Kitobni o'qish: «Альманах «Российский колокол». «Новые писатели России». Литературная премия М. Ю. Лермонтова. Выпуск №4»

Рамиз Аббаслы

«Родился 1 июля 1948 года в селе Паправенд Агдамского района Азербайджанской Республики. Учился в сельской школе. Очень любил точные науки – математику, физику, химию. Большой интерес проявлял к музыке, рисовал, читал художественную литературу: азербайджанские сказки, дастаны; особенно понравился ему эпос «Кер-оглы». Учился в Бакинском государственном университете.

Пишу на азербайджанском и русском языках: двуязычный азербайджанский писатель. Художественную литературу перевожу с английского, немецкого и русского языков. Автор пяти книг («Школа семи деревень» – 1996 г., «Мираж» – 2000 г., «Темные ночи» – 2008 г., «Имя самого вора» – 2015 г., «Химера» – 2018 г.), многочисленных статей и переводов».

От автора.

Девятое место
Рассказ

Я проснулся среди ночи. Поезд идет. Слышно его монотонное тарахтение: так-тарак, так-тарак… Очень шумно. У нас в метро тоже шумно, разговор с сидящим рядом человеком не получается. Лучше сидеть и молчать. Если кто-нибудь звонит по мобильному телефону, я сразу говорю: «Алло, я еду на метро, здесь такой шум, ничего не слышно. Я перезвоню вам позже».

Я думал, так должно быть. Но, когда ездил в Германию, увидел другую картину: в вагонах шума почти нет. Но эта громадина движется с большой скоростью, ее сопровождают гул и свист. Внутри вагонов же тихо. А поезда у них какие! Локомотив похож на авиалайнер. Кабина машиниста чистая и аккуратная, как кабинет главврача частной больницы. Когда я впервые увидел это, просто обалдел; стоял как вкопанный и смотрел. Заметив меня, машинист смутился: мол, зачем этот чужак так смотрит?

Если смуглый человек в Европе ведет себя чуть-чуть не так, это сразу вызывает подозрения, не террорист ли он. А в Германии надо быть очень осторожным: там процветает исламофобия, ПЕГИДА не унимается. Немецкий машинист тоже подозревал что-то. Заметив это, я сразу понял, что попался. Чтобы рассеять его сомнение, я сказал: «Я впервые вижу такой локомотив. Очень красивый…» Молодой рыжий немец снисходительно улыбнулся. Инцидент был исчерпан, меня не задержали.

В наших вагонах много шума. Поэтому когда я еду на поезде ночью, плохо сплю, а после поездки голова болит. На этот раз тоже так получилось – проснулся среди ночи и не могу заснуть. Я еду в вагоне СВ. В купе нас двое: я и какая-то женщина; молодая – на вид лет тридцати пяти, очень симпатичная. Она спит напротив меня. Я ее не знаю, увидел только вчера вечером. Она стояла у входа вагона. Там были кондуктор и еще несколько человек. Кондуктор взял мой билет, повернул туда-сюда, посмотрел и сказал:

– Девятое. Займите свое место. Отправка будет через пять минут.

Я зашел в вагон. Нашел свое купе и место. Вещи положил под сиденье. Сел ближе к окну, раздвинув шторы, посмотрел на перрон. В это время у двери собралась целая толпа; это были те люди, которые толпились у входа в вагон: Один из них спросил, куда я еду. «Какое ему дело?» – подумал я недовольно. Но совершенно спокойно сказал, куда еду.

– Она тоже поедет с вами, – сказал тот же человек и показал на одну из двух женщин; это была та, которая спит напротив меня.

Бросив мимолетный взгляд на женщину, я сказал: «Очень хорошо». Вся толпа – человек пять-шесть – стояла у двери. Все смотрели на меня; кто-то с интересом, кто-то с улыбкой на лице. Наконец, пожелав счастливого пути, толпа удалилась. Эта женщина тоже ушла с ними, а вернулась, когда поезд тронулся с места.

Уже стемнело. Я включил свет. Освещение плохое. Наверху, у самого потолка, горит одна малюсенькая лампочка. В слабо освещенном купе напротив меня сидит чужая, совершенно незнакомая женщина. Ехать с такой дамой, конечно, радость. Надо было заводить разговор. Я спросил, куда она едет. Она назвала какое-то село одного из северо-западных районов Азербайджана.

– А вы живете в Баку? – спросил я.

– Да, я живу в Баку. Иногда езжу к своим родителям, родственникам. Те, которые меня сопровождали, тоже родственники.

Постепенно набирая скорость, поезд едет. Начался бой между колесами и рельсами. Перестрелка между воюющими сторонами усиливается: так-тарак, так-тарак; так, так, так, тарак-так… А мы в купе спокойно сидим и разговариваем. Иногда она, прервав разговор, встает, высунув голову из-за двери, смотрит в коридор. «Наверно, она кого-то ищет или ждет…» – говорю я про себя. Она опять встала. Но на этот раз просто вышла из купе и пошла в сторону главного входа вагона. А через две-три минуты вернулась. Следом за ней в купе зашла кондуктор (женщина лет пятидесяти), проверила наши билеты, уточнила, кто на какой станции будет выходить, а уходя, спросила:

– Чай пить будете?

Я в поезде чай не пью. Но в купе я не один.

– Вы хотите чаю? – спросил я у моей спутницы.

Нет, она не хочет. «И я не хочу», – как бы извиняясь, сказал я кондуктору. Кондуктор ушел, а мы продолжали наш разговор.

– В нашем селе живут в основном авары. Я сама аварка. Но, как ни странно, многие думают, что авары – это лезгины, – сказала женщина. На ее лице появилась улыбка, выражающая иронию и сожаление. – Это неправильно. Авары – тюрки.

Она окончила бывший АЗИ, работает в научно-производственном объединении. Грамотный человек. Я с интересом слушал ее. И надо же, вдруг она опять прервала свой рассказ, опять встала, опять высунула голову из-за двери… Не знаю почему, но на этот раз она пояснила, зачем так делает:

– Я кондуктору, вот этой женщине, сказала, чтобы она нашла мне другое место. Вроде обещает. Конечно, не даром: за это ей надо платить десять манатов. Я согласна. Но она почему-то долго тянет.

«Она не хочет ночевать здесь. С кондуктором ведет переговоры, ищет другое место. За это еще платить надо…» – подумал я. Но этот вопрос с ней не обсуждал. И так все ясно: молодая женщина не хочет ночевать в двухместном купе с чужим мужчиной. Потом кому что докажешь? Выключили свет, двери закрыли… Никто не поверит. Пожалуй, она права. Но это ее проблема, и она сама довольно-таки энергично взялась за дело.

Несмотря на щекотливость ситуации, мы все же продолжали нашу дружескую беседу. Мы уже два часа едем. Другие пассажиры легли спать. А мы не спим – сидим и разговариваем. «Было бы лучше, если бы мы до утра вот так сидели и разговаривали», – думал я про себя. Но ей ничего не сказал. Вдруг она опять встала и cказала:

– Уже поздно. Я пойду узнаю, нашла ли она место.

Я не хотел вмешиваться в это дело. Но вдруг неожиданно даже для себя сказал:

– А зачем это?.. Не надо. За это еще деньги платить… Зачем? Не надо. Ложитесь и спите здесь. Да…

Она молча смотрела на меня. Я говорил отрывисто. Выражался короткими предложениями, лексикон был ограничен, часто повторял: «Не надо. Зачем?» И все-таки с помощью этих «Не надо. Зачем?» я сумел переубедить ее. Она вернулась в купе и села. Мы молча смотрели друг другу в глаза. Мне стало стыдно, я отвел взгляд. После небольшой паузы она встала и стала стелить простыню. Я вышел из купе, чтобы она могла свободно работать.

Через десять минут я вернулся в купе. Выключив свет, накрывшись одеялом, она легла спать.

* * *

Я проснулся среди ночи. Молодая женщина в двухместном купе лежит спиной ко мне и спит. Сейчас ее зад выглядит больше. Вообще-то когда женщина спит на боку, ее зад кажется больше. Но это всего лишь иллюзия. На самом деле размеры всех частей тела остаются неизменными.

Лежа на боку, я смотрел на женщину, любовался ее красотой. А вдруг она проснется, повернувшись, увидит меня и наверняка скажет: «Зачем не спите? Зачем так смотрите? Но вы же обещали…» Мне стало совестно; повернулся на спину, глаза закрыл.

Хочу отключиться от реальности, все забыть, спать до утра. Не получается. А я не отступаюсь: глаза закрыл и не открываю. Иногда впадаю в какое-то туманное состояние. Но этот полусон продолжается недолго. Я опять просыпаюсь. Поезд едет и едет… Ночь не кончается.

Интересно, который час. Мои наручные часы лежат на раскладном столике. Женщина тоже что-то положила туда. Чтобы достать часы, я должен чуть-чуть привстать, протянуть руку в сторону женщины. Я правша, левой рукой орудую не очень-то умело. С другой стороны, ночь и в темноте непременно промахнусь, что-нибудь упадет со стола. Женщина проснется.

– Что за шум? Что вы делаете? – встревоженно спросит она. – Ну дайте же спать!

Очень трудно будет уверить ее в том, что у меня никакой черной мысли не было. Но все равно молчать тоже нельзя, и я скажу:

– Я хотел достать свои часы со стола. В темноте промахнулся, их уронил. Извините за беспокойство.

– Зачем вам часы? Даже без них понятно, что глубокая ночь, люди спят. Если вам не спится, лежите спокойно, дайте людям отдохнуть, – скажет женщина – и будет права.

* * *

Уже стало рассветать. Я открыл глаза. Повернув голову, посмотрел на женщину. Ее поза изменилась: повернувшись ко мне лицом, она лежит на правом боку. Лицо и шея открыты. Увидев ее в светлеющих сумерках, я поразился. Какая она красавица! И она ехала всю ночь со мной в двухместном купе, при выключенном свете и закрытых дверях спала рядом со мной. Если не считать то, что было до рассвета… Ведь было же… Вот так это было: я наконец-то перешел границы – залез под одеяло… Как ни странно, она не спала и, обняв меня, сказала: «Вы долго колебались… Зачем? Не надо было…» Да, так было. Но только мысленно. Если не считать этого, я не прикоснулся к ней, даже пальцем не тронул. Только смотрел и любовался. А теперь смотрю и восхищаюсь.

Она красиво спит. Дыхание ровное. Лицо выражает безмятежное спокойствие. Она абсолютно уверена, что никто не будет ее беспокоить: я обещал ей это. Зачем я это сделал? И зачем она довела меня до этого? Не грех ли это?

Таких случайностей не бывает. Мне просто повезло. Получилось так, что я ехал ночью в двухместном купе с очень красивой женщиной. Но прежде чем лечь спать, она заколдовала меня, и я твердо обещал не беспокоить ее, не приставать к ней. Не надо было… Зачем? Поезд едет. Колдунья красиво лежит, спокойно спит; ей нет дела до моих сожалений.

Мальчик без имени
Рассказ

– У тебя в роду есть диабетики? – спросила моя дочь, когда училась на третьем курсе мединститута.

– Точно не могу сказать, – немного подумав, сказал я.

Дочка с сожалением пожала плечами. Но в последующие дни она несколько раз повторяла этот вопрос. Я насторожился – наверно, она обнаружила какие-то признаки диабета у меня – и спросил:

– А зачем тебе это?

Выяснилось, что они, будущие врачи, уже проходили сахарный диабет, а дочка в учебнике читала, что эта болезнь передается в основном генетически – по наследству. Теперь она хочет знать, не грозит ли ей опасность с отцовской стороны.

Человек беспокоится, надо помочь. Я начал думать. Вспомнил, от чего умерли мои родители, бабушки и дедушки, их братья и сестры, кого я застал в живых. Подытожив все это, сказал:

– Я на девяносто пять процентов уверяю тебя, что в моем роду диабетиков не было. С другой стороны, я твой отец и мне уже за пятьдесят. А у меня сахара нет. Кстати, ты со своими вопросами меня насторожила, и я уже на работе ходил в медсанчасть, сдал кровь на анализ. Сахар в норме. Болезней у меня достаточно, но, слава Богу, сахарным диабетом не болею.

Дочка поблагодарила за исчерпывающий ответ. Я сам тоже был доволен, чувствовал прилив жизненной энергии. Но спустя несколько лет все изменилось. Это случилось в городке для беженцев, куда я ездил на похороны близкого родственника.

Все мои родственники – беженцы. Большинство из них живут где попало – на окраине какого-то села, в полуразрушенном здании колхозной фермы советских времен… А некоторые живут в городках для беженцев. Там условия жизни относительно лучше. Но в этих городках я чувствую себя неловко и часто говорю себе: «Это же настоящий лабиринт…» Да, действительно, городок для беженцев очень похож на лабиринт: все улицы, дома и их крыши, земельные участки, их планировка и размеры… буквально все, даже туалеты одинаковы. Я очень удивляюсь: при таком однообразии как беженцы ориентируются там?

В античные времена лабиринт использовали и в качестве тюрьмы для особо опасных преступников. Заключенных там не охраняли, потому что при всем желании все равно они не могли бы вырваться на свободу: это было невозможно. Итак, попав в лабиринт, эти несчастные люди оставались там до конца жизни.

Лабиринт – опасное место. Но надо было ездить туда. И я съездил. Там увидел своих односельчан, в том числе и родственников. Муж моей старшей тети тоже там был. По окончании похоронной церемонии этот мужик пригласил меня к себе домой, то есть в свою келью. Безусловно, он не знает моих правил: без серьезных причин в лабиринт нельзя ходить, там нельзя бездельничать и праздно шататься, больше положенного времени задерживаться тоже нельзя. Исходя из этих правил, я сказал:

– Сейчас у меня мало времени. Как-нибудь в другой раз…

Мужик обиделся и, не скрывая своего разочарования, сказал:

– Тетя сколько лет тебя не видит! Она знает, что ты приехал, и хотела тебя видеть. Но она больная, еле ходит. Очень просила меня передать тебе…

Я был тронут. Пришлось посетить их дом – энную келью лабиринта. Вид тети меня очень огорчил: когда-то цветущая женщина согнулась, стала похожа на букву «г», с костылем еле-еле ходила. Но ей нет семидесяти лет. У нее сахарный диабет в острой форме – а я думал, в моем роду нет диабетиков.

Через год тетя умерла. А спустя некоторое время умер младший дядя; у него тоже был диабет в острой форме. Я встревожился, опять заходил в медсанчасть, сдал кровь на анализ. Результат успокаивал: сахар в норме. Но одно дело лабораторные анализы, а другое дело факты. Я стал долго и тщательно анализировать этот вопрос, как шахматист анализирует отложенную партию.

У моих теток и дядей с материнской стороны есть диабет в острой форме. Они умирают, не дожив до семидесяти лет. Но их мать – моя бабушка – диабетом не болела; дожив до глубокой старости, она умерла от старческой немощи. И у моей матери диабета не было. Те родственники, которые умирают от сахарного диабета, они от другой ветви – от второго брака моей бабушки – и эту болезнь унаследовали от своих отцов. Анализ «отложенной партии» дал такие результаты. Но в этой партии одна фигура не поддается анализу – это мой старший дядя. По логике, он должен был умереть первым. Но он, будучи старше своих братьев и сестер, проводил их всех на тот свет, а сам продолжает жить; ему больше восьмидесяти лет. Меня это заинтересовало. Старший дядя стал предметом моих дум. Он не поселился в городке для беженцев, живет на окраине какого-то села Бардинского района. При первой возможности я расспрашивал людей, кто его знает и видит. Я хотел узнать, как он там.

– Нормально, – говорили люди. И казалось, вопрос исчерпан. Но я продолжал свой допрос:

– Не болеет?

– Нет, не болеет. Заядлый курильщик, но старик крепкий.

«Почему он не умирает? Диабет скосил его братьев и сестер, а он живет себе как ни в чем не бывало, и скоро ему девяносто лет», – говорил я про себя. Одновременно мне стало стыдно от этой мысли: это же некрасиво, даже грех. Но, несмотря на это, вопрос был очень интригующим, и я не мог об этом не думать.

Все же надо ехать к дяде. Вообще-то почему я до сих пор к нему не поехал? После того как началась оккупация и мои родные стали беженцами, я побывал у всех дядей и теток. Но к старшему дяде ни разу не приехал. Надо исправить эту ошибку. Правда, он угрюм, но человек положительный, провинциальный интеллигент – педагог, преподавал литературу в сельской школе. Пожалуй, надо найти время и поехать к нему. Конечно, будут упреки.

– Сколько лет я скиталец. Смотри, где я живу… А ты ни разу не заходил и не интересовался, как живет твой аксакал дядя… – скажет он.

– Да, вы правы. Но у русских есть поговорка: говорят, лучше поздно, чем никогда. Я тоже, хоть и поздно, хочу исправить свою ошибку, – скажу я. И по-моему, неплохо сказано. А тем временем он уже переменит тему.

– Ну принесите же чаю. – Дядя окликнет своих. Услышав обнадеживающий ответ, что чай заваривается, он из кармана вытащит пачку дешевых сигарет. А на этот раз, обращаясь ко мне, скажет:

– Ты не куришь? Нет? Ты молодец, русские поговорки знаешь и не куришь. А я в день две пачки курю.

– Две пачки! – с удивлением скажу я. – Это очень много.

– Конечно много. Но я привык к этому проклятому яду.

Да, я поеду к дяде. Вопрос уже решен. Но вдруг, совершенно неожиданно пришлось отменить этот план.

Я вспомнил… И все это было связано с одним воспоминанием.

Я часто думал о дяде и как-то вспомнил одну очень интересную историю, связанную с ним. Ее рассказывала мне, вернее не только мне одному, а всем своим детям, моя мама. Давно, в то время мне было десять лет. Мать рассказывала эту историю очень убедительно, а начиная со слов «я была большой девочкой и все видела своими глазами» словно заколдовывала меня, и мне казалось, что я сам тоже все это видел своими глазами. Но эта история будет непонятной человеку, если он не знает, что было до этого.

Дело в том, что когда родилась моя мама, ее отец погиб в результате несчастного случая. А через год ее мать вышла замуж вторично. Но по требованию нового мужа она не взяла с собой девочку – годовалого ребенка, а оставила ее на попечении своих сестер. Тетя – не мать. А тети этой девочки были не родные, и у каждой из этих двоюродных теток были свои родные дети. При такой обстановке бедной девочке было очень трудно: она все время плакала, ждала свою маму. А ее мама жила в другом месте, и ей было запрещено взять свою дочку к себе, в дом нового мужа. Вопрос был поставлен так жестко, что никто не осмеливался обсуждать его заново и вносить какие-либо изменения.

Между тем у бабушки родились дети от второго брака. Но они умирали, не дожив до трех месяцев. Муж и жена были в тревоге. Несмотря на это, бабушка успела забеременеть уже в четвертый раз. Всем было ясно, что и четвертого ребенка ждет такая же участь. Что делать? Как быть? Недолго думая муж и жена обратились к гадальщику.

Далеко от нашего села жил известный гадальщик. Они ездили к нему. Бабушка со слезами на глазах рассказывала гадальщику – пожилому и умному мужику, какое у нее горе: четыре года она замужем, родились трое детей, но все они умерли; в семье нет детей.

– Вы говорите, у вас детей нет, – сказал гадальщик. – А я здесь вижу, что у вас есть ребенок.

Я не могу сказать, как гадальщик определил, что у бабушки есть ребенок, и, говоря «я здесь вижу», что он имел в виду, куда в тот момент смотрел, что видел. Но он угадал точно. Бабушка покраснела, стала заикаться. А ее муж смущался.

– Чтобы я мог вам помочь, – сказал гадальщик, – вы должны сказать правду.

Бабушка вынуждена была рассказать и о маленькой девочке. Но при этом, говоря «мы решили оставить девочку у моих сестер», часть вины своего мужа она взяла на себя.

– Понятно, – сказал гадальщик. – Несчастье в вашем доме связано с этой девочкой. Вы очень жестоко поступили с ней. Годовалого ребенка оставили на попечении двоюродных теток. Они не уделяют ей должного внимания, скорее всего, никакого внимания не уделяют. Девочке очень трудно, она все время плачет, зовет свою маму. Ее плач дошел до самого Бога, Он разозлился и проклял вас. Вы с вашим мужем прокляты и попали в ад; переполнили чашу терпения, поэтому в ад попали не посмертно, а при жизни.

Бабушка горько заплакала. Ее муж, опустив голову, молча сидел. А гадальщик молча смотрел на них и наконец сказал:

– Я вижу, вы беременны. – Бабушка была на шестом месяце беременности, и не заметить это было невозможно. – Но, к сожалению, судьба этого ребенка будет такой же: по вашей вине он тоже проклят…

Бабушка не смогла совладать с собой и стала плакать громко. Ее муж встревожился.

– Слушай, хватит! – сказал он жене. – Опомнись, мы же при посторонних людях! Стыдно.

Бабушка затихла, стала плакать беззвучно.

– А как нам быть? – после некоторой паузы спросил ее муж у гадальщика.

А гадальщик молча сидел и качал головой, и это означало «я не могу ответить на этот вопрос».

– Очень сложный вопрос, – наконец-то сказал гадальщик. – Для начала мать должна взять девочку к себе. Пусть ребенок живет рядом с матерью и радуется. Вы оба должны быть очень внимательны к ней. Бог всемогущ: все видит, все знает; он непременно заметит и перемену в вашей семье.

* * *

Вернувшись домой, мать сразу же девочку взяла к себе; она то и дело обнимала ее, целовала, говорила ласковые слова. Отчим тоже с ней был очень ласков. Какая радость! Девочка перестала плакать, она была счастлива. А через три месяца у ее матери родился четвертый ребенок от второго брака; это был красивый здоровый мальчик. Но жаль, что он умрет через три месяца. Мальчику даже имя не давали. Мать кормила его грудью и плакала. Девочка спрашивала:

– Мама, почему ты плачешь? – Она так говорила и сама тоже плакала. А ее вопрос остался безответным.

В этом доме все покрыто мраком; это не место для человеческого жилья, это ад. К вечеру муж тоже возвращается в ад. Однажды муж сказал жене: – Как ты думаешь, может, еще раз съездить к гадальщику? – Ты так думаешь? – сказала жена. – А почему нет?

– Да?

– Да…

– Я не против. Но пусть исполнится сороковой день с рождения ребенка. Подождем еще одну неделю, потом поговорим.

Через неделю муж и жена съездили к гадальщику. Очень рано встали, чтобы успеть к вечеру вернуться домой. Девочку и мальчика без имени – зачем ему имя? – взяли с собой.

* * *

Гадальщик сразу догадался: родители хотят спасти ребенка. Они знают, что это невозможно, но все равно хотят что-то изменить. Мать умоляет, просит о помощи. Люди в отчаянии. Гадальщик очень хочет им помочь, но это невозможно. Но, как ни странно, гадальщик тоже начал думать: он ломает голову, ищет выход из безвыходного положения.

Уже полдень. Гости и семейство гадальщика сидят за столом. Они пьют чай. И кушать можно – стол накрыт, все есть: сыр, каймак, мед, разные фрукты, соленые огурцы, помидоры, лаваш, тандыр-чурек… Гости голодны, а еда застревает в горле. Девочка взяла кусочек сыра, положила в лаваш, потом откусила – ой, как вкусно! Но как только увидела мрачное лицо матери, аппетит сразу пропал – ей уже не хотелось кушать, она хотела плакать. Несчастные люди превратили в ад и очаг гадальщика. Чтобы успокоить их, трудно найти подходящие слова. Излучая мрак, как демоны, молча сидят муж и жена. Мрак сгущается. В такой обстановке нельзя кушать: еда, как яд, может отравить человека.

Трапеза закончилась. Гости скоро уедут. Пока женщины о чем-то говорят, шушукаются, гадальщик вместе с гостем выходит во двор. Человек живет в достатке. У него есть и небольшой сад, а там такие деревья! На какое-то время забывая все, мужики говорят по-хозяйски.

– Видите, какие яблоки! – сказал гадальщик. – В нашем селе, даже в соседних селах ни у кого таких яблок нет.

Мужики отошли от дома, их голоса уже никто не услышит. Но все равно гадальщик говорит шепотом. А гость, затаив дыхание, внимательно слушает.

– О нашем разговоре никто не должен знать, – сказал гадальщик. – Вы все это видели во сне. Вам приснилось, понятно?

– Да, понятно, – сказал гость.

– Так вот, никому ничего не объясняя, молча делайте то, что я вам сказал.

– Хорошо, – сказал гость.

* * *

Дальше что было, девочка видела своими глазами. И спустя много лет рассказывала нам – своим детям. Было зимнее время, мы толпились вокруг теплой печи. Вот тогда мать подробно рассказывала об этом. Свой рассказ она начала словами: «Я была большой девочкой и все видела своими глазами» – в то время ей было пять лет.

– Резали скотину. Принесли весы. Ребенка – вот этого, моего младшего брата – положили на одну чашу весов, а на другую чашу стали класть мясо скотины до тех пор, пока те не уравновесились. Мясо завернули в простыни. Потом несколько человек, плача и рыдая, ходили на кладбище с этим мясом. Завернутое в простыни мясо положили в маленькую могилу и засыпали землей. А потом домой вернулись. В тот же день мальчику дали имя. – Моя мама рассказывала нам то, что сама видела своими глазами. В результате этой инсценировки смерти малыша мой старший дядя был спасен. Люди отчаялись, не знали, что делать; дошли до того, что стали играть с огнем: обвели вокруг пальца Азраиля – ангела смерти.

После старшего дяди у бабушки родились четверо детей от второго брака. Дожив до семидесяти лет, все они умерли от сахарного диабета. Среди них старший дядя стоит особняком. Он человек особый: был зачат в аду, родился в особых условиях и должен был умереть трехмесячным малышом. Но в результате «спецоперации» был спасен и до сих пор живет, скоро ему девяносто лет. Ни одна болезнь, даже сахарный диабет в острой форме, ему не опасна. Потому что в его «жизненно важных документах» неразбериха. По «документам» он якобы умер в детстве…

Вообще-то какое мое дело, кому сколько лет, кто чем болеет и кто кого перехитрил? В такие дела нельзя вмешиваться: это очень опасно. И я постараюсь забыть то, что слышал в детстве; об этом не буду даже думать.

Ольга Бахарева

«Родилась 31 марта 1981 год в поселке Колышлей Пензенской области. Поэзия и проза позволяет мне точно выразить свои чувства, мысли и эмоции. Кандидат Интернационального Союза писателей. Имею два диплома ИСП «За творческую индивидуальность».

От автора.

Капкан жизни

Афганистан, девяносто первый год. Роман Измайлов, лет двадцати, проходил службу в седьмой роте. Он был весьма красивым парнем, с голубыми как небо глазами, с определенными сухими чертами лица. Ростом выше среднего атлетического телосложения. Волосы светлые.

Ему оставалось служить всего две недели. За годы службы парень стал совсем другим человеком, у которого жизнь в суровых условиях изменила мировоззрение: Роман теперь четко чувствовал грань дозволенного и не так доверял незнакомым людям, как раньше, когда он был совсем мальчишкой. С каждым днем истощалось его терпение. Не хотел вступать в спор с другими солдатами: боялся, что его спровоцируют на драку и, не дай Бог, еще придется остаться здесь.

Шла последняя неделя августа. Стояла палящая жара, солнце так и жгло. Острые вершины раскаленных гор казалось тоже изнемогали от зноя. Там за горизонтом, где кусочек земли сливался с облаками, великий могучий караван гор тонул в безмятежном небе, словно тем самым спасаясь от жары.

Седьмая рота в полном составе осела в густой чаще небольшого леса, недалеко от высоких глубоких пещер, в которых обычно скрывались враги. Всего в роте находилось пятнадцать военнослужащих. Сегодня, двадцать пятого числа, вместо однообразия и скуки в составе явно царило оживление: утром, к девяти часам, ждали новобранцев из десяти человек. Роман не раз видел испуганные глаза новичков. Он понимал: не все из них попали в горячую точку по собственной воле. Старший сержант предупредил накануне вечером, после тренировок: завтра на разведку пойдут двое – один новобранец, а другой солдат, заканчивающий службу. Измайлов знал: сержант выберет его. Он не раз уже ходил в горячую точку. Однажды чуть не попал в плен, чудом спасся – накрыв себя плащом глубокой темной ночью.

Рано утром, когда только что стало светать, солдат уже был готов и ждал своего напарника. Немного погодя он пришел в сопровождении сержанта. Парень – полная противоположность Роману, восемнадцать лет. Напарника звали Дима, фамилия у него была Байкулов. Как и многие новички, худощавого телосложения, с худыми и правильными чертами лица, с темными волнистыми волосами. Светло-карие глаза, усталые от бессонницы и волнения, выражали испуг и грусть. Рост новобранца ничем не отличался от роста Измайлова. Одеты бойцы были в утепленные костюмы цвета хаки, как, впрочем, и все солдаты.

Старший сержант лет тридцати пяти, ростом чуть ниже среднего, с круглым жирным лицом, с полными губами, с маленькими серыми глазками, в которых постоянно виднелся страх за себя и своих солдат. Ходов Вадим Вадимович был доброжелательным, сдержанным, по натуре человеком, умел рисковать и ради жизни своих подопечных и ради своей Родины. Он, как русский мужик, не мог упустить шанс взять врага живьем, проявив при этом максимум терпения, осторожности и выдержки.

Вот и сейчас он стоял перед отважным, закаленным Измайловым, которого он искренне уважал как хорошего бойца с железной волей, любил его, как преданного друга. Он был для него больше единомышленником, чем просто солдатом. Закурив не спеша сигарету, сержант пристально посмотрел Роману в глаза, подвел к нему скованного от напряжения и холода Байкулова, сказав им:

– Это будет самая сложная и опасная разведка. Вы должны будете узнать, сколько человек в засаде. Сколько у них оружия? Самое главное, – сказал Вадим Вадимович, – количество и месторасположение бойцов, чтобы потом можно было составить план нашей атаки. Все ясно? Вопросы есть?

– У меня нет, товарищ сержант, – твердо ответил Роман.

– У меня тоже, товарищ сержант, – тихо ответил Дмитрий.

– Ну вот и хорошо. Тогда, пожалуй, в путь. Учтите: мы пойдем за вами, если будет стрельба, то пошлешь его, – сказал Ходов, глядя на Байкулова.

– Смотрите! Будьте осторожны, – проговорил Ходов, докуривая сигарету.

– Так точно, Вадим Вадимович, – произнес Роман.

– Ни пуха, ни пера, – тихо сказал Ходов. А потом подумал: «А вернутся ли? Буду надеяться, что живы останутся! Хотя эти твари немало ребят уложили!» – думал он, возвращаясь в роту.

Солдаты тем временем уже скрылись в чаще леса, идя по тропинке, которая вела в гору, в которой их ждало еще много неизвестного, таящего в себе мало хорошего. Бойцы шли молча, рассматривая мокрую от утренней росы траву. Каждый думал о своем.

Вот и кончился лес. Перед ними раскинулась широкая, заваленная камнями длинная дорога, ведущая через пещеру в тыл врага. Ребята прошли половина пути, вдруг что-то черное мелькнуло на дороге. «Неужели опередили?!» – подумал Роман. Дав спутнику знак замедлить шаг, тихонько, медленно приблизился к черному пятну, увидел двух сплетшихся друг с другом черных, как смола, спящих змей. Роман облегченно вздохнул и шепотом позвал напарника:

– Да не бойся, Дим, это всего лишь змеи.

Дмитрий не спеша направился к Роману споткнулся нечаянно, задев ногой камушек, который скатился на тропинку. В этот момент одна из змей зашевелилась, повернув голову в сторону шума.

– А может, прибьем их? – дрожа от страха, тихо проговорил новобранец.

– Да зачем? Пусть живут, они нас не трогают, – с дрожью в голосе прошептал Роман.

Не отрывая от шипящего клубка напряженного взгляда, Измайлов машинально нашел в кармане куртки горсть шоколадных конфет: угостили новобранцы. «Змеи любят сладкое», – промелькнуло у него в голове, стал быстро развертывать лакомство, медленно дрожащей рукой положил гостинцы на большой камень со змеями. Они окончательно проснулись: чужой запах и еле слышный шум и шепот отогнали прочь легкую дремоту. Попутчики еще немного постояли. От страха сковало все тело. Наконец недовольное шипение змей прекратилось.

Бойцы пошли дальше. Пройдя несколько шагов, недалеко от пещеры вдруг услышали три мощных выстрела! Солдаты остановились «Следят, гады», – подумал Дима. Отойдя с напарником чуть назад, скрывшись за громадными грудами камней, сели на корточки, сидели минуту, глядя друг на друга, тяжело дыша. В воздухе повис один короткий выстрел, затем еще несколько пуль пролетело у каждого над головой, с двух сторон. Байкулов глянул на Измайлова и в его глазах прочел вопрос. «Мы в плену?! А может, как-нибудь скроемся? И тайком успеем к своим проскочить незамеченными?» – кричали глаза новобранца. Измайлов молча выдержал испуганный взгляд. Прошептал:

– Я пойду с тобой! Слишком опасно возвращаться одному! Иди за мной медленно, старайся в горах ползти, если камни мелкие. В густых кустарниках иди ближе к лесу!

– Понял.

Солдаты отправились в обратный путь той же дорогой. Новобранец с раздражением думал: «В первый раз надо же так круто попасть!» Они двигались осторожно и тихо, смотря под ноги, чтобы не споткнуться: малейший шорох будет стоить жизни. Дойдя до места, где три часа назад случайно встретили и угостили змей, ребята остановились, снова присели на корточки передохнуть и решить, куда дальше лучше держать путь.

Измайлов вдруг почувствовал, как что-то живое и теплое прижалось к его ногам. «Паук», – подумал он, вставая, ощутил – что-то со страшной силой связало ноги! «Паук», – опять подумал и посмотрел вниз – и у него перехватило дыхание! В глазах, потемневших от ужаса, стоял страх! Те самые две змеи, которых он угостил, спасаясь от ядовитого укуса. Они быстро связали парня, как канатом, своими гладкими гибкими телами. Байкулов с изумлением и удивлением наблюдал за своим недавнем спутником. Он в последний раз с отчаянием посмотрел на него, а потом тихонько, все еще оглядываясь, вышел из небольшой пещеры, в которой находился «пленник», и осторожно направился вперед.

Роман стоял уже несколько часов. Сколько именно? Он не мог знать, овладевший им ужас был так велик, что стер границы времени и реальности. От солдата сейчас остался, пожалуй, только один сжатый комок! Даже глаза сделались неживые и неподвижные, как у покойника. Осколки разных мыслей лихорадочно, словно короткие молнии, мелькали в голове! «Какая глупая нелепая смерть! – мысль словно пуля пронзила его. – Лучше бы убили!» Напряжение и неподвижность лишали его сил. В этот миг сознание на какое-то время вернулось к нему. Он начал молиться. Сначала про себя, а потом шепотом, чтобы хоть как-то размять мышцы лица, повторял молитву «Отче наш». Постепенно спокойствие вернулось к нему. Он успокаивал себе тем, что все-таки жив. Солдат слышал только ласковое тихое шипение своих захватчиц и стук замирающего сердца. Время от времени раздавалась стрельба, но пленник не слышал ее, ему казалось, выстрелы – быстрый стук его сердца.

Новобранец с трудом преодолел половину сложного пути. Ему в данный момент было особенно страшно: он полз среди редких кустарников и мелких камушков, не сумевших спрятать его от метких злых пуль врагов. В мозгу эхом бешеного сердца как молоток стучала мысль: «Господи! Хоть бы пронесло!» Он почти прошел весь путь, осталось только в лес проскочить быстро и незаметно. Дима присел, притаился в кустах, на тропинке, ведущей в лес, отдышался немного. «Заметить не должны! Это очень густой участок, – успокоил он самого себя. – Кажется пронесло! Я живой!» Он не успел встать на ноги: резкая боль стрелой пронзила молодое тело. Сзади раздался еще один негромкий выстрел, похожий на хлопок, окончательно разорвав его на части. Он не чувствовал ног. «За что, Господи?! Я даже не жил! Я ничего не успел!» – последняя мысль Байкулова так и осталась незаконченной: огромная серая бездна почти поглотила его, но он пока еще был жив. Солдат держался из последних сил! В сознание жила слабая надежда на то, что, может быть, он все-таки прорвется! Его сочтут мертвым и не добьют! Дай-то Бог! Дмитрий почти поверил в свою счастливую звезду… Мощный короткий выстрел разорвал натянутую глухую тишину и потушил счастливую звезду новобранца.

Наконец-то пленник почувствовал: хватка ослабла, обитатели горячего песка спустились вниз. Пещера, в которой находился заложник, была небольшой, с обоих сторон проем, от него исходил мерцающий яркий свет. Измайлов с тупой болью во всем теле опустил голову. Его захватчицы стояли перед ним, как перед героем, и кланялись, слегка наклоняя головы вперед, тем самым благодаря за угощение. «Может, это все страшный сон?!» – спросил он самого себя. Обитатели гор и пещер опустились вниз и быстро поползли к выходу, обгоняя друг друга. Роман какое-то время постоял, желая убедиться, что действительно свободен и жив. Поднял ружье и рюкзак, пошел, по-иному рассуждая о смысле жизни и о себе самом. Бывший заложник осознавал и понимал, что плен, в который ему довелось попасть, кроме боли, ужаса и страха открыл для него новое незнакомое ранее ощущение: солдат теперь человек. Знал и чувствовал Роман, какие тяжелые моральные и физические испытания перенес, чтобы по-настоящему оценить каждый миг своей жизни.

Был уже поздний вечер, когда считавшийся убитым солдат вернулся в роту. Все, слушая рассказ «убитого», молчали.

– Повезло же тебе, парень, – тихо промолвил сержант.

– Я шел впереди. Был уже полдень. Часть батальона послал вперед. Двадцать человек взяли. Мне доложили о том, что Байкулов лежит убитым на дороге. Ком подступил у меня к горлу, но надо было сходить посмотреть. – На усталые глаза сержанта навернулись слезы, когда увидел он окровавленное тело.

– Была такая боль! Такая грусть, что у приветствующих душа разрывалась от жгучей боли на части! Жаль мальчишку, совсем не служил, – закончил свою печальную историю сержант, нервно докуривая сигарету.

Стояла глубокая темная ночь, когда Роман лег спать, но заснуть так и не мог: мысль, терзавшая его, лишила его сна. «Меня бы могло не быть, как Байкулова!» – подумал он, засыпая.

Утром Измайлов в зеркале увидел свои седые волосы и почувствовал, как он повзрослел.

Колышлей, август 2005 г.

По дороге домой
Рассказ

Июль, две тысячи десятый год. В Поволжье наступило долгожданное лето. В Пензе стояла аномальная жара. Город, раскинувшийся на просторах реки Суры, изнемогал от зноя. Мегаполис, как навозный жук, живет и дышит по своим законам, быстрым, стремительным и жестоким. Пенза не исключение. Разноцветная толпа прохожих на тротуарах, шныряющих туда-сюда, была похожа на муравейник.

Сергей приехал из Кузнецка в Пензу недавно – три года назад. Путь по карьерной лестнице был долог и тернист. Связей у него не было, богатых родственников тоже, приходилось парню рассчитывать только на себя.

Мать Вера Ивановна и отец Николай Семенович всю жизнь проработали на заводе. Тут в начале девяностых, когда Сергею исполнилось десять лет, грянула перестройка. Завод закрыли. Денег на хлеб не хватало, не говоря уже о карманных расходах. Парень по натуре заводила. Обладал волей и харизмой. Умел, как говорится, «сколотить команду». Не любил спиртное. Да и от наркотиков держался подальше. Хватило отцовской пьянки, горьких слез матери, бесконечных скандалов. Учился хорошо. Участвовал в КВН, в соревнованиях по боксу. Неоднократно становился чемпионом области. Не раз ему предлагали сделать спортивную карьеру, но Сергей отказывался. Он не собирался посвятить свою жизнь большому спорту.

Однажды дома во время очередной разборки одним ударом свалил отца на пол.

– Еще раз мать тронешь – шею сверну!

С тех пор отец орал на мать, но кулаки не распускал – боялся Сережкиной руки.

Был у Сергея друг, одноклассник. Грошев Ванька. Носил рыжую шевелюру до плеч. Был хорошо сложен. Лицо усыпано веснушками. Сын «нового русского». Мать Маргарита Васильевна работала в банке. Отец Петр Петрович оставил военную службу, взял в долг у друзей и открыл сеть магазинов одежды в Кузнецке. Через полгода денежки потекли. Жить как-то легче стало. Но сладкая жизнь через пять лет закончилась.

Конкуренция в то время на рынке была огромная. Вскоре прибыль упала на треть. Пришлось экономить на всем. Сергей видел, в чем проблема, но ждал удобного случая. Спустя месяц шанс выпал. Ванька после очередной дискотеки в ночном клубе с больной с похмелья головой открыл старому другу душу. Отец серьезно болен. Рак желудка. Вот-вот умрет. Бизнес кому оставить?

У Грошева одна страсть – компьютеры, казино и девушки. Да, наркота в городе процветала. Новая форма развлечений, молодежного досуга. Как уж тут Ваньке устоять! Не до магазина ему было.

В последний год учебы в школе, кроме подготовки к экзаменам, Шилов работал в магазине. Покупал модные вещи для молодежи – известных марок, накручивал в два раза цену и продавал. Он умел не только находить нужных людей, но и убеждать их. Магазин процветал. Ванька подсчитывал прибыль, от всей души благодарил старого преданного друга, похоронив отца, пытался вернуться к нормальной жизни.

Приятная внешность и высокий рост удачно скрывали его возраст. Окружающие давали парню лет восемнадцать – двадцать. Девушки преследовали его повсюду. Он дарил им короткую любовь. Спорить с телом трудно: кровь в жилах бушевала, гормоны брали свое.

После измены Иры в одиннадцатом классе не верил в любовь с первого взгляда. Одна из самых красивых девушек школы выбрала парня из более состоятельной семьи. Удар по самолюбию был равносилен шоковой терапии. Сидя на крыше десятиэтажного небоскреба, глотая капли горьких соленых слез, пришел к выводу: жизнь все-таки прекрасна несмотря ни на что! Любовь в обществе воспринимается иначе, чем раньше. Вместо конфетно-букетных отношений пришли толстые кошельки, рестораны, различные заграничные туры.

Серьезных отношений не строил. Где жить-то? В квартире с отцом- алкоголиком? Это не жизнь.

Кроме финансовой независимости юноша приобретал опыт. С первого раза поступил в вуз в Пензе по специальности «менеджмент». Ванька пошел учиться на программиста, но свободная, полная развлечений и соблазнов жизнь большого города, быстро захлестнула Грошева, и через год он по неуспеваемости покинул стены института. Сидел у матери на шее, пока «белая смерть» не привела его на скамью подсудимых на десять лет. Он не только употреблял опий и гашиш, но и распространял, на чем и попался.

В студенческие годы неспокойная, бурная жизнь общаги обошла Шилова стороной. Работая у друга в магазине, накопил приличную сумму денег. Это позволило ему снять квартиру сроком на пять лет. Схоронить отца – умер от цирроза печени. Сделать ремонт у матери в квартире.

Удачно стажировался в одной крупной коммерческой фирме. Закончив с красным дипломом вуз, пришел туда работать, сначала младшим менеджером, постепенно дослужился до менеджера старшего звена. Если хочешь выжить в джунглях большого города, играй по правилам. Вот Сергей и играл по правилам общества. Работал, помогал матери, развлекался с друзьями. Имидж и статус обязывал иметь любовницу. Он ее нашел. Познакомились на кооперативе. Утонченная, с модельной внешностью блондинка с зелеными глазами сразу приглянулась ему. Два месяца они встречались. Потом стали жить вместе в квартире Шилова. Со стороны Марина и Сергей выглядели идеальной парой. Оба занимали высокооплачиваемые должности, (Марина работала дизайнером интерьера), делали карьеру, официально оформлять отношения не спешили. Еще успеем.

Но эта была не любовь, а скорее привязанность друг к другу. Большая взаимная любовь? А кому она сейчас нужна? Это была придуманная любовь. Боясь, что Марина своими расспросами докопается до истины, Сергей допоздна задерживался в офисе.

У водителя был тяжелый день. Командировка, на которую он претендовал, досталась другому сотруднику. Сергей надеялся получить поддержку у Марины, с которой жил полгода. Марина ушла от него: не в силах больше терпеть его круглосуточную занятость на работе.

Вечером, в понедельник, в шестом часу, к супермаркету подъехал черный «Мерседес». Водитель вышел из салона автомобиля и направился в магазин. Минут через пятнадцать авто менеджера коммерческой фирмы стало объектом внимания прохожих. Толпа зевак моментально разрасталась. Возле машины лежал труп кошки черно-белой масти. Как бедняжка оказалась под колесами железного коня? Увы, это теперь было неважно. Серый кот, жалобно мяукая, оглядывался по сторонам.

Спустя какое-то время начал аккуратно массировать лапками сердце любимой. Надежда таяла, как мороженое под теплыми лучами солнца! Кот Васька, роняя крупные слезы, несколько раз слегка, укусил ее за шею. Может быть, Маша просто крепко спит?! Когда он понял, что она мертва, свернулся клубочком, лег рядом, положив на остановившее сердечко мордочку, залитую слезами. Больше не бегать с Машкой наперегонки, не гонять голубей, не половить воробушков. Не попить из одной миски теплого парного молока!

– Это надо же! Жалко беднягу! Прямо как в песне «Лебединая верность»! – прошептала одна женщина.

Вернулся владелец авто. Картина, представшая перед глазами, сильно потрясла Шилова. С трудом сдерживая вдруг внезапно нахлынувшие слезы, подумал: «Как же я так мог? Задавить кошку?» – сел в машину и уехал.

Толпа, оставляя позади эхо голосов, постепенно расходилась. У каждого были свои дела. Только Васька, не обращая никакого внимания на ночную жизнь города, дремал до зари на трупе Машки, пытаясь оживить ее своим горячим дыханием.

Рано утром дворник, мужчина лет пятидесяти, убирал улицу. Небрежно и брезгливо поднял труп кошки, запихнул в мешок. Пополнил им большой груз мусора. Васька шипел на него, вцепился когтями в руку мужчине, оставляя ссадины на кисти руки.

– Да пошел ты! – прошептал дворник. Швырнул его на тротуар.

Мусорщик загрузил мусор и повез на окраину города сжигать. Васька бежал вслед за КАМАЗом, пока хватало сил, до места назначения. Когда труп Машки бросили в огонь, кинулся за ней.

– Ух ты! Какой верный! А люди сейчас так могут любить?! – тихо сказал мужчина самому себе, почесывая затылок.

Наталья Петровна одинокая женщина, лет шестидесяти, пенсионерка. Всю жизнь проработала на заводе во вредных условиях. Дети с внуками давно разъехались и лишь изредка навещали старушку. Женщина долго ждала Ваську и Машку – и молока полную миску налила, и мясо отварила, и «Вискас» насыпала, и не дождалась, уснула на старом скрипучем диване. Через неделю соседка принесла Натальи Петровне двоих пушистых котят. Они скрасили угнетающее одиночество доброй старушки.

В тот злополучный вечер Сергей вернулся в шикарную квартиру и впервые за все время дал полную волю слезам, упав на пол. Летняя ночь разделила с ним горькие минуты одиночества.

Второе рождение
Повесть

Давно это было.

Декабрь тысяча девятьсот девяностый год. Мне девять лет, детдом.

Нас было шесть человек. По воле судьбы или по воле Божьей, кто как понимает, мы были вырваны из теплой, уютной среды. По наставлению невропатологов и озабоченных родственников первого сентября приехали в город Н… в Пензенской области. В школу-интернат, с родителями в первый класс. Лена Нестерова, Мещерякова Олеся и я. Носили на себе клеймо «домашние». Отношение со стороны детдомовцев – Канищевой Алены, Клячкиной Иры и Шабалкиной Анны носило враждебный характер. Их бросили родители по своим каким-то причинам. Самый важный аргумент: «Не смогу воспитать этого ребенка! Я совсем одна! Кто мне поможет?!» Хотя лично у меня до сих пор не укладывается в голове: «КАК МОЖНО БРОСИТЬ НА ПРОИЗВОЛ СУДЬБЫ РЕБЕНКА, КОТОРОГО ТЫ НОСИЛА ПОД СЕРДЦЕМ?!» Простите, мамы! Не понимаю!

Комната, в которой нам довелось жить, была довольно большой и светлой, чем-то похожей на больничную палату. Находилась на первом этаже, в первом отделении. Два огромных окна смотрели в наш яблоневый сад. В ясную погоду на сером пыльном стекле танцевали солнечные блики, а в проливной дождь капли через трещины стекали на подоконник.

Мрачность темно-голубых стен, грязь окон скрывали красивые цветы в горшочках. Маленькие и большие, они стояли по пять-шесть штук. Днем радовали глаз, а ночью под микроскопом детского воображения, превращались в чудовище наподобие Крюгера. Серебряный свет луны предавал некую таинственность ночным обитателям нашей комнаты. Мы, покрытые потом, укрывались одеялом, тряслись от ужаса и страха до тех пор, пока не засыпали.

Напротив окон, отделенные тремя кроватями, размещались ниши (шкафы, сделанные в стене) с правой и с левой стороны. В середине комнаты – входная дверь, покрытая белой краской. Перед ней стол и небольшое зеркало, прибитое к стене. Между коек темно-коричневые тумбочки. Деревянный скрипучий пол с облупившийся краской дополнял не совсем комфортный интерьер казенного дома.

По семейным обстоятельствам меня привезли после первого сентября. Хорошие кровати у стен и посередине комнаты уже были заняты. Пустовала одна кровать у окна, с левой стороны, на нее меня и положили. Ночью холодный ветер проскальзывал в узкие щели, дул мне в спину. Даже неподъемное казенное одеяло не всегда спасало от сквозняков.

Алену привез родной брат, не помню, как его звали. Жила она в Омской области, в селе Быструха. Алена и Ира Клячкина старались держаться с нами на равных: помогали убирать постель первое время, успокаивали, когда от тоски мы плакали день и ночь. Нам, «домашним», по-своему было жаль их. Когда объявляли отбой, мы делились гостинцами с девочками, раздавая их в темноте. В наши окна падал бледный свет луны, рассеивая тьму ночи.

Анька сразу дала понять, кто здесь правит балом! Даже своих она шпыняла из-за дружбы с нами. Могла отлупить, наорать, закрыть в «нише». Весь этот кошмар прекращался в двух случаях: при приходе воспитателей, а еще лучше, когда староста успокаивалась. У нее просыпалась совесть, она просила прощения. Тишина и спокойствие воцарялись в комнате номер семь. Но жить так осталось недолго.

Уходил с Земли еще один день. Ничего особенного в этот день не произошло. Было спокойно и тихо. Наконец-то можно было залезть под одеяло, накрыться с головой и подумать о своем: о приближавшихся новогодних каникулах, о любимой бабушке, о ее вкусных, душистых пирожках, о маме, с которой все-таки виделась иногда. Как стук дятла, голову долбила мысль: «Господи! Зачем я здесь?!» Постель мне служила своеобразным коконом, в котором я пряталась от надоевшей суеты.

– Оль, подай мне тапочки!

Писклявый голос «старшей» прервал нить мыслей. «Да пошла ты!» – ответила ей мысленно. И снова о своем: «Да, мамочка. Неужели такой судьбы ты для меня хотела? Конечно же, нет! Просто привыкла слушать людей в белых халатах». Резкий толчок в бок вернул меня к реальности. Ира Клячкина тихо прошептала:

– Оль, сделай так, как она просит! Не отстанет!

Я молчала.

«Умру, но не подам!» – думала я.

– Клячкина! Ты чего там шепчешь?!

Соседку как ветром сдуло.

– Оля, последний раз тебя прошу! Подай мои любимые тапочки! По-жа-луйс-та!

Сжимая волю в кулак, негромко ответила:

– Подать тебе тапочки?! Любимые?! Я не лакей! Лакеи жили в восемнадцатом веке!

В воздухе повисла гробовая тишина. Тело помимо моей воли сжалось. Староста подлетела к кровати, отбросила одеяло, вцепилась в меня. Это были не руки – это были железные клещи! Я цеплялась, упиралась, но они силой стащили с теплой кровати на ледяной пол.

– Кто позволит ей подняться, ляжет рядом!

В Доме малютки инстинкт самосохранения подсказал Шабалкиной: чтобы выжить, необходимо прогибаться под каждого. Воспитатели доверяли ей детей. Следить за выполнением распорядка дня входило в обязанности старосты. И порядок этот Анька поддерживала исходя из своих принципов. Особенно ее забавляли, так сказать, «домашние» дети. Именно их сирота лепила под себя. Ей нравилось, когда ее боялись. Она ощущала сладкий вкус власти. К ним у нее был иной подход. К быту «домашние детки», как она выражалась, не приученные. Например, во время уборки комнаты могла специально разлить грязную воду. Наливала в таз чистой воды, следила, как мы стираем пыль с подоконников и поливаем цветы. Говоря при этом: «Изнежились под мамином крылышком! Как без мамы-то жить будете? Вы на меня, пожалуйста, дорогие мои, не обижайтесь. Я вас к будущему готовлю!» Мы жили словно под дулом пистолета!

А была ли в ней частичка доброты? Да. Все-таки была. Но не такая доброта, которая свойственна обычным людям. Если играешь по ее правилам, она будет доброй. Могла разделить с нами последний кусочек черствого черного хлеба. Иногда мы голодали. И грызли по ночам сухари, украденные из столовой. Игрок, игравший не по ее правилам, никогда не был для нее своим!

Анька молча вернулась на свою кровать, села и начала качаться вперед-назад на кровати. Привычка, оставшаяся после дома малютки. Всегда спасала ее от нервного срыва. За громкий плач можно было получить подзатыльник. А если будешь реветь во весь голос, ночь в ледяной ванной тебе обеспечена. А качаться, выплескивая весь негатив, можно: за это не били. Староста плакала. Только тишина и собственная тень от луны видели ее слезы – следы от невысказанных слов. Она никогда не показывала их. Считала слезы «мокрым делом». Проявлением слабости. Эти слезы, словно капли дождя по стеклу, катились по щекам. Она не била соседку по комнате. Просто не могла допустить, чтобы ее маленький мирок, построенный с большим трудом, в одночасье рухнул.

Она не думала, что перегнет палку. Если соседка умрет, то ей придется очень даже несладко. Она не собиралась бить бедную девочку. Просто хотела поставить на место. И доигралась. Я раздражала своей стойкостью. Был во мне, как сейчас говорят, внутренний стержень, которой невозможно было выбить ничем. Это и бесило, злило и не давало спокойно жить. А кто она? Сирота. Мать? Где-то есть. Она ее никогда не видела. А отец? Она о нем никогда не слышала.

Шабалкина качалась не только когда ей плохо, но и когда смотрели телевизор. Мы чаще всего, усевшись кучкой на холодном полу, смотрели очередную серию мексиканской новеллы – сначала «Богатые тоже плачут», а затем «Просто Марии». Анька всегда садилась на мягкий стул. Он стоял у окна почти рядом с «ящиком». Никто из детей не садился на ее «трон»: истерика старосты лишала нас просмотра.

А видеть до тошноты надоевшие, облупившиеся стены комнат никому не хотелось.

Во время просмотра телевизора мы ненадолго отвлекались от жестокой реальности. По мановению волшебной палочки переносились в яркий красочный мир киногероев, плакали и радовались вместе с ними. Анька, спасаясь от действительности, уходила в построенный собственными силами мир. Качалась сначала медленно, затем все быстрее до тех пор, пока не заканчивалась очередная серия «мыльной оперы».

Один раз Нина Ивановна, воспитатель со стажем, одинокая пожилая женщина лет пятидесяти, решила взять сиротку на выходные к себе погостить. Жила она в небольшой уютной двухкомнатной квартирке на первом этаже десятиэтажного небоскреба.

Гостья ощущала себя не в своей тарелке в домашней уютной обстановке. С открытым ртом и широко распахнутыми глазами бродила Анька из комнаты в комнату, делая новые и неожиданные открытия для себя. Объектом ее внимания были, на первый взгляд казалось, привычные для нас вещи. Кастрюльки на газовой плите, мягкие и чистые ковры. И главное – тишина. Было жутко дико!