Kitobni o'qish: «Жизнь трех клоунов. Воспоминания трио Фрателлини, записанные Пьером Мариелем»

© Табачникова Н.Е., составление, редакция, комментарии, предисловие, 2025

© Полунин С., предисловие, 2025

© Издательская группа «Альма Матер», оригинал-макет, оформление, 2025

© Издательство «Альма Матер», 2025

* * *

Пространство смеха

Сначала был смех. Он рождался спонтанно и овладевал живыми существами помимо их воли. И сила его всегда была безмерна.

Мы смеемся, сами не зная почему: иногда от веселости, иногда – от страха, иногда – над шуткой, иногда – над сущим пустяком или явной глупостью.

Мы смеемся, потому что смеется сосед, потому что щекотно, потому что «смешинка в рот попала»… Мы смеемся, и смех продлевает нам жизнь, может излечить от болезни, а может и убить…

Мы хохочем или улыбаемся и каким-то необыкновенным образом попадаем в иное измерение, в «мир наизнанку», живущий по своим законам, почитающий своих богов и восхваляющий своих жрецов, мир со своими ритуалами и праздниками.

Люди с глубокой древности пытались разгадать тайну смеха, его механизмы, причины его возникновения, силу и характер его воздействия; пытались понять, что же он такое, куда он нас способен завезти и как им управлять.

Эта серия книг – наше совместное с вами путешествие в пространство смеха. Через века и традиции, через страны и культуры, через чащи философских изысканий и лабиринты психологии, стройные эстетические системы и карнавальные бесчинства.

В этом путешествии нам суждено повстречать великих смехачей: шутов, скоморохов, ярмарочных дедов и клоунов; смеющихся богов и трикстеров; кикимор, что могут защекотать до смерти, и сатиров, пляшущих на праздниках Диониса.

Но главное – мы попытаемся узнать, как можно проникнуть в это пространство, где находится и каким золотым ключиком отпирается дверь в мир, наполненный солнечным светом смеха.

А теперь о книге

Однажды мне сказали, что я не мим, а клоун. Я не знал, как на это реагировать, потому что та клоунада, которую я видел в цирке, мне не нравилась. Но миф о великой клоунаде прошлого витал в цирковом закулисье, я все же решился заглянуть в мир старой клоунады, и этот мир меня покорил. Я попал в другое измерение, где живут иные создания – яркие, звонкие, бесшабашные… Оказалось, что традиционная линия клоунады ведет к другой реальности, в пространство безудержной фантазии. Я стал изучать его героев и кумиров, и первыми на моем пути появились они – братья Фрателлини. Те самые Фрателлини, что покоряли сердца зрителей европейских столиц и в России.

Наверное, большего успеха клоуны на арене цирка не знали никогда. Фрателлини были кумирами, их успех был триумфальным, публика создала им славу великих артистов, театр «Комеди франсез» принял их в свою труппу, преклоняясь перед их высочайшим мастерством. В их грим-уборной толпились все мыслимые и немыслимые знаменитости, но жизнь их, как жизнь многих гениев, не всегда была простой и приятной.

Книга, которую вы держите в руках, расскажет вам об этой жизни в ярких красках воспоминаний самих клоунов и в свидетельствах очевидцев. Вы окажетесь не просто свидетелями, но и соучастниками этой на первый взгляд хаотичной и наполненной приключениями и курьезами жизни. Но между строк, в ее многоточиях и паузах прочитывается и тягостный труд, и боль, и лишения.

Книга «Жизнь трех клоунов» была издана впервые во Франции в 1923 году, затем в Германии в 1926-м и в России в 1927-м. В нашем издании воспроизведены иллюстрации к французскому изданию и предисловие великого режиссера Жака Копо. Мы постарались пояснить читателю цирковую и общественную жизни того времени, без понимания которых трудно уловить все нюансы происходящего. Но, увы, не все, ведь цирковая жизнь того времени была очень бурной, а летописцев у нее было явно недостаточно, и потому многие имена и факты канули в безвестность.

Итак, добро пожаловать в цирковую кибитку, в которой трясутся по ухабам европейских и российских дорог три великих клоуна – Франсуа, Поль и Альбер Фрателлини!

Слава Полунин

Наташа Табачникова

Жизнь трех клоунов

Альбер Фрателлини

Франсуа Фрателлини

Поль Фрателлини

Предисловие

Дорогие друзья!

Было это вчера вечером. Я вернулся из отпуска, только-только начала восстанавливаться моя связь с Парижем. И вот мой друг, с которым мы имели удовольствие ужинать, приглашает меня сходить в театр. Тут же отзываюсь: «Скорее, в Медрано!»

После двух месяцев отсутствия я хотел увидеть именно вас. Буквально нуждался в этом и пришел на знакомую арену, чтобы вновь лицезреть: Франсуа с шевелюрой танцора, изящными руками и пронизывающими белую маску глазками, которые управляют толпой; дядюшку Поля – не знаю почему, но я зову его дядюшкой, наверное, из-за той нежности, с которой он относится к детям; и Альбера, индонезийского божка.

С той поры, как я знаю вас, я с особым чувством вхожу в это полное запахов и чудес логово, которое вы зовете своим обиталищем. Оно сродни чердакам моего детства, на которых громоздились вещи ненужные и поломанные, но неизменно укреплявшие мое художественное воображение. Как часто я видел вас в светотени этой лавки чародеев. Видел, как медленно, легкой, но уверенной рукой каллиграфа, вычерчивается полумесяц бровей. Видел вас полуодетыми, среди детей и посетителей: под звуки мандолины (которую рассеянно ласкал кто-то из вас) лились воспоминания, или с коллегами по цеху обсуждались технические нюансы, при этом даже самые почтенные из них беседовали с вами с большим уважением. Но прекраснее всего вы в те мгновения, когда уже покидаете сцену, и пот струится ручьями, и вы так мило по-братски перебраниваетесь на своем родном языке из-за того, что та или иная шутка (lazzo!) не удалась или какое-то движение было сделано не так и не к месту.

Так вот, в последний раз, когда я оказался в ваших угодьях, Поль сказал: «А у нас для вас сюрприз. Мы собираемся издать мемуары, а вам предстоит снабдить их небольшим предисловием». Вот уж и правда сюрприз, и приятный! Но, друзья мои, эти мемуары, к которым я пишу предисловие, я их еще не читал и потому говорить о них не могу. А говорить хочу только о вас, о том, что про вас знаю, про мою дружбу с вами тремя.

Я люблю вас и уважаю, ибо вы служите в меру данного вам гения одной из старейших в мире традиций. Храбро, просто и чрезвычайно искусно вы занимаетесь тем, чем занимался ваш отец и чему вы будете учить ваших детей. Ведь ваше ремесло вы любите больше всего на свете и не можете без него жить. За это вы заслужили редкую и высокую награду – всенародную любовь. Вас знает весь Париж! Когда вы выходите на сцену, мужчины, дамы, юноши, барышни, дети – все, кто в этот вечер заполнил террасы Медрано, тут же с теплотой принимают все, что бы вы ни делали. Они становятся одним целым. Они больше не судят друг друга, не грешат друг на друга. Их душа – с вами, в этой залитой светом окружности, озаряющей всякое ваше движение. Франсуа, Поль, Альбер, это ли не счастье? И несколько раз я видел у вас в глазах слезы.

Храните, храните со всею скромностью такое отношение к работе. Пусть успех никогда не заберет вашей красоты. И всегда оставайтесь вместе, втроем. Да владычествует ваш триумвират! Три великих актера, умеющие работать вместе, способны разыграть драму самóй Вселенной. При этом продолжайте оставаться клоунами, наследниками великой комедии дель арте. И в наше время вы уже имеете большое влияние. Но вам доступно еще большее, только не отказывайтесь от своего пути. Число подражателей будет расти. Но вас всегда отличают две неповторимые особенности: чистота стиля и особое благородство.

Говоря о «чистоте стиля», я разумею ваше техническое и даже мышечное мастерство, при помощи которого вы выражаете чувства так искренне и так спонтанно. «Благородство» же сквозит во всем, что вы делаете – оно в вашей невинной природе. В прошлые эпохи – Античности, Средневековья, Возрождения – это качество было отличительной чертой породистого комедианта, который, несмотря на все гримасы и сальные шуточки, сохранял человеческое достоинство. В таком смысле благородным был Шекспир… А приходилось ли вам слышать эпитафию шуту, которую написал наш французский поэт Клеман Маро?

 
Здесь, в тесноте глухой могилы,
Лежит Жан Сэр, забавник милый.
Шла радость по пятам за ним,
Он за игру был всеми чтим.
Костей и кеглей не любитель,
Прелестных фарсов исполнитель,
Не знал соперников в них он,
В народе славой был взнесен…
Короче: вот он в полном зале,
В рубашке, воротник засален,
Сияя носом, лбом, щекой, —
Их густо он покрыл мукой, —
В чепце ребячьем, беспечальный,
В высокой шляпе триумфальной,
Из перьев каплуна султан;
Ему в наряде том был дан
Дар прелести, хоть простоватой,
Но смехом брызжущей, богатой,
И зрители под райской кущей,
Клянусь, не рассмеются пуще¹.
 

Дорогие друзья, я прошу прощения, что в начале этой книги привожу надгробный текст. Но ведь он прекрасен, и он достоин вас. Не для печалей и скорбей он здесь поставлен. Вы – в зените жизни и славы. Вот и ваши мемуары выходят в свет. Я ясно вижу, как, работая над ними, вы не раз смешаете смех со слезой. За ваше спиной – столько радостных дней. Но расскажите вашим детям, молодежи и всем-всем, сколько пота и тревог нужно, чтобы стоять на подмостках смеха, на которых принял свою кончину великий Мольер.

Жак Копо

8 октября 1923 г.

Введение

Удивительная вещь – автобиографии: занимательные не слишком придерживаются правды, а добросовестные бывают порядком скучноваты. Когда человек с темпераментом Бенвенуто Челлини описывает историю своей жизни², то эта замечательная повесть приключений художника не совпадает во многих отрывках с действительной жизнью: стоило только Бенвенуто взяться за перо, как ему показалось, что он действительно прошел тот жизненный путь, который взялся изобразить. Многие детали появились на свет лишь во время писания. Но все равно – быль или небылица: на этих страницах Челлини живет лучше, величественнее и красочнее, чем это было в действительности.

Лучшие автобиографии – это те, в которых темперамент пишущего возносит его над самим собой. Но лишь очень немногие из них могут удовлетворить этому требованию. Человек, проживший богатую и разнообразную жизнь, совершенно не в состоянии изобразить ее на бумаге. Пишущий не возвышает переживаний, он принижает их. Эти жизнеописания дают массу исторического и историко-культурного материала, но не дают образа духовной жизни.

В наши дни снова стало модным писать и читать воспоминания. Сотни людей, имена которых по той или иной причине стали известны обществу, почувствовали призвание к составлению мемуаров; некоторых побуждали к этому друзья или издатели. Будущие историки с восторгом будут приветствовать такое обилие материала. Более того, за автобиографиями обращались к людям, прожившим исключительно интересную жизнь, но совершенно неспособным написать двух связных фраз.

Это роды с помощью щипцов, но иной ребенок, несмотря на тяжелые роды, вырастает здоровым. Я хорошо помню, как появилась «автобиография» старика Гагенбека³. Сообразительный издатель понял, что жизнеописание человека, имя которого как создателя новой профессии облетело весь мир, должно иметь крупный успех на книжном рынке. Нужны были бесконечные переговоры, чтобы убедить старика историю своей жизни написать? Нет! Диктовать? Нет! И даже не рассказать! Все это было бы невозможно для молчаливого гамбуржца. Лишь «дать вытянуть ее из себя» – это единственное подходящее выражение. Издатель пригласил дельного журналиста, который, завязав сношения с дедушкой Гагенбеком, не выпускал его, вытаскивая из него все, что мог, беседовал с ним ежедневно, спрашивал, спрашивал, спрашивал без конца, а его секретарша в это время записывала без разбора каждое слово. Так тяжелым трудом создавалась страница за страницей, возникало событие за событием, которые, в конце концов приведенные в порядок, составили «автобиографию», каковой они, в сущности, и были. Но работа стоила того: жизнеописание Гагенбека имело успех, на который рассчитывал издатель.

Но создание книги Гагенбека – это детская игра по сравнению с работой, проделанной для появления на свет истории «Трех Фрателлини». Это три человека, но с самого детства, на протяжении пятидесяти лет, они составляют одно целое, ведут жизнь единую и все же в некоторых чертах различную. К тому же человек, записавший эту историю – Пьер Мариель, парижанин, не понимающий ни слова по-итальянски. Три клоуна, как и все артисты, говорят с грехом пополам на доброй дюжине языков, но между собой беседуют на родном тосканском наречии. Представьте себе на минуту это положение. Место действия – грим-уборная Фрателлини в парижском цирке Медрано⁴, сверху донизу увешанная самыми причудливыми костюмами, инструментами и реквизитом. Время действия: вчера, сегодня, завтра, послезавтра – ежедневно – с восьми до одиннадцати. В одиннадцать часов их выход, а эти три часа они гримируются и одеваются. Действующие лица: три брата Фрателлини, писатель Мариель и художник Эдуар Эльцингр⁵; кроме того, в качестве статистов иногда трое, а иногда и семеро детей Фрателлини – это зависит от требований сегодняшнего выхода, – и всегда целый ряд других артистов, журналистов и друзей. В этой дикой суматохе едва схваченная нить разговора неизбежно рвется. Постоянные перерывы из-за прихода нового посетителя, из-за потерянного носа или настройки инструмента. В этом шуме часто не слышишь собственных слов. К тому же это три человека, умеющие при случае рассказать анекдот или какой-нибудь эпизод, но неспособные к эпической связности повествования; люди, своеобразное развитие которых больше отличается от обычного образования европейца, чем цивилизованный берлинец от дикаря. Люди, выросшие в интернациональной цыганской атмосфере, чуждой всем неприобщенным к миру скоморохов, а особенно парижанину, для которого весь свет сосредоточился на его городе и который не выходит, да и не желает выходить из-под своего стеклянного колпака. Само собой разумеется, что такому человеку, как раз и явившемуся «пером Фрателлини», было особенно трудно вжиться в мир трех клоунов. Это легко заметить: Мариель чрезвычайно выпукло описывает деятельность Фрателлини в Париже и особенно в цирке Медрано на Монмартре, но становится неуверенным, рисуя их скитания по России, Скандинавии, Испании, Германии и Англии.

Не столько внешне, сколько внутренне язык Фрателлини отличается от языка их «пера» – Мариеля. Он сам понимает это и достаточно честен, чтобы лишь в редких случаях говорить от их имени, ведя большую часть повествования в третьем лице. Более того, он уверен, что, несмотря на свой добросовестный труд, не изучил достаточно точно эти феномены и обращается поэтому к тем своим друзьям, которые знают и любят трех клоунов не меньше его, с просьбой о помощи; благодаря этому мы находим во французском издании вначале три больших предисловия, а в конце – более или менее остроумные замечания доброго десятка известных актеров и писателей. К сожалению, этот большой парад ни в какой мере не приближает нас к Фрателлини. Издатель Мариель допустил здесь большую ошибку: если он сам и не решил до конца свою трудную задачу, то все же подошел к ней значительно ближе, чем кто-либо из его друзей.

* * *

В начале XX века всюду пытались воскресить commedia dell’arte⁶. Замечательное стремление, возникшее без всякой взаимной связи одновременно в Париже, Берлине и Будапеште, Петербурге, Копенгагене и Вене, в Риме и Мюнхене. Бледные Пьеро и напудренные Коломбины заняли заметные места во всех кабаре Монмартра и в кочующих театрах, в Императорском русском балете и в опере, в драме и в кукольном театре. Да! И это еще не все: каждый лирический поэт, каждый новеллист жонглировал ими. Теперь почти что ничего не осталось от этого увлечения. Лишь Ферруччо Бузони⁷ сумел вложить новый дух и культуру современности в старые маски.

Я хорошо помню ночь, которую я провел с ним в венском кабаре задолго до того, как он написал своего «Арлекина». На сцене разыгрывали венскую арлекинаду – мило, трогательно, слащаво и очень театрально. Маэстро Ферруччо медленно поднял свой бокал, любуясь сверкающей игрой света в крепком искристом бургундском.

– Все это пробовали, но никто не сумел, – сказал он. – Не хватает традиций.

Медленно, тремя глотками, осушил он свой бокал, поставил его и провел рукой по длинным волосам.

– Это нельзя постичь умом, – продолжал он, – это надо прочувствовать. Прочувствовать и потом тщательно проработать. Знаете, кто дойдет до этого когда-нибудь? Цирковой клоун!

Бузони ошибся; нашелся человек, который все же постиг это умом: это был он сам. В самом деле, в его крови жили старинные предания, и, поняв всеми глубинами своего существа дух commedia dell’arte, он в то же время и прочувствовал его всеми нервами своего художественного мастерства. Но все же он оказался хорошим пророком: в это самое время медленно, очень медленно, с колоссальным напряжением сил в триединстве Фрателлини рождалась commedia dell’arte современности. Конечно, это происходило не столь сознательно, как у Бузони, ведь Фрателлини были настолько же необразованы, насколько универсально образован был Бузони. Но некоторые точки соприкосновения между ними наблюдались. Прежде всего традиции тосканской крови были столь же живы в великом композиторе, как и в трех клоунах, и что еще важнее – и тот и другие в своем отношении к миру были так абсолютно интернациональны, как очень немногие люди нашего времени. Гений Бузони был приобщен по меньшей мере к трем культурам: немецкой, итальянской и французской; четвертая – испанская – тоже не была чужда ему. Он был знаком и с большой английской культурой, но она не была ему близка, лишь в некоторых проявлениях она была ему симпатична. Другими словами, Бузони был немцем высшей культуры, в такой же мере был он итальянцем, французом и испанцем. Но никогда он не был англичанином и тем более американцем. Его интернациональность выражалась не в том, что он стоял над расами, – он скорее был соединением немца с итальянцем. Он чувствовал и переживал, как немец, но с той же силой мог чувствовать, как француз. К тому же он жадными глотками пил из источников славянской, восточной и азиатской культур и воспринимал их умом и сердцем. Это был великий, единственный в своем роде человек, и все же всю жизнь он оставался большим ребенком.

Это было третье, что сближало маэстро Ферруччо и Фрателлини, которые тоже всегда оставались детьми. Их щитовидные железы обладали завидной долговечностью, – сказали бы господа профессора школы Штейнаха⁸ и этим не разъяснили бы ничего.

Интернациональность Бузони и Фрателлини была, разумеется, совершенно различной. У первого – всеобъемлющая жадность гения, духовный рост, обусловленный общением с выдающимися умами современности, сознательное культурное переживание музыки, литературы и изобразительных искусств. Конечно, ничего подобного нельзя сказать о трех клоунах. Вряд ли кто-либо из них прочел хорошую книгу или любовался хорошей картиной. Музыка – о да! – ведь каждый из них играет на полудюжине инструментов, и они достигли в этом во всяком случае ремесленной виртуозности. Кроме того, каждый вечер слушают они цирковую музыку, посещают при случае кафе и музыкальные собрания и, может быть, в редкие свободные вечера даже и настоящие концерты. Но что это могло им дать? У них ведь не было общения с людьми, которые могли бы просветить их; их беседы никогда не выходили из рамок ежедневной работы, семейных дел и событий дня. Только профессия, познакомившая их с самыми разнообразными странами, на аренах которых они наблюдали публику различнейших народов, и постоянные встречи с массой товарищей по работе, принадлежащих к различнейшим расам, сделали их интернациональными. Но вместе с тем, несмотря на умение болтать на всех языках, они как люди остались истинными итальянцами и даже вернее – детьми Тосканы; интернациональными были лишь их образ жизни и профессия клоунов. Все же три одинаковых корня и у клоунов, и у маэстро Ферруччо дали возможность старому стволу commedia dell’arte пустить новые почки и дать богатые плоды. Эти корни – итальянская кровь, интернациональность и детская душа.

Но как различны их плоды! Бузони подарил нам «Турандот» и «Арлекина» – два восхитительных золотых яблока, чистый блеск которых будет сиять еще долго после его смерти. Благороднейшее блюдо для гурманов культуры. Плоды, которые дали Фрателлини, – сочные красные яблоки крестьянского сада; на момент освежающее блюдо, быстро поглощаемое и быстро забываемое.

Очень жаль, что маэстро Бузони не имел случая увидеть Фрателлини; он с наслаждением вкусил бы от их терпкого плода.

* * *

Фрателлини – клоуны – и только клоуны. Я даже сомневаюсь, чтобы они когда-нибудь слышали о commedia dell’arte. Они никогда не соприкасались с подобными вопросами, более того, случай захотел, чтобы они, с самых пеленок неразрывно связанные с цирком, никогда не выступали в своей родной Италии. И все же они – наследники commedia dell’arte, они наполнили ее духом современности и Европы. Содержание их сцен (а они длятся час, иногда и более) выражается главным образом в пантомиме; разговорные сцены они проводят на языке той страны, в которой они выступают. Эти сцены обнаруживают такую чистоту стиля, которую мы в наше время не найдем нигде – ни в драме, ни в опере, ни в балете, и уж конечно, ни в фильме; исключение могут, пожалуй, составить лишь танцы андалузских цыганок.

Эта поразительная чистота стиля основывается главным образом на совершенстве техники и особенно на изумительном подчинении всех нервов и мускулов служению свободным и действительно переживаемым движениям и ощущениям. Фрателлини владеют своим телом как инструментом. Они наездники, акробаты, танцоры, партерные гимнасты, музыканты, борцы, прыгуны; они владеют всеми жанрами цирка. Это дает им возможность быть лучшими клоунами мира. К тому же они обладают редким даром gentillesse – естественной, свежей любезности, они умеют одним жестом, одним словом, одним ударом в турецкий барабан создавать связь с публикой.

Хороший клоун дает карикатуру на человека, но надо быть очень опытным художником, чтобы быть действительно хорошим карикатуристом. Фрателлини делают еще больше: они пародируют самих себя, они играют своим остроумием, как Дионисий⁹ своей головой. Они никогда не ходят прямо, всегда под углом к своей идее – как конь на шахматной доске; они переворачивают логику; невозможное они делают осязаемой действительностью.

Фрателлини покоряют публику моментально – в Москве и в Париже, в Берлине и в Мадриде, в Стокгольме и в Лондоне. Их сцены одинаковы повсюду, но все же в них всегда есть неуловимое различие. Они приносят на арену только общие контуры. Лишь на самой арене вырастает импровизационная комедия, которая и создает непосредственную связь с публикой. Это самое удивительное взаимодействие, которое я когда-либо видел. Клоуны и публика являются и медиумами, и гипнотизерами одновременно. Это происходит одинаково бессознательно у обеих сторон. Фрателлини с сомнамбулистической уверенностью чувствуют, что одни нюансы сегодняшней публикой приняты не будут, а другие произведут особенно сильное воздействие. Они подают зрителю свое основное блюдо, но сдабривают его такими приправами, которые придутся особенно по вкусу сегодняшней публике.

Это кажется абсурдом, ведь публика состоит всегда из самых разнообразных элементов. Человек, сидящий на скамейке рядом со мной, не имеет никаких интересов, соприкасающихся с моими, а я не имею ни малейшего представления о душе дамы, которая сидит там в ложе. Все это так, и все же Фрателлини с наивной уверенностью ребенка находят тон, созвучный каждой душе.

Люди сидят в амфитеатре – все эти люди когда-то были детьми. И Фрателлини – сами дети – умеют на час обратить всех снова в детей, играть с ними, как играют с детьми, и сломанное петушиное перо становится тогда предводителем индейцев, а мусорное ведро – стреляющей пушкой. Я вижу в клоунах совершенно иное, чем то, что представляется моему соседу, и каждый из нас переживает это по-своему. Но есть для нас нечто общее – это фантастика детской игры, бессознательно превращающаяся в действительность.

Это сказочный мир для одного, страшный гротеск для другого. Из самого простого, из повседневной обыденности вырастает дикая фантастика. Вот, например, сцена фотографирования: Альбера хотят сфотографировать, Франсуа устанавливает аппарат, Поль рядом с ним приготовляет магний: это делается медленно, с постоянными перерывами и задержками; вдруг загорается магний, взрыв – и бедный Поль взлетает в воздух. Взорванный, он исчезает в дыму. Оба оставшихся брата в ужасе; и вот начинается дождь: падает рука, нога, голова, наконец туловище. Они собирают брата по кускам, складывают все на носилки. Начинается траурная процессия с воем и причитаниями. И вдруг мертвый, разорванный Поль оказывается среди них и, причитая больше всех, идет за своим собственным трупом.

Это лишь одна из сцен, а их ведь больше сотни. К тому же еще – пародийные танцы, музыкальные безделушки, всевозможные гротески и интермедии. В них чувствуется иногда чисто шекспировский тон, иногда они напоминают Андреаса Грифиуса¹⁰ или Сервантеса, а иногда, довольно редко, и Мольера. Но в какой-то момент это снова Чарли Чаплин, Литтл Тич¹¹ и Билли Сандей¹².

И все же постоянно в их игре проходит какая-то гофмановская нить: фигуры в стиле барокко из «Сеньора Формика» и «Принцессы Брамбиллы»¹³ в тысяче разнообразных воплощений – то в приятной грациозности, то в ночном кошмаре, то в неуклюжей мужицкой хитрости, то в шутовской фантазии. Пульчинелла и Панталоне, Арлекин и Фракассо, Скарамуш и Бригелла¹⁴ вновь оживают в них, но подчас в них оживают Петрушка и Касперль¹⁵, Санчо Панса и Дон-Кихот.

Это сommedia dell‘arte, но такая, как она представлялась Э.Т.А. Гофману или, по крайней мере, такая, какой она представлялась бы ему в наши дни.

Три Фрателлини являются совершенством в своей области. Фильм, граммофон и радио в поразительно короткий срок привели во всем мире истинное искусство, в особенности изобразительное, к ужасному падению. Поэтому мы должны быть бесконечно благодарны, когда в каком-нибудь уголке находим немного настоящего, выдержанного, стильного искусства. Очень характерно для нашего времени, что для этого мы должны пойти в цирк и смотреть там трех клоунов!

Г. Г. Эверс

1924 г.

Часть первая

I. Дома

Я не хочу применять к клоунам известное сравнение с альбатросом, таким величественным в облаках и таким жалким, беспомощным на палубе корабля; их жизнь гораздо проще.

Разумеется, переживания, радости и горести Фрателлини значительно богаче переживаний среднего человека, но мы не должны забывать, что они артисты и к тому же итальянцы.

То, что можно сказать об их частной жизни, неприменимо к большинству клоунов. Прошлое Фрателлини, до того как они после заключения мира надолго осели на Монмартре, резко отличается от теперешнего их образа жизни.

Что было раньше? Они были похожи на всех скитающихся по белу свету. Бесконечные странствия по железным и проселочным дорогам, неопрятное однообразие комнат отеля, вернее, дешевых постоялых дворов, неведомое завтра, забытое вчера. Это было существование на грани нормальной жизни. Это была дикая скачка, напоминавшая фаустовскую скачку на шабаше. Цель – обманчивая иллюзия, поощряемая дьяволом жажда славы, любовь к неизвестному, неизведанному, выражаясь словами Виктора Гюго.

Теперь каждый из братьев Фрателлини имеет свой уютный дом. Они навсегда отказались от странствий по дорогам мира и, приходя домой, становятся мирными обывателями, наслаждающимися своим домашним очагом. Такая перемена в образе жизни составляет среди цирковых артистов редкое исключение и очень наглядно показывает, насколько неопределенно социальное положение клоуна; прыжок с арены в повседневность страшнее, чем компромисс между общепринятым и индивидуальным вкусами.

Все трое живут близко от цирка Медрано. В них настолько развиты родственные чувства, что они редко покидают друг друга, и их десять детей воспитываются вместе как родные братья и сестры.

* * *

Поль живет в Пассаже des Elysée des beaux Arts с женой и пятью детьми. Вот что он рассказывает о своей женитьбе:

Моя жена – дочь известного конькобежца Ридера; она получила воспитание на своей родине, в Англии, в частной школе, и ее родители надеялись, что она порвет с традиционной в их семье цирковой карьерой. Через несколько дней после окончания школы она зашла к отцу за кулисы одного лондонского цирка, в котором я тоже работал. Она бросилась в мои объятия (разумеется, в переносном смысле!), едва лишь меня заметила; мы поженились и воспитываем теперь изрядное количество детей: Виктора и Регину, на которых я возлагаю большие надежды, и маленьких – Виолетту, Тоску и Эммануила, которые уже выступали в небольших цирковых представлениях. Старшие – Виктор, Регина и Тоска – дебютировали недавно в акробатическом номере и имели большой успех. Эммануил танцует шимми¹⁶. Ему всего пять лет, но в нем уже ясно чувствуется влечение к комическому жанру. Он вертится и изгибается, соблюдая ритм, и мы не сомневаемся, что в нем очень скоро обнаружится в той или иной форме унаследованный от отца талант.

У Поля все стены и витрины, как и у его братьев, загромождены подношениями; этот серебряный барабан преподнес директор; там лежит подарок почитательницы; вот картина, вывезенная из России, так же как и та статуэтка; по поводу каждой из этих безделушек один из братьев может рассказать анекдот, припомнить какую-нибудь трогательную сцену или комический случай, и нередко их вид пробуждает горькое сожаление о прошлом – тяжелом, но более интересном и пестром, чем настоящее.

Поль обладает одной страстью: она, правда, не опасна, но все окружающие знают ее тиранию – он любит книги. Делая покупки наугад, на набережной¹⁷ и в книжных магазинах, он составил очень недурную коллекцию книг по вопросам цирка и театра. Даже бросив беглый взгляд на его библиотеку, увидишь изумительное богатство цирковой литературы, и не проходит недели, чтобы его собрание не пополнялось несколькими новыми томами.

* * *

У Франсуа был превосходный завтрак; его подкупающая сердечность и элегантность выделяются в домашней обстановке гораздо ярче, чем в цирке.

Его жена, угощающая нас с очаровательной любезностью, бывшая наездница, дочь цирка. Она достигла большой известности, выступая под своей девичьей фамилией – Жанна Пере, но теперь она всецело посвятила себя заботам о воспитании четырех сыновей: Анри, Альбера, Поля и Франсуа, уже теперь обнаруживающих большие способности как в акробатике, так и во всех других искусствах, требующих ловкости.

В семье Франсуа любимое домашнее развлечение – музыка и танцы. И он сам, и его дети прекрасно владеют различными инструментами; достаточно один раз посмотреть его танго, чтобы убедиться, что он замечательный танцор. В 1900 году он получил на состязании в Зимнем цирке первый приз за кэк-уок¹⁸. Почти всегда, когда заходишь к Франсуа, встречаешь у него кого-либо из братьев или других артистов, и меня всегда поражало то впечатление спокойной уверенности, которую наблюдаешь в этих встречах; они красноречивее всяких слов доказывают, что находишься среди людей, взаимная дружба которых неоднократно испытана.

* * *

И, наконец, Альбер… Он живет на Монмартре со своей женой, урожденной Амалией ди Пальма, тоже бывшей артисткой, с дочерью Луизой – грациозной танцовщицей и хорошей музыкантшей, с шурином Адольфом и приемным сыном Робером. К этой трогательной истории усыновления мы еще вернемся впоследствии.

У Альбера прекрасное легкое белое вино превращает самый сумрачный день в чудное весеннее утро.

Какая громадная разница между Альбером на арене и в жизни! Первый – потешный шут, завладевший запасом комизма всего мира, второй – прекрасный товарищ, остроумный собеседник, ясно излагающий свои мысли, умеющий завязать свободную беседу при первом же знакомстве; жена является ему в этом прекрасной помощницей.

* * *

Когда я как-то застал наших трех друзей вместе, я спросил, как проводят они свои дни. Профессия клоуна – это не синекура, она оставляет немного свободного времени. Фрателлини никогда не имели случая получить отпуск – им неведомы каникулы. Этим они платят за свою славу, это объясняет и ту усталость, которую нередко они испытывают в конце некоторых, более обычного наполненных работой недель.

И все же нужно опять выступать…

Фрателлини встают в десять часов утра, но уже в семь часов их будят дети, собирающиеся в школу. Они поднимают возню и крик, которые не могут, конечно, сравниться с обычным для цирка шумом, но все же не дают возможности спать.

С семи до десяти – легкая дремота. Потом они одеваются и в одиннадцать часов уже репетируют или тренируются в цирке. После школы дети идут к родителям и работают с ними от половины двенадцатого до часа, чтобы затем, после легкого завтрака, отправиться опять на уроки. Обучение в манеже начинается в возрасте пяти или шести лет и не дает детям много досуга – дети арены работают вдвое больше, чем их товарищи и сверстники.

В два или в три часа родители идут обедать, и если дневного представления нет, они свободны до вечера. Это время они проводят каждый по своему вкусу. Обычно они домашний очаг предпочитают всем развлечениям. Но изредка все же ходят в театр или кино. Поль проводит время, которое остается свободным от возни с книгами, с удочкой в руках, кроме того, все три семьи имеют прекрасные фонографы, вокруг которых они сидят часами.

Когда близится вечер, Фрателлини съедают легкий ужин и между половиной девятого и девятью встречаются в своей уборной. С девяти до десяти они приводят в порядок реквизит. В антракте помещение наполняется друзьями и поклонниками. В одиннадцать часов они выходят на арену.

Они играют, потом разгримировываются, переодеваются, обмениваясь все время впечатлениями о вечере; так проходит время до половины первого или до часу. Честно заслужили они свой короткий ночной отдых.

Это обычное распределение дня. Три раза в неделю в цирке устраиваются дневные представления; нередко Фрателлини выступают на частных вечерах, а еще чаще на благотворительных. Те дни, которые являются праздниками для обычных людей, для Фрателлини – дни наиболее напряженной работы. В день Нового года они лишь благодаря своей исключительной энергии смогли выполнить все принятые на себя обязательства.

Мы видим, что Фрателлини не только добросовестные артисты, они неутомимые труженики на своем тяжелом поприще.

Эти три семьи небогаты, хотя и обладают, конечно, некоторым достатком. Когда, наконец, цирк будет так же оплачивать своих премьеров, как театр и варьете?

* * *

Мы вчетвером – Фрателлини и я – сидим вместе. Их жены заняты хозяйственными вопросами, а наша беседа принимает обычное между мужчинами направление. Я приятно поражен, слушая, с каким глубоким уважением говорят мои друзья о дочерях Евы.

В глазах некоторых женщин клоуны – это развлечение, живая кукла, умеющая любить, игрушка с душой или, вернее, игрушка, умеющая страдать. Какую богатую жатву могут собрать на этом поле нежность и жестокость! Когда Фрателлини достигли славы, многие женщины (как бы мне выразиться?) искали их общества. Фрателлини слегка посмеивались, наблюдая за их заигрываниями, и один из братьев как-то сказал: «Я думаю, что солидная жизнь, которую мы ведем, сильно содействует симпатии, которую питает к нам публика».

Но не все клоуны так относятся к этому, и Франсуа рассказал несколько приключений, из скромности не называя имен, так как носители их были известны в цирковом мире.

Одна молодая, красивая актриса каждый вечер преследовала труппу клоунов и, по-видимому, искала возможности познакомиться с ней. Наконец Рыжий пожертвовал собой (это дословно). Как они проводили время, нас в конце концов не касается. Длилось это почти два месяца.

Они встретились вне цирка, и артистка призналась своему Дон Жуану:

– Как ты красив в гриме клоуна: прямая противоположность ужасному Рыжему! Ты ведь знаешь, тот – с длинным носом и в растрепанном парике!

Рыжему стало неприятно: тут, по-видимому, произошла путаница. Его партнерша любила клоуна, который был тут ни при чем.

В один прекрасный день он устыдился своей лжи и признался ей:

– Я тебя обманывал все время. Я не клоун, а как раз его противоположность – Рыжий, которого ты находишь таким ужасным.

– Это невозможно! Я ведь узнала тебя. И все время я любила в тебе клоуна.

Чтобы убедить ее, он должен был заговорить на арене своим настоящим голосом. Лишь тогда эта женщина поверила, но зато труппа нажила в ней смертельного врага.

Приключение в том же роде пережил недавно Альбер, когда в одном кафе случайный посетитель чрезвычайно напыщенно обратился к нему:

– Цирк для меня все! Каждую неделю я обедаю у знаменитых клоунов Фрателлини.

– Вы знаете Фрателлини? – удивился Альбер.

– Очень хорошо.

– А мне так хотелось бы с ними познакомиться. Я был бы вам бесконечно обязан, если бы вы меня представили им, – ответил Альбер.

Другой клоун как-то вечером сделал нам такое признание:

– Я был еще очень молод и к тому же влюблен. Моя Дульсинея была наездницей и играла со мной как кошка с мышью. Совершенно неожиданно она вдруг уехала. Мое отчаяние было беспредельно, мне казалось, что я никогда не смогу забыть ее. Через три месяца случай столкнул меня с ней с глазу на глаз. Это было за кулисами одного цирка. Когда мы остались одни, я снова начал говорить о своей любви и описал со всем пылом, на который способны лишь влюбленные, мое отчаяние. Никогда еще моя речь не звучала так убедительно. Наездница удивленно посмотрела на меня и, точно спасаясь, бросилась бежать с неудержимым хохотом. Безмолвный, обескураженный остался я на месте, – я не мог объяснить себе это веселье некстати. Подавленный своим горем и полный негодования, вернулся я в свою грим-уборную и, случайно бросив взгляд в зеркало, понял все. Оказалось, что свои признания я делал в гриме и костюме. Этот скалящий зубы рот, произносящий слова любви, и разодетый в пестрые лоскутья человек, умоляющий о взаимности, должны были, конечно, производить очень комическое впечатление…

Поль слушает, и в его глазах видна улыбка с оттенком иронии. Но он отказывается рассказать нам что-либо из своих приключений, и, судя по намекам братьев, мы много теряем.

II. Гардероб и реквизит

Если даже самый незначительный предмет попадает в руки клоуна, он неизбежно становится послушным их фантазии, перевертывающей все вверх дном, и их логике, прямо противоположной нашей. Так и грим-уборная Фрателлини, расположенная в подвале, выглядит набитым всевозможными вещами чердаком.

Она находится под амфитеатром скамеек, около кулис цирка. Спустившись по нескольким отлогим ступенькам, открываем дверь и неожиданно оказываемся в высоком, тесном, очень теплом помещении, в котором нет ничего, напоминающего обычный мир. Кривые подпорки поддерживают балки крыши, и когда моих друзей встречают наверху взрывы аплодисментов, а я остаюсь один с собаками Альбера, я вспоминаю о днях детства, когда меня так увлекали исследования нашего старого чердака. В его хаосе я воевал с государством пауков, поселившихся среди хлама нескольких поколений. Я там открывал то необитаемый остров, то овраг, а хранившийся в нем клад состоял из тряпья давно покоившихся в своих могилах предков.

Я думаю, что у судьбы, заставляющей нас разыгрывать старый фарс, в котором каждый исполняет свою роль, есть такой же амбар, в котором копится и хранится весь реквизит человеческой комедии.

Но вернемся в грим-уборную Фрателлини. Между длинным, прикрепленным к боковой стене столом для гримирования и отделенной занавесью нишей, в которой нагромождены сундуки, узкий проход. У двери еще два сундука; тот, сзади, что это? – несгораемый шкаф или просто сундук? Ни то и ни другое; это платяной шкаф Франсуа. Когда он его открывает, мы видим костюмы из шелка и золота, достаточно хорошие для двора короля Позоля¹⁹ или королевы Маб²⁰ и целую бездну всевозможных париков и головных уборов: тут и полицейские шапки, и шляпы с перьями, и цилиндры всех размеров.

На балках навешаны, точно платяные и половые щетки в москательной лавке²¹, сотни различных предметов. Когда взглянешь на потолок, охватывает нервный страх – кажется, что потерял представление о размерах: булавка, величиной с зонтик; зонтик, величиной с булавку; зуб размером с голову; бурав и щипцы, годные для Гаргантюа; скалящие зубы маски; сабли, револьверы калибра 420 мм; паук с выпадающими из туловища отрубями; корзина яиц; корабельный топор; ручная пила ростом с человека; кошка, подохшая от выпадения шерсти; челюсти, строящие гримасы друг другу; собака из картона, рыбы, цимбалы, пистон, ключи рая, клистирная трубка… и все это набросано, накидано, перемешано.

Кошмар из папье-маше.

Теперь, когда глаз привык к этому хаосу и три брата загримировались, попробуем разузнать назначение и применение всех этих вещей.

Франсуа почти во всех ролях носит традиционный костюм клоуна из блестящего шелка, осыпанного блестками. В его шкафу более двадцати таких костюмов разных фасонов, и он должен быть постоянно занят то пришиванием блесток, то штопкой прорехи. Его костюм стоит около тысячи пятисот франков, так как он расшит четырьмя кило блесток, а каждая тысяча их стоит десять-двенадцать франков.

Поль и Альбер обязаны своими костюмами остроумию жен. Они знают по опыту, как трудно скроить костюм с таким расчетом, чтобы он сидел плохо. Немногие портные за отсутствием подобного опыта сумели бы сшить жилет, доходящий до колен, или панталоны, задняя часть которых небрежно волочится по полу. Для акробатических выходов костюмы снабжены поддерживающими их специальными резинками – подтяжки и ремни порвались бы при упражнениях.

Они носят всегда бандажи, чтобы избежать ушибов в случае падения. Цирковая традиция требует, чтобы они, как матросы, носили брюки с отворотами.

Громадные ботинки, в которых они выглядят как переодетые утки, выписываются из Англии. Нужны специальные упражнения, чтобы научиться ходить в них, а если при каком-нибудь выходе нужно упасть, то эта задача тоже требует длительной подготовки.

Альбер большой мастер по части париков; у него их больше сотни, и они представляют собой порядочное состояние. Простые стоят четыре луидора, а снабженные механизмом, например, с волосами, встающими дыбом, – более пятисот франков. Испытывая смертельный ужас от выстрела, он должен моментально поседеть. На картонном черепе с седыми серебристыми волосами он прикрепляет легко снимающийся черный парик, движение которого регулируется ниткой. Ловко тянет он за нитку, и веселый пьяница превращается в старика.

Или иначе: Поль мстит брату ударом молотка по голове – вскакивает громадная шишка. Она наливается кровью и растет на глазах: это простой баллон из тончайшей пленки, соединенный каучуковой трубкой со ртом.

Может быть, нехорошо разрушать иллюзии: молоток сделан из обитого кожей дерева. В него вставлен патрон, взрывающийся от удара, но все же удар был бы очень чувствителен, если бы его сила не ослаблялась париком.

То, что не удалось сделать молотком, Поль делает топором, который похож на исландские корабельные топоры.

«…И одним ударом, одним единственным, он раскалывает его череп…»

Нет, не совсем: топор остается торчать в черепе, но не видно, чтобы Альбер чувствовал себя из-за этого плохо. Лезвие топора сделано из раскрашенной материи; в него вставлено три очень острых гвоздя; «жертва» надевает на этот случай череп из твердого дерева, и благодаря упругости искусственного лезвия создается впечатление, будто топор действительно вонзился в череп Альбера.

Два раза – в Париже и Лондоне – Альбер забыл надеть деревянный парик, и топор вонзился в голый череп, – настолько все же тверд топор; правда, от этого сильно пострадал кожаный парик.

Несколько лет тому назад тот же Альбер в цирке Медрано, заглядевшись на мгновение на юную зрительницу, ударил Франсуа острым концом молотка. Благодаря удару патрон все-таки взорвался, и череп Франсуа быстро окрасился в красный цвет. Публика нашла, что это блестяще «сделано». Но Франсуа должен был проявить нечеловеческую выдержку, чтобы довести номер до конца; едва добравшись до барьера, он за кулисами упал в обморок, обливаясь кровью.

Блестящее оружие делается обычно из кусков жести, и отдельные части раздвигаются, как подзорная труба. Большей частью эти инструменты заказываются у жестянщика или покупаются в Англии.

Свечи, которые они едят на арене, приготовляются из белой бумаги, свернутой в трубочку; на конце прикрепляют тоненький пласт настоящей свечи. Клоун жует бумажку, а кружочек стеарина держит во рту до конца номера.

Как-то в Руане недоброжелательный товарищ шутки ради в последний момент заменил приготовленную бумажную свечу настоящей. Альбер заметил это, когда был уже на арене; он совершил героический подвиг и прожевал всю свечу. Когда он вернулся в уборную, ему казалось, что он уже никогда не сможет избавиться от этого противного вкуса и от белого месива, облепившего ему весь рот. Чтобы избавиться от этого, не хватило бы и десяти бутылок белого вина.

Во многих номерах видную роль играют пирожные со взбитыми сливками, которыми бросаются клоуны. Их делают из мыльной пены, взбиваемой наподобие белков.

Пока дяди и отцы готовятся к выходу, многообещающее молодое поколение поочередно взбивает пену, которой покрывает специальные куски папье-маше.

Однажды Франсуа, весь вымазанный этой пеной, уходя с арены, чихнул и благодаря этому вдохнул и ртом, и носом основательную порцию мыла. Три дня потом его рвало, и желудок был точно сожжен этим редким лакомством.

Если пирожные должны быть похожими на тесто, то, чтобы они могли пристать к лицу, их делают из муки и воды.

Близким людям, посещающим грим-уборную Фрателлини, иногда разрешается брать на себя роль булочника и приготавливать эти пирожные. Все принимаются за это с большим энтузиазмом, но неизбежно портят при этом брюки, забрызгивая их тестом.

Зрители, в особенности женщины, очень горды, если им удается хотя бы в самой незначительной роли стать участниками циркового номера.

Дама, вытягивающая пикового туза, весь вечер не забудет своего волнения и непременно на следующий день расскажет об этом всем подругам.

Они в восторге даже тогда, когда клоуны обнимают их, хотя и делают вид, что страшно рассержены. Только одно может их огорчить, если пострадает их туалет или та поправка, которую они сделали в своей внешности, чтобы скрыть возраст.

* * *

Перейдем теперь к их музыкальным инструментам. Кларнет, неожиданно с треском складывающийся и исчезающий, а потом снова появляющийся у затылка, – это трубка, составленная из отдельных колец, а кончик, появляющийся у затылка, заранее прикреплен к парику и скрыт шляпой. Рыжий поворачивается – кларнет складывается как подзорная труба, а шляпа спадает.

У Фрателлини есть и контрабас, который, рассердившись за фальшивую игру на нем, сам удирает с арены. Ящик из оцинкованной жести служит в это время жилищем для младшего из сыновей Фрателлини. Провидение в этом случае приходит на помощь клоунам: Фрателлини никогда не имеют недостатка в юных, шестилетних артистах, достаточно маленьких, чтобы влезть в контрабас; когда вырастает один, на смену ему уже есть другой; в настоящее время эту роль исполняют малыши Поль, Франсуа и Эммануэль.

Но у них есть и не столь фантастические инструменты. Номер «Музыканты», имеющий всегда большой успех, требует обычных инструментов, на которых Фрателлини талантливо играют. Они такие же хорошие музыканты, как и танцоры.

Их шестирядная гармоника представляет большую ценность – она стоит тысячу двести франков.

– Вы еще не видели наших замечательных зверей, – сказал мне Поль, – у нас в подвале есть слон в двадцать фунтов, который пьет ром и вдобавок курит.

Я отправляюсь за ним. Мы спускаемся по темной лестнице и попадаем в тесный, плохо освещенный подвал.

– Вот зверь. Разве я сказал неправду?

Это обтянутое шерстяной материей чудовище, в котором могут поместиться два человека. Слон вместе с быком, лошадью и обезьяной той же «породы» составляют их зверинец.

– Неужели этот зверь всего двадцать фунтов?

– Это вам кажется неправдоподобным?

– Конечно, нет. Двадцать фунтов – это всего…

– Вы так думаете? Видно, что не вам пришлось платить за него.

– Это колоссальное чудовище весит всего десять кило?

– Да нет! Я говорю про фунты стерлингов, а не про вес. Эту штуку мы купили в Англии. Шутки в сторону, видите, сколько она нам стоит? тысячу двести пятьдесят франков по теперешнему курсу.

– Стоит нам?.. Неужели вы платите?..

– Да, платим мы. Давно прошли времена, когда директора заботились о реквизите: теперь клоунам приходится все, что нужно, покупать за собственный счет. Мы накупили реквизита на целое состояние, но немного смогли бы выручить, если бы захотели продать его. И мы еще счастливы, если купленную вещь удается использовать, ведь часто тот или иной номер публика не принимает, тогда реквизит этого номера бросается в угол. Поэтому так часто вы можете встретить меня на толкучке и у витрин старьевщиков. Я покупаю без определенной цели все, что мне кажется подходящим для того или другого выхода.

Пока я слушаю его, мои глаза привыкают к полумраку подвала; он служит хранилищем для громоздкого реквизита: сундуки с двойным дном, бочка с фонтаном, пожарный насос – копия настоящей модели.

Маски, куклы…

Какой контраст со всем этим составляют разборные носилки из черного дерева с белыми пометками для правильной сборки; во всех сельских церквях есть такие; они служат для последнего путешествия человека… А те, которые вы видите здесь, в подвале, играют роль в полном исключительного комизма номере «похорон», но теперь, вне шумной обстановки, они снова приобретают свое прямое назначение и напоминают, что череп скалит зубы так же, как маска клоуна.

Однажды эти носилки сыграли в Москве не ту роль, для которой они обычно предназначались. Один акробат сделал неудачный прыжок с трапеции и упал на арену с переломанными ребрами. В общем смятении Фрателлини сохранили свое обычное хладнокровие, бросились в уборную и принесли носилки; на них по дороге в больницу испустил дух несчастный клоун.

Люди, потешающие других, не имеют даже права умереть, как все.

* * *

Если в грим-уборных Варшавского цирка господствует порядок, значит, гардероб Фрателлини далеко от Польши.

В один из вечеров, когда Альбер запоздал с одеванием, его братья вышли на арену, условившись, что он придет через пять минут с большим ящиком.

Через несколько секунд Альбер кончил гримироваться.

– Робер, дай мне большой ящик.

– Я его не могу найти.

– Что за шутки! Большой ящик не может исчезнуть. Скорее, а то я испорчу свой выход!

Альбер начал сердиться, но ему пришлось убедиться самому: большого ящика нигде не было.

Его охватило бешенство: он разбросал все сундуки, срывал без разбора все одежды с крючков, бросил рыбу кошке на нос, воткнул булавку в живот собаке и чуть что не проглотил топор и не бросился на шпагу… Время уходило, а от большого ящика не было и следа.

Франсуа и Полю это время казалось бесконечным. Клоун живет только для арены… Испорченный выход означает для него потерянный день. Дважды начинали они одну и ту же сцену, приправляли игру старыми шутками, чтобы протянуть время… Но большой ящик все не являлся.

Наконец Альбер нашел его: он спрятался за одним из сундуков.

Когда наши друзья вернулись в грим-уборную, они, очевидно, были сильно взволнованы. Обычно сверкающие жизнерадостностью, они на этот раз разгримировывались молча, и когда они ставили на место большой ящик, – этот знаменитый большой ящик, – они перекрестились и прошептали молитву.

– Что с вами?

– Разве вы не понимаете? Большой ящик, который сам перешел на другое место…

– Ну просто вы поставили его не на свое место, а так как ваша грим-уборная не может служить образцом порядка, вы не могли его найти.

– Вы говорите это потому, что плохо знаете цирк; часто лучше помолиться, чем пытаться понять.

– Что вы хотите этим сказать? Привидение?

– Тише! Не произносите здесь этого слова!.. Мы поговорим обо всем этом в другой раз – уже поздно: в двенадцать часов мы должны выступать в городе. До завтра!..

– Я должен еще привести в порядок свои заметки. Разрешите мне остаться здесь, я потом запру.

– Если хотите, но, para la doña²², не задерживайтесь здесь зря.

Таинственность тона Фрателлини удивила меня. И так как я не очень верю в привидения, то, потушив свет, спрятался за грудой одежды.

Некоторое время все было спокойно. Над всем господствовала зловещая, неестественная тишина.

Вдруг мне показалось, что размеры грим-уборной увеличиваются. Мигающий с неясным шумом фосфорический свет озарил все вокруг.

То, что я услышал, привело меня в смущение. Мне стало ясно, что я стою перед какой-то удивительной тайной и что мне открывается кусочек души цирка. У меня было такое чувство, точно я совершаю святотатство… Я ощутил волнение археолога, открывающего усыпальницу.

С потолка раздался голос; зуб, величиной с голову, жаловался:

– О, о, они меня вырвали, и мне до сих пор больно.

Картонная собака, сидевшая обычно в тупой неподвижности, заворчала и начала прогуливаться с элегантностью водолаза. Когда это увидали плюшевые крысы, они стали прыгать, а за ними бросилась вдруг излечившаяся от выпадения шерсти, кошка, причем она ругалась как проклятая. Гусыня, кокетливо переваливаясь с боку на бок, как ее тетка, известная сплетница, чистила перья, переступала с ноги на ногу и чувствовала себя, по-видимому, прекрасно…

Под резкие, надоедливые, как пиявки, звуки гармоники танцевали все рыбы из папье-маше. Шипевшая как змея пила подбиралась к ключам рая. Громадный клоп флиртовал с механической лошадью, нисколько не обеспокоенный дуэлью своих соседей – яростно звеневших шпаг. С мягким шумом, точно ветряные мельницы, вертелись парики, а шляпы в это время упражнялись в прыжках с трамплина. Зеркала казались экраном цветного кино.

В них отражались Фрателлини в различных позах – как они входят в уборную, их гримасы, как они разгримировываются. Все эти картины перемешивались, дробились, перебивались смеющимися лицами посетителей, враждебными или приветливыми лицами товарищей по работе.

Пестрые костюмы, точно привидения, тянулись вверх и сами принимали свои обычные формы. Брюки падали каждую минуту, несмотря на старания подтяжек, а жилеты дрожали, точно огородные пугала.

Все это движение происходило в отчетливом ритме, толчками, хотя кларнет и надрывал легкие, фальшиво наигрывая какую-то очень медленную мелодию, а обе скрипки столь же фальшиво пиликали.

Толстая палка говорила деревянному парику:

– Что за собачья жизнь! Удары, одни удары! Каждый вечер я вся в кровоподтеках и синяках, надо мной смеются.

– Прекрасно, что же я должен сказать, дорогой коллега! Уже целые годы я служу их трусливым зверствам. Единственная моя защита в том, что у меня волосы становятся дыбом.

– Они ко мне привыкли, я не внушаю им ни малейшего страха, но я страдаю…

– Они меня бьют, а другие таскают меня туда и сюда.

Но оба голоса были вдруг заглушены начавшимся концертом. Столярные инструменты дули в кларнет и саксофон, контрабас выбивался из сил, а от ужасающего шума, который производили цимбалы, у меня едва не лопнула барабанная перепонка.

В этот момент я услышал шаги на лестнице, и сейчас же в немой свалке весь реквизит занял свои обычные места. И когда Франсуа открыл дверь (это возвращались Фрателлини), не оставалось и следа от сцены, которую мне пришлось наблюдать.

* * *

Все цирковые работники очень суеверны, а наши друзья вдвойне: они клоуны и к тому же итальянцы.

– Некоторые предметы из реквизита приводят с собой несчастье, носят его в себе; их нельзя называть.

– Какие же?

– Я вам покажу их, но никогда не назову.

В русском цирке клоуну никогда не позволят показывать метлу. Это суеверие замечательно тем, что оно ведет свое начало от арабов, которые называют эту вещь «очистителем».

Кларнет из светлого дерева и подзорная труба – плохие предзнаменования. Хороший признак, если выходишь на арену со сжатыми в кулаки руками, причем большой палец обязательно должен быть загнут внутрь; очень хорошо также, когда удается перекреститься, переходя через барьер.

– В конце концов, – сказал мне Франсуа, – всегда замечательно удается тот номер, который больше всего подготавливался и внушал больше всего опасений за его успех.

В цирке верят, что повесить костюм на спинку кровати – значит на шесть месяцев остаться без ангажемента, а сломать бутылку для масла – верный предвестник смерти.