, не только не имеет ничего общего с разделением труда в промышленности, но является также одной из форм хищнического хозяйства, при котором менее всего заботятся о наиболее использовании земли.

Недостаток рабочих, естественно, составляет основную особенность американского земледелия; если он чувствуется здесь и в промышленности, тем более он должен чувствоваться в земледелии. Американский хозяин должен прежде всего и во всем экономить труд. В связи с этим стоит чрезвычайно низкая работоинтенсивность хозяйства, существующего наемным трудом, а также и его односторонность, позволяющая большее сбережение труда. «Благодаря необходимости экономить труд, остаются невыполненными меньшие работы, которые в Европе служат к украшению и содержанию в чистоте имения и усадьбы. Столь аккуратно и чисто содержимых дворов, столь опрятного содержания поля, столь хорошо вычищенного скота, как все это часто встречается в имениях Германии и Австрии, я почти не видал в Америке», – пишет проф. Вилькенс.

Благодаря общему недостатку рабочей силы в Америке, сельскохозяйственные рабочие не являются такими париями рабочего сословия, как в Европе, – они предъявляют совершенно такие же требования, как и промышленные рабочие.

Стремление экономить на заработной плате приводит, прежде всего, к тому, что предприниматели стремятся записать рабочего не на весь год, а на определенный срок, на то время, когда в наибольшей степени сосредоточиваются сельскохозяйственные работы. Это вызвало своеобразное явление американской жизни, – странствования земледельческих рабочих, составляющих условие существования пустынных ферм дальнего Запада.

Вторым следствием недостатка рабочей силы и высокой заработной платы является широкое распространение сельскохозяйственных машин, стремление усилить капиталоинтенсивность хозяйства за счет трудоинтенсивности. Условием, облегчающим широкое применение машин, является крайне экстенсивный, а вместе однообразный характер сельскохозяйственного производства в Америке. Мы уже знаем, что машина находит тем больший доступ в сельское хозяйство, чем оно экстенсивнее и проще, одностороннее; степень участия машин в производстве должна уменьшиться после того, как американское земледелие станет интенсивнее. Обширные девственные степи, ровные и свободные от камней, представляют особенно благоприятное поле для паровой обработки в обширных хозяйственных комплексах.

Машинная обработка почвы облегчается и тем, что здесь машина сама идет к фермеру. Большая часть машинных фабрикантов и торговцев имеют агентов, которые разъезжают по стране и, не щадя красноречия, нахваливают сельским хозяевам свои машины, которые отдаются в кредит. Этот кредит, конечно, весьма дорог, он обходится иногда в 40 %, но в большинстве случаев машина очень необходима, чтобы заменять дорогую заработную плату. «Если фермер не может по размеру своего имения или средств сам купить подходящую машину, то он соединяется с одним или несколькими соседями в маленькое товарищество и машина приобретается сообща; или же, что также нередко бывает, он совсем отказывается от покупки нужной машины и нанимает ее у другого сельского хозяина или предпринимателя за соответствующую плату… Во многих местах установился такой обычай, что фермер за деньги отдает косить хлеб особым предпринимателям, которые ездят со своими машинами от фермы к ферме. По местам и при особых обстоятельствах владельцы поручают другим даже пахать свою землю, в том случае, если требуется необыкновенно глубокая вспашка, для чего употребляется, большей частью, паровой плуг, или же если впервые запахивается прерия или пастбище».

Машинное производство сделало мыслимым возделывание пустынных областей Запада, которое было бы невозможно иначе в силу недостатка рабочей силы. Вместе с тем оно повысило в несколько раз производительность рабочего, точнее, ту земельную площадь, которую он может обработать. Машина до известной степени регулирует и должную интенсивность труда, благодаря чему относительно удешевляется рабочая сила.

Заключение

Глава IX. Основные особенности современного момента развития капитализма

Капиталистическое производство никогда не являлось, строго говоря, народным хозяйством, уже его первые шаги отмечены интернациональным характером. В настоящее же время капитализм представляет собою, несомненно, явление мирового хозяйства, которое может быть понято только как таковое. В особенности же судьбы развития сельского хозяйства находятся в исключительной зависимости от мирового рынка. Поэтому, чтобы подвести окончательные итоги всего нашего изучения, нам следует еще выяснить современные особенности миpовoгo рынка.

Капиталистические и некапиталистические страны, составляющие в своей совокупности целое мирового хозяйства, связаны между собою несколькими цепями, различного материала и различной прочности. Все эти различия погашаются в понятии внешней торговли, которая представляет собою общий итог зависимости стран между собою; но они должны быть особо выделены в теоретическом анализе.

Первая цепь, связующая между собою все культурные страны, есть международная торговля в собственном смысле как результат международного разделения труда. Эта цепь, выкованная из прочного металла, становится все прочнее с развитием культуры. В основе этой формы разделения труда лежат естественные различия в условиях производства, позволяющих производить данный товар при наиболее выгодных условиях или вообще создающих возможность производства данного товара (напр., определенный климат). Особенность этого разделения труда состоит в том, что все меняющиеся страны выигрывают от такого обмена, он предполагает поэтому отношения равенства и отсутствие эксплуатации одной страны другой. Это разделение труда является естественным последствием роста и утончения потребностей, которому не в силах удовлетворить даже разносторонне развитое внутреннее производство. По справедливому замечанию Зомбарта, эта форма внешней торговли растет и будет расти вместе с культурой. Именно ростом этого рода внешней торговли объясняется тот факт, что наибольшая доля торговли самых культурных стран падает на обмен их между собою; «рынок» в наибольшей степени создают друг для друга капиталистические страны.

Вторая цепь, связующая между собою страны в международном обмене, сделана совсем из другого металла, чем первая. Это – зависимость одних стран от других как от своего рынка. Ни одна страна и ни одна отрасль производства не обладают волшебной привилегией быть всепоглощающим и ничего не возвращающим рынком, что рынком являются разные отрасли производства друг для друга. Развитое капиталистическое производство представляет собою самодовлеющий рынок, способный к автоматическому расширению как путем дальнейшего разделения общественного труда или экстенсивного развития капитализма, так и роста уже существующих отраслей, или интенсивного развития капитализма.

Третья цепь, связывающая страны в международном обмене, отлита из совсем иного металла, чем две предыдущие. Она обязана своим существованием закону убывающего плодородия почвы и связывает между собою страны, вывозящие продукты земледелия, и их ввозящие. Эта зависимость стран, ввозящих от стран вывозящих, характеризует собою, мы знаем, развитие мирового капитализма как явления популяционистического и находится в зависимости от особого способа поднятия ёмкости территории относительно населения в капиталистическом обществе. Стоимость ввозимых предметов пищи играет в теперешних капиталистических странах немалую роль в общем составе импорта.

Однако значение импорта продуктов земледелия нужно мерить не фактическими размерами ввозимой ценности (эта ценность за последнюю четверть века к тому же относительно понижается благодаря понижению цен на продукты земледелия), но его историческим значением для импортирующих стран, которые освобождаются, благодаря этому ввозу, от ига убывающего плодородия почвы. Капиталистическая цивилизация в теперешнем масштабе едва ли была бы возможна без этого условия, оно имеет хотя отрицательное, но колоссальное значение. Городская цивилизация и промышленность, быть может, уперлись бы в барьер убывающего плодородия почвы, выражающегося в росте цен на продукты земледелия, как он начался было в первую половину капиталистического развития, и зачахли бы, недоразвившись.

Какие же могут быть сделаны выводы относительно капиталистического развития в его целом? Единственный, заслуживающий внимания, диагноз и прогноз относительно капиталистического хозяйства принадлежит Марксу и сделан 33 года тому назад. По учению Маркса, естественная концентрация производства неизбежно ведет к обращению средств производства из частных в общественные и установлению социалистического хозяйства. Насколько можно признать справедливым учение Маркса для настоящего времени? Никто не спорит, что Маркс чересчур упростил и схематизировал ход развития промышленности, в котором тенденция к концентрации производства есть только одна из многочисленных тенденций, как централизующих, так децентрализующих. Равнодействующая этих тенденций выражается, действительно, в общей, хотя и слабо выраженной, концентрации производства, но эта концентрация ни по характеру, ни по темпу, ни по значению не является такой, какой представлял ее Маркс. Тем не менее, для обрабатывающей промышленности за диагнозом Маркса нельзя отрицать известной относительной правоты. Но он совершенно неправ касательно земледелия. В земледелии не только никакой концентрации не происходит, но с чрезвычайной силой выступают децентрализующие тенденции.

Но раз земледелие и промышленность (а также и торговля) характеризуются если не противоположным, то, по крайней мере, различным ходом развития, можно ли развитие капиталистического хозяйства определить какой-нибудь одной господствующей тенденцией, как попытался сделать это Маркс, очевидно, нельзя. Формула, по которой этот ход развития определялся бы в сторону концентрации или наоборот, была бы неверна, потому что не учитывала бы всей фактической сложности развития. Поэтому общее воззрение Маркса о развитии капитализма, с неотвратимой необходимостью ведущем к коллективизму, также неверно.

Единственное, что позволяют нам утверждать данные науки, это то, что настоящее экономическое развитие ведет к постепенному отмиранию самых тяжелых и грубых форм эксплуатации человека человеком, хотя и разными способами; в промышленности – концентрируя производство и подвергая его все более общественному контролю, в земледелии – уничтожая крупное предприятие и ставя на его место крепкое крестьянское. Оба эти течения объединяются в мощном демократическом потоке, который – можно сказать с чувством удовлетворения – приносит новые, лучшие, более удовлетворяющие требованиям социальной справедливости общественные формы.

Но если диагноз и прогноз Маркса уже потеряли свое значение в применении к развитию форм капиталистического предприятия, то еще больше они утратили цену в применении к развитию капиталистического хозяйства в его целом. Они основываются на наблюдениях над развитием английского капитализма 40–50-х и, пожалуй, начала 60-х годов, – эпохи английской супрематии, момента высшего развития товарного экспорта. Капиталистическое развитие всех прочих стран и связанные с ним изменения в мировом рынке – все это пришло позже. Связанность стран во взаимном обмене на почве международного разделения труда тогда только еще устанавливалась. Проблемы, которую ставит будущему закон убывающего плодородия почвы, совсем не существовало для Маркса. Прогноз Маркса, имевший определенное значение для своего времени, для настоящего времени не неверен, а просто неприложим, ибо лишен всякого содержания.

Ошибка Маркса да послужит нам предостережением. Она объясняется не тем, что ему не хватало ума, – ум он имел гениальный, – и не тем, что ему не хватало знаний, – он принадлежит к самым ученым экономистам не только своего, но и всех времен, – она объясняется общими социально-философскими воззрениями Маркса, его переоценкой действительных способностей и значения социальной науки, границ социального познания.

Булгаков С. Н. Что такое трудовая ценность¹⁷

На долю редкого научного произведения выпадают столь разноречивые суждения научной критики, какие встретил недавно вышедший III том Капитала Маркса. Наряду с хвалебными отзывами, по которым в III томе Маркс блистательно завершил свою систему, встречаются и такие, которые объявляют этот том крахом всей научной системы Капитала. Совершенно особое место в критической литературе о III томе занимает статья проф. Зомбарта¹⁸, представляющая, по нашему мнению, самое замечательное и, без сомнения, самое оригинальное из всего, что пока написано об этом предмете. Зомбарт делает попытку дать совершенно новое истолкование понятию ценности и прибавочной ценности Маркса и этим истолкованием уничтожить ту несогласованность, которая представляется на первый взгляд между соответствующими учениями I-го и III-го томов Капитала. Изложению и критике этой интересной попытки и посвящена настоящая статья.

1

Читатели III-го тома Капитала знают, как разрешен там знаменитый вопрос о равенстве прибыли. Сущность этого решения (до подробностей нам пока нет дела) сводится к тому, что товары вымениваются не по трудовой стоимости, а по особому масштабу, ценам производства. Это решение вызовет, по словам Зомбарта, в большинстве читателей то же, что вызывали когда-то ответы кандидата Jobses'a пред лицом высокой экзаменационной комиссии: общее покачиванье головой. Одни, видевшие уже в учении о ценности 1-го тома замаскированную теорию издержек производства, найдут в III томе лишь подтверждение своих воззрений. Другие не признают теперешнего решения «загадки Сфинкса» за решение: узел разрублен, но не развязан. Но есть и такие, которые в учении III тома увидят нечто само собой понятное: для них никогда и не существовала загадка, столь занимавшая большинство последователей трудовой теории. Откуда же такое различие мнений? Оно коренится, по мнению Зомбарта, в различном толковании понятия ценности и прибавочной ценности у Маркса. В неясности, существующей относительно этих понятий до сих пор, лежит причина пресловутой «загадочности». Поэтому мы можем приобрести надлежащую точку зрения на учение III тома, лишь ответив на основной вопрос: какое значение имеет ценность в экономической системе Маркса?

Чтобы соблюсти точность в передаче абстрактного и не всегда ясного изложения Зомбарта, постараемся передать его мысли возможно ближе к подлиннику. Сначала Зомбарт характеризует ценность следующими, чисто отрицательными чертами: «ценность не проявляется в меновом отношении капиталистически производимых товаров. Она не есть также пункт, около которого колеблются рыночный цены, или центр, к которому они тяготеют: ценностям не соответствуют даже и средние цены». Далее: «ценность не существует и в сознании капиталистических производителей: она не руководит даже расчетом капиталиста. Еще незначительнее ее роль, как фактора распределения в разделе общественного годового продукта. Она вовсе не составляет факта сознания продавцов и покупателей товаров. Словом, она не составляет “условия хозяйственной деятельности” (по удачному выражению Герлаха)». Если так, то где же существует ценность и что она такое? Она существует в мышлении теоретика-экономиста, она есть «не эмпирический, но мыслительный факт». Точнее, «понятие ценности есть вспомогательное средство нашего мышления, которым мы пользуемся, чтобы сделать себе понятными феномены хозяйственной жизни, это факт логический»¹⁹.

«Благодаря представлению о ценности становится возможным, что товары, различные качественно, как предметы потребления, являются для нас определенными количественно. Этот постулат я выполняю, принимая сыр, мыло, ваксу исключительно продуктами абстрактного человеческого труда и сравнивая их только с количественной стороны», т. е. как воплощения труда, измеряемого рабочим временем.

Но в то же время меновой закон играет роль естественного закона, находящего объективное осуществление в обмене товаров, как это признает и Зомбарт. Отсюда возникает вопрос: не стоит ли в противоречии определение ценности, как логической категории, с пониманием менового закона, как естественного закона, который господствует над движением цен? Дальнейший анализ понятия ценности обнаруживает, что такого противоречия не существует. Дело в следующем. Делая товары количественно соизмеримыми, какой признак полагаем мы в основу этой соизмеримости? Не общее ли товарам, как физическим телам, свойство тяжести? Нет, мы кладем в основу этой соизмеримости тот признак, что блага эти суть продукты человеческого труда. «Далеко не безразлично, что в наше представление о ценности мы влагаем именно это содержание; ведь тем самым мы констатируем, что мы рассматриваем товары, как продукты общественного труда, а это составляет их самый выдающийся экономический объективный признак. Хозяйственное бытие человека, его материальная культура обусловлена тем количеством хозяйственных благ, которыми он может располагать в данный период времени, а это количество в свою очередь (при равных прочих обстоятельствах и при равных естественных условиях производства) зависит от производительной силы общественного труда. Эта сила составляет сама по себе лишь технический факт и определима качественно и количественно: она обнаруживается в том, что определенного вида конкретный, индивидуальный труд может в данное время произвести известное количество качественно определенных благ», (напр. сапожник в день может изготовить две пары сапог, портной – один сюртук и т. п.) «Посредством же представления о ценности я погашаю качественное различие в производительном труде. Мысля товары только как воплощение безразличного, абстрактного общественного труда, я тем самым техническому понятию производительности труда придаю адекватную экономическую форму и этим делаю его доступным экономическому мышлению». С этой точки зрения сапоги, сюртук и т. п. перестают быть продуктами определенного труда портного, сапожника, а являются представителями абстрактного труда, лишенного всякого качества и сведенного к простой затрате нервной и мускульной силы. «Понятие ценности у Маркса в материальном смысле есть ничто иное, как экономическое выражение производительной силы общественного труда как основы хозяйственного бытия».

Если таково понятие ценности, то в чем же состоит меновой закон? Формальное определение последнего таково: ценность управляет в последней инстанции всеми хозяйственными явлениями. Подставляя в это формальное определение данное уже определение ценности в материальном смысле, находим: «ценность есть специфическая историческая форма, в которой выражается производительная сила общественного труда, управляющая в последней uнcmaнции всеми хозяйственными явлениями». Тогда только и можно правильно понять систему Маркса, – добавляет Зомбарт, – если помнить, что «в центре ее стоить понятие производительности труда, находящее свое экономическое выражение в понятии ценности».

Таким образом, в найденном определении примиряется противоречие между первоначальным (формальным) и последующим (материальным) определением ценности. Понятие ценности прежде всего есть вспомогательное средство нашего мышления. Но так как содержанием этого понятия берется первостепенной важности объективный факт – производительная сила общественного труда, «меновой закон становится законом, фактически господствующим в народном хозяйстве, или, точнее, ее регулирующим принципом». Значение теории ценности Маркса нужно искать, таким образом, в том, что она нашла для технического факта производительности труда адекватное экономическое выражение.

Истолковав так закон ценности, мы без труда можем понять и сущность прибавочной стоимости. Для этого необходимо стать на общественно хозяйственную точку зрения и исходным пунктом взять общественное рабочее время. Оно выражается в определенном количестве продуктов, представляющем известную ценность. «Прибавочная ценность в формальном смысле есть ценность того количества продуктов, которое составляет излишек сверх определенного каким-либо образом количества их: овеществление общественного прибавочного труда». В этом смысле прибавочная ценность мыслима при всякой общественной организации. Особенность капиталистической организации состоит в том, что определенное количество труда освояется капиталом. Эта освоенная капиталом сумма общественного труда и есть прибавочная ценность в капиталистическом смысле. Определима ли количественно эта сумма? Да, определима: это весь излишек труда сверх того, который необходим для содержания и воспроизводства рабочей силы. Но как точнее определить это количество «необходимого» труда? Для этого нужно определить понятие производительного работника и его плату.

Итак, какой же труд производителен? Труд тех, кто создает ценность, т. е. кто производит потребительные стоимости в количестве, необходимом для существования общества в данный момент, независимо от исторической формы (напр. капиталистической) его организации. Все лица, занятые собственно в процессе труда, от руководителя предприятия до последнего рабочего, лица, занятые сбережением, транспортировкой и т. п., составляют производительных работников, создающих ценность. Лица же, существование которых обусловлено историческим характером производства, как напр. агенты обращения, рантье, капиталисты, государственные функционеры (врачи, чиновники и т. п.), составляют класс непроизводительный. Теперь возвратимся к исходному пункту рассуждения: мы вышли из проблематического отношения теории ценности и прибавочной стоимости к теории издержек производства и прибыли и сказали, что отношение это теряет свой «загадочный» характер при правильном понимании учения Маркса о ценности и прибавочной стоимости. Эта «загадочность», по мнению Зомбарта, устранена предшествующими рассуждениями. Именно, выяснилось прежде всего, что с формальной стороны издержки производства не имеют ничего общего с ценностью, как прибыль с прибавочной стоимостью. В понятиях ценности и прибавочной стоимости констатируются и становятся доступны нашему мышлению общественные факты; издержки же производства и прибыль суть эмпирические факты индивидуальной, частной промышленной жизни. «Это суть отношения расчета конкретных агентов производства».

Заметим, что в выражении издержки производства Зомбарт объединяет два совершенно различных понятия: во-первых, определение стоимости по затратам капитала на производство, причем прибыль является пропорционально этим затратам наградой капиталиста за воздержание; такова эта теория в руках Милля, Кэрнса и др. Все дело, значит, сводится здесь, действительно, к «отношениям расчета» агентов производства. Эта точка зрения индивидуальная и субъективная.

Во-вторых, сюда же относит Зомбарт и определение ценности по затрате общественно-необходимого труда на производство товара, по издержкам труда на производстве. Такова, в наших глазах, теория ценности Рикардо и Маркса. Здесь в основу ценности кладется объективный принцип общественного характера, почему и точка зрения эта является объективной и общественной.

Таким образом, Зомбарт отрицает не только связь ценности с издержками производства в обычном значении этого термина, но и связь ее с затратой общественно-необходимого труда на производство каждого отдельного товара, издержками общественно-необходимого рабочего времени.

Само собой ясно, продолжает Зомбарт, что прибыль каждого отдельного капиталиста не стоит ни в каком отношении к производимой им прибавочной стоимости. Подобное воззрение было бы просто абсурдом. Зомбарт идет так далеко в отрицании формальной связи между прибылью и прибавочной стоимостью, что говорит: «гипотеза, которую, по-видимому, Маркс делает в Х гл. III тома (гипотеза, по которой различные нормы прибыли выравниваются в среднюю посредством конкуренции; в этой гипотезе и заключается решение «загадки»!) не только излишня, бесполезна для экономической системы Маркса, наоборот, ее отсутствие составило бы украшающий недостаток системы. Чтобы достигнуть средней нормы прибыли, теоретически нужно, конечно, принять за исходный пункт различные прибыли отдельных капиталов, но не эмпирически. Выравниванье различных норм прибыли капиталов различного органического состава²⁰ в среднюю норму есть мыслительная операция, но не факта действительной жизни». Тем не менее теория ценности и прибавочной стоимости имеет не декоративный только характер. Она служит двойную службу: 1) она есть необходимый реквизит, чтобы сделать доступными нашему уму хозяйственные явления; 2) она регулирует и определяет факты хозяйственной жизни, через нее Маркс вводит закономерность в эту последнюю. Поэтому в материальном смысле существует весьма значительная зависимость между ценами производства и ценностями, прибылью и прибавочной стоимостью. Цены в последней инстанции регулируются общественно-необходимым рабочим временем; прибыли также регулируются отношением прибавочного времени к необходимому: совокупная прибыль равна совокупной прибавочной стоимости. Воспроизводить эту зависимость не входит в план статьи Зомбарта, ибо, как говорит он, для этого нужно повторить содержание Капитала. В дальнейшем Зомбарт выражает сомнения, которые возбуждают в нем некоторые места III тома, плохо согласуемые с развитой точкой зрения.

Мы передали почти в дословном переводе рассуждения Зомбарта, и не наша вина, если в них представляются неясности и скачки. Обратимся к критике их.

II

Концепция Зомбарта характеризуется столько же отрицательными, сколько и положительными чертами, и отрицательная характеристика, пожалуй, даже более существенна, нежели положительная. По мнению Зомбарта (нигде, правда, прямо не высказанному, но красной нитью проходящему через всю его аргументацию), меновой закон – вопреки обычному его пониманию – не есть правило обмена товаров, а нечто совсем иное. Если поколебать это предположение; то сами собой падают и его собственные построения. В дальнейшем мы и попытаемся идти именно этим путем: мы ставим себе задачей показать, что с точки зрения Маркса немыслимо иное понимание менового закона, как правила обмена, и, следовательно, построениe Зомбарта ошибочно в самом корне. Чтобы яснее показать нecooтветствиe толкования Зомбарта с учением о ценности Маркса, нам придется напомнить некоторые черты этого учения, и мы заранее извиняемся перед читателем, если нам придется повторять общеизвестную теорию²¹.

Богатство капиталистического общества представляется в виде массы товаров. Товар, прежде всего, есть предмет внешнего мира, способный удовлетворять нашим потребностям, или потребительная ценность. При господстве товарного производства предметы, нужные для удовлетворения человеческих потребностей, изготовляются отдельными, независимыми производителями и, как правило, изготовляются не для собственного потребления, но для потребления других лиц, иными словами, имеют не индивидуальное, а общественное назначение. В том факте, что каждый производитель изготовляет продукты только данного вида, проявляется общественное разделение труда; в том факте, что продукты эти изготовляются для сбыта и общественная потребность удовлетворяется усилиями индивидуальных производителей, сказывается особенность исторической эпохи – капиталистического (или вообще товарного) производства. Раз предметы общественного потребления изготовлены в нужном количестве, чтобы выполнить свое назначение, т. е. попасть в сферу потребления, им необходимо совершить известную метаморфозу – быть вымененными друг на друга. Лишь таким путем каждый отдельный производитель отдает продукты своего труда; ненужные для собственного потребления, но нужные для потребления других, и, наоборот, получает продукты, ненужные для других, но нужные для себя. Путем такого обмена совершается удовлетворение общественных потребностей при товарном производстве, и он есть альфа и омега удовлетворения потребностей общества товаропроизводителей.

Итак, производители меняются своими товарами: сапоги вымениваются на пудру, книги на хлеб, шелк на сахар и т. д. В пестрой веренице обмениваемых товаров нет ничего общего, кроме, пожалуй, того, что все они суть полезные, т. е. способные удовлетворять человеческим потребностям предметы. На этой струне и разыгрывает свои мелодии так наз. австрийская школа. Однако если не углубляться в дебри психологии и объективной закономерности обменов, не опираться на случайное настроение меняющихся субъектов, нужно искать объективного принципа, регулирующего эти обмены. Нужно признать в товарах какую-нибудь объективно существующую общую сущность. Такой сущностью является человеческий труд. «Как ценности, все товары суть лишь определенные количества застывшего в них труда» (Das Kapital, В. I, 3-te Ausg. По этому изданию сделаны и все последующие цитаты). «Как кристаллы этой общей им субстанции, товары суть ценности». Но и человеческий труд не так-то легко взять за общий всем товарам признак, за общую им субстанцию. Что, в самом деле, общего между трудом инженера и кочегара, наборщика и рудокопа? А. Смит свернул в сторону с правильного пути пред этой трудностью и начал определять труд, как сумму тягостей и неприятностей, принимаемых ради получения продукта. Этим он широко распахнул двери субъективистам. Рикардо и Родбертус прошли мимо опасного места, не заметив его. Вопрос был сознательно поставлен и разрешен только Марксом. Во всяком человеческом труде, какого бы вида он ни был, есть общее свойство: его физиологическая сущность; всякий труд сводится к трате нервной и мускульной силы. Это и составляет общую всем товарам субстанцию ценности. В полезном труде определенного вида, как, напр., пряжа, шитье и т. п., абстрагируются все признаки, составляющие его свойства, как работы данного вида; из конкретного труда получается абстрактный труд, простая трата рабочей силы. Итак, как ценности, товары суть «вещи равной субстанции, объективные выражения однородного труда». Но различные товары вымениваются один на другой в различных пропорциях. Чем же определяются эти изменяющиеся пропорции? Если субстанцию ценности составляет абстрактный человеческий труд, трата рабочей силы, то различные количества этой траты создадут, очевидно, и различные ценности. А количество траты, ceteris paribus, всего удобнее измеряется продолжительностью процесса труда, т. е. рабочим временем. Поэтому «ценность одного товара так относится к ценности другого, как рабочее время, необходимое для производства первого, относится к рабочему времени, необходимому для производства второго».

Итак, «если относительно потребительной стоимости труд, заключенный в товаре, имеет значение только с качественной стороны, относительно величины стоимости труд этот, раз он сведен к человеческому труду без всякого дальнейшего содержания, имеет значение только с количественной стороны. Там дело идет относительно свойств и сущности труда, здесь – относительно его количества, его продолжительности. Так как величина стоимости товара представляет лишь количество заключенного в нем труда, товары в известной пропорции должны представлять всегда равные ценности».

Теперь, когда мы знаем субстанцию и меру ценности, для нас ясна и связь между ними. Это не случайная, не произвольно выбранная связь, нет, это различные стороны одного и того же факта, или один и тот же факт, рассматриваемый под различными углами зрения: со стороны его качества и со стороны его количества.

Для определения субстанции и величины ценности мы предполагали, что товары поставлены уже в отношение мены. Это предположение необходимо было нам, чтобы определить общую сущность, заключающуюся в обмениваемых товарах, и пропорции, в которых эти товары обмениваются между собою. Мы принимали, таким образом, форму товара, или отношение мены, за что-то само собою разумеющееся, как бы за натуральную форму, которую имеют полезные продукты человеческого труда. Такое предположение было сделано в методологических видах, ибо без него никакие усилия абстракции не открыли бы в продукте полезного труда ценности. «Можно отдельный товар вертеть, как угодно, он остается непонятным, как носитель ценности. Но если мы вспомним, что товары обладают стоимостью лишь настолько, насколько они суть выражения одной и той же общественной единицы, – человеческого труда, что их стоимость, следовательно, чисто общественного происхождения, то становится само собой понятным, что она может проявляться только в общественном отношении товара к товару. Фактически мы вышли из меновой ценности или менового отношения товаров, чтобы напасть на след скрытой здесь ценности их. Теперь мы должны возвратиться к этой форме проявления ценности». Мы остановимся в интересах краткости на простой относительной форме ценности [х тов. А = у тов. В и наоборот], содержащей в себе, хотя и в неразвитом виде, все основные определения ценности.

Когда мы говорим, что, как ценности, товары суть овеществление человеческого труда, это утверждение основывается лишь на абстракции; товар сам в себе не может выразить своей ценности; он есть лишь известный предмет потребления. Если же мы говорим, что холст = сюртуку, ценность холста получает предметную форму существования, отличную от своей собственной, выражается в потребительной форме сюртука. Холст впервые становится меновой ценностью. Приравнивая ценность холста ценности сюртука, мы представляем холст предметом одной и той же общественной субстанции, как и сюртук, – человеческого труда: труд, заключенный в холсте, приравнивается труду, заключенному в сюртуке. При этом конкретный труд портного приравнивается конкретному труду ткача, следовательно, отвлекается конкретная форма обоих видов труда, и остается только их абстрактная сущность – трата рабочей силы. Далее, лишь известное количество холста приравнивается известному числу сюртуков; изменяется первое количество, изменяется и второе. Таким образом, здесь ценность является определенной и с количественной стороны. Итак, «простая форма ценности товара заключается в его отношении, как ценности, к другому товару, или в отношении обмена с ним. Ценность товара А выражена качественно через непосредственную вымениваемость товара В на товар А. Она выражена количественно через вымениваемость лишь определенного количества товара А на товар В. Другими словами: ценность товара нашла самостоятельное выражение через свое представление, как “меновой ценности”. Товар есть предмет потребления и “ценность”. Он представляется в этой своей двойственности, как только получает собственную, отличную от своей природной формы, форму меновой ценности, и он не обладает этой формой, рассматриваемой в отдельности, а всегда в отношении ценности, или меновом отношении к другому, отличному от него товару».

Таким образом, продукт известного труда, раньше лишь мыслимый, как ценность, фактически становится ею только в меновом отношении, или в форме товара, в форме ценности. В то же время «форма ценности есть самая абстрактная и самая общая форма буржуазного способа производства, который исторически характеризуется ею, как особый вид общественного производства». Итак, в чем заключается сущность товара, или, как выражается Маркс, мистическое его свойство? Очевидно не в его потребительной стоимости, потому что ни в удовлетворение человеческих потребностей, ни в приведении материи в форму, в которой она способна удовлетворять нашим потребностям, нет ничего, характеризующего товар, как таковой: это свойственно всем временам и всем способам производства. Столь же мало таинственная сущность товара связана и с содержанием определения ценности. «Ибо, во-первых, как ни различен может быть труд, или производительная деятельность, но то, что он составляет функцию человеческого организма есть простая физиологическая истина, а всякая такая функция, каково бы ни было ее содержание и форма, сводится к трате мозга, нервов, мускулов, органов чувства и т. д. Во-вторых, что касается определения величины стоимости, продолжительности этой затраты или количества труда, то это количество представляет осязательные различия от качества труда. Во все времена человека должно было интересовать рабочее время, которое затрачивается на производство средств к жизни. Наконец, раз люди работают каким бы то ни было способом друг для друга, их труд получает и общественную форму. Откуда же возникает загадочный характер продукта труда, как только он принимает форму товара? Очевидно из самой этой формы: равенство человеческого труда получает форму равной ценности продуктов труда, определение затраты человеческой силы ее продолжительностью получает форму величины ценности продуктов труда, наконец, отношения производителей… получают форму общественного отношения продуктов труда» (ib., р. 40–41. Курсив наш). Та же мысль в другом месте поясняется параллелью между товарным производством и нетоварным. Основные определения ценности – труд, как ее субстанция, рабочее время, как ее мера, можно найти и у Робинзона на его острове, и в средневековом поместном хозяйстве, и в древнеиндийской общине, и в общине свободно ассоциированных производителей. Но нигде продукты полезного труда не становятся товарами, ибо нигде не принимают формы ценности. А это в свою очередь зависит от того, что общественные потребности удовлетворяются частными производителями; эти же последние вступают в общественные отношения только окольным путем, путем общественного отношения их продуктов.

Возникает и поддерживается подобный порядок вещей, конечно, не актом сознательной воли отдельных производителей; он есть равнодействующая стремлений и поступков каждого члена общества, преследующего свои индивидуальные цели и интересы. Поэтому, «формы, которые делают продукты труда товарами и, следовательно, предполагают товарное обращение, обладают уже прочностью естественных форм общественной жизни, раньше чем люди пытаются отдать себе отчет не относительно исторического характера этих форм, которые представляются им неизменными, но об их содержании». Практически интересует каждого производителя прежде всего лишь то, сколько он получит за свой товар продуктов труда других. «Поэтому, фактически характер продуктов труда, как ценностей, утверждается через их осуществление, как величин ценности». Точно также и в науке анализируется только субстанция и величина ценности; форма же ценности предполагается естественной формой, не подлежащей дальнейшему анализу. Вот почему классическая экономия, равно как и все дальнейшие экономисты совершенно игнорировали форму стоимости.

Формы, проистекающие из товарного обращения, образуют категории политической экономии. «Это суть общественно обязательные, следовательно объективные формы мысли для отношений производства этого исторически определенного общественного способа производства, именно товарного».

Надеемся, мы достаточно выяснили теперь характер товара и меновой стоимости у Маркса. Продукт полезного человеческого труда становится меновой ценностью, или товаром только в форме ценности и через ее посредство. Другими словами, меновая ценность одного товара мыслима и существует только в отношении к другому товару, и с этим отношением связаны все основные определения ценности. Эта логическая категория соответствует тому историческому порядку вещей, при котором общественное отношение производителей выражается общественным отношением их продуктов; труд частного производителя, направленный на общественные цели, становится действительно общественным лишь через посредство приравнивания его труду других производителей в отношении ценности товаров.

Теперь нам не трудно ответить на вопрос, ради которого мы предпринимали этот экскурс в область теории Маркса: есть ли закон ценности правило, регулирующее обмены, или что-либо иное? На это может быть только один ответ, – основное определение, выяснению которого и посвящен весь анализ ценности: «меновая ценность является, прежде всего, количественным отношением или пропорцией, в которой потребительные стоимости одного рода вымениваются на потребительные стоимости другого рода – отношением, изменяющимся в различные времена и в различных местах. Меновая стоимость представляется, таким образом, чем-то случайным и вполне относительным, а, следовательно, имманентная или присущая товару меновая стоимость есть contradictio in adjecto».

Понятие ценности у Маркса вполне совпадает и покрывается понятием издержек производства во втором из двух значений, которые имеет это слово у Зомбарта. Следовательно, меновой закон состоит в том, что товары вымениваются друг на друга пропорционально заключенному в них количеству общественно необходимого труда, ценность их определяется издержками труда на их производство. В таком виде всегда и трактовалась трудовая ценность. Как правило обмена понимают ценность А. Смит и в особенности Рикардо.

Если мы верно передали сущность теории Маркса, то очевидно, все построение Зомбарта ошибочно в самой основе. Исследуем его ближе.

Как мы видели, понятие ценности характеризуется у Зомбарта двумя чертами: во-первых, это есть логическая категория, обусловленная потребностью нашего ума сделать соизмеримыми количественно предметы, различные качественно; во-вторых, ценность есть экономическое выражение технического факта общественной производительности труда. Относительно первого признака несомненно, что он нисколько не характерен для данной исторической эпохи, – товарного производства. Наоборот, логический прием соизмерения, как результат постоянной потребности нашего ума, есть его свойство, независимое от данной исторической эпохи; он составляет такую же категорию, как категории времени, пространства и другие свойства чистого разума в системе Канта. Следовательно, понятие ценности в этом смысле, во-первых, вечно (употребляем это неточное выражение, чтобы ярче оттенить неисторический характер этой категории); во-вторых, субъективно, ибо есть свойство познающего субъекта, а не познаваемого объекта. В этом качестве понятие это не имеет никакой цены для системы Маркса, исторической и объективной, и составляет даже резкий с ней диссонанс. Категории политической экономии суть «общественно обязательные, следовательно, объективные формы мысли», вызываемые отношениями господствующего способа производства, появляющиеся и пропадающие вместе с этим способом, а вовсе не вечные законы нашего мышления. Таким образом, там, где у Маркса исторические и объективные формы мысли, у Зомбарта надисторические и субъективные свойства ума; такие точки зрения представляются противоположными полюсами.

Очевидно в то же время, что между этим субъективным логическим приемом и тем объективным содержанием, которое впоследствии влагает в него Зомбарт, нет и не может быть никакой внутренней связи. Ценность в первом, логическом, смысле есть пустая форма, которую можно наполнить каким угодно содержанием, подобно тому, как пустое пространство, образующее геометрическое тело, можно вообразить наполненным и деревом, и металлом, и всяким другим веществом. Продукты человеческого труда с полным логическим правом могут быть сделаны соизмеримыми (раз дело идет только о соизмеримости) и по весу, и по объему, и по цвету, и по запаху, и по какому угодно фантастическому признаку, лишь бы он был общим всем этим продуктам. Если же это так, то не ясно ли, что это логическое понятие ценности ничего не прибавляет к характеристике товаров как трудовых ценностей, раз оно сосуществует и со всякими другими признаками соизмеримости и помимо труда?

Из сказанного следует, что первый признак ценности, выставленный Зомбартом, должен быть отвергнут a limine: 1) он является субъективным там, где требуется объективная характеристика; 2) он является вечным там, где требуется охарактеризовать определенную историческую эпоху; 3) он нисколько не выделяет характеризуемое понятие из ряда других, не имеющих с ним ничего общего; поэтому он должен быть устранен.

III

У Зомбарта остался совсем невыясненным характер прибавочной стоимости, а его определение совсем не определяет последней; он становится при этом в противоречие уже не только с духом, но и с буквой рассматриваемого учения. Где же причина этого явления? Нам думается, что причина лежит в его крайне странном и своеобразном понимании слова общественный. Зомбарт постоянно повторяет, что ценность и прибавочная стоимость суть общественные факты, понимание которых возможно только с общественной точки зрения.

Нам кажется, что здесь есть двусмысленность в употреблении слова общественный: в одном значении слово это значит общий, типичный, и противоположно понятию особенный, индивидуальный, в другом смысле общественный значит имеющий отношение к обществу, но не частным лицам и поэтому противоположно понятию частный. Попытаемся выразить это различие примерами. Отношение наемного работника к капиталисту есть факт, общий отношениям и всех других работников ко всем другим капиталистам; он предполагает поэтому известные общие условие, характеризующие с этой стороны общество капиталистов и работников. Это факт общественный в первом смысле этого слова. Капиталист А производит прибавочную стоимость и получает прибыль; тоже делает и капиталист В и С и т. д. Очевидно, производство прибавочной стоимости и получение прибыли обусловлено какими-то общими причинами общественной организации, которые и делают сходным положение А и В и С и т. д. Это факт общественный также в первом смысле. Противоположный пример представляют дружеские отношения Петра к Ивану; эти отношения распространяются только на этих лиц и вызваны какими-либо исключительными событиями из жизни Петра и Ивана; отношения эти представляют особенный, индивидуальный факт. В пример второго значения слова общественный приведем хотя отношение общества к путям сообщения, площадям и под. Все они представляют собственность общества, как такового, как целого, но ничью в частности. Органы управления, суды и т. п. существуют в интересах всего общества, но не данного частного лица, пользующегося ими лишь как член общества, чрез посредство его. Понятие общественный в последнем смысле удобнее для отличия назвать непосредственно общественный, – предмет или качество, к которому общество относится, как таковое, без посредствующих звеньев.

В этом последнем смысле Зомбарт и употребляет слово общественный. Так, он говорит: «в понятиях ценности и прибавочной стоимости констатируются и делаются доступны нашему мышлению общественные факты, издержки же производства и прибыль суть эмпирические факты частной, индивидуальной жизни». Как мы показали, издержки производства и прибыль суть такие же общественные факты в первом значении этого слова, как ценность и прибавочная стоимость; очевидно Зомбарт здесь разумеет отношение непосредственно общественное. Здесь и лежит punctum saliens всей его теории. Капиталистическое производство как раз характеризуется именно тем, что здесь нет непосредственно общественных отношений. Возьмем ли мы товар, который, как мы уже видели, есть частно-общественный предмет; возьмем ли капитал, командующий общественным сочетанием труда под частным контролем и по частной инициативе; возьмем ли регулирование производства применительно к общественным потребностям, регулирование, которое совершается путем рыночных удач или неудач частных производителей и т. д.

Давидович М
Петербургский текстильный рабочий²²

Несколько слов о программе и методе

Непосредственным поводом к настоящей работе послужила производившаяся зимой 1907–1908 года бюджетная анкета XII отдела И. Р. Технического Общества. Существовавшая тогда при правлении петербургского профессионального союза текстильных рабочих специальная анкетная комиссия, рассмотрев присланный для распространения среди членов союза опросный листок этой анкеты, усомнилась, в виду его сложности и не совсем удачной формы вопросов, в возможности его заполнения ткачами и прядильщиками, представляющими наименее образованный элемент рабочего населения Петербурга. Единогласно было признано, что сколько-нибудь сносный материал возможно добыть лишь через специальных опросчиков. Но раз так, то затем решение было видоизменить соответствующим образом и программу анкеты, заменив в ней прямые вопросы об общих цифрах более или менее детальным описанием фактического положения. Идя по этому пути, комиссия имела в виду получить не только возможно более полное и точное исчисление доходов и расходов, но и возможно более детальную картину жизни текстильного рабочего, что для нее и составляло сущность анкеты.

Не тот длинный ряд частичных – крупных и мелких – упущений анкетного листка, который потом обнаружил в нем его автор, С. Н. Прокопович²³, смутил главным образом анкетную комиссию текстильного союза. Можно сказать, что значительной части этих упущений она и не замечала, поскольку она увидела прежде всего слишком общие, суммарные вопросы. Суммарностъ вопросов, возлагавшая на опрашиваемое лицо большие подсчеты и ответственность за крупные цифры, вот – первое, что смутило комиссию. Переходя к описанию фактического положения, вместо вопросов об общих цифрах, и перенося, следовательно, центр тяжести подсчета из стадии собирания материала в стадию его разработки, комиссия обходила указанную опасность. При этом, конечно, само собой восполнялись и все те упущения программы, которые пересчитывает г. Прокопович: от непростительных жильцов до безобидных синьки и кинематографа. Но суммарность вопросов, при известном культурном уровне опрашиваемой группы, еще не так большое зло, тем более что в анкетах не через опросчика ее избежать нельзя. Главный недостаток анкеты XII Отдела, который в комиссии текстильного союза вызвал наибольшее смущение, – это форма вопросов, требующая ответов в средних за год или месяц цифрах. А именно, все вопросы поставлены в ней в такой форме: «Сколько тратите (расходуете) вы в год (месяц) на…». Так называемые, субъективные средние, в которых должны, при такой форме вопросов, быть выражены ответы, являются самыми ненадежными элементами для статистических операций, и особенно в бюджетной статистике, где их субъективизм и «наглазность» достигают максимума. Пародируя слова проф. Гиршберга, разрабатывающего берлинскую анкету 1903 г., мы здесь уже имеем дело не с «мнениями о фактах, вместо самих фактов», с чем поневоле приходится мириться бюджетной статистике, а «с мнениями об абстракциях», что совсем плохо. Этой то форме вопросов и обязано преимущественно своим существованием то, отмечаемое г. Прокоповичем, явление, что «многие рабочие совершенно не отдают себе отчета о действительном размере своих расходов по отдельным статьям. Ибо, извольте-ка определить свой средний расход в год на платье или на мебель!

Но, заранее ограничивая себя, в соответствии со своими силами, небольшим количеством бюджетов, комиссия текстильного союза не могла отказаться от определения именно средних величин и заменить их величинами последнего года, которые обязательны для массовых анкет. Наоборот, в своих изменениях программы XII Отдела и, дальше, в собирании материала комиссия везде руководилась целью получить средние, обычные для опрашиваемого субъекта величины, остерегаясь возможной случайности величин последнего года. А различие в данном отношении анкеты текстильного союза от анкеты XII Отдела лучше всего формулируется так, что первая добывала средние величины, вторая же спрашивала о них: в результате, первая получала более или менее фактическую среднюю, вторая – субъективную. Если же, конечно, и анкете текстильного союза приходилось оперировать с мнениями, то программа комиссии переносила их, во-первых, от абстракций к фактам, а во-вторых, – к фактам мелким и знакомым для опрашиваемого лица: от вопроса, напр., о среднем расходе в год на платье к вопросу, сколько времени прослужит еще данный пиджак.

Анкетная программа комиссии текстильного союза не совсем похожа на программы этого рода вообще. Это была не столько программа-опросник, содержащая определенный ряд пунктов, на каждый из которых необходимо получить ответ, сколько, по выражению одного из членов комиссии, программа-инструкция, перечислявшая не детальные вопросные пункты, а только более или менее крупные отделы (приход, одежда, пища и т. д.) и указывавшая, какие и как собирать материалы по каждому отделу.

Так, для сложной расходной рубрики платья, комиссией был принят метод переписи всего наличного платья, с указанием сроков его приобретения, первоначальной стоимости, дальнейших расходов по починке и переделке и, предполагаемого еще, срока носки. Определялась, таким образом, годичная изнашиваемость, которая, затем, и принималась за средний годовой расход. Но для менее ценных и быстро изнашивающихся частой костюма (рабочие брюки, блузы, рабочее женское платье) допускался наравне с данным – и, фактически, чаще применялся – метод непосредственного определения среднего расхода их в определенный срок (три блузы по 70 коп., два передника но 35 коп. в год, двое-трое брюк по 1 р. – 1 р. 30 к. в 1,5–2 года, и т. д.). Последний же способ применялся в большинстве случаев и для носильного белья, а также для женской и детской обуви, хотя в программе для белья стоял основной вопрос об общем расходе за последний год и контрольный о том, был ли этот расход обычным, а для обуви предполагался и применялся – для менее расхожей и более ценной, – всегда – метод переписи. Для постельного и столового белья большей частью приводились в известность траты за три последних года, а в нередких случаях – для белья вообще – а расходы с женитьбы (в семьях) или поступления на «фабрику (у одиноких), если белье было заготовлено когда-нибудь сразу в большом количестве. Тот же способ, перечисления трат за три последних года, был поставлен в программе и применялся для мебели и других предметов домашней обстановки, исключая обычной кухонной и столовой посуды, где программа сочла достаточными вопросы о расходе за последний год и о его обычности. Эти же два последних вопроса были поставлены и для расходов на врачебную помощь, но, при случайности расходов по этой рубрике, и здесь нередко приходилось доходить в изысканиях до упомянутых уже границ: образования семьи или поступления па фабрику.

Таковы те бюджетные рубрики, где программа комиссии текстильного союза считала необходимыми искусственно определенные средние величины. В остальных рубриках расхода такими средними a priori признавались величины последнего года, точнее говоря, вычисленные для него величины, на основании фактического потребления и расходования в данный момент, так как только по рубрике отсыла и незначительным рубрикам: почты, литературно-образовательной, развлечений и, отчасти, религии, действительно, подсчитывались расходы за истекший год. По остальным статьям годичные расходы везде определялись по расходам в месяц или другой промежуток времени. Переходной от предыдущих здесь является рубрика спиртных напитков, вопрос для которой в программе говорил об «обычном ежедневном, субботнем, праздничном, понедельничном потреблении водки, пива и других напитков», и где к предыдущему времени приходилось обращаться в таких исключительных случаях, как «запил недавно» или «первый раз в жизни прогулял на Пасхе 10 целковых». В прочих статьях расхода справки о предыдущем уже не требовались. При этом исчисление годичного расхода на жилище отправлялось от сейчас занимаемого помещения, хотя бы в течение года жилище и переменялось. А определение расходов питания исходило из описания завтрака, обеда, ужина в мясоед и пост и, затем, из суточного потребления продуктов, потребляемых регулярно в определенном количестве (4 ф. хлеба и 2 французских булки по 3 коп. в сутки, 1,5 ф. мяса и столько же капусты для щей, и т. д.), и недельного и месячного, скажем, так как сроки для удобства крайне варьировались, потребления продуктов, к суткам не приуроченных (3 ф. сахару в месяц, 2 раза в неделю селедок по штуке, колбасы по 0,5 фунта, три раза трески за пост по 2 ф., 2 раза салаки весной по десятку, и т. д.). Для этой важной статьи расхода ставился всегда и контрольный вопрос – об общем расходе в месяц. Аналогично предыдущему определялись и остальные статьи расхода, как на табак, на стирку белья и пр.

Приход, в обоих своих частях: фабричного и внефабричного заработка, определялся по последнему году. Для фабричного заработка предпочитались, конечно, расчетные книжки, но, так как они большей частью находились «в конторе», то приходилось довольствоваться и показаниями о получках, которые еще в памяти, о среднем месячном заработке, о заработке в получку, о дневной выработке, о цеховом окладе и т. д., всячески контролируя одни из этих величин другими. Из статей внефабричного заработка нередкая статья прихода от «услуг жильцам» определялась по однообразно принятой, на основании специальных опросов, норме оплаты этих услуг: 45 коп. в месяц с жильца за стирку белья и 15 кон. за варку пищи. Эти суммы вычитывались из квартирной платы, если помещение сымалось или сдавалось со стиркой и варкой, что и следует иметь в виду при сравнении наших данных с данными других исследователей. Зато они фигурируют у нас в соответствующих графах таблиц: «плата за варку» в отделе пищи и «плата за стирку» в отделе гигиены, что также следует помнить. Исчисление прихода произведено у нас не совсем полно, как не полно частью и исчисление расхода. Употребляя терминологию государственных росписей, мы подсчитывали только обыкновенные доходы и обыкновенные расходы и оставляли вне подсчета чрезвычайные. Поэтому в приход не занесены: а) затрачиваемые сбережения и б) помощь со стороны. Из обыкновенных доходов по недосмотру был пропущен в программе вопрос о выручке от продажи старья. В расход, кроме таких случайных расходов, как продажа калош и плата по долговому поручительству, не введены следующие чрезвычайные: а) расходы на роды с крестинами и похороны и б) расходы по поездкам в деревню.

Нам кажется теперь, что мы более или менее ясно рассказали, как получены те цифры, с которыми мы оперируем в дальнейшем. Несомненно, что наши приемы, каждый в отдельности и, особенно, все в целом далеко небезупречны. Принимая упреки – без возражений и оправдываясь только шаблонным «feci quod potui», в данном месте мы еще хотим ослабить силу одного из наиболее грозных возражений, касающегося метода определения годичных расходов по расходам в меньшую единицу времени и в нашей литературе, специально по вопросу о расходах питания, развитого Ф. А. Щербиной.

Возражение состоит в том, что «чем за меньшее время учитывается расход, тем менее устойчивы цифры. Особенно это относится к учету пищи за сутки». Между тем, как мы видели, комиссия текстильного союза, при исчислении расходов питания, в главном исходила именно из суточного потребления. Первое и самое существенное, что можно сказать в наше оправдание, это то, что, при описывавшемся положении вещей, такой метод в рабочих бюджетах достаточно безопасен, поскольку он совпадает с методом действительного расходования. Ибо наш рабочий, не имея не только ледника и кладовой, но даже простого шкафа для провизии, живет буквально изо дня в день. Все главные продукты, как хлеб и элементы обеда, закупаются (вернее, берутся по заборной книжке) для каждого дня отдельно, причем количество их – не только в артелях, где всегда существует определенное положение на человека в сутки, но и в семьях – всегда одно и тоже, изо дня в день, колеблясь лишь на какую-нибудь восьмую фунта недовеса или перевеса. Поражают в этом отношении вообще возможно минимальные порции покупок. Так, сахар берется фунтами, чай – осьмушками, масло – осьмушками и четверками, колбаса – полуфунтами, яйца – парами и полудесятками, картофель – осьмушками и реже, четверками (при втором блюде и в больших артелях). Всего в одном случае из 50 мы наблюдали покупку картофеля мешками. Громадное большинство пищевых покупок приноровлено, таким образом, к немедленному потреблению²⁴. Второе, что нужно сказать, это – то, что и величина возможной ошибки не так уж высока, как ее определяет Щербина в своем гипотетическом примере семьи из 8 душ (кстати сказать, очень большой), потребление хлеба в которой равно 2 фунта на человека. Ошибка у него выходит большой потому, что он сам допускает большую арифметическую ошибку. «Достаточно – говорит он, – к 2 фунтам хлеба прибавить 1/8 или столько же убавить из них, чтобы получилась погрешность в 25 % в год (!) и если, напр., семья состоит из 8 душ и израсходовала фактически 150 пуд. разного рода хлеба за год, то погрешность на 1/8 при учете суточного пайка выразится за год в 37,5 пуд., в сторону плюса или минуса». Но всякий может проверить, что 1/8 ф. по отношению к 2 ф. будет составлять только 6,25 %, каковой цифре одинаково будет равна и годичная ошибка, и что 1/8 ф. ошибки на душу составит фунт в день на все 8 душ, или 9 пуд. 5 фун. в год, откуда очень далеко до 37,5 пуд., появившихся откуда-то у почтенного статистика. А ошибку в 9 пуд. на 150, или в 1 четверть из 16, может допустить всякий сколько-нибудь знающий хозяин или хозяйка при валовом учете хлеба за год, – перефразируем мы дальнейшие слова нашего автора. и при этом надо добавить, что вряд ли какой-нибудь статистик будет исходить из душевого, а не из общесемейного потребления, которое представляет для опрашиваемого гораздо более известную величину.

Предисловие наше не было бы полным, если бы мы не сказали еще, что материал был собран комиссией в течение апреля-июня 1908 года. В течение июля-октября были произведены первоначальные подсчеты и к декабрю материал был уже частью использован для происходившего тогда женского съезда. Тогда же был произведен дополнительный опрос по поводу встретившихся при подсчете недоразумений. Дальнейшая разработка и опубликование ее результатов сильно запоздала по независящим от лица, которому разработка была поручена, обстоятельствам. Два из них мы назовем. Вся большая работа по подсчетам, вычислениям, составлению таблиц и тексту выполнена одним лицом, без всяких помощников, это – первое. и второе – выполнена в далекой глуши (Тобольске), где отсутствие самых необходимых справочников убивало часто всякую энергию и приостанавливало совсем работу. и потому-то так сильно дает себя знать в настоящей работе отсутствие сравнительного материала и гораздо беднее, чем следовало бы, она вышла по содержанию.

I. Количество собранного материала и его характер

Всего было предложено описать и, в действительности, было описано 50 бюджетов, но 6 из них, по своей неполноте, оказались лишь попытками описании, а 3 вышли негодными, вследствие резкого несоответствия между расходами и заработком. Таким образом, вошли в подсчет и послужили материалом для настоящего очерка 41 бюджет. Из них 7 бюджетов – рабочих несемейных (2 женских и 5 мужских), столько же бюджетов рабочих, семьи которых живут в деревне, и которые, поэтому, также причисляются к одиноким, и 27 – бюджеты семей, в том числе три бюджета неполной семьи, с одним родителем – матерью. Семьи представлены у нас, следовательно, в большем количестве, чем одинокие, хотя подавляющее большинство петербургских рабочих вообще и текстильных в частности одиноки. Так, по анкете 1900–1902 гг. среди петербургских текстильных рабочих, охватившей 13 фабрик с 11 285 рабочими и использованной д-ром Вас. Леонтьевым для его реферата семинарию проф. Брентано в Мюнхенском университете, на 6701 одиноких рабочих можно насчитать только 2226 рабочих семей, иначе говоря, семьи составляют только около 0,25 всех бюджетных единиц. Если же у нас, тем не менее, описано больше семей, то это потому, что семьи живут менее однообразно, чем одинокие, артельная жизнь которых поразительно одинакова на всем протяжении Петербурга и его пригородов.

Та же анкета среди 3113 одиноких мужчин насчитывает 787 человек женатых, но имеющих семьи в деревне. Это составляет ровно 25 %²⁵ и так как группа, о которой идет речь, резко выделяется в бюджетах большим отсылом в деревню и соответственно низшим уровнем личной жизни, то нас удивляет, почему она не выделена С. Н. Прокоповичем при разработке анкеты Технического Общества, где он причисляет ее к одиноким, чем, конечно, обезображивает лишь бюджетную физиономию действительно одиноких. Полные семьи, в свою очередь, разбиты у нас также на две группы: 1) с матерью семьи на фабрике и 2) с матерью семьи дома.

Основанием к такому делению послужило важное значение женщины в домашнем хозяйстве семьи, которое – значение – достаточно подробно выяснено нами в упоминавшейся в предисловии специальной статье. Первая группа заключает в себе 13 семей, вторая – 11, т. е. почти одинаковое количество, что объясняется, конечно, тем, что для характеристики обеих групп нужен был одинаковый материал, какое бы положение в действительности они не занимали. На самом деле семьи второй группы значительно менее распространены, чем семьи первой. Обработанная Леонтьевым анкета определяет приблизительно в 60 % число семей, где на фабрику уходят оба родителя. А по нашим личным впечатлениям цифра эта преуменьшена, когда она утверждает, что у 1719 мужей-рабочих из жен фабричными работницами являются только 1017 (59,2 %). Но мы отказываемся верить, чтобы у 2226 жен-работниц рабочих-мужей было только 1401 (62,9 %), а не все или почти все 2226. Принимая последнее, число семей, где на фабрику уходят оба родителя, определится в 80 % общего числа. Эта последняя цифра согласуется и с данными переписи 1897 г. для всего рабочего населения Петербурга, которая насчитывает в среднем на рабочую семью 1,89 рабочих.

При малом числе бюджетов в каждой из перечисленных групп, крайне важно, чтобы бюджеты относились к типичным представителям того класса, жизнь которого мы хотим этими, бюджетами иллюстрировать. Рассмотрим, прежде всего, в этом отношении профессиональный состав рабочих, бюджеты которых мы имеем. Пред нами всего 57 рабочих. Из них:

Охватывая все широкое разнообразие специальностей: от подмастерья до чистильщицы отхожих мест, наши бюджеты в то же время сосредоточены почти исключительно на специально текстильных рабочих: ткачах, прядильщиках и печатниках. Из отдельных профессий непропорционально сильно представлены ткачи и слабо – прядильщики, что, впрочем, не имеет существенного значения, так как заработок тех и других приблизительно одинаков. Четырьмя рабочими представлены «не текстильные» – машинное и слесарное отделение и одной работницей – случайные работы. Сильно слабее занижаемого ими положения в текстильной промышленности представлены женщины-работницы, но все же достаточно, и при том весь дефект в этом отношении падает не на семьи, а на одиноких, для которых у нас имеется всего лишь два женских бюджета.

Исключая 2 мюльщиков, подмастерье, масленщика. 2 набойщиков и 5 рабочих «не текстильной» специальности, найдем, что 46 из всех 57 относятся к массовым, или, что то же, рядовым рабочим текстильного производства, и только 11 – к стоящим выше общего уровня или редким на фабрике профессиям. Наши бюджеты захватили, следовательно, массового текстильного рабочего, что и было их задачей. Обратимся для проверки к заработку.

Рабочие бюджетов зарабатывают в год от – до рублей

Средний заработок мужчины, благодаря большому количеству семей с 1 рабочим, заработок которого в этом случае выше среднего, несколько высок для среднего заработка текстильного рабочего, который, по регистрационным книгам текстильного союза, определялся для 1908 г. в 25–28 (наиболее частые цифры) руб. в месяц, или 300–336 руб. в год. Зато вполне согласуется с указанным источником средний заработок женщины, определяемый им в 20–25 руб. в месяц. Достаточно массовый материал Леонтьева определяет для 1900–1902 г. заработную плату текстильного рабочего: мужчины – 95,2 коп. в день, женщины – 73,2 коп. Принимая для того времени 296 рабочих дней в году, годичный заработок определяется в 281,79 р. для мужчины и в 216,67 р. для женщины. Но с 1901 до 1907 г. (включительно) заработная плата петербургских рабочих, по материалам фабричной инспекции, выросла в среднем на 26 %. Повышая на эту норму данные сейчас цифры, найдем, что для момента нашего исследования заработная плата текстильного рабочего определяется приблизительно в 355 р. для мужчины и в 273 р. для женщины – цифры совсем близкие к нашим.

Если теперь от средних мы обратимся к действительным заработкам, то найдем, что 27, или 3/4 всех мужских заработков, приходятся между двумя и четырьмястами рублей, т. е. относятся к средним заработкам текстильного рабочего. Присоединяя женщин, видим, что между данными цифрами приходится 41 из всех 57 заработков, а прибавляя к ним еще 5 женских заработков ниже 200 р., которые также следует считать обычными, опять находим 46 заработков массового характера и только 11 – выше общего уровня. Из детальных рубрик, наибольшее число заработков – 14 и 11, всего 25 – приходится на рубрики 251–300 и 301–350 р. Здесь, следовательно, находится центр таблицы заработков. Согласно с этим, и излюбленной цифрой регистрационных книг является 25 руб. в месяц.

Средний, вообще, заработок определился в 338 р. 25 к. Если мы возьмем только 14 одиноких рабочих, которые являются представителями главной массы рабочих, то их средний заработок будет 317 руб. 80 коп. Та и другая цифры очень близки к цифре среднего заработка петербургского рабочего вообще, определяемой, по Варзару, в 312 р. 71 к. и, по данным фабричной инспекции, в среднем за шестилетие 1900–1905 г., в 322 руб. 32 коп. Таким образом, текстильный рабочий является представителем среднего петербургского рабочего, что и понятно, ибо он и фактически занимает среднее положение: выше его стоит металлист, ниже – неквалифицированный рабочий. Бюджет текстильного рабочего является, следовательно бюджетом среднего петербургском рабочего.

Но, может быть, будучи самыми настоящими ткачами и прядильщиками, рабочие наших бюджетов в духовном отношении стоят выше общей массы? Отчасти, да. Прежде всего, половина из них – 28 чел., в том числе 24 муж. и 4 жен., являются членами профессионального союза, при чем 6 человек состоят в то же время членами и других рабочих организаций, а 8, кроме того, занимают в рабочих организациях, большей частью в том же союзе, ответственные должности. Правда, одно простое участие в союзе не свидетельствует еще о том, что данный рабочий стоит заметно выше своей среды и живет по-иному, чем она. И, действительно, часто можно видеть, что такой член союза отличается от не членов только 2 р. 40 к. годичных членский взносов. Но, несомненно, выше своей среды стоят – принадлежат к передовым рабочим те рабочие, которые состоят одновременно членами двух организаций или занимают в организациях ответственные должности. Таких рабочих у нас насчитывается 10, т. е. 17,5 % общего числа. Между двумя основными группами бюджетов, одиноких и семейных, передовые рабочие распределены далеко не равномерно: в первой их 6 из всех 14, во второй – 4 из 43, т. е. количество совершенно незаметное. Следовательно. только по отношению к бюджетам одиноких мы можем опасаться того, что они несколько не типичны. Одно благоприятное обстоятельство уничтожает, однако, и это опасение. Большинство бюджетов передовых рабочих (4 из всех 6) приходятся на группу рабочих с семьей в деревне, что дало нам возможность выделить эти бюджеты и, на основании их, произвести крайне интересное сравнение средних бюджетов передового и рядового рабочих, охарактеризовав, таким образом, не один – хотя бы и преобладающий, а два типа рабочей жизни, при одинаковом заработке и одинаковых семейных условиях.

Грамотность бюджетных рабочих также выше обычной. Из 36 мужчин грамотны, хотя бы и мало, 33, т. е., 91,7 %; из 21 женщины грамотных 9–42,9 %. Соответствующие цифры анкеты Леонтьева: для мужчин – 68,6 % и для женщин – 29,1 %. Однако и более высокий процент грамотных не может говорить о типичности бюджетов, поскольку сама эта грамотность не настолько высокого качества, чтобы могла отразиться на общем внутреннем строе жизни, исключая наличности небольшого расхода на книги и газеты. Хорошо грамотными, интеллигентными, можно считать только те же 10 чел., о которых сейчас говорилось.

По происхождению рабочие бюджетов более или менее типичны. Все, за исключением одной мещанской семьи, – крестьяне. Место рождения определяется так:

Нельзя, конечно, требовать, чтобы наши цифры везде отвечали общим. Но мы все же должны отметить большое количество лиц, родившихся в столичных губерниях, при чем, нужно добавить, 8 из них родились в самом Петербурге. В общем, свыше половины (52,6 %) всего числа рабочих

Что касается фабрик, которые представлены в нашем материале, то случайность знакомств и связей исследователей создала здесь преимущество фабрикам Невского района, как то видно из следующего перечня.

Вовсе отсутствует город и очень обижена Выборгская сторона. На Невский район приходится свыше 60 % всего бюджетного материала. Но и остальные части города все же представлены достаточно для того, чтобы судить о том, что жизнь ткача и прядильщика более или менее однообразна на всем протяжении Петербурга.

II. Типичность семей. Нормы Existenz – minimum’a. Возрастной состав бюджетных рабочих

Предыдущим не решается вопрос о типичности всех бюджетов, а только – бюджетов одиноких. Для семейных бюджетов следует еще выяснить: 1) типичны ли семьи бюджетов по своему размеру, 2) типичны ли они по высоте абсолютного и 3) – относительного дохода. Само собой разумеется, что в окончательном итоге типичность бюджета, в смысле уровня жизни, решается одним последним признаком.

Увлекшись идеей зависимости размеров семьи от высоты ее бюджета, С. Н. Прокопович, при разработке анкеты XII Отдела, совершенно отказался от определения типичной семьи и, так как при этом он ошибочно счел свой материал массовым, то, в результате разработки, у него вовсе не оказалось типичной группы семейных бюджетов, той группы, о которой бы мы могли сказать: вот как, в среднем и общем, живет петербургский семейный рабочий. Итак зададимся, прежде, всего, изысканиями, какую семью нужно считать типичной.

Распределение семей по размерам, действительно, обнаруживает, что типичной семьи в том смысле, чтобы она была наиболее распространенной, у петербургских рабочих нет. Так из 17 918 рабочих семей 1897 г. приходилось на семьи:

Цифры распределились одинаково равномерно по всем группам. Если, таким образом, не обнаружилось типичной, наиболее распространенной семьи, то статистику для сравнений приходится оперировать с типичной средней семьей. Размер последней определяется по переписи 1897 г. в 4,53 человека. Мы не располагаем специальными данными о составе семьи текстильных рабочих, но надо думать, что она имеет ту же среднюю. Такая средняя семья, по той же переписи, насчитывает в своем составе 1,89 рабочих (всего 33 839 рабочих на 17 918 семей), и бюджет ее определяется через помножение данной цифры на цифру среднего заработка. Анкета Леонтьева, с указанной нами выше поправкой для числа семей с 2 рабочими, дает и для текстильной семьи тоже среднее количество рабочих – 1,92. Небольшую поправку в своих вычислениях мы должны принять и для обычно принимаемой цифры заработка. A priori можно предполагать и фактическими данными подтверждается, что заработок семейных рабочих выше заработка одиноких. Вот, напр., соответствующие цифры анкеты XII Отдела и нашей:

Принимая 10 % за норму превышения заработка семейных и принимая пропорцию одиноких и семейных рабочих по переписи 1897 г., где последние составляют 13,6 % общего числа, найдем, что, при общем среднем заработке в 322 р. 32 к. (средний за шестилетие по данным фабричной инспекции), средний заработок одинокого будет 319 р., а средний заработок рабочего в семье – 351 р. (копейки отброшены). Отметим, между прочим, полное совпадение этих двух цифр с сейчас приведенными цифрами для нашей анкеты, как лишнюю демонстрацию того среднего положения, которое занимает текстильный рабочий в общей рабочей массе. Умножая теперь 351 р. на 1,89, определяем бюджет средней петербургской рабочей семьи в 660 р. круглыми цифрами. Ту же цифру дает и произведение из 349,5 р. на 1,92 рабочих – для средней семьи текстильного рабочего.

Для определения относительной высоты бюджета необходимо прежде условиться относительно единицы семейного измерения. В массовом материале, конечно, можно считать такой единицей просто «лицо» вообще, независимо от его пола и возраста: выводы при этом могут не пострадать. Однако, неудобства этой единицы и там слишком очевидны. Прежде всего, эта единица и каждой группе бюджетов будет различна, поскольку величина семьи находится в зависимости от многих факторов, обычно кладущихся в основание бюджетных группировок: лицо-единица будет представлять собою одно в семьях бездетных, другое в семьях малодетных и несравнимое третье в семьях многодетных. Что особенно интересно, при наиболее часто практикуемой группировке – по абсолютной высоте бюджетов единица-лицо должна правильно мельчать по направлению к высшим группам, поскольку эти группы будут более и более многосемейными. Если материал действительно массового характера, чем бюджетная статистика вообще похвалиться не может, и тенденция обнаруживаемого явления сильна, закон явления получит числовое выражение и при этих условиях, но все же числовое выражение не настоящее: оно укажет направление движения, но не измерит его скорости. Но так как всякий массовой материал при группировках вынужден дробиться и, часто, на далеко не равно мерные группы, то такого рода неопределенная единица становится и вовсе опасной.

В нашей работе для различных надобностей мы пользуемся тремя единицами. Первая из них – это известный кэт, единица предложенная Энгелем и обозначающая новорожденного младенца. По системе Энгеля, ребенок с каждым годом увеличивается на 1/10 кэта, так что в 5 лет человек представляет 1,5 кэта, в 10 лет – 2,0 кэта и в 20 лет – 3,0 кэта. Рост женщины на этом останавливается. Мужчина же растет до 35 лет и до 3,5 кета. Эта единица, страдающая искусственностью, сложностью и опять же – ненаглядностью, ибо новорожденный младенец – плохое мерило для приходов и расходов, употребляется у нас только при определении расходов на детей, за невозможностью привести детей к одной единице другим способом и в силу различного возраста детей в различных семейных группах. Но и тут для наглядности у нас фигурирует не кэт сам по себе, а равняющийся 1,5 кэтам пятилетний ребенок, средний по возрасту для бюджетных семей. Второй единицей, – которой мы пользуемся в отделе о пище, – является взрослый мужчина, в возрасте от 18 до 55 лет²⁶. К нему на основании данных различных гигиенистов и некоторых других соображений²⁷ приравнены лица других возрастов и пола следующим образом:

Третья, самая простая и обычно употребляемая нами, единица – это взрослый от 15 лет, независимо от пола, к каковому взрослому приравниваются двое детей. Этой единицей, между прочим, мы пользуемся при определении относительной высоты расходов и прихода.

Возвращаясь теперь к теме, находим, что средняя семья, состоящая из 4,53 человека, т. е. из 2 взрослых и 2,53 детей, будет заключать в себе 3,3 этих последних единицы. А относительная высота бюджета в средней петербургской рабочей (и текстильной, в частности, семье) равна ровно 200 р. на взрослого человека – единицу.

Если это так, то, очевидно, что к этой норме должен быть подогнан бюджет рабочего, подогнан в том смысле, что, при ее наличности, бюджет должен сводиться без дефицита и остатка, выше нее должен быть остаток, ниже – дефицит. Наши бюджеты в точности выполняют эта требование. А именно:

Приходится на взрослого – единицу рублей

При данной норме мы имеем остаток, как раз способный погасить непредвиденные и случайные расходы. У одиноких бюджетная норма будет несколько выше, что само собою понятно. Так, за вычетом отсыла в деревню (в семьях крайне незначительного), приходится на человека рублей:

Здесь норма равна, следовательно, 230 р. А прибавляя к этой цифре 84 р. отсыла семье у рабочего с семьей в деревне, найдем, что для последнего бюджетная норма равна его заработку 200 р. на взрослого-единицу в семье и 230 р. на одинокого рабочего – вот, значит, настоящий Existenz-minimum петербургского текстильного рабочего для ближайшего времени после 1905 г. Крайне интересно было бы проверить наш вывод на данных анкеты XII Отдела, но, к сожалению, анкеты декларационные (не через опросчика) обладают специфическим законом бюджетного баланса, совершенно обратным теоретически и практически ожидаемому, о чем ниже.

Теперь мы знаем средне-типичную петербургскую рабочую семью: она насчитывает 4–5 человек и имеет бюджет в 600–700 р., что составляет относительно, на взрослого-единицу, 200 р. Сравним с ней семьи наших бюджетов.

Наши 27 бюджетных семей насчитывают вместе 124 человека (включая и тех двух матерей хозяина или хозяйки, которые, по занимаемому ими положению, выключены нами в табличных подсчетах из семьи и сосчитаны за наемных нянек). Средний размер семьи = 4,59 человека. Фактически семьи по размерам распределяются так:

Таким образом, семьи бюджетов не только в среднем совершенно равны средней рабочей семье Петербурга, но и в действительности большинство их состоит из 4–5 человек. Однако состав семьи неодинаков в каждой из трех семейных групп. А именно:

Совсем близки к среднему составу, но несколько выше семьи преимущественной категории – с матерью на фабрике. Само собой разумеется, очень невелики неполные семьи. и наиболее высоким составом обладают семьи с матерью дома, что как мы имели случай сказать в другом месте, можно, по желанию, считать и за причину и за следствие того обстоятельства, что мать семьи находится дома²⁸. За одно, чтобы указать еще на различие в семейном составе семей той и другой категории, приведем данные о возрасте детей в семьях.

Опять по желанию, меньший возраст детей в семьях с матерью дома можно считать и за причину и за следствие того, что мать не ходит на фабрику. и совершенно не при чем здесь возраст родителей, так как средний возраст отца в семьях одной и другой группы 36 и 37 лет, матери – 33 и 31 год.

Размер семьи неодинаков, конечно, и в зависимости от высоты бюджетного прихода.

В этом отношении наши данные следуют одному правилу с данными анк. XII Отд., исключая того обстоятельства, что последней анкетой захвачен слой рабочих с вообще низшим, против среднего, составом семьи²⁹. Однако, если мы сгруппируем семьи по относительной, а не абсолютной высоте бюджета, наши цифры расположатся в другом порядке, а именно:

Семьи с 2 работниками будут, конечно, тем относительно богаче, чем они малолюднее. Выходит, что зажиточная семья, с одной стороны более многолюдна, а с другой – более малолюдна. Совмещение этих двух разнородных стремлений не следует игнорировать сторонникам группировки бюджетов на абсолютной высоте их. Семьи с одним работником имеют одинаковый состав во всех группах: их достаток зависит только от величины заработка их отца. Наиболее близок к среднему состав семьи при относительной высоте бюджета в 200 руб.

Интересен возраст детей по приходным группам бюджетов:

Если у семей с матерью на фабрике понижение возраста детей в высших бюджетных группах связано с их меньшим количеством и с более молодым возрастом родителей, то в семьях с матерью дома количество детей везде одинаково, а возраст родителей никакой закономерности не обнаруживает, и, следовательно, меньший возраст детей в высших бюджетных группах здесь тесно связан с большим достатком семьи. Иными словами, здесь констатируется факт постоянно происходящего процесса вымирания малолетних детей, процесса тем более интенсивного, чем беднее семья. Что касается двух основных категорий семей, то разница между ними в возрастном составе детей в приведенных цифрах выступает еще резче.

Чем моложе семья, тем она зажиточнее (для семей с 2 рабочими). Вот наглядное опровержение ходячей проповеди о земной и небесной награде честного труда.

Одинокие моложе семейных. Их средний возраст равен:

Одинокие женщины представляют собой, таким образом, молодых девушек, что и нужно иметь в виду при рассмотрении их бюджетов.

В отношении абсолютной высоты бюджета совсем близки к среднему также семьи с матерью на фабрике, что видно отсюда:

Относительная высота бюджета равна:

Итак, безусловно типичны, не только для своей категории, но в качестве преобладающей категории, и для общего уровня семейной жизни петербургских текстильных рабочих, бюджеты семей с матерью на фабрике.

Нет сравнительного материала у нас для семей, имеющих мать дома, но поскольку бюджеты этой группы находятся везде, как это мы будем видеть в дальнейшем в очень правдоподобной координации с первой группой, то, надо думать, и они правильно рисуют жизнь семей своей категории. Бюджетов неполной – женской – семьи у нас только три, чего, впрочем, достаточно, чтобы дать представление о всей нищете жизни семей этого разряда.

III. Внутреннее качество материала. Баланс прихода и расхода, как его критерий. Сравнение с анкетой XII Отдела

Итак, внешне наш материал вполне соответствует своему назначению – быть типичным. Остается вопрос о его внутренних качествах: насколько близки к действительности, насколько вероятны его цифры.

За относительно высокое качество материала ручается уже способ его собирания – через опросчиков, тут же на месте проверявших всякую подозрительную цифру. После просмотра собранного материала и предварительных подсчетов, все возникшие недоразумения были выяснены затем путем вторичного обхода опрошенных лиц, при чем некоторыми из последних за этот промежуток были произведены специальные подсчеты и записи. В двух – трех случаях опросчики наткнулись на уже существующие записи, конечно, неполного характера, но все же значительно облегчавшие дело. Заборные книжки, на которые возлагались большие надежды по расходам питания, мало оправдали эти надежды, благодаря суммарному характеру записей: они устанавливали общий расход на пищу, но выделить по ним расход на отдельные продукты удавалось не всегда. Во всяком случае они сильно помогали. В артелях роль книжки хорошо выполнялась артельным старостой. Одно особое обстоятельство жизни нашего рабочего и способствовало, и вредило опросчикам в их выяснительной работе: это ее публичность. Соседи нашего рабочего живут не в соседнем доме и не в соседней квартире, а на соседней или даже на той же койке. Опрос, конечно, в большинстве производился публично и каждая цифра оживленно дебатировалась всей квартирой: опросчику часто оставалось только ловить истину. Однако если публичность вообще и помогала при определении расходов, то в определении доходов всегда и в части расходов впечатление опросчиков высказывается за интимность опроса: такие показания, как о краже дров из казенного леса, о покупке краденого ситца, о собственных кражах на фабрике, давались только за закрытыми дверями, внутри своей семьи. Вообще для семей, по нашему мнению, предпочтительнее интимный опрос: на публике семьи, особенно матери семейств, конфузятся и мало разговорчивы.

Внешним критерием качества бюджетного материала считается обычно баланс прихода и расхода. В этом отношении, все 41 бюджет имеют 19 610,48 р. прихода и 19 502,37 р. расхода и сведены, таким образом, с 108,11 р. или с 0,6 %, остатка. По отдельным группам баланс, конечно, неодинаков и равен (в руб.):

Для полных семей приводим баланс, в руб., по приходным группам.

А для сравнения, вот баланс в бюджетах анкеты XII Отдела:

Поразительны обратные ряды для баланса в одной и другой табличке. Сравнение табличек ставит наш материал, можно сказать, несравнимо выше анкеты XII Отдела. Даже величину дефицита в 7–8 % мы можем теперь не считать большой после того, как в анкете XII Отдела таким дефицитом обладают бюджеты самой высокой; группы, в которой приходится 300–400 р. на взрослого-единицу. Очень высок, равняясь 1/6 прихода, дефицит в бюджетах нашей анкеты со 100 р. на взрослого-единицу. Нужно, однако, вспомнить, что если размер прихода в них в 2 раза ниже обычного Existenz-minimum’a, то значит, это – бюджеты нищих. Во всяком случае, этот дефицит к ним идет гораздо более чем остаток к 6,3 % для аналогичной группы семей (в 200–300 р.) в анк. XII Отдела.

При всем том, произведенное сейчас сравнение свидетельствует не столько о высоких качествах нашей анкеты, большие дефициты для отдельных бюджетов которой ясно говорят о ее дефектах, сколько – об общей несостоятельности анкет декларационных (в противоположность анкетам через опросчика). Так, тем же балансным дефектом страдает и известная Берлинская анкета 1903 года, не смотря на всю высокую культурность берлинского рабочего. Вот, например, цифры для бюджетов семьи из 4 лиц в этой анкете³⁰:

Растут бюджеты, растут и дефициты – совсем, как в государственных бюджетах. Чем же объясняется такой странный закон? Двумя вещами, по нашему мнению: присущей опрашиваемым боязнью показать сбережения³¹, во-первых, и прогрессией субъективной ошибки при росте цифровых величин, которые приходится определить опрашиваемому по памяти или на глаз, во-вторых. А что ошибка направлена всегда в одну сторону – преувеличения расходных трат – это уже специфическое несчастье бюджетной статистики.

Г. Прокопович признает показания расходов в анкете XII Отдела сильно преувеличенными. Для определения качества нашего материала, будет небезынтересно, поэтому, сравнить в общем расходные величины обоих анкет, что мы сейчас и делаем.

Расход на взрослого-единицу руб.:

XII Отд. и «действительно одинокие» нашей анкеты тем более, что «посылка денег» у них почти одинакова. Для иллюстрации прибавлены нами и рабочие с семьей в деревне, отличающиеся громадным отсылом. Итак, сравнивая третий и четвертый столбцы таблицы, находим везде большое преувеличение в анк. XII Отд. и единственное, но характерное, преуменьшение по статье «напитки и игры». Преувеличенной в анк. XII Отд. следует считать и статью «чистота тела», так как у нас введена здесь из квартирной платы плата за стирку, равняющаяся, по принятой норме, 5 р. 40 к. в год, чего нет в анк. XII Отд. Общее же сравнение весьма выгодно отличает нашу анкету.

На этом мы закончим характеристику материала и перейдем к изложению его содержания.

IV. Приход

Приход в бюджете рабочего наших бюджетов состоит из двух очень неравных частей: 1) фабричного заработка и 2) побочных доходов.

О размерах фабричного заработка мы уже достаточно говорили выше. Сейчас произведем только более детальное сравнение заработка одиноких и семейных рабочих, т. к. выше мы сравнили с заработком одинокого, заработок рабочего в семье вообще, не различая последнего.

Возьмем сначала мужчин. Их средний годичный заработок по группам бюджетов равен:

Одинокие обоих категорий не различаются заметно между собою, для чего нет и особенных причин. Если примем их общий средний заработок за 100, то заработок отцов семьи будет по порядку: 118 и 141. Заработок отца обычной семьи, в которой, кроме него, на фабрику ходит и мать, различается от заработка одиноких еще не так далеко, и его относительная высота может быть приписана исключительно большему возрасту, так как одинокий наших бюджетов имеет около 30 лет в среднем, а данный отец семьи – 36 лет. Увеличение заработка настолько не велико, что образование семьи ни в коем случае нельзя приписать именно ему. Семья существует потому, что в ней существует второй рабочий, и рабочая семья, – в противоположность буржуазной, – содержится не одним, а обоими родителями. Иначе обстоит дело с заработком отца семьи, мать которой находится дома. Ему 37 лет, но он зарабатывает на 40 % выше обычного. Здесь, следовательно, семья удерживает второго родителя дома уже отчасти в силу того, что заработок отца относится к категории выше обычных. Но так как мало таких заработков, то мало таких и семей: как мы видели, не больше 20 % общего числа.

Итак, при обычном заработке наш рабочий своими единоличными силами не может содержать семью. В таком положении ему приходится довольствоваться семьей в деревне, к которой он ездит на месяц-два раз в два-три года и из которой к нему время от времени приезжает погостить жена. Содержание семьи в этом случае почти целиком взваливается на деревню, так как присыл отца может составлять в нем только очень небольшую долю. Мы можем даже приблизительно определить эту долю. По бюджетам крестьянских хозяйств Вологодского уезда, годичный расход на взр. – единицу (в нашем смысле) равен в них 1031/3 руб., а на семью в деревне нашего рабочего, состоящую из 3,80 душ, или 2,4 единиц, – 248 р.: 84,29 руб. присыла отца составят к этой сумме 34 %. Вологодская губ. – как раз одна из губерний, поставляющих Петербургу рабочих. Выходит, что в данном случае на 2/3 содержание семьи рабочего наш молодой капитализм взвалил на деревню.

Перейдем к заработку женщин. У отдельных групп их он равен:

Низкий заработок девиц, в семьях объясняется их молодостью (17 лет в среднем) и тем обстоятельством, что их труд носит характер лишь подсобного семье. Наоборот, поэтому, высок заработок замужних женщин. В последнем обстоятельстве играет роль, по нашему мнению, и то, высказанное нами в другом месте, положение, что семье не выгодно отпускать мать на заработок ниже известного минимума, определяемого оценкой ее домашней работы. При сравнении заработка одиноких девиц и замужних женщин, который там и здесь почти одинаков, нужно иметь и виду, что мать семьи всегда отрывается на больший или меньший срок от работы из-за ребят. По определению одного из ткачей, в семье которого за 15 лет ее существования было 9 крестин и 6 похорон, мать в среднем «прогуливает» 3–4 дня в месяц и не меньше рабочего месяца в год, не считая двух месяцев в два года по беременности. Без прогулов, заработок замужней женщины должен быть еще выше.

Побочные доходы и заработки играют крайне ничтожную роль в бюджете нашего рабочего. У одиноких всех категорий величина их совсем равна нулю, а у всех 27 семей составляет 460 р. 95 к. на – 15 161 р. 15 к. всего бюджетного прихода, что равно 3,04 %. Но и здесь 424 р. 92 к. из общей суммы побочных доходов приходится на семьи с матерью дома, в бюджете которых они составляют, таким образом, 7,63 %. А в остальных 16 семейных бюджетах побочных доходов насчитано всего лишь 36,03 р. = 0,38 % всего прихода. Общая сумма побочных доходов составлена следующим образом:

Итак, главная масса побочных доходов приходится на заработок от жильцов, а почти все побочные заработки – заработки женщины – матери семейства. Отец семьи только единственный раз выступает в побочных заработках, именно в «краже дров из казенного леса»: «днем на фабрике, а ночью в лес». Кроме таких случайных заработков, других побочных заработков у текстильного рабочего-мужчины, конечно, и быть не может: в его специальности нет частных работ.

Среди побочных доходов обращает на себя внимание отсутствие дохода от сдачи земли в аренду. У владеющих землей последняя в большинстве случаев находится под миром и только в четырех случаях сдана в аренду: в двух – за подати, в одном – к земле еще приплачивается 3 руб. к наделу, и только в одном – имеющаяся усадьба сдана за куль хлеба, которого однако владелец усадьбы еще ни разу не получал. В двух случаях земля совсем пустует, так как ее никто и даром не берет, и рабочему, вместо дохода, приходится еще целиком выплачивать подати.

Если в семьях с матерью дома возьмем общую сумму побочных доходов и разделим на число семей, получим 38 р. 63 к. Этой небольшой цифре равен внешний заработок матери семейства – не фабричной работницы.

По относительной высоте прихода бюджеты в табличном приложении помечены пятью группами: 1–6 приходом на взрослого-единицу около 100 р., более или менее: II – около 150, III – 200, IV – 300 и V – 400 р. и выше. Нельзя не видеть, что такая именно группировка приноровлена к нормам Existenz-minimum’a среднего заработка. В тексте, однако, мы нигде не приводим такой дробной группировки, в силу крайне ограниченного количества материала, а берем одиноких и неполные семьи в среднем, без групп; полные же семьи в каждой из двух категорий разбиты на три группы по относительной высоте прихода. При этом семьи с матерью на фабрике имеют приходные группы II, III и IV, а семьи с матерью дома – I, II и III. Средние же бюджеты одиноких держатся около нормы среднего заработка.

И распределение по приходным группам, и ранее приводившиеся цифры для бюджетного баланса и относительной высоты бюджетного прихода показывают, что семьи с матерью дома значительно беднее по достатку, чем семьи с матерью на фабрике. Если последние в своем приходе имеют как раз Existenz-minimum’a, то первые – только 70 % его. Даже неполные, женские семьи стоят выше их, имея в приходе 74 % Existenz-minimum’a. Мы лишний раз видим здесь, что отец семейства один не может содержать семью. Однако дальше мы увидим, что, благодаря наличности домашней хозяйки, семьи с матерью дома в некоторых отношениях живут лучше не только неполных семей, но и полных семей с двумя рабочими.

V. Расход

Расходы разбиты нами на 13 рубрик: 1) расходы вне строго внутрисобственно-хозяйственного и обычного характера, 2) расходы по жилище, 3) одежда, 4) пища, 5) спиртные напитки, 6) табак, 7) гигиена, 8) медицина, 9) разъезды и почта, 10) газеты, книги, школы, 11) профессиональные расходы, 12) развлечения и удовольствия и 13) религия. Особняком стоят расходы экстренного, не ежегодного характера, не введенные нами в бюджетный баланс. В таком порядке мы и будем вести изложение.

А. Расходы вне строго внутрисобственно-хозяйственного и обычного характера

Эта смешанная рубрика расходов стоит у нас первой, так как ее расходы представляют прямой вычет во вне из собственного хозяйства рабочего, или не обусловливаясь его естественными надобностями или не будучи обычными, непременными для данной среды. Сюда вошли; 1) отсыл в деревню. 2) налоги, городские и деревенские, 3) поборы фабричного «начальства», в виде угощения, 4) расход на няньку и 5) прочие случайные расходы, вызываемые особенностями бюджета, как напр. расход на приезд по праздникам отдельно живущего члена семьи, расход на переезд через Неву на фабрику, убыток от харчующегося родственника.

Отсыл родным представляет непременное условие у одиноких и сравнительно редок в семьях. Из 14 одиноких только один ничего не посылает, а из 27 семей посылают только 7. Размер отсыла также далеко неодинаков по бюджетным группам.

В среднем посылают на бюджет:

И абсолютно, и относительно очень высок отсыл у рабочих с семьей в деревне, отсылающих более четверти своего заработка. За ними, далеко поодаль, идут одинокие мужчины и еще далее – женщины. Последние посылают меньше мужчин, как потому, что они меньше зарабатывают, так и потому, надо думать, что и в деревне с них меньше требуют. Из семей, значительные суммы ссылают те, отдельные члены которых живут в деревне. Так, одна такая семья из мужа и жены, воспитывающая свою двухлетнюю девочку в деревне, высылает на ее содержание 64 р. деньгами и вещами, в то время как все остальные 6 посылающих семей высылают вместе только 90 р.

Налоги – прямые отымают в общем незначительную часть бюджетного прихода: 0,44 % у одиноких и 0,21 % у семей. Однако, это – по-видимому. Фактически – значительно больше. Так всякого рода деревенские платежи или оплачены землей, а этот оборот в бюджеты не введен, или – общим отсылом, откуда они опять не выделены. Шесть бюджетов, уплачивающих эти платежи лично, платят вместе 21 р. 80 к., т. е. 3 р. 63 к. на бюджет, что составляет уже более 1 % к среднему заработку. А прибавляя сюда 1 р. больничного налога для живущих в черте города и 15–25 к. полицейских сборов при прописке паспорта, найдем, что общая сумма перечисленных налогов может доходить до 5 р. и превышать 1,5 % среднего заработка. При том, квартирный налог выделен отсюда и перенесен к расходам по жилищу, так как съемка квартиры является хозяйственным предприятием, имеющим целью известную выгоду, а для определения последней необходим учет всех расходов по квартире.

Что не имеющие в деревне семей рабочие не имеют от числящейся за ними земли никакой выгоды, это мы уже видели. Но часто от нее они имеют убыток – и большой, о чем мы и приведем некоторые факты. Вот, напр., трепальщик у Торнтона, крестьянин Московской г., 1,5 года тому назад он уплатил за землю 13 р. 65 к. из своего 288 рублевого заработка (жена и 2 детей), – а всей земли – «на 5–6 мер картошки: ее никто и даром не берет». Вот – ткач у Паля, Смоленской г.: «за землю лишь два года как не платит, хотя земля и под миром: паспорта не выдавали. Платил 15 р. за 1,5 души». Ткач у Максвеля, из Тверской г., приплачивает 3 р. к сдаваемому наделу. Рабочим, которые, кажется, совсем уже не имеют никакого отношения к деревне, приходится оплачивать деревенских и старосту, и караульщиков и «мукосеев» (сторожа при хлебо-запасных магазинах), и пожарную машину. До каких цифр и абсурдов доходят при этом деревенские платежи рабочих, показывает следующий факт. Слесарь у Паля (в забракованном бюджете), из Тверской г., сейчас выплачивает присланную 8 месяцев назад недоимку в 19 р. 76 к.: в счет нее фабричная контора взыскивает по 1,5 р. в получку. Месяца три назад прислана вторая недоимка в 31 р. 76 к.: контора пока не взыскивает. Оказывается, что в деревне расхитили хлебо-запасный магазин, и рабочий, за которым числится одна душа, на эту сумму должен отвечать за совершенно постороннее для него событие.

Графа таблицы: «Угощение фабричного начальства» также не дает правильного представления о размерах этого явления. Так имеется всего 6 случаев такого угощения, между тем как это явление распространено очень широко. Стоит только почитать хронику современных профессиональных журналов текстильного союза, так и пестрящую сообщениями о поборах браковщиков и подмастерьев. Опрашиваемые стеснялись отвечать на данный вопрос, предпочитая отделываться фразами: «угощать угощаешь – как не угостить!» или: «угостить считаешь обязанностью», – а на вопросы о расходах по этой обязанности отвечать отказывались: «Ну, чего там считать: пьем вместе». В шести бюджетах, ответивших на вопрос, показана общая сумма в 18 р. 65 к., что составляет 3 р. 11 к. на бюджет, или почти 1 % к среднему заработку. Интересно то обстоятельство, что наивысшие цифры – по 6 р. в год, показаны партийными социал-демократами, при чем один из них – член ревизионной комиссии в профессиональном союзе, а другой, кроме того, – и фабричный делегат. В среднем бюджете передового рабочего, в соответствии с указанным фактом, цифра расхода по угощению равна 1,50 р., при нуле у рядового. Надо думать, поэтому, что в общем расход нашего рабочего на браковщиков и подмастерьев выше показанных 3 руб.

Расход на няньку имеется в семьях, где оба родителя уходят на фабрику. Но так как только в одной семье имеется своя нянька, в виде 15 летней дочери, и только в 4 семьях из остальных 12, не считая семей с одним родителем, имеется такой расход, то, значит, в подавляющем большинстве случаев дети остаются без всякого присмотра, так как родители не в состоянии оплатить его. Ибо и квартирная хозяйка, на которую покидаются все дети в квартире, за специальный «призор» также требует денег. Даже из тех четырех семей, в которых имеется расход на няньку, только в трех имеется действительно постоянная нянька: в четвертой же дело ограничивается двумя рублями в месяц «кухонной матке» (дело происходит в казармах) за такого рода «призор». Понятно, что отсутствие всякого присмотра не может способствовать особенному выживанию детей и их нормальному развитию, и особенно в младенческом возрасте. Этим отсутствием и объясняется вся та масса несчастных случаев с детьми рабочих, о которых мы ежедневно читаем в газетах: вывалился из окна, сварился, утонул в помойной яме и т. д. и на долю этого же отсутствия относятся в значительной степени факты, в роде нижеследующего. В семье ткачей нет ни одного грамотного, так как старики не учились, а единственно возможный кандидат в грамотеи – 9 летний мальчик «ничего не помнит, писать пишет, а читать не может».

Посмотрим, во сколько обходится рабочему настоящая нянька. Из 3 семей, ее имеющих, постоянная наемная нянька имеется в одной. Эта нянька, приходящая на день, получает 8 р. в месяц + хозяйский чай + баня по субботам + особые подарки к праздникам («чтобы хорошо с детьми обращалась») – всего она обходится в 108 р. в год. В остальных двух семьях место няньки занимает мать хозяина или хозяйки. Хотя такая мать, в действительности, является членом семьи, однако, мы выключили ее оттуда и расход на нее вынесли в расход на няньку, по следующим соображениям: 1) наличность таких матерей характерна исключительно для семей, в которых на фабрике работают оба родителя: 2) такая мать, кроме пользования общими харчами и квартирой, получает обычно специальное жалованье, как настоящая нянька (2–3 руб. в месяц), или специальные подарки из платья и обуви, и 3) семья никогда ее не одевает. Стоимость содержания няньки-«бабушки», конечно, различна, в зависимости от уровня жизни самой семьи: в наших таблицах в одном случая величина ее равна 85,43 р. – в бедной семье, а в другом – 116,43 р., в более богатой. В среднем для трех перечисленных семей нянька обходится в 103,29 р., или 8–9 р. в месяц. А так как средний бюджет их равен 727,20 р., то расход на няньку отнимает у них 14,2 % прихода – цифра, объясняющая, почему дети рабочих остаются без присмотра.

По приходным группам бюджетов расход на няньку вообще равен:

Таким образом, даже при малораспространенности найма няньки, на эту статью расхода у семей с матерью на фабрике уходит в среднем значительная сумма, составляющая около 4 % всего бюджета.

Минуя графу «прочих расходов этой группы», возьмем итоговые цифры по данной категории расходов, интересные для нас как показатели того, что уходит на сторону из собственного и обычного хозяйства рабочего, в отдельных разновидностях этого хозяйства. Итак, расходуется в общем на посторонние и необычные хозяйству нужды:

Для полных семей – по приходным группам:

Таков этот бюджетный вычет. У одиноких, как видим, он в главном определяется отсылом, у семей – нянькой.

Б. Жилище

При собирании бюджетных сведений, кроме определения расхода на жилище, производился также обмер занимаемого помещения. Поэтому, мы рассмотрим прежде, как удовлетворяется потребность в жилище у текстильного рабочего, а затем уже – как она оплачивается.

По роду помещений, из опрошенных рабочих занимают:

Одинокий текстильный рабочий, таким образом, в решительном большинстве занимает самое меньшее из возможных помещений – полкойки и никогда не доходит до роскоши занимать отдельную комнату. Даже семьи только в меньшей половине случаев занимают действительно отдельную комнату, а в большей половине ютятся по кухням, углам, полукомнатам, койкам и даже полукойкам. Из семей, в лучших жилищных условиях, вопреки своему меньшему достатку, находятся семьи с матерью лома. Происходит это потому, что такого рода семьи почти поголовно занимаются съемкой квартир: из всех 11 семей квартиры снимают 8. При этой операции семья почти всегда выгадывает себе комнатушку. Если это последнее обстоятельство свидетельствует об общем стремлении иметь свой особый угол, то особенно это стремление заметно у передовых, более интеллигентных рабочих. Так, из одиноких рабочих 6 передовых³² и 8 прочих довольствуются следующим жилищем:

Передовой рабочий, как видим, не мирится с полукойкой.

Таков род жилища у текстильного рабочего. Каковы его размеры?

Можно сказать, что какое бы помещение ни занимал наш рабочий, размер его жилища всегда одинаков и очень невелик. Так, по площади, его жилище будет занимать всего шесть квадратных аршин, так что, если бы он занимал отдельную комнату, эта комната имела бы 3 аршина в длину и 2 – в ширину, что очень напоминает знаменитые темные карцера в каторжных тюрьмах. По объему, его жилище не достигает и кубической сажени, равняясь 24 кубическим аршинам, что означает, что предполагаемая отдельная комната имеет 4 аршина вышины. Насколько ничтожно такое помещение, можно судить по тому, что ученые-гигиенисты минимально допустимым количеством воздуха на 1 человека в жилище считают 1,5 кб. сажени, или 40 кб. арш. А у нас в число 24 кб. арш. входят все помещение, включая мебель, платье и всякую рухлядь, так что чистого – очень нечистого – воздуха приходится еще меньше. По приблизительному расчету для одной комнаты, сделанному нами совместно с ее обитателями, на «рухлядь» приходится до 30 % всего объема помещения. и так, текстильный, а с ним и средний петербургский, рабочий в своем жилище не имеет даже половины того количества воздуха, которое полагается по самым умеренным расчетам. Мы говорим; по самым умеренным, так как некоторые гигиенисты мирятся только на 5 кб. саж. на человека.

Хотя и едва заметно относительный размер жилища все же увеличивается с улучшением типа занимаемого помещения. От 0,5 койки до 0,5 комнаты площадь пола на жильца увеличивается далее на целых 20 % и кубический объем – на 12,5 %. Но когда мы доходим до отдельной комнаты, то и другое вдруг обрываются, и комнатные жильцы оказываются в совершенно одинаковых условиях с полукоечными. Это означает, что если петербургский ткач и может иногда пользоваться роскошью отдельной комнаты, то эта комната должна быть самой маленькой. А так как комнаты свойственны только семьям, то, значит, семьи и одинокие, по-видимому, пользуются одинаковым простором в своем жилище.

Семьи живут даже в большей тесноте, чем одинокие, – и особенно семьи с матерью дома. А в наибольшей тесноте живут именно последние, так как это именно они имеют привилегию жить в отдельной комнате. Но так как им необходимо выручить побольше с жильцов, то, само собой разумеется, себе они могут оставить комнату только самую маленькую.

Из таблички, затем, мы видим, что ни один из опрошенных рабочих не решился в жилье дойти до запретной нормы в 1,5 куб. саж. Зато две семьи имеют менее половины сажени на взрослого, а одна из них всего только 1/3 саж. В общем, из всех 41 опрошенных только 14, или третья часть, имеют в жилище более сажени объема на взрослого; остальные две трети – менее сажени.

У семей, в зависимости от достатка, размер жилища на взрослого равен:

При возможности к тому, текстильный рабочий, как видим отсюда, стремится занимать более просторное помещение. Особенно это заметно у семей с матерью дома, где наем квартиры является сам по себе одной из таких возможностей. Поэтому-то, при одинаковом доходе, такого рода семьи живут более просторно, чем семьи с матерью на фабрике.

К большему простору стремится и здесь, как везде, передовой рабочий. Так, шесть таких одиноких рабочих имеют в среднем 1,03 кб. саж. жилища на человека, а 8 остальных – только 0,90 кб. саж. Однако еще больше будет разница между женщиной и мужчиной: в жилище первой приходится 1,24 кб. саж. на взрослого, в жилище второго – 0,91.

Итак, потребность в жилище удовлетворяется у текстильного рабочего самым скверным образом. Платить же за жилище ему приходится по очень высокой расценке. Если прибавить выключенную плату за стирку белья и варку пищи, то найдем, что средняя плата за 1/2 койки, наиболее частый тип помещения у одиноких, будет около 29 р. в год, или 2 р. 40 к. в месяц: В действительности, последняя цифра и является наиболее распространенной. Плата за комнату-клетушку, самый высокий тип помещения, колеблется около 6–8 р. в месяц. Что плата за жилище несоразмерно высока, – это особенно видно из цифр за 1 кб. саж. помещения, по которым кб. сажень оплачивается в среднем 28 р. в год. По данным различных авторов, так и даже дешевле расценивались во время нашей анкеты только благоустроенные квартиры гг. сенаторов и генералов.

Какой тяжестью плата за жилище ложится на бюджетный приход у отдельных категорий рабочих? Прежде всего отметим, что семьи, расходуя меньше на единицу, чем одинокие, тратят тем не менее на жилище больший, чем последние, процент бюджета, что и должно быть. Взяв для сравнения наиболее распространенные группы, видим, что одинокие мужчины тратят, на жилище 7–8 % прихода, а семьи с матерью на фабрике около 10 %; на единицу первые тратят 23–26 р., вторые – около 20 р. Далее, у одиноких, женщины расходуют на жилище значительно больше, чем мужчины, а женатые мужчины – больше холостых. И, несомненно, верно, что мужчина гораздо менее разборчив в своем жилище, равно как вполне вероятно и то, что женатый склонен предъявлять к нему несколько большую требовательность. Из семей, неполные и с одним работником тратят на жилище в 1,5 раза большую часть прихода, чем семьи с двумя работниками, что является преимущественно следствием значительно более бедного бюджета первых. Но и во всех других отношениях: по величине расхода на семью, на взрослую единицу и за кб. сажень семьи с матерью дома тратят значительно больше. Это происходит, во-первых, потому, что эти семьи занимают относительно лучшее помещение – в большинстве отдельную комнату, и, во-вторых, потому, что в семье не ценится труд хозяйки по уходу за жильцами. Мы же этот труд оценили и оплату его выделили из квартирной платы жильцов. Вводя эту оплату в общую плату за квартиру, получим следующее. Расходуется на жилище:

В обеих сравнимых группах бюджетов – II и III – жилье теперь обходится значительно дешевле семьям с матерью дома. Снимая квартиру с жильцами, семья, следовательно, приобретает для себя, во-первых, относительно лучшее помещение, и, во-вторых, больше чем на 40 % оплачивает это помещение неценимым ею и не имеющим другого приложения трудом, хозяйки по уходу за жильцами. В этих двух вещах выражается выигрыш от квартирной операции.

Крайне высок расход на жилище в самой бедной группе бюджетов семей с матерью дома, и не только относительно, но и абсолютно. Эта группа от двух следующих за ней отличается тем, что по своей нищете не может заниматься съемкой квартиры: только одна семья из всех четырех в ней делает это. В то же время хозяйка, находясь всегда дома, очевидно, не может ужиться на миру, и, потому, семья занимает относительно высокое, не по рангу, помещение (2 семьи – отд. комнату, 1–0,5 комнаты и 1 – угол), чем дело, по нашему мнению и объясняется. Исключив данную группу, для остальных групп наблюдается очень быстрый рост абсолютного расхода на жилище вместе с ростом бюджетного достатка. Интересно, что также быстро и неизменно растет плата за кубическую сажень помещения: расценка, очевидно, не отстает, – если не обгоняет, – от качества помещения.

Само собой разумеется, что передовой рабочий снимает помещение дороже: он платит 30 р. в год, тогда как обычный рабочий – 24,83 р. (для 6 и 8 одиноких рабочих). Но это, между прочим, означает, что в культурности нашего рабочего, исключая, конечно, строительного, заинтересован никто другой как гг. домовладельцы. Еще больше разница между женщиной и мужчиной: первой жилище обходится в 39 р., второму – 25,05 р.

Все вышеприведенные цифры даны нами для жилья с отоплением, которое в подавляющем большинстве случаев неотделимо от жилья. Не лишним будет указать, что петербургский рабочий в большинстве живет в плохо сколоченных деревянных домах, легко продуваемых и вообще очень чувствительных к холоду. В этом отношении жилище рабочего, по его ироническому отзыву, имеет только одно преимущество – «студень выносить из дому не надо: поставил на пол – и готово». А дров, пожалуй, будет еще мало, так как, кроме топлива, они идут на ремонт дырявых полов: «забиваешь дровами, жестью, чем придется». и жилище настолько плохо отапливается данным количеством дров, что стены промерзают (в углах покрываются инеем), а «в оттепель с потолка каплет, как в дождь». Но только этой дырявостью рабочего жилища и можно объяснить, почему рабочий в нем не задыхается. Можно сказать, наоборот, что он даже страдает от усиленной вентиляции, хотя форточка у него, если она только есть, почти всегда забита наглухо. Рабочий не задыхается потому, что он, взамен этого, простуживается.

Достигая в зимние месяцы 10–11 р., расход на дрова сильно стесняет 30–40 рублевый бюджет рабочего. Поэтому-то наши рабочие прибегают здесь ко всяким изворотом: воруют дрова лично, покупают ворованные, вместо дров покупают всякий лом, посылают ребятишек «собирать» щепу, дрова и уголь. В последнем случае, семья, располагая двумя мальчиками, 9 и 11 лет, за лето собирает около сажени.

К расходам по жилищу относятся еще расходы на освещение и затем, на мебель и вообще обстановку. Освещение преобладает, конечно, керосиновое. Траты на освещение сравнительно очень не велики, что является отчасти следствием того, что рабочему некогда засиживаться вечером, а отчасти – результат петербургских белых ночей. В среднем па расходующий бюджет тратится: у одиноких – 1,29 р., у неполных семей и с матерью на фабр. – 3,63 р. и у семей с матерью дома – 5,35 р. К среднему бюджету это составит %: в первом случае 0,41, во втором – 0,61 и в третьем – 1,06. Одинокие расходуют значительно меньше семей, главным образом, благодаря артельной жизни, при чем в больших артелях расход часто падает до таких ничтожных сумм, как 25 к. в год на человека, а 50–60 к. на человека в артели можно считать обычным расходом. Семьи тратят больше на освещение, кроме того, из-за детей. Значение последних в этом отношении очень рельефно выступает в следующей табличке.

Что, кроме всех перечисленных обстоятельств, от которых находится в зависимости величина расхода нашего рабочего на освещение, большую роль играет и низкая культурность его, видно из цифр расхода на керосин у рядового и передового рабочих: первый тратит 1,12 р. в год, второй – 1,51 к., на 35 % больше. Выходит, что снова целая категория предпринимателей – нефтепромышленники – заинтересованы в высшей культурности рабочих, исключая опять, конечно, своих собственных.

Мебель и всякого рода домашняя обстановка³³ значительную статью расхода составляет только у семей и, опять, более значительную – у семей с матерью дома. Так, у одиноких средний расход на расходующего равен 2,04 р., а вообще на бюджет – 1,60 р., что составляет 0,50 % прихода.

Таким образом, семьи с матерью дома относительно всегда, а абсолютно – при одинаковом достатке, тратят больше на домашнюю обстановку, чем семьи с матерью на фабрике. Понятно, что первые имеют к лучшему домообзаводству и больше побуждений, и больше возможностей. Главным предметом стремлений рабочей семьи в домообзаводстве является швейная машина. Именно, выплата за нее (по 2–3 р. в месяц) в отдельных бюджетах и создает тот десяток-другой рублей расхода в среднем, которые мы наблюдаем в сейчас приведенной табличке. Без швейной машины, весь расход на собственно обстановку (исключая посуду) часто сводится к 20 к. на зеркальце, которое, при чем куплено по такому исключительному поводу, как «мальчишка в школу начал ходить».

Суммируя все расходы по жилищу, найдем, что по этой группе расходов всего тратится:

Отсюда видно, что расходы на жилище и обстановку, безразлично у одиноких и семей, держатся около одной цифры на взрослого-единицу – 25–28 руб., так как если семьи тратят меньше собственно на жилище, то больше – на обстановку. По отношению к бюджетному приходу наиболее распространенные группы рабочих тратят: одинокие мужчины – 8–9 % и семьи с матерью на фабрике – около 12,5 %.

Расход на жилище немецкого, именно берлинского рабочего, с которым мы можем сравнить нашего текстильщика, значительно выше. В то время как у нас типичная семья из 4–5 лиц расходует на жилище и обстановку 88,20 р., или 12,8 % своего бюджета, – берлинская рабочая семья того же относительного достатка (гр. в 1300–1400 марок в таблицах, даваемых г. Прокоповичем, расходует 148,81 р., что составляет 24 % ее бюджетного расхода. В противоположность г. Прокоповичу, считающему такое громадное различие между петербургским и берлинским рабочими случайным, мы думаем, что оно не случайно и что главная причина разницы лежит в низшей культурности петербургского рабочего, особенно выражающейся в нетребовательности к своему жилищу. Ибо мы видели, что, так называемый, передовой рабочий расходует на жилище на 20 % больше своего рядового собрата, при меньшем бюджете. Данные г. Прокоповича относительно чисто-городского и деревенского рабочего подтверждают наше мнение.

В. Расходы на одежду

За расходами на жилище следуют расходы на одежду. Благодаря специальному способу собирания материала, в табличном приложении общая рубрика разбита не только на три ее составляющих: 1) платье, 2) белье, с подразделением на носильное и «прочее'' = столовое + постельное, и 3) обувь, но, кроме того, расходы даны не целиком на семью, а на отдельных ее членов. Из семьи везде выделены: отец, мать и молодая девушка, и только расход на детей дан общей цифрой, в силу частой невозможности его расчленения.

Расход на одежду в целом по группам бюджетов равен:

Средний расхода на:

В общем, на одежду уходит 8–10 % бюджета у одиноких обоего рода (действительно одиноких и с семьей в деревне) мужчин и 15–16 % у семей, т. е. немногим больше, чем на жилище. Выше всех расход на одежду, конечно, у одиноких женщин, молодых девушек, где %-ная величина расхода превосходит семейную, а абсолютно их расход в 1,5 раза превосходит расход холостых мужчин и во столько же – расход замужних женщин-работниц. Расход в семье на молодую девушку, которая в данной табличке не выделена из прочих членов семьи, будет несколько ниже, именно, в среднем для четырех девушек – 41,92 р., но также высок. Из мужчин, наиболее низким расходом отличается рабочий с семьей в деревне, расход которого ниже даже расхода мужчины в семье. В обоих категориях полных семей почти одинаков расход на отца семейства, но очень различен на мать: в семьях с матерью дома почти в 1,5 раза ниже. Вообще надо отметить, что у мужчин нет такой резкой разницы в расходах, как у женщин: у первых разница между действительно одиноким мужчиной и рабочим с семьей в деревне достигает только 35 % у вторых одинокие расходуют в 4,5 раза больше, чем матери неполных семей, и в 2 раза больше матерей семьи – не фабричных работниц. Если это с одной стороны говорит о крайней нищете неполных семей, то с другой – об экономии женщин-домашних хозяек, а с третьей – констатирует общеизвестный факт большого развития у женщин потребности лучше одеться.

Возьмем ли мы платье, белье или обувь, везде у мужчин расход гораздо более устойчив. Так, расход на белье колеблется у них между 6 и 8 руб., расход на обувь – между 7 и 9, и только расход на платье – между 11 и 16 р., хотя и здесь в подавляющем большинстве случаев ткач расходует одну и ту же сумму – 11–12 руб. в год. Другое дело у женщин. Если даже исключить совсем нищих матерей неполной семьи, то все-таки по всем трем рубрикам расход одинокой девушки значительно превосходит расход женщины – домашней хозяйки. Наименее велика разница и здесь в белье (5,51–8,29 р.), затем идет обувь (6,96–13,78 р.) и последним платье (11,63–27,31 р.). Мы видим, что расход на белье, вообще, наиболее устойчив: он не подымается выше 9 р., но зато и не падает так низко, как расход на платье или обувь. Среднее положение по устойчивости занимает обувь, и самое неустойчивое – платье. Это означает, что потребность в белье у рабочего ограничена самым минимальным. О последнем особенно можно судить по одинаковому расходу на белье у молодой девушки и у одинокого мужчины.

Пользуясь сейчас приведенными цифрами, сравним расход рабочего с семьей в деревне с расходом отца типичной семьи (с 2 рабочими). Если считать, по цифрам платья и обуви, что расходы рабочего с семьей в дер., благодаря вообще его низкому уровню жизни, в общем на 12 % ниже, чем у типичного отца семьи, то больший %, именно 20, разницы в белье требует дополнительного объяснения. Эти лишние 8 %, или 63 коп., разницы относятся на счет присыла бельем или холстом из деревни, от семьи.

Поражают как вообще небольшие цифры расходов, так и особенно те крайне ничтожные величины, до которых может упасть расход. Если можно еще мириться с расходами на белье и обувь, то 10–12 р. обычного расхода на платье у мужчины следует признать совсем жалкой цифрой. Но вовсе невозможно представить человеку другого общественного круга, как можно расходовать только три рубля в год на обувь и четыре рубля на платье, что мы видим у хозяек неполных семей. «Она полсапожки в руках носит» – говорили соседи по адресу такой работницы, у которой единственные полсапожки за 3,5 р., по ее расчету, должны прослужить всего 6 (!) лет (при троих подметках). Тоже мы видим у торнтоновского трепальщика, который на 24 р. заработка содержит семью из жены и двоих детей, и который, поэтому, сапоги в 1 р. 60 к. носит третий год. До невозможности занашивается и платье. Так, у той же работницы ситцевые платья по 1,5 р. за штуку должны служить и служат по 5–7 лет. Единственная имеющаяся у ней жакетка в 12 р. срок службы имеет не многим меньше николаевского солдата: 20 лет. Даже та тряпка, которую она называет «летней жакеткой» и которую она купила у помойной ямы за гривенник, должна по ее расчетам, прослужить целое лето. Впрочем, надо сказать, что для верхнего платья (пальто, жакетки) у женщин срок в 20–30 лет является самым обыкновенным, но при том все-таки условии, что имеется особая рабочая жакетка, дешевая с коротким сроком службы.

В семьях с домашней хозяйкой на нее расходуется меньше только в белье, на 40 %, и обуви, незначительно; в платье расход одинаков, если не больше. Само собой разумеется, что в грязной домашней работе платье и должно больше изнашиваться, и только собственная и неоплачиваемая работа хозяйки по его шитью и починке достигает того, что расход по платью у нее одинаков с замужней фабричной работницей. Что касается белья, то действительный расход его у дом. хозяйки должен быть одинаков с фабр. работницей, но денежный расход на белье – значительно ниже, благодаря также собственному шитью. И, наконец, расход на обувь (но не обуви) несколько ниже – уже благодаря работе хозяина по ее починке, что он, при общей распространенности личной починки обуви в рабочей среде, легче может делать, при отдельной комнате и большем личном досуге, создаваемом наличностью домашней хозяйки.

Интересно, что передовой и рядовой рабочий-мужчина больше всего различаются в белье. Надо думать, что первый не удовлетворяется уже грубым деревенским бельем и не согласен спать без простыни, как спят всегда полукоечники, у которых и наволочки не сменяются, пока не свалятся сами. Значительную разницу и в обуви надо отнести на счет штиблет и калош у первого против сапог второго.

Перейдем к расходу на детей. В самом выгодном положении надо считать семьи с 2 рабочими и со своей нянькой-бабушкой, затем идут те же семьи с наемной посторонней нянькой, и только на третьем месте стоят семьи с матерью дома. Значит, одна мать, даже находясь безотлучно при детях, меньше может сделать в отношении экономии на детскую одежду, чем мать-работница в свободное время в союзе с особом нянькой. В самом невыгодном положении находятся семьи с матерью на фабрике и без няньки и, наконец, семьи с одним родителем-матерью, ибо в последних мать и в свободное от фабрики время не может заняться починкой и шитьем, не имея возможности сдать на кого-нибудь детей и отвлекаясь другими домашними работами. Сравнение расходов в семьях с мат. дома и с мат. на фабрике – без няньки показывает, что разница между теми и другими равна 20–30 % к выгоде первых.

В заключение сравним общий расход по платью, белью и обуви в полных семьях. Семьи с матерью дома расходуют заметно меньше только на белье и мало заметно – на обувь: на платье расходуют больше. В низших бюджетных группах в платье и обуви наблюдается значительно больше самоограничения, чем в белье.

В сравнении с берлинским рабочим, наш рабочий расходует на одежду ровно в 2 раза больше. Так, для семьи среднего достатка с 2 рабочими расход на взр. – единицу у нас равен 27,37 р. или 13,5 % всего бюджета, а в равносильной немецкой семье тот же расход равен лишь 13,88 р. или 6,7 % расходного бюджета. Однако же никому и в голову не придет, будто наш рабочий одевается лучше, а, по выражению г. Прокоповича, берлинский рабочий – франт в сравнении с петербургским.

Поскольку расход на одежду носит вообще экстренный характер и требует для приобретения отдельных предметов, – будут ли то сапоги, брюки или пальто, – сразу крупных сумм, здесь текстильный рабочий изворачивается больше, чем в какой-нибудь другой статье расхода. Так, прежде всего, мы не можем указать ни одного бюджета, не прибегающего к покупке ношеного платья. Любимый способ покупок нашего рабочего – это «по случаю»: в ломбарде, на толкучке, «рваненькое», ворованное. Крупная сумма затраты расчленяется на ряд мелких, хотя бы она при этом и вырастала непомерно. Одни хорошие сапоги в 7–10 руб., которые бы прослужили, с двумя сменами подметок, 2–3 года, заменяются ношеными штиблетами по целковому пара, которые зато служат один месяц. Такого же характера брюки в 30 коп., сюртук за 40 коп., пальто за 1 р., за 3 р. 50 коп. и т. д. Для белья покупается у «мастеров» краденый миткаль. В семье ткача-социал-демократа шили одеяло: вата и низ сворованы на фабрике его матерью, когда она была фабричной работницей.

За всем тем, изворачивание очень часто сводится к обхождению без самых необходимых частей одежды. Так, очень часто отсутствие пальто у мужчин: его заменяет обычный «спинжачек», в котором бежит рабочий на фабрику в самые свирепые морозы. Полное отсутствие всякого верхнего платья («верхнего платья – один платок») констатировано у нас в двух бедных семьях (с 1 рабочим) для матерей семьи. Одна из них так и обходится платком, другой дает на зиму («весной отбирает») жакетку сестра, находящаяся в городе, «в услужении». Она же снабжает ее частью бельем и старыми платьями. Вообще, поскольку текстильному рабочему приходится прибегать к помощи благотворительности, это наиболее часто встречается для одежды. Сосед, крестный, родственники, учительница школы дарят ребятам шапку, сапоги, пиджачек и т. д. Мы уже указывали, что он часто обходится без простынь. Но он нередко обходится и без кальсон: «спит в штанах». То же, что мы особенно хотели бы указать, это постоянное отсутствие кальсон у женщин.

Только у молодого поколения начинает входить в обиход эта часть белья. У матерей семьи нам ни разу не пришлось ее записать.

Г. Расходы на пищу

Можно сказать что это – командующая статья в расходном бюджете. В небольшом бюджете рабочего она сразу вырывает такую крупную часть, что все остальные потребности, в том числе и остальные физические, вплоть до жилища волей-неволей должны сжаться еще больше. Какова эта часть, мы видим отсюда.

Средний расход на пищу в год

В полных семьях по приходным группам:

Итак, 35–36 % у одиноких обоего рода мужчин, 40 % у одиноких женщин, свыше 50 % в преобладающем большинстве семей, свыше 60 % в преобладающем меньшинстве их и больше 2/3 прихода в самых бедных семьях – таковы доли бюджета, поглощаемые пищей. Как же должны быть сжаты все остальные потребности, умещающиеся все вместе в половине, 40 % и одной трети бюджетного прихода. и в предыдущих главах мы видели, как буквально сжаты рабочие в своем жилище и как они оборваны в одежде.

Сами по себе, цифры расхода невелики. Так, одинокие расходуют в месяц 9–10 р., а семьи: 6–7 р. на взрослого в месяц – семьи неполные и с матерью дома, и 8–9 р. семьи с матерью на фабрике. У самых бедных семей расход падает до 5,5 р. в месяц на взрослого. Из отдельных бюджетных групп, женщины относительно – на единицу-мужчину и в % к приходу – расходуют больше, чем мужчины, потому что первые не довольствуются грубой пищей вторых. Рабочий с семьей в деревне может расходовать и расходует меньше, чем холостой одинокий рабочий, так как, как мы знаем, у первого значительная часть бюджетного прихода отымается отсылом семье. Семьи на единицу расходуют меньше, чем одинокие, как потому, что их бюджеты должны быть отнесены к категории менее состоятельных, так и в силу относительной экономии сложного хозяйства. Что касается групп семейных бюджетов неодинакового достатка, то расход в них достаточно быстро растет абсолютно и еще быстрее падает относительно с ростом прихода, в чем проявляется, так называемый, закон Энгеля. Обычное различие семей с матерью дома и на фабрике в одинаковых по достатку группах выражено в пользу

Если женщина-работница более требовательна к пище, чем мужчина, то также более требователен в этом отношении передовой, более интеллигентный рабочий. Расход передового рабочего выше на 15–17 р. или на 15–16 %.

Прежде чем перейти теперь к самому составу пищи, дадим несколько цифр, рисующих общие условия питания. Таковы: число варок горячей пищи в неделю и число постных дней в году.

Наиболее распространенный обычай – варить на два дня сильно варьируется в зависимости от общей зажиточности и других условий. Так, в артелях, где обычно живут одинокие мужчины, преобладает ежедневная варка, ибо на артель сразу на 2 дня трудно и готовить, – и среднее число варок в неделю там 6,25–6,50. Гораздо хуже положение одинокой женщины-работницы, артельная жизнь среди которых не развита. и из двух имеющихся у нас бюджетов женщины-работницы в одном его хозяйка готовит сама и готовит сразу на 2 дня (3,5 варок в неделю), а в другом – обходится совсем без горячей пищи: живет сухояденьем.

Число варок находится, таким образом, в прямой зависимости от зажиточности семьи и от степени ее, если можно здесь так выразиться, хозяйственности. Каждый день варят только типичного достатка семьи с домашней хозяйкой, т. е. семьи вовсе не типичные. Бедные семьи варят раз в неделю: в воскресенье, причем сваренные щи стоят затем и отогреваются дня 3, 4, 5: «иной раз и неделю прохлебаешь – жир не копится». Остальные дни – сухояденье: перебиваются огурцами, селедкой, колбасой, отваривается картофель. Три варки в две недели также достаточно распространено. Два раза в неделю уже хорошо, так как это выходит раз на 3 дня, ибо в семьях без домашней хозяйки в субботу и без того никогда не варят: раньше приходят домой, перекусят и отправляются в баню, а хозяйки, кроме того, стараются использовать редко выпадающую свободную минуту. Для числа варок имеет, между прочим, значение и наличность детей: именно благодаря полной бездетности, семьи гр. IV варят реже, вопреки своей относительной состоятельности. В общем же, семьи в отношении горячей пищи находятся в худших условиях, чем артели: семьи с 2 рабочими, имеют материальную возможность, но не имеют домашней хозяйки, а семьи с 1 рабочим, имея вторую, не имеют первой.

Число постных дней в главном также зависит от возможности не поститься. Так лучше живущие – одинокие рабочие постятся очень редко. В самой богатой группе семей посты исчезают. Зато самые бедные семьи и «весь год постятся», или, как гласит другой отзыв, у них, собственно говоря, «и поста нет, и мясоеда нет никогда».

Пищевые продукты мы сгруппировали в следующие 9 рубрик: 1) хлеб, 2) мясо (с мясными продуктами) и рыба, 3) молочные продукты и яйца, 4) масло постное и сухие грибы, 5) мучные продукты и крупа, 6) овощи, 7) малопитательные пищевые суррогаты, 8) сахар, чай, кофе, и 9) вкусовые вещества. О каждой из этих рубрик мы будем говорить еще особо, и сейчас в немедленном пояснении нуждается лишь рубрика «малопитательных суррогатов». В эту рубрику отнесено нами все то, что, не представляя питательной ценности, входит в пищу рабочего исключительно для окрашивания сухого хлеба. Таковы: соленые огурцы, лук зеленый (весной и летом), редька – к которой некоторые, но их словам, привыкли из деревни, соленые грибы – «чтобы покислиться», капуста квашеная в сыром виде, студень – к которому изредка прикупается немного рубца, и квас – поскольку он с луком или тертой редькой заменяет собой горячее хлебово («окрошка – по добродушно-ироническому отзыву рабочих). Как видно из этого перечня, данной рубрикой захвачена частью сфера вкусовых веществ, ибо трудно было выделить напр. лук для варева, – и он часто весь попадал сюда. Особняком в расходах на пищу стоит плата квартирной хозяйке за варку, составляющая 10-ю рубрику.

Сравнение всех возможных различающихся по высоте общего расхода на пищу бюджетных групп: передового и рядового рабочих обоих полов, одинокой женщины и одинокого мужчины (первая расходует больше относительно, поскольку в качестве питающейся единицы она равна 0,8 мужчины), действительно одинокого мужчины нерабочего с семьей в деревне, различных по состоятельности групп семей, показывает, что улучшение питания, при увеличении общего расхода на него, происходит в общем одним и тем же путем и выражается в уменьшении абсолютных и относительных долей: 1) хлеба, 2) постного масла и грибов, 3) овощей и 4) пищевых суррогатов – и в увеличении долей: 1) мяса и рыбы, 2) молочных продуктов особенно, 3) сахара с чаем и кофе и 4) вкусовых веществ. Данный процесс гораздо интенсивнее, если, помимо простого увеличения цифры расхода, в дело вмешивается степень общей культурности. Так, для примера, сравним динамику относительных долей продуктов в одном и другом случае по бюджетным группам: II и IV семей с матерью на фабрике – для случая простого увеличения расхода, и передового и рядового рабочих с семьей в деревне – для случая, осложненного разницей культурности. В первой паре расход на взрослое лицо вырастает с 97,60 до 123,27 руб., во второй – с 98,41 до 116,64 руб. и, следовательно, при одинаковых первых членах, разница между членами пары по общему расходу в первом случае значительно выше.

Распределение общего расхода на пищу по рубрикам:

Исключив нехарактерную рубрику мучных продуктов и не имеющую значения рубрику платы за варку, из остальных 8 рубрик в 6 и, при том, самых важных, разница в одну или другую сторону значительно выше во второй паре. Особенно велика разница здесь в хлебе, молочных продуктах и вкусовых веществах. Доля хлеба падает с почти половины общего расхода до 1/3 его, доля молочных продуктов из нуля вырастает в 9 %, доля вкусовых веществ вырастает почти в 4 раза. Сравнение очень рельефно оттеняет значение степени культурности. У женщин, однако, различие между передовой и рядовой работницами гораздо слабее. Так как бюджет рядовой работницы страдает дефектом сухояденья, то для демонстрации берем только три группы продуктов, при чем одна из них будет сложенной из двух соседних: 1) мяса и рыбы и 2) молочных продуктов и яиц.

Отсюда следует, что для состава пищи важное значение имеет пол рабочего. Пища женщины вообще относительно выше по составу, независимо от сравнительно большего расхода.

Само собой разумеется, что, благодаря детям, у семей состав пищи носит несколько иной характер в сравнении с одинокими. При сравнении с артельным питанием рабочего-мужчины, на половину, по стоимости, состоящим из хлеба, семейное питание надо признать составленным неизмеримо лучше. Однако дальнейшее сравнение показывает, что далеко не все благополучно и в семьях. Так, уже сразу – они меньше относительно потребляют мяса, хотя это с излишком и компенсируется молочными продуктами. Но потребление последних обусловливается главным образом, если не исключительно, детьми. Наличностью детей объясняется далее и большее потребление в семьях сахара и вкусовых веществ, равно как и меньшее потребление масла постного (при одинаковом количестве постов). Большее потребление там же мучных продуктов частью (крупа для каши) должно быть отнесено опять же на счет детей, а частью (мука) – на счет семейных праздничных пирогов. Но не могут быть приписаны детям и наводят на грустные размышления меньшее потребление овощей (капусты и картофеля) и большее пищевых суррогатов, что означает более низко стоящую организацию питания. Эта более низкая организация выражена, как мы знаем., вдвое меньшем против артельного числе варок горячей пищи. В резюме напрашивается следующий вывод: питание взрослых нужно считать более бедным, поскольку в нем меньшее количество горячей пищи компенсируется большим количеством пищевых суррогатов.

Нам остается сравнить полные семьи одного и другого порядка. Это сравнение явственно обнаруживает организующую деятельность хозяйки. Хозяйка сказывается в большем количестве мяса и молочных продуктов и в меньшем – постного масла, чаю – сахару, вкусовых веществ и, особенно, пищевых суррогатов. Меньше также расходует хозяйка мучных продуктов, точнее говоря, собственно муки, по той причине, что праздничные пироги, как увидим далее, в большом авантаже только у семей с матерью на фабрике.

Итак, мы перечислили все факторы, влияющие на состав пищи. Этими факторами, являются: величина расхода на пищу, пол, степень культурности, состав семьи, хозяйка. Переходим теперь к более детальному выяснению роли отдельных групп продуктов в питании, что тем более необходимо, что группы являются достаточно сложными и нуждаются в расчленении.

Все стало теперь гораздо рельефнее. Резко выделяется женщина-работница, решительно предпочитающая белый хлеб и потребляющая всего хлеба менее 1,5 ф. в сутки – почти в 3 раза меньше мужчины. Суточная порция последнего состоит приблизительно из 2 ф. черного (это и наиболее распространенная порция) и 2/3 ф. белого (действительные порции колеблются от 0,5 до 1 ф.). Как это ни неожиданно, наиболее высока суточная порция хлеба в женских семьях, превышая заметно порцию мужчины в артели. Это – в семьях, состоящих из женщины-матери и детей. Бедность и полная безхозяйность, объединенные здесь в одном месте, держат эти семьи на почти исключительно хлебном питании. и мы только что видели, что вся организация питания построена у них на чаепитии, поскольку они отличаются относительно большим потреблением сахару, а число варок горячей пищи не достигает у них и 2 раз в неделю.

Решительное сокращение потребления хлеба, кроме женщин, особенно заметно у передовых рабочих. Обращает внимание то обстоятельство, что передовая женщина потребляет меньше только белого хлеба, а черного – даже больше. Это находится в непосредственной связи с сухояденьем рядовой женщины, и для нас важно отметить, что поскольку улучшение питания состоит в более рациональной его организации, это может выражаться в большем потреблении не белого, что казалось нужно бы ожидать, а черного хлеба.

Останавливаясь на заинтересовавшем нас вопросе, видим, что громадным недопотреблением белого хлеба страдают самые бедные семьи (гр. 1 семей с мат. дома), но зато у всех остальных групп норма его потребления почти одинакова, еле заметно увеличиваясь с ростом зажиточности. И дальнейшее увеличение расхода на хлеб означает увеличение потребления только одного черного хлеба. Если, с одной стороны, это обстоятельство тесно связано с большим применением горячей пищи, то с другой, оно означает ни более, ни менее, как даже хлебное недоедание в низших бюджетных группах. Рост потребления черного хлеба останавливается в гр. III бюджетов – с относительным приходом в 200 р. на взрослого, что еще раз говорит о том, что эта норма прихода есть норма минимума средств существования петербургского ткача в данный момент. В этой группе годичный расход черного хлеба на взрослого оценивается в 20–21 р., а суточная порция взрослого мужчины равна 1,75–1,78 фунта. А так как та же порция в низших бюджетных группах равна лишь 1,5 ф., то взятое абсолютно, само по себе, хлебное недоедание равно 1/4–3/8 ф. черного хлеба в сутки, или 1/6–1/7 нормальной порции. Это – только хлебное недоедание. В самой богатой группе, с 300 р. прихода на взрослого, расход на черный хлеб и его порция уже падают – благодаря решительному общему улучшению пищи, до уровня бедных групп.

Если мы для средней по достатку семьи сопоставим расход на хлеб с расходом на все вместе взятые продукты животного происхождения, то соответствующие цифры на взр. – единицу, за округлением, будут: 33,5 и 43 р., т. е. один хлеб очень немногим уступает всем животным продуктам вместе. Между тем, в немецкой рабочей семье той же степени состоятельности (номинальной) уже расход на одно только мясо превышает расход на хлеб: на хлеб расходуется на взр. – ед. 16 р. в год, на мясо – 18,50.

В семьях потребление мяса, конечно, ниже, чем у одиноких. Так у семей среднего достатка оно равно всего 95–98 ф. на взрослого. У бедных и вместе бесхозяйных женских семей цифра падает до минимума в 45 ф. Немногим выше она и в беднейших группах полных семей. Это все те семьи, где мясо бывает только по праздникам. Такова, напр., семья работницы, состоящая из нее и девятилетнего сына, где в год расходуется 24 ф. мяса. Да и то нужно прибавить: мясо только расходуется, но не всегда потребляется – по его негодности. Купила, напр., она к пасхе 1,75 ф. окорока за 26 к. – пришлось выбросить: тухлый. Такова также семья безработного, в которой мясо бывает только в рождество и пасху и в которой «мясо не любят – отвыкли». Такова и семья высоко квалифицированного в текстильной промышленности рабочего мюльщика (концевого), содержателя квартиры, сплошь населенной прядильщиками, в которой (квартире) «мясо и на плите никогда не бывает».

Небольшие цифры расходов на сало приобретают, однако, особенную важность, так как они устанавливают наличность второго блюда в обеде, в преобладающем большинстве случаев состоящего из вареного картофеля с салом. Поэтому-то цифры расхода на этот продукт так охотно растут при всяком улучшении пищи. Его потребление выше всего в артельном питании одиноких мужчин (как холостых, так и с семьей в деревне), в обеде которых данное блюдо обязательно. Но и из мужчин довольно низким потреблением сала отличается рядовой рабочий с семьей в деревне, у которого сало, отчасти по его деревенским привычкам, заменяется часто – и не только в посты, которых у него порядочно, – постным маслом. Наоборот, скоромным маслом частью заменяется оно у женщин и у семей, вместе с частичной заменой картофеля кашей, почему у них расход сала относительно и низок. А нет расхода на сало, не бывает, значит, вовсе второго блюда у различных групп бедных семей, у которых и первое-то блюдо – щи – является не частым гостем. У семей с матерью дома расход сала при одинаковом достатке гораздо выше, чем у семей с матерью на фабрике.

Мясо и сало – составные части горячей пищи, колбаса – продукт из серии закусочных, наравне с селедкой. Поэтому в динамике потребления той и другой между ними кое-где заметен параллелизм. Потребление колбасы не очень распространено, достигая в максимальном случае 54 ф. на взрослого в год, а в большинстве случаев колеблясь между 10–12 фунтами. Как закуска, она решительны вытеснена селедкой, которая призвана заменять собой отсутствующий обед. и потому-то так стремительно летит вниз потребление селедки при решительном увеличении потребления мяса и еле-еле понижается потребление колбасы все в тех же семьях с матерью на фабрике.

Колбаса, входя частью и в закуску, заменяющую обед, в то же время представляет для рабочих известный предмет роскоши, лакомство. Так, она покупается, напр., специально для детей, затем – для поджаривания в праздник к завтраку и, наконец, для гостей – к водке. Поэтому, ее потребление выше у женщин и в семьях, чем: у одиноких мужчин. Самым ничтожным потреблением отличаются неполные семьи, которым эта роскошь не под силу.

Селедка с солеными огурцами заменяет собою горячее в бедных семьях. и большую роль играют в этом деле огурцы, поскольку беднейшие группы полных семей, при 2–3 варках в неделю, расходуют 130–140 селедок в год на взрослого, в то время как холостые мужчины, при 6–7 варках, расходуют почти те же 130 штук. А что же сказать о женских семьях, где расходуется только 80 селедок на взрослого, при менее чем двух варках в неделю. Меньше селедок – больше суррогатов.

Итак, не колбаса, а соленые огурцы, квашеная капуста, тертая редька, соленые грибы, зеленый лук являются конкурентами селедке. Характерно, что к суррогатам склонны именно рядовые рабочие, в чем, несомненно, опять сказываются их деревенские привычки.

Потребление молока более или менее заметные размеры имеет только в семьях, а из одиноких – у женщин. По некоторым впечатлениям, молочное питание, взамен жидкой горячей пищи, достаточно распространено у одиноких женщин работниц. Название «молочного», впрочем, для него будет несколько громким, так как молоко входит в его состав в размере лишь одной бутылки в сутки, масло же – в количестве 1/3 ф. в неделю. Остальная пища, кроме хлеба и сахара, составляет 24 дес. яиц, 54 ф. колбасы и 60 селедками в год, – питание, составленное таким образом вернее назвать небольшой закуской. У семей потребление молока тесно связано с ребятами и, специально, малолетними и грудными. Именно потому на этот раз молоко потребляется меньше в семьях с матерью дома. Так как мать кормит в этом случае сама, и потому же у этих семей молоко покупается дешевле – худшего качества.

Главный, по сумме расхода, продукт из группы молочных – масло. На кухню нашего рабочего масло еще не проникло: жарить ему большей частью нечего, а редкое жаркое по праздникам жарится на сале, равно как на сале же жарится и картофель и сало же идет частью в кашу и кухонное, так называемое русское масло употребляется только для пирогов и изредка в кашу, которая, к слову сказать, вообще не распространена. Потребляемым же сортом масла является почти исключительно столовое – чухонское. Именно оно конкурирует с белым хлебом, держа потребление последнего на относительно низком уровне и не давая ему развиваться. А большее потребление черного хлеба при лучшей организации питания связано не только с большим применением горячей пищи, о чем мы говорили выше, а и с бутербродом к чаю, вместо ситного. У одиноких масло вперемежку с колбасой, селедкой, изредка парой яиц, покупается к фабричному завтраку: обычная порция здесь – осьмушка.

В семьях масло идет на тот же завтрак и для детей. Поэтому то потребление масла в семьях с матерью дома, где организация завтрака и вообще закуски более возможна, выше, чем в семьях с матерью на фабрике, как выше оказалось в семьях с хозяйкой потребление и такого закусочного продукта, как селедка. От селедки, однако, масло отличается тем, что это продукт доступный лишь наиболее состоятельным, и, поэтому, движение его потребления в отдельных группах бюджетов аналогично таковому же мяса, с той только разницей, что в масле интервалы между группами, будут, пожалуй, наибольшими среди «благородных» продуктов.

Величина потребления картофеля находится в преимущественной зависимости от второго блюда. Поэтому у одиноких его потребление выше, чем у семей, а у последних обнаруживает наклонность к росту с ростом зажиточности. Так, в группе одиноких наивысшим потреблением картофеля отличается рядовой рабочий с семьей в деревне, а выше его стоящие по питанию его передовой собрат и несемейный мужчина уже далеко отстают от него в данном отношении. Еще меньше последних двоих расходует картофеля интеллигентная работница, питание которой у нас является наивысшим. Таким образом, здесь мы уже наблюдаем сокращение потребления картофеля, который вытесняется более благородными продуктами.

Д. Спиртные напитки и табак

После всего предыдущего не грешно нашему ткачу или прядильщику и выпить, да только финансов у него слабовато. Правда, что можно пропить – он пропивает. Однако это составляет такие ничтожные суммы, что все буржуазные вопли по этому поводу представляют одно фарисейство, замаскировывающее лишь общее нежелание буржуазного общества платить большую заработную плату.

Итак, в типичных семьях пропивается 22 р. на бюджет, у одиноких мужчин обоего рода – 30–40 р.: 3 % прихода в первом случае, 10–11 во втором. Если принять во внимание всю бедность, материальную и духовную, жизни нашего текстильного рабочего, то, даже без всякого сравнения с размерами буржуазных попоек, суммы эти надо признать совсем ничтожными. Немецкий, напр., рабочий уже расходует на разного рода напитки, при одинаковом доходе, в 2 раза больше: 44 р. на семью против наших 22 рублей.

Специальные обстоятельства, делающие жизнь еще непригляднее, выступают, однако, и в табличке с абсолютно или относительно большим расходом на спиртные напитки. Так, напр., очень тяжелым является положение и самочувствие рабочего с семьей в деревне, которую (семью) он не видит годами: только наша общая бесчувственность приучила смотреть на этот факт слишком объективно. Конечно, такой рабочий относительно чаще должен прибегать к утешению в виде стаканчика. И, действительно, при своем большом отсыле, он тем не менее пропивает только немногим меньше, чем рабочий-холостяк. Для наглядности вычтем отсыл из бюджетного прихода:

Рядовой рабочий с семьей в деревне при 240 р. личного бюджета тратит на алкоголь столько же, сколько несемейный рабочий при 310 р. Идейная работа скрашивает жизнь передового рабочего, но все же и ее недостаточно, чтобы заглушить тоску по семье – и относительно он тратит на водку не меньше, чем в 1,5 раза более состоятельный рабочий холостяк.

В относительно худших, затем, условиях жизни, благодаря бесхозяйности, находятся семьи с матерью на фабрике. Поэтому, они также расходуют на алкоголь больше, чем семьи с матерью дома, и не только абсолютно, но и относительно: в среднем в 1,5 раза. Так как непосредственное значение имеет здесь именно лучшее домашнее благоустройство и, в том числе, более рационально организованное питание, то сравнение по группам одинакового достатка мы делаем не по рубрикам: с матерью дома и на фабрике, а по рубрикам: с хозяйкой и» без хозяйки, с перечислением в первую из них семей с постоянной нянькой.

Расход на бюджет в полных семьях

Семьи двух категорий различаются по данным цифрам очень решительно, настолько, что самая бедная группа бесхозяйных семей имеет самый высокий известный нам расход. Одну из главных ролей в этом различии, несомненно, надо отдать более частному случаю отдельной комнаты, своего угла, в семьях с хозяйкой. Данные анкеты XII Отдела также говорят о том, что пьянство наиболее распространено в семьях, ютящихся по угловым квартирам. Вторая роль принадлежит горячей пище. Именно закусочный обед – сухомятка – требует перед собой для аппетита сотки или жулика, что и конкретно зарегистрировано в отдельных семьях без горячей пищи. Эти два обстоятельства объясняют, почему так заметно сокращается потребление спиртных напитков с ростом достатка. Есть, правда, семьи – гр. I, где на водку, при всем желании и необходимости, нечего истратить.

Констатируемое сокращение расходов на спиртные напитки с ростом достатка (не забудем, что дело идет только о семьях), являясь с одной стороны, как мы сейчас видели, вполне естественным, расходится, с другой, с данными массовых анкет, везде устанавливающих абсолютный рост расхода на напитки с ростом бюджета. По нашему мнению, дело здесь заключается в содержании и форме выпивки. Расходы на напитки при повышении бюджета и, следовательно, при улучшении общих условий жизни растут не потому, что больше потребляется именно самого алкоголя, а потому, что высшие группы бюджетов переходят к более благородным и дорогим напиткам, вместо простой водки, и к трактирам и ресторанам, вместо дома и подворотни. Но бюджет ткача позволяет пока пить ему только одну водку, а бюджет семейного ткача дозволяет только домашнюю и подворотнюю форму выпивки: роскошь трактира могут позволить себе только одинокие. Не всегда возможно было выделить расход на пиво, при вообще малом его потреблении, из общих расходов на спиртные напитки, но, однако, везде где этот расход составляет сколько-нибудь заметную долю, он выделен. Распределение же общих расходов на алкоголь по отдельным напиткам, после указанной оговорки, будет таково:

У одиноких расход на пиво, благодаря частью – трактирной форме выпивки, нигде не выделен. Но, во всяком случае, и здесь он не превышает расхода семей, так как невыделение пива и происходило именно потому, что опрашиваемые отнекивались: «пьем мало». Таким образом, 90 % всего расхода на напитки уходит на водку. В семьях это будет собственно на водку, у одиноких сюда частью примешивается трактирная закуска. Последняя, впрочем, составляет небольшую долю в расходе. При цене, напр. бутылки в 40 к. (без посуды), ткач берет ее в трактире с закуской за шесть гривен: «закуску» составляют 4 огурца и кусок хлеба.

Ром, коньяк, вина почти незнакомы ткачу. У одиноких они являются редким гостем в именины, на пасху и рождество, у семейных – только в случае болезни, по рецепту врача.

Для сравнения расходов семей и одиноких необходимо добавить, что обычная субботняя сороковка, после бани, распивается в семье не одним хозяином, а большее или меньшее участие в этом деле принимает почти всегда и хозяйка: «с устатку», после обычных предпраздничных работ: «По слабости здоровья», «ревматизм» – отвечали другие женщины.

Потребление другого наркоза – табаку является далеки не таким общераспространенным у рабочих, как это принято думать. Нас даже поразила та масса некурящих, которую мы встретили в своих бюджетах. Если пьют 113 мужчин почти все без исключения, то курят:

Курящих женщин мы не встретили. Но и из мужчин, как видим, некурящих почти половина. Некурящие преобладают среди молодежи, как об этом можно судить хотя бы потому, что наименьший процент курящих оказался у неженатых. Тоже подтверждается и прямо:

Однако рабочие с семьей в деревне значительно моложе по возрасту, чем рабочие с семьей здесь, а последние в обеих категориях семей по возрасту одинаковы, и, следовательно, одной молодостью дело не объясняется. По-видимому, курение табаку, как один из видов «одурманивания», также связано с общими условиями жизни, как и пьянство. При этом условии становится понятен высокий процент курящих у рабочих с семьей в деревне и у отцов семьи с матерью на фабрике. Расходуются на куренье, конечно, небольшие суммы.

Более или менее значительных сумм расход на куренье достигает в более зажиточных семьях и у передового рабочего. То и другое означает главным образом не то, что выкуривается больше табаку, а то, что махорка заменяется частью табаком, а газетная бумага – гильзами. В этом отношении передовой рабочий и здесь гораздо требовательнее, так как его расход на табак ровно в 1,5 раза выше расхода рядового рабочего. В общем же наш рабочий прокуривает очень мало: в одинаковой берлинской семье выходит на табак около 12,5 р., вместо наших 5,5 р.

Готовые папиросы («Трезвон», «Каир» – 20 шт. 5 коп.) покупаются мало, и заметный расход на них имеется только в беднейшей группе семей с матерью на фабрике, что, по-видимому, связано с отмеченной выше склонностью хозяев этой группы к выпивке. Сами хозяева отмечают и другую причину покупки по праздникам пачки папирос: «гуляешь с детьми – некогда цыгарку свернуть». А так как праздник в хозяйственных целях спешат использовать именно хозяйки – фабричные работницы, то последняя причина вполне удовлетворительно объясняет, почему расход на папиросы имеется только в семьях с матерью на фабрике. Сопоставляя цены с величиной расхода, можно видеть, что наш рабочий вообще плохой курильщик – на фабрике, правда, курить и некогда, и что чем он беднее, тем заметнее сокращает себя даже на счет махорки.

Е. Расходы на гигиену (чистоту тела) и медицину

Та часть расходов, которую мы назвали расходами на гигиену, составляется из следующих отдельных расходов: 1) на баню, 2) на стирку белья – подразумевается плата, 3) на мыло, соду, синьку, и 40 на парикмахера. Дадим сначала общие цифры расхода.

Расходуется в год рублей

Перед нами та же знакомая картина: на единицу женщины и передовые рабочие тратят самые большие суммы, а вообще одинокие тратят больше, чем семьи; из семей же, семьи с матерью дома расходуют на 6,50–6,70 р. на семью, или на 28–32 %, меньше, чем семьи с матерью на фабрике. Первое объяснений не требует; второе зависит от того, что малые дети ходят в баню бесплатно и на них стирает всегда сама мать; последнее – от того что, будучи дома, мать лично стирает на всю семью. При большем достатке, расход на чистоту, как видим, растет: например, в различной зажиточности семьях или у холостого рабочего в сравнении с рядовым рабочим с семьей в деревне.

Переходя к отдельным расходам и начиная с бани, нужно отметить очень регулярное еженедельное посещение бани нашим рабочим. Только печатники не всегда ходят в баню, потому что моются после работ на фабрике. Наиболее часто посещаемое отделение бани, которое по средствам ткачу и прядильщику, – пятикопеечное. Прибавляя сюда 2 коп. на веник, получим 7 коп. еженедельного расхода на баню, не считая мыла. Иные прибавляют еще копейку на квас. Кто побогаче, переходит в 10-копеечное отделение.

Расход на мыло (и соду с синькой в семьях) у одиноких, отдающих белье в стирку, определяется в 0,90–1,00 рубля. В семьях расход этот значительно выше, так как там уже непременно обязательна стирка на детей. Семьи с матерью дома расходуют мыла больше как потому, что она стирают и на взрослых, так и потому, что сюда могло войти мыло для белья жильцов. Почти исключительно покупаемое мыло – простое Жукова, в большинстве случаев, при обычных способах покупки, – 12 к. за фунт. «Хорошее» мыло покупается только молодежью и, преимущественно, девицами.

Парикмахер – редкое явление у текстильного рабочего. Заметный расход – у передового рабочего. Остальные стригутся вообще редко: раза 3–4 в год, да и то не всегда у парикмахера, а «друг у дружки» или «у жены». Детей почти всегда стригут сами родители.

Только семья и, в частности, дети создают расход на врачей и лекарства. Одинокие этих расходом совсем не имеют, обходясь фабричной амбулаторией. Расход средней семьи – 5–5,5 р. – совсем близок к расходу немецкой рабочем семьи того же достатка (4,60 р. в гр. с бюджетом в 1300–1400 марок). Семьи с матерью дома, по-видимому, расходуя на лечение больше, может быть по той простой причине, что имеют больше физической возможности водить и носить детей на приемы.

Ж. Разъезды и почта

Значение общей интеллигентности и затем, как всегда, материальной состоятельности открыто выступает и здесь. Бедные и меньше пишут и больше предпочитают пешее хождение. Что касается писания, то здесь дело в том, что деревня, в которую пишутся письма, привыкла получать их из города «со вложением», а когда влагать нечего, то и переписка не принимает значительных размеров. и именно постоянным отсылом денег объясняются относительно большие почтовые расходы у рабочих с семьей в деревне. Тому же обстоятельству, но в специфической обстановке постоянной помощи (в одной из трех семей) высланному из столицы члену семьи обязана своим происхождением случайная, непомерно большая сумма почтовых расходов в женских семьях. При чем в этом специальном случае почтовые расходы составились не только из личных расходов семьи по посылке денег и вещей, но и из оплаты присланных без марок писем. А почтовый расход в данной семье = 4,52 р. – является наивысшим в таблицах. В совсем оторванных от деревни семьях вся годичная переписка исчерпывается заказным «письмом в волость с препровождением старого паспорта, и с просьбой о высылке нового.

Что касается разъездов, то, помимо передовых рабочих, тратящих наибольшая суммы, мы можем указать еще на семьи с матерью дома, которые, при равном доходе, расходуют по этой статье значительно большие суммы, чем семьи с матерью на фабрике, – если только слово «большие» приложимо вообще к тем мизерным цифрам, которые мы видим у семей в таблице. Добавим, что 3 одиноких (20 %) и 16 семей (60 %, в том числе 2 женских – 66,7 %, 9 с матерью на фабрике – 70 %, и 5 с матерью дома – 45 %) вовсе не имеют расходов на разъезды. Вот как доступны рабочему трамваи и вот, нужно прибавить, сколько у него времени для разъездов.

З. Газеты, книги, школы

Известно, что рост культуры тесно связан с ростом благосостояния, и в табличке, которую мы сейчас приводим, это обстоятельство выражается непосредственным образом.

Расход в рублях на газеты, книги, школы

Вовсе не расходующих – только три семьи. Самыми ничтожными из рассмотренных у нас были до сих пор расходы на табак. Но их ничтожность в сильной степени создана массой некурящих. Здесь же расходуют почти все, и тем не менее %-ная величина расхода не превышает табачной. Взяв семью среднего достатка, видим, что она расходует 6–7 р. и около 1 % своего бюджета. Берлинская семья того же достатка расходует на газеты и книги около 14,5 р. и около 2,5 % своего бюджета. Относительная разница между берлинской и нашей рабочей семьей так же велика, как у нас между передовым и рядовым рабочими – мужчинами, что указывает, как далек еще наш рабочий от своего западноевропейского товарища. В отдельных бюджетах, как напр., в женских, расход измеряется совсем копейками – это на тетрадки для детей.

В табличном приложении расходы данной группы разделены на пять отдельных статей: 1) газеты; 2) книги, не учебного характера, и журналы, под которыми подразумевались всякого рода приближающиеся к периодическим изданиям: профессиональные, кооперативные, партийные; 3) лекции, библиотеки, общества самообразования; 4) учебники и учебные пособия, и 5) плата в детские и ремесленные школы. Две первые статьи составляют главную массу расхода по данной группе, а для очень многих бюджетов – 11 у одиноких и 11 у семей – исчерпывают се полностью. Расхода на газеты нет у 2 одиноких и у 10 семей (37 % семей).

Отметим, прежде всего, ноль расходов у рядовых женщин: семейных и одинокой, в чем проявляется общий меньший интерес у женщин к общественным и политическим делам. Интерес к газете, потребность в ней – один из первейших признаков культурности, – и потому то так велика разница по расходу на газету между передовым и рядовым рабочим. В семьях средний расход на газету только немногим меньше расхода передовых рабочих. Одну и главную причину такого явления мы уже указали: артельную покупку у одиноких. Здесь нужно прибавить и вторую: неоднородность покупаемых газет. Именно в семьях почти обязателен праздничный «Петербургский Листок» (5 коп. номер). По-видимому, он приобретается не только для куренья: большую роль играют праздничные «картинки», составляющий предмет общесемейного интереса, и затем, нужно думать, «убийства и прочая сенсационная специальность «Листка». Передовые же, да и вообще рабочие в предыдущем анкете году покупали главным образом «Современное Слово» (2 коп. номер).

По статье «лекции, библиотеки, общества самообразования» имеется 3 расходующих среди одиноких и 3 среди семей. Расход их колеблется от 25 коп. до 2 р. Лекции для рабочих почти нет, и показываемый на них расход в 25–30 коп. наполовину относится к нелегальным лекциям. На библиотеки расхода нет вовсе.

По остальным двум статьям (учебные пособия и школы) расход имеется у 11 семей, колеблясь в сумме от 11 коп. до 10 р. 50 коп. В последнем случае хозяйка учится кройке, за что уплатила 10 р. Следующий большой расход в 7 р. 74 коп. принадлежит рабочему, занимающемуся самообразованием. Эта сумма составилась из его расходов на учебники, географические карты, готовальню и пр. Плата в школу за детей встречается два раза, в размере 1 р. 60 коп. и 2 р. Максимум расхода на детские учебники и тетрадки – 2 р. 50 коп, (при двоих учащихся), минимум в 11 коп. указан выше; средний расход на учащегося – 52,5 коп. в год.

Все ли дети текстильных рабочих учатся? Далеко не все. Так, во-первых, всех семей, где имеются дети школьного возраста (8–13 лет исключительно), – 14; расход же на обучение детей имеется только в 10 из них. Следовательно, почти 30 % семей детей вообще не учат. Для детей процент оказывается еще выше.

И. Развлечения и удовольствия

Какие могут быть развлечения и удовольствия у текстильного рабочего, при всей той бедноте его жизни, которую мы видели? Несмотря на то, что при собирании материала эта рубрика заполнялась можно сказать исчерпывающе; восстановлялись в памяти все посещения народных домов, садов и кинематографов, подсчитывались расходы на чайную, поездки в гости, катанье па пароходах, удочки и игрушки для детей – тем не менее, сумма расхода на бюджет определяется в большинстве всего несколькими рублями и часто копейками. Двое одиноких (14,3 %) и шесть семей (22,2 %) не имеют вовсе расхода по этой рубрике.

Только две группы бюджетов тратят свыше 10 р. на бюджет: одинокие мужчины и семьи гр. IV, представляющие у нас самые богатые группы бюджетов, главная масса расходов приходится при этом на чайную и бильярд и очень мало на гулянья и зрелища. Последние, как видим, очень мало доступны нашему рабочему, настолько, что даже обычная разница между передовых и рядовым рабочим здесь ясно не выражена. Чайная – почти единственное место, куда ходит поразвлечься ткач. Но что очень резко выражено в таблице – это то обстоятельство, что в частную бежит почти исключительно отец бесхозяйной семьи, с матерью на фабрике. Не привлекает она одиноких: только трое из 12 мужчин имеют расход на чайную и, надо добавить, – «кофейную, и совсем не привлекает отцов более или менее благоустроенной семьи – с матерью дома. Последние вопрос о чайной считали даже чуть не обидой для себя: «что у меня дома чаю нет»? Нужно сказать, однако, что и в бесхозяйных семьях посещение чанной далеко необязательно: только 6 из всех 13 отцов занимаются этим делом. Стремление убежать время от времени из дому выражено у бесхозяйных семей и в статье расхода на поездки в гости («к куму»): семьи с хозяйкой отличаются большим домоседством, а, живущие земляческими артелями одинокие не чувствуют нужды ездить в гости, и только по расходу на игрушки первенство на стороне семей с матерью дома – не потому ли, что игрушки как ни как, а предмет домозаводства?

К. Религия

Последняя статья расхода, что, однако, не означает, что и самая ничтожная. Хотя текстильного рабочего, как и вообще петербургского, далеко нельзя назвать религиозным, однако в полной степени это приложимо только к молодежи – одиноким. Из всех 14 одиноких 10 (71,4 %) не тратят на религиозные расходы ни копейки и 13 (92,9 %) не имеют никакого отношения к требам и церкви. «Не занимаюсь» – стереотипный ответ на счет молебнов, поминаний, исповеди и пр. Иначе обстоит дело в старшем поколении – семьях. Только одна семья не показала вовсе религиозных расходов и, кроме нее, только две еще не показали расходов на требы и церковь. При этом, ни общему впечатлению исследователей, хранителем религиозных традиций в семье является преимущественно жена: мужья к религии относятся довольно равнодушно, считая ее «бабьим делом». Интересно, что даже в самой культурнейшей из семей, где на газеты и книги расходуется небывалая цифра – около 30 р., и где муж состоит членом правления в проф. союзе и членом партийного районного комитета и является убежденным атеистом, – жена, фабричная же работница той же фабрики, и не записана в союз даже простым членом, ходит к исповеди. Среднее расстояние между мужчиной и женщиной в общественно-культурном отношении в рабочих слоях еще достаточно велико. В общем, как можно видеть из приводимой таблицы, религиозные расходы в семьях по своей величине не уступают расходам на газеты, книги, школы и значительно выше профессиональных расходов.

Религиозные расходы в рублях на бюджет

Общая сумма религиозных расходов во всех 41 бюджетах – 155,90 р. распределяется так: 66,74 р., или 43 %, затрачены на свечи, требы, пожертвования, – расходы вне дома, или расходы на церковь, 89,16 р. – 57 % – на лампадное масло. От религии нашего рабочего зарабатывают, таким образом, не столько духовенство и церковь, сколько фабриканты деревянного масла и торговцы им. Передний угол комнаты текстильного рабочего еще часто напоминает собой иконостас. Нам, напр., приводилось встречать в семье 9 лампадок, при чем на масло тратится около 7 р. в год³⁴. Из расходов церковного характера больше всего отымают поминанья. При этом плата, взимается, по-видимому, если и не совсем поштучно, то все же сильно соображаясь с числом поминаемых, так как в одной из семей большой расход на поминанья (3 р. в год) мотивирован тем, что «много родственников».

Л. Чрезвычайные расходы

При правильной постановке из чрезвычайных расходов, несомненно, должны быть вводимы в бюджетный баланс расходы на роды, крестины и похороны и расходы по поездкам в деревню.

Среднее число лет семейной жизни, – 11, число рождений за этот период – 5 и число смертей 2. Смертность детей до возрасте до 10 лет равна следовательно, 40 % (точнее 38,8) – цифра очень большая даже для России, так как знаменитая у нас смертность грудных детей для всей страны равна лишь 27,2 %. Дети петербургского текстильного рабочего находятся, таким образом, в худших условиях для выживания, чем дети русского крестьянина, условия жизни которых достаточно общеизвестны. Частота рождений, по-видимому, одинакова во всех группах по достатку, а смертность в более зажиточных группах нерешительно сокращается. Более заметно падает смертность в семьях с матерью дома.

Похороны обходятся дороже, при одинаковом пропое, благодаря затратам на гроб и место и большим расходам на духовенство. В расход на роды и крестины входит частью и расход на акушерку: 3–5 руб. в средней семье, но в половине случаев обходятся бесплатной фабричной акушеркой. Расход в 12,5 р. для типичной семьи, отнимающий почти 2 % бюджетного прихода, нельзя не признать тяжелым. Ребенок в возрасте 1–2 лет обходится около 40 р. В те же 40 р. обходится семье типичного достатка его рождение и смерть. При недолговечности детей нашего рабочего – дороговато.

Приведенными цифрами исчерпана, однако, лишь часть расходов при родах и похоронах. Такую же, если не большую, часть составляет прогул хозяйки, который при родах, как мы видели из ранее приводившегося случая, может доходить до 2 месяцев. Более подробных материалов по этому вопросу, к сожалению, не собрано.

Поездки в деревню более или менее регулярное явление представляют у одиноких и, особенно, у рабочих с семьей в деревне. Насколько, однако, можно судить по имеющимся у нас всего двум записям, поездки эти довольно редки: раз в 3–4 года. Стоимость поездки в обоих случаях показана в 20 р., продолжительность в 0,5–1 месяц. Прибавляя потерю заработка, находим, что поездка обходится в 35–50 р., а по раскладке на год в 10–15 рублей.

Дементьев Е. М
Русская фабрика³⁵

Предисловие к первому изданию

Если читатель ожидает найти в этом труде политико-экономический трактат, – он ошибется. Цель наша была более скромной. Мы желали лишь, насколько были в силах, дать верную картину действительности. Когда нам было поручено в нескольких уездах предпринятое Московским Губернским Земством исследование фабрик в санитарном их отношении, мы сочли необходимым расширить первоначальную программу исследования во всех направлениях и в особенности ту часть ее, которая касалась экономических условий жизни рабочих. Нас побуждало к этому столько же сознание, что санитарные условия фабрик неразрывно связаны с условиями экономическими, сколько и желание принести свой посильный труд на восполнение пробела – полного отсутствия у нас в России статистики труда.

Исследование было произведено в 1884–1885 годах. Позднейшие проверки показали нам, что по всем тем вопросам, которые мы здесь затрагиваем, ничто не изменилось. Наше законодательство еще совсем не коснулось этих сторон фабричной промышленности, а жизнь еще не переделала их. Наша промышленность только еще вступает на торный путь развития капиталистической формы производства, уже принесшей на Западе свои ядовитые плоды. и в этом наше преимущество. Мы имеем полную возможность воспользоваться чужими уроками, и если не повернуть течение на другое русло, то во всяком случае заранее предупредить и ослабить наиболее вредные, наименее желательные влияния ее на общие условия жизни народной массы.

Предлагаемое исследование основано на данных, собранных нами по трем промышленным уездам Московской губернии: Серпуховскому, Коломенскому и Бронницкому.

Нивелирующее значение общих экономических и прочих условий жизни слишком велико, чтобы местные условия соседних, почти непосредственно примыкающих к такому торгово-промышленному центру, как Москва, областей, могли резко отличаться от тех, которые послужили полем нашего исследования. То, что мы нашли в этих последних, в сущности, есть лишь логическое следствие общих экономических условий промышленной области центральной России. Следовательно, наши выводы одинаково приложимы и к малопромышленным уездам губернии. Они, может быть, выражаются здесь лишь в несколько более мягкой форме. Но зато мы имеем рядом и другие, более промышленные уезды, каковы Московский и Богородский, в особенности последний, где фабричная промышленность издавна развита сильнее, чем во всех прочих уездах, земельное же обеспечение ниже, чем во всех остальных. Здесь, во всех этих уездах, то, что мы получили в результате исследования, выражается в том же направлении, но, несомненно, в более сильной степени.

Мы позволяем себе поэтому думать, что, помимо приложимости найденных нами общих результатов развития фабричной промышленности и к остальным уездам губернии, наше исследование может служить также выражением средних условий ее для всей Московской губернии, а в известной мере, с небольшими лишь, может быть, поправками, – и прочих промышленных уездов соседних губерний, т. е. вообще промышленной области центральной России.

16 сентября 1893 г.

Е. Дементьев

Глава I. Связь фабричных рабочих с земледелием

В нашей литературе издавна установилось мнение, что наши фабричные рабочие есть не более как крестьяне, пополняющие свой скудный доход с земли посторонней работой на фабриках, и во всех статистико-экономических исследованиях по Московской губернии на работу крестьян на фабриках до сих пор всегда смотрели только как на дополнительный источник их доходов и ставили ее рядом с кустарными и отхожими промыслами.

Санитарное исследование фабрик Московской губернии было начато если и не с этим предвзятым мнением, то во всяком случае убеждение, что рабочие наших фабрик в значительной своей части есть полуземледельцы, крестьяне, отнюдь не всецело, но лишь временно только отдающиеся работе на фабриках, сложилось на первых же шагах исследования. Почти всегда рядом с отметкой о колебании числа рабочих в течение года мы встречаем объяснение этого явления, со слов фабрикантов, уходом более или менее значительного количества рабочих на полевые работы.

Это вполне справедливо для всех фабрик, пользующихся исключительно ручным трудом, каковы, например, ручные ткацкие фабрики, и для всех тех заведений, которые по характеру своих внутренних полупатриархальных порядков почти не отличаются от кустарных или, говоря точнее, отличаются от последних лишь большим числом наемных рабочих. Это промышленные учреждения, занимающие середину между кустарными и фабричными, работающими механической паровой силой.

Такие фабрики, действительно, либо вовсе прекращают работу на летнее время, либо продолжают ее с более или менее сокращенным числом рабочих. Но объяснение уменьшения числа рабочих в летнее время уходом их на полевые работы для фабрик, работающих механической силой, не вполне верно. Мы увидим далее, что на большинстве таких фабрик, действительно, некоторая часть рабочих уходит на полевые работы, но часть в буквальном смысле слова ничтожная, – единицы и десятки из тысяч, – не оказывающая никакого влияния на то колебание в численности рабочих, о котором идет речь. Это колебание всегда и во всех случаях, когда мы пытались выяснить его причины, оказывалось в прямой зависимости не от чего другого, как от колебания спроса на товар. Преобладающее большинство фабрик этого типа работает день и ночь без перерыва, и всякий раз, как на рынке начинает чувствоваться некоторый избыток товара, они тотчас переходят на денную работу в одну смену. Но чтобы хоть одна машина стояла в бездействии в ожидании возвращения с полевых работ стоявшего при ней рабочего, нам никогда не приходилось видеть нигде ни на одной фабрике. Раз рабочий ушел, на его место всегда тотчас же находится десяток заместителей.

В том, что это сокращение производства чаще всего падает на лето, нет ничего удивительного и случайного. Договор с рабочими всегда делается с Пасхи до октября и обратно, и цена на рабочие руки, в силу наших общих экономических условий, зимой всегда ниже, чем летом. Естественно, что фабриканту гораздо выгоднее сокращать число рабочих летом, а не зимой, да к тому же оно и безопаснее. Всякое сокращение работ или понижение расценки их зимой было сопряжено для фабриканта с известным риском больших или меньших «неприятностей» с рабочими, которым не только негде в это время года искать работу, но нередко негде и приклонить голову; тогда как летом рабочие, будучи в менее безвыходном положении, относятся к подобным обстоятельствам гораздо спокойнее.

Как только мы приступили к исследованию фабрик Подольского уезда, одного из четырех, павших на нашу долю, мы тотчас же увидели необходимость точной проверки расхожего мнения, что и было исполнено нами при исследовании фабрик Серпуховского, Коломенского и Бронницкого уездов путем поголовного опроса всех рабочих мужского пола всех возрастов. Каждый рабочий опрашивался: 1) уходит ли он летом с фабрики на полевые или другие какие-либо работы или просто на отдых домой и на сколько времени; 2) чем занимался его отец, не был ли он фабричным рабочим и на каком именно занятии.

Общее число рабочих мужского пола, к которым относятся наши сведения по обсуждаемому вопросу, составляет 19 616 человек.

Говоря вообще, все рабочие, уходящие на полевые работы, считая в том числе и рогожников, составляют менее 1/5 – 18,4 % полноправных работников или 16,5 % рабочих с четырнадцатилетнего возраста. Уже априорно можно предполагать, что различные фабричные занятия, требующие от рабочих различной степени специализации, не могут не оказывать существенного влияния на сохранение ими связи с землей. и действительно, наши данные показывают, что занятия имеют в этом отношении первенствующее значение.

Наибольшее число уходящих на полевые работы дает группа III, («рабочие прочих фабрик»), в которую нами включены все фабрики, не входящие ни в одну из прочих групп, фабрики, в преобладающем большинстве стоящие на рубеже кустарных заведений, и притом мелкие. Треть их рабочих – 30,7 % летом бросает фабрики³⁶. Второе место занимают рабочие, обрабатывающие волокнистые вещества, то есть все рабочие по прядильному и ткацкому делу при обработке хлопка, шерсти, шелка и льна; они дают 19,7 %. Третье место (12,2 %) занимают рабочие красильных, отбельных и ситценабивных фабрик. Наполовину меньшее, чем эти последние, относительное число дают рабочие общей службы различных фабрик; и, наконец, наименьшее число рабочих, не разорвавших своей связи с землей, мы находим среди мастеровых всякого рода – только 3,3 %. Вообще, в противоположность первой группе рабочих прядильных и ткацких фабрик, четыре последние группы, то есть рабочие, обрабатывающие неволокнистые вещества, дают почти наполовину меньшее число, всего 10,5 % уходящих на полевые работы. Такое большое различие в группах рабочих указывает на существование еще большего различия по отдельным видам занятий.

Располагая группы рабочих по относительной численности уходящих на полевые работы, мы видим, что наибольшее число дают рабочие канительных фабрик. Это мелкие фабрики, еще далеко не ушедшие от кустарных и очень часто причисляемые к ним; они работают исключительно руками местных жителей своего и ближайших к нему селений; 83 % их рабочих вполне бросают летом работу на фабриках и переходят на полевую, но и остальные 17 % в сущности не могут считаться остающимися на фабричной работе, ибо заняты ею только по временам, в крайне неопределенные промежутки времени; чаще всего нам приходится слышать, что их работа стоит в зависимости от погоды: в ненастную погоду они работают за канительным станком, в хорошую же – очень часто в поле.

Почти столь же высокий процент рабочих, поддерживающих связь с землей, мы видим среди ручных ткачей бумаготкацких фабрик. Из 100 человек ткачей и шпульников вовсе не уходят летом домой и круглый год остаются на фабриках только 18. Заметим, притом, что это относится исключительно к крупным ткацким фабрикам, производящим различные чисто бумажные или смешанные (полушерстяные) ткани. Что же касается мелких ткацких фабрик «мастерков», причисляемых обыкновенно к кустарным, то все они без исключения летом на 3–5 месяцев вовсе прекращают работу, и все работающие на них, исключительно местные жители, переходят на полевые работы. Почти то же приходится сказать и о шелкоткачах. Несколько меньший (70,2 %), хотя все еще сравнительно высокий, процент дают сновальщики на тех же ручных бумаго- и шелкоткацких фабриках и в так называемых конторах для раздачи основ.

Большое относительное число уходящих на полевые работы дают рабочие кожевенных и сходных с ними овчинодубильных заводов, до 53,7 %. Но между рабочими первых мы находим более 55 %, тогда как овчинные заводы летом вовсе прекращают работу на более или менее долгий срок, и все рабочие расходятся по домам для полевых работ.

Гораздо меньший процент уходящих на поле дают рабочие фарфоровых и фаянсовых фабрик. Среди точильщиков уходит треть (33,8 %), несколько меньшее число дают машинные рабочие. Рабочие при горнах – подавальщики – дают уже значительно меньший процент уходящих, только 13,5 %. Наконец, четвертая категория рабочих фарфоровых фабрик, живописцы, дает процент лишь немногим меньший, чем машинные – 24,1 %.

Среди ткачей суконных фабрик мы находим уходящих на полевые работы менее 2/5 – 37,7 %. На осмотренных нами в трех уездах фабриках ткачество ведется большей частью на ручных станах, но частью и на самоткацких, механических станках. Из 256 станов этих фабрик мы нашли 159 (60 %) ручных и 106 (40 %) механических. Кроме того, все остальные части суконного производства, то есть приготовление шерсти для пряжи, прядение и затем последующая за тканьем отделка сукон ведутся уже исключительно механической силой, и притом лишь отчасти водяной, преимущественно же паровой. Здесь остановка на лето всей фабрики была бы уже прямым убытком в производстве.

Таким образом, на суконном производстве мы уже совершенно ясно видим тенденцию механического производства уменьшать количество рабочих, временно бросающих летом фабричную работу. На бумагопрядильных же и ткацких фабриках, работающих исключительно паровой силой, число взрослых рабочих, не разорвавших связь с землей, на всех занятиях, кроме ткацкого, колеблется лишь от 4 до 7 %. и если мы видим увеличение численности рабочих этого рода среди самоткачей до 12 %, то это только потому, что почти на всех самоткацких фабриках есть известное количество запасных ткачей, не только малолетних или подростков, но и взрослых. Мы почти всегда встречали запасных самоткачей в буквальном смысле слова, то есть таких, которые живут на фабрике, не получая никакого определенного вознаграждения, и перебиваясь лишь тем ничтожным заработком, который придется на их долю при замещении того или другого ткача, почему-либо не вышедшего на работу своей смены. Но и помимо этого почти на всех фабриках этого рода, несмотря на то, что обыкновенно один ткач управляется с двумя станками, всегда есть известное небольшое количество самоткачей, работающих только на одном станке, следовательно всегда есть возможность если не все, то часть станков, с которых ушло несколько человек, распределить так, что они без работы не остаются. А так как занятие на самоткацких станках сравнительно с другими на бумаготкацких и бумагопрядильных фабриках берет наибольшее число рук, то ушедшему с фабрики самоткачу представляется гораздо больше шансов найти себе работу по возвращении если не на той же, то на другой фабрике.

Напротив, специализация гораздо менее доступная массе рабочих, если она к тому же оплачивается сравнительно лучше других занятий, всегда понижает число рабочих, сохранивших свою связь с землей. Резкий пример этого мы видим на группах рабочих в прядильных и в приготовительных отделениях бумагопрядильных фабрик (4,6 % в первых и 4,8 % уходящих рабочих во вторых) и на граверах ситценабивных фабрик, вовсе никогда не покидающих фабрик.

Во втором отделе рабочих, то есть среди обрабатывающих неволокнистые вещества, наибольший процент уходящих на полевые работы (20,4 %) дает группа рабочих в отбельных, красильнях, в промывных и в сукновальнях.

Довольно значительное число уходящих на больший или меньший промежуток времени лета домой дают также набойщики – рабочие, занятые ручной набивкой ситца, именно 18,4 %. Но рядом с этим рабочие по механическому ситцепечатанию дают лишь 2,3 %.

Столь же незначительный процент уходящих на полевые работы дают и рабочие V отдела, общей службы фабрик, то есть чернорабочие всякого рода, возчики, кочегары и сторожа, всего от 3 до 6,7 %.

Мастеровые дают вообще наинизшее относительное число рабочих, сохранивших свою связь с землей, – только 3,3 %. Рассматривая их по отдельным занятиям, мы видим, что наибольшее число уходящих (5,4 %) дает смешанная группа разнообразных специальностей, имеющих каждая в отдельности лишь очень небольшое число представителей. Но если мы разобьем ее на несколько более или менее сродные специальности, то увидим, что в сущности преобладающее большинство дает только 1–3 %, и лишь одна наибольшая группа портных и шорников дает до 24 %.

По всем остальным специальностям относительное число уходящих на полевые работы не поднимается выше 4,9 % (кузнецы и молотобойцы). Для большинства, образующегося слесарями, оно ниже 3 %, для столяров и плотников, а также для паровщиков и смазчиков приводов, набираемых обыкновенно из слесарей, оно равно 3 %; для мастеровых при машинах, каковы: строгальщики, сверлильщики, долбежники, винторезы, токари и проч., то есть опять-таки для рабочих, почти наблюдающих за ходом самодействующих машин, мы видим наименьшее число – только 1,7 %. Наконец, среди граверов и других рабочих граверных отделений ситценабивных фабрик или самостоятельных граверных заведений, то есть рабочих, долженствующих обладать большим специальным искусством и опытом и имеющих очень высокий заработок, мы не видим ни одного уходящего на полевые работы.

Таким образом, разбор только что представленных данных указывает нам, во-первых, что с фабриками, работающими механической силой, неразрывно связано отчуждение рабочих от земли; во-вторых, что на тех же работающих механической силой фабриках это отчуждение тем значительнее, чем большую специализацию представляет то или другое занятие.

Позволительно, однако, спросить, не играет ли в этом совпадении фактов какую-либо роль неоднородность состава рабочих по их происхождению из различных местностей. Можно было бы думать, например, что большее или меньшее относительное количество рабочих, сохранивших свою связь с землей, зависит не от чего другого, как от расстояния, на котором находятся от фабрики места их постоянного жительства, то есть месторождение. Местный рабочий имеет гораздо больше возможности уйти с фабрики на более или менее продолжительное время, чем пришлый, для которого это сопряжено гораздо с большими денежными затратами, с большей потерей времени и вообще с большими неудобствами. Наши данные, однако, не подтверждают этого предположения.

Большая или меньшая относительная численность уходящих на полевые работы обусловливается прежде всего производством и родом занятий, и если и стоит, может быть, в некоторой зависимости от преобладания в том или другом занятии местных или пришлых рабочих, то эта зависимость во всяком случае играет лишь второстепенную роль, лишь в тесных пределах, которые ставит ей род занятий.

Мы брали до сих пор всех рабочих, не обращая внимания на сословие их, и нам могут возразить, что в состав наших фабричных рабочих входят не только крестьяне, земледельцы по своему положению в государстве, но и лица других сословий, не имеющие никакого отношения к земле. В исследованных нами уездах рабочие из дворян и из духовного сословия попадаются как исключения, так что речь может вестись собственно лишь о мещанах. Всех вообще рабочих некрестьянского сословия в числе 14.552 взрослых, к которым относятся наши рассуждения, насчитывается 1242, то есть 8,5 % – количество достаточно большое, чтобы не принимать его в расчет, тем более что среди них мы не нашли ни одного уходящего на полевые работы.

Наибольшее количество мещан³⁷ мы находим среди уроженцев Московской губернии (12 %); их почти вдвое меньше (6,6 %) среди калужан, еще меньше (менее 2 %) среди рязанцев, и менее одного процента среди уроженцев Тульской губернии.

По занятиям наибольшее относительное число мещан, как вообще среди всех рабочих без различия месторождения, так и в частности среди уроженцев Московской губернии, мы находим между рабочими красилен, ситценабивных и проч. и между мастеровыми, наименьшее же – среди рабочих, обрабатывающих волокнистые вещества.

Важнейшая причина, заставляющая фабричных рабочих прерывать свою связь с землей, это – переход от ручного производства на механическое. Несмотря на довольно еще значительное, сравнительно, число фабрик с ручным производством, число рабочих на них по сравнению с числом их, занятым на фабриках с механическим производством, совершенно ничтожно, вследствие чего мы и получаем такой незначительный процент уходящих на полевые работы как 14,1 – для всех вообще взрослых рабочих, и 15,4 – для взрослых исключительно крестьянского сословия.

Но если так мало число рабочих, сохранивших свою связь с землей, то может быть они, по крайней мере, сохраняют ее вполне, то есть, работая по зимам на фабриках, в остальное время года ведут полное крестьянское хозяйство?

Сроки, на которые рабочие уходят с фабрик, чрезвычайно разнообразны, и если с одной стороны 83 человека из 2054, то есть 4 %, уходит всего на 1–2 недели, то с другой 2,6 % уходит на большую часть года, на 7 и даже 8 месяцев; большинство однако уходит вообще лишь на срок от 1 до 4 месяцев и в особенности на 2–3 месяца (до 30 %).

Но по роду занятий рабочих сроки, на которые они уходят на полевые работы, представляют существенную разницу. Рабочие прядильных и ткацких фабрик в огромном большинстве уходят на 1–4 месяца и преимущественно треть всего их числа (35,3 %) на 2–3 месяца; остальные же две трети почти поровну приходятся на уходящих более чем на 3 месяца и менее чем на 2 месяца. Рабочие красильных, ситценабивных и прочих фабрик уходят преимущественно также на 2–3 месяца, но таких уже значительно меньше, чем в I отделе, всего 25,4 %; вместе с тем почти половина уходит на сроки менее продолжительные, на более же продолжительные уже менее трети.

Вообще все сроки, на которые рабочие уходят с фабрик, приурочиваются к тем или другим полевым работам. Рабочие уходят или только на покос – на несколько недель, или на летние работы – на 2 месяца, или с самой Пасхи на весенние и летние работы до сентября, то есть на 4 месяца, или, наконец, с Пасхи до окончания всех земледельческих работ, до конца октября, а иногда и дальше.

Продолжительность сроков, на которые уходят рабочие, стоит почти в полной параллели с родом занятий: рабочие на тех занятиях, где прилагается исключительно ручной труд, где механические приспособления производств, в виде различных ручных станков, представляют сравнительно ничтожную стоимость, уходят на гораздо более продолжительные сроки, чем рабочие механических фабрик. Так, например, рабочие канительных фабрик, ручные бумаготкачи и сновальщики, сукноткачи, рабочие кожевенных заводов и проч. уходят преимущественно на все летние работы с весны, и очень многие (15, 21 и даже 62 %) остаются дома до глубокой осени. Наоборот, те занятия, которые прикрепляют рабочих к фабрике, особыми ли условиями механического производства или специализацией, оплачивающейся выше среднего, следовательно занятия, вообще понижающие численность уходящих на полевые работы, сокращают вместе с тем и сроки, на которые рабочие уходят. Среди рабочих, уходящих на полевые работы с этих занятий, мы видим уже пятую часть, четверть, треть и даже две трети (прядильщики) уходящих на сроки менее месяца.

Вместе с тем очень большое влияние на сроки оказывает также принадлежность рабочих к местным и к пришлым; пришлые рабочие уходят предпочтительно на более длинные сроки.

Везде рабочие, уходящие на полевые работы из местных, то есть уроженцы Московской губернии, дают сравнительно большее число покидающих летом фабрики на более короткие сроки, чем пришлые, т. е. уроженцы Тульской, Рязанской и Калужской губерний; тогда как пришлые, наоборот, везде дают несравненно больший процент уходящих на более долгие сроки и значительно меньший уходящих на короткие сроки.

Принадлежность рабочих к уроженцам соседних губерний, вопреки ожиданиям, почти совсем не обусловливает меньшего относительного количества уходящих на полевые работы, – оно почти тождественно с таковым из местных рабочих. Мало того, пришлые вместе с тем гораздо менее порвали свою связь с землей в том смысле, что отдают ей гораздо больше времени в году, чем местные. Едва ли здесь влияет только затруднительность длинных переездов, волей-неволей заставляющая удлинять срок пребывания рабочего в деревне, раз он решился уйти с фабрики; причиной этого явления скорее можно предполагать земледельческий характер населения, не разрушенный еще пока отдаленной фабрикой, на которую эти пришлые рабочие смотрят лишь как на источник заработка в свободное от полевых работ время. Этим, вероятно, и объясняется, что пришлых из соседних Рязанской, Тульской и Калужской губерний, «степных», как их называют на фабриках, мы встречаем предпочтительно на черных работах или на таких, которые допускают летний перерыв гораздо легче, чем занятия по механическому производству.

Несмотря на определенное влияние занятий (специальности) и величины заработков на фабрике, влияние формы производства, обусловливающей в известной мере и самое различие занятий, настолько велико, что сказывается на фабричных рабочих, взятых огулом, без распределения их по отдельным занятиям. На фабриках, работающих ручной силой, paбoчих, сохранивших связь с землей, больше, на фабриках же, работающих механической силой, меньше, несмотря на то что на этих последних добрая часть рабочих вовсе не стоит на таких занятиях, которые привязывают их к фабрике.

Итак, следовательно, механическое фабричное производство имеет явную тенденцию отрывать крестьянское население от земледелия. В настоящее время лишь по очень немногим производствам фабрики сохраняют свой прежний, обычный когда-то для наших фабрик характер заведений, где население работало лишь в течение того времени в году, которое остается от главного их занятия – земледелия. Такой характер сохраняют рогожные фабрики, на которых рабочие остаются преимущественно полгода и во всяком случае не более 8 месяцев. Такой же характер сохранили еще мелкие фабрики, стоящие на рубеже кустарных заведения, каковы: мелкие ткацкие, канительные, фарфорово-живописные и т. п. Но как только эти же фабрики расширяются до более крупных заведений, хотя и ведущих свое производство исключительно ручным трудом, так тотчас же начинает замечаться влияние капитализма: на крупных ткацких фабриках четвертая часть рабочих уже вовсе не уходит на полевые работы и круглый год остается на фабриках; еще сильнее влияют в этом смысле фарфоровые и в особенности ручные ситценабивные фабрики.

Переход ручного производства на механическое и неразрывно связанная с ним концентрация его в крупные промышленные учреждения тотчас разобщает рабочих с землей настолько, что рабочие, уходящие на полевые работы, составляют здесь лишь исключение. Казалось бы, для местного населения, т. е. населения ближайших к такой фабрике деревень, гораздо легче сохранить свою связь с землей уже по одному удобству ближайшего расстояния. На самом деле как раз наоборот; на местное население именно она больше всего и влияет, сокращая не только количество уходящих на поле, но вместе с тем и самые сроки, на которые рабочие оставляют фабрики.

Одновременно с общим ростом фабричной промышленности шел процесс замены ручного труда механическим, сделавший особенно быстрые успехи в последние 20 лет, и – как неизбежное его последствие – концентрация фабричного производства, замены мелких фабрик крупными мануфактурами. Число рабочих росло гораздо быстрее числа фабрик, и если в 1843 г. на каждую фабрику приходилось 90 рабочих, то в настоящее время их приходится уже 155.

Понятно, что такой рост капиталистического производства был возможен только при наличности рабочих. Механические фабрики стремились, да и не могли не стремиться, выработать для себя специально фабричных рабочих, ибо вести работу прежним порядком, 8 месяцев в году или даже только полгода, им было совсем невыгодно. Еще и теперь по некоторым производствам сохранился обычай давать более высокую плату с Пасхи до октября, чтобы удержать рабочих при фабрике. Но замечательно, что для тех групп рабочих, которые дают наименьшее число уходящих на полевые работы, этого уже не встречается, – фабрики, очевидно, уже выработали себе специальных рабочих и заставили уже их забыть землю. Примером мероприятий другого рода могут служить стеснения, которые ставятся в этом направлении на фарфоровых фабриках и о которых мы упомянули выше, т. е. обязательство рабочего поставить, в случае ухода на полевые работы, заместителя. Рядом с подобными встречаются меры уже прямо насильственного характера.

Просматривая условия найма, которыми руководствовались фабрики до издания закона о найме рабочих 3 июня 1886 г., мы на каждом шагу, во всех уездах губернии, встречаемся с очень определенным различием, делаемым между двумя периодами года: летним – с Пасхи до 1 сентября или чаще 1 октября, и зимним – с 1 октября по Пасху. По этим условиям почти все фабрики сохраняют за рабочими право уйти зимой раньше истечения срока до Пасхи, требуя c их стороны лишь предупреждения о своем желании за тот или другой срок. В летний же период, с Пасхи по октябрь, этого права почти нигде за ними не признается, и уход до сказанного срока непосредственно ведет за собой большую или меньшую скидку с заработка.

Между причинами, способствующими разобщению рабочих с землей, служит, как это ни покажется странным, обычай устройства для рабочих при фабриках жилых помещений. На преобладающем большинстве фабрик Московской губернии рабочие живут непосредственно на фабриках, в случайных ли помещениях, по многим производствам даже в мастерских, или в особых, специально для сего назначенных жилых помещениях, причем за редкими исключениями пользование этими жилыми помещениями для них бесплатно. Таким образом, наши фабрики представляют в этом отношении чрезвычайно оригинальное явление, не имеющее себе никакой аналогии с Западом, где жилые помещения для рабочих представляют всегда нечто отдельное от фабрики, рабочие нанимают квартиры где и как хотят у частных предпринимателей, а специальные для фабричных жилые помещения существуют лишь в виде филантропических, но всегда платных учреждений.