Kitobni o'qish: «Свет любви и веры (сборник)»
© Андрюшкин А.П., перевод на русский язык, 2018
© Фонд исследований исламской культуры, 2018
© ООО «Садра», 2018
© ООО «Издательство «Вече», 2018
От издательства
Авторы необычного сборника, который читатель держит в руках, – блестящие представители иранской прозы: Реза Амир-Хани, Сейед Мехди Шоджаи, Надер Эбрахими, Сара Эрфани. Писателей волнуют актуальные проблемы, с которыми сталкиваются их современники, они остро реагируют на изменения, происходящие в иранском обществе, останавливаются на мельчайших подробностях обыденной жизни, дать оценку которым подчас очень непросто. К историям, собранным в этой книге, невозможно остаться безразличным: написанные с большим мастерством и искренностью, они трогают до глубины души, болью, грустью или тихой радостью отзываются в каждом неравнодушном сердце.
У каждого писателя в этом сборнике своя история и свои герои: они принимают судьбоносные решения и совершают смелые поступки, боятся и ошибаются, радуются и печалятся. Но при всем разнообразии характеров и судеб их объединяет одно: они просто люди, неидеальные, настоящие, сомневающиеся, ищущие себя и Бога. Этот авторский прием позволяет заставить нас, читателей, оглянуться вокруг, вникнуть в суть происходящего в нашей собственной жизни. Этому же замыслу подчинена и композиция сборника, «стержнем» которого является авторское настроение – порой добродушное и оптимистичное, порой спокойное и грустное, а иногда мечтательное и светлое, неизменно излучающее теплый свет любви и веры.
Каждое произведение в этом сборнике – будь то короткий рассказ, повесть или роман – необычны по сюжету, форме и языку. Здесь вы увидите и печальную историю о жизни Насера-армянина, чье прозвище предопределило его судьбу, и яркую россыпь рассказов о любви и вере, где реальность удивительным образом переплетается с вымыслом, и невероятно трогательный роман о том, как обрести путь к Богу, героев которого – иранку Негар и американца Николаса – объединила электронная переписка, и эмоциональную повесть о возвращении домой после долгого изгнания. Перед нашими глазами проплывают яркие картины повседневной жизни современного Ирана, поражающие реалистичностью и правдивостью. Вместе с главными героями мы пытаемся преодолеть все – страхи, страдания, несчастья и другие тяготы, всей душой стремясь к добру, истине и справедливости. Органично дополняя друг друга, эти истории во всей полноте отражают окружающую действительность, современные реалии иранского общества, заставляют снова и снова размышлять о вечной борьбе добра и зла, нравственности и порочности, вере и неверии, любви и ненависти, свободе и предопределении.
Кандидат философских наук Ю.Е. Федорова12 апреля 2018 г.
Реза Амир-Хани. Насер-армянин
Рассказ
Говорят, что Насер еще не родился, когда отец его купил дом выше Хасан-абада. Говорят, что отец Насера взял вторую жену и после этого вынужден был купить этот новый дом – «обновить свое ложе». В прямом смысле поговорки. Первая жена – на улице Мохтари, в старом, унаследованном от предков доме, и вторая – выше Хасан-абада, в армянском квартале.
Новая жена первыми родами произвела на свет мальчика, этого самого Насера. Дом ей супруг купил большой и красивый, в два раза просторнее старого. Не то чтобы он был так уж покорен красотой ее глаз и бровей; дело было скорее в дешевизне. В армянском квартале – расположенном всего двумя перекрестками выше площади Шахпур – земля стоила вдвое дешевле. В квартал этот, кроме гулящих пьяниц-холостяков, никто не заходил, причина тому: винный магазин и распивочная «крошки Петросяна». Поговаривали и еще кое о чем, кроме вина, хотя на самом деле армяне не очень этим увлекались. А если увлекались, то чужих к этому не допускали.
Поступок отца Насера не был лишен мудрости. Если бы вторая жена его осталась в прежнем квартале, она, несомненно, сделалась бы мишенью для порицания. И так уже и в кофейне Хосейна-турка Моуляви, и в «Сахарной мечети» Хани-абада (мечети Канд) этот второй брак стал притчей во языцех.
– Старик совсем стыд потерял.
– В таком возрасте – неприличный поступок.
– Однако же он – мужчина: сына смастерил. Надо бы зайти глянуть, какой аптекарь его пользует.
– А что сын? В таком возрасте – бахрома на гроб этот сын.
– А мамочка у сына молоденькая. Старик помрет, она дом сразу слопает и стаканом воды запьет.
– Нет, он по уму сделал: дом записал на сына. Если бы на свое имя, сыну бы ничего не досталось.
Дом был большой. В те времена в документах не писали площадь, лишь указывали границы. На севере – до церкви Девы Марии, на западе – до владения Стефаняна-повозочника. На востоке – до дома еще одного армянина. Если бы там всё не снесли, то сегодня владение бы насчитывало, вместе с участком, две тысячи квадратных метров.
Когда Насер достиг школьного возраста, мама записала его в школу Хакима Низами, расположенную ниже площади Шахпур. Очень долго приходилось мальчику идти, пока доберется до школы. На счастье, полпути он проделывал в компании мальчишек из своего квартала. Те, не доходя до Шахпура, сворачивали в «Школу падре Хакупяна», а Насер следовал дальше до школы Хакима Низами. И, как знать, может быть, именно с этих пор за ним закрепилось прозвище «армянин». Оно было не совсем беспричинным, ведь Насер, покидая школу, несся бегом к ребятам из своего квартала, чтобы вместе вернуться в Хасан-абад. Пару-тройку слов и по-армянски выучил.
– Пийтар барук ари, Хаким Низами!
И вот в своей школе его прозвали Насером-армянином. Его это не обижало, даже нравилось. Иногда он учил своих одноклассников армянскому языку. Нескольких самых отъявленных хулиганов научил сочным армянским ругательствам, и они преследовали соседей Насера аж до Хасан-абада, повторяя всё те же два-три армянских нехороших слова. По этой причине армяне осердились на Насера, и ему пришлось долго упрашивать их, чтобы с ним заключили мир.
Насера-армянина не сильно обижала его кличка. Может, потому, что в те времена у каждого было свое прозвище. Долговязого дразнили «двухэтажным», обладателя косой походки – «одноплечим». Того, кто часто ходил в гости, обзывали «дармовым». И Насер, видя, что его не зря так кличут, не злился и не протестовал.
Первый раз его обидела кличка, когда он предложил пирожное – баклаву1 – сыну Хаджи, имама соборной «Сахарной мечети». И сын Хаджи без экивоков ему ответил: «Батька говорит, не приведи Аллах, чем-то угостишься у Насера-армянина. Они нечистые, очищению не подлежат. Если съешь баклаву – тут она тебе всем миром вспыхнет в животе».
– Папа твой так и сказал – про баклаву?
– Ага. Папа мой ни перед чем не остановится. Глаз у него зоркий. И про тебя всё знает, и про дедов твоих, и про отца-двоеженца.
Насер не смог ничего ответить. Может, потому, что с неармянами он не так часто и сталкивался. Он забрал пирожное, а, отойдя от сына Хаджи, буркнул под нос: «И не надо… иди к черту!»
Его это очень обидело; но это было только начало. Ему еще не исполнилось пятнадцати, когда учитель шариата отвел его в сторонку и сказал, что мусульманином надо быть до глубины души, именно с душой произносить исповедание. Насер расплакался. Пришел домой и нагрубил матери, она, в свою очередь, всю вину свалила на отца-двоеженца. Но, видя, что Насер действительно расстроен, дала ему сумму карманных расходов на месяц, чтобы он на эти деньги угостил одноклассников и чтобы они перестали называть его «Насером-армянином».
Он пригласил ребят на угол улицы Мохтари к мороженщику Акбару Машди2. Всем купил «молочного с морковью», потом еще по порции «мороженого-соломки». И все дали ему слово, что не будут его называть «Насером-армянином» – однако уже через пару-тройку дней это слово нарушили. Они только сейчас поняли, что он переживает из-за этой клички. И вот на третий день хулиганы из класса так переиначили известную песню:
– Мясо из конины! Насера-армянина!
– «Мороженку» переварили, а хлебушек выкакали.
– Мы хотим еще с морковкой, мы хотим «мороженку»…
– Люблю я «дашти»3 Акбара Машди!
А потом хором пели, всё убыстряя темп:
– Мясо из конины! Насера-армянина! Мясо из конины! Насера-армянина!
* * *
Кто мог предположить, что простое прозвище столь радикально повернет судьбу человека? Но Насер за всю жизнь так и не освободился от проклятья этой клички. Конечно, он и сам был виноват. Когда отец умер, мать всячески настаивала, чтобы Насер продал дом, но он не согласился. Мать не нуждалась в этом доме, хотя не была она и совсем бескорыстной. После смерти отца Насера, едва закончился срок, когда по шариату запрещен повторный брак, она стала второй женой торговца из Мешхеда. И на голову Насера свалилось единоличное владение землей площадью в две тысячи квадратных метров. А у него еще и борода не росла. Если бы он в это время преодолел свою жадность и продал дом, то, возможно, освободился бы начисто от проклятья своей клички. Но он не продал, и кличка на нем осталась.
Квартал этот он почти полюбил. Его собутыльниками здесь были Петр, Эдвин, Армонд и прочие. В Тегеране того времени открылись и другие винные магазины и бары. Одно заведение в «квартале голытьбы», то есть в районе сегодняшних «Ворот Шемирана». Еще одно на – углу Арсенальной, ниже площади Шахпур, и еще две-три точки; но старожилы утверждали, что распивочная «крошки Петросяна» – это нечто особенное. Вино он делал сам, и его яблочное вино в Тегеране было вне конкуренции. Работники иностранных посольств и консульств все у него отоваривались. Говорили, что у него две большие винные бочки: одна для армян этого квартала, другая – для остальных клиентов. И пьющие ребята из района Мохтари бахвалились, что якобы однажды Петросян ошибся и налил им из первой бочки. И они не уставали рассказывать, как с одного стакана человек становится в стельку пьяным, и много чего еще прибавляли; однако пьяницы со стажем не верили: мол, невозможно, чтобы старый пес сделал такую ошибку.
Что же касается Насера… Всякий раз, как Насер-армянин приходил в лавку Петросяна, тот приносил ему арака из треснувшей бочки, которая не была ни первой, ни второй. Зелье из нее было еще качественнее, чем из первой, и продавалось оно лишь немногим особым клиентам, одним из которых был Насер. Щедрый и веселый, как все ребята в Тегеране, но, что важнее, еще и собственник владения в две тысячи метров посреди армянского квартала.
В двадцать с чем-то лет Насер, как и положено в этом возрасте, решил жениться. Вначале он хотел взять в жены сестру одного из местных парней – Эдвина; но родители девушки отказали ему. Они его даже в дом не пустили, передав, что армяне девушек за неармян не отдают!
Тогда Насер кинулся за помощью к соседу – священнику церкви Девы Марии. Он принял праведный вид и однажды после полудня попросил священника пожаловать ручку для поцелуя…
– Падре… Я твой слуга. Всю жизнь был тут вашим соседом, и тень ваша укрывала мою голову. Господь знает, что по воскресеньям я просыпаюсь под ваши молитвы, я плачу с вами (тут он начал всхлипывать) и воздеваю руки к небу. Вы знаете, что Бог есть Бог. Он не отличает армян от мусульман. И вы знаете, что все, и даже вы, падре, называют меня «Насер-армянин». Клянусь именем Девы Марии, но это несправедливо, это не по-соседски, и вообще…
И он припал поцелуем к большому перстню с камнем на руке священника. Тот раздраженно поднял голову Насера и резко ответил ему:
– Падре, падре… Устраиваешь мне цирк! Вставай и иди по своим делам. Армянин, тоже мне! Ты роняешь честь квартала! Ты мусульманин? Ты всех армян сбиваешь с толку. Молодежь вообще в храм перестала ходить. Ты у незаконнорожденного Петросяна первый и главный клиент… Если ты по воскресеньям просыпаешься в полдень от наших молитв, то мы в субботу всю ночь не спим от ваших криков и гульбы с Эдвином и этими, прочими… Вставай и иди восвояси! Гуляка бессовестный, тушэ ардумэ!
Насер вышел из церкви и даже не оглянулся. И после этого всякий раз, напиваясь в лавке Петросяна, пока держался на ногах и ворочал языком, не переставал поносить священника:
– Падре, падре… Да если бы мой отец и четырежды женился, всё равно не чета был бы этому придурку… Петрус! Он тебя называет незаконнорожденным. Подлец этот, чтобы тебе насолить, церковные деньги относит на Шахпур, покупает водку у Матеуса. Смейся-смейся! А он пьяница первостатейный, вне конкуренции. Этот подлец – мой сосед, и я его знаю. Мы с ним по пятницам пили, и я с ног падаю, а у него ни в одном глазу. Десять полных стаканов, говорит: мало. Он роняет честь звания святого отца! И не только этот грех. Знаешь, почему он не женат? Почему ему не разрешили в храме школу открыть? Храни Бог господина епископа! Это человек понимающий. А подлецу этому доверять нельзя, сам епископ сказал. Говорит, мальчиков наших нельзя ему в руки отдать!
Постепенно из-за таких речей Петросян был вынужден закрыть Насеру доступ в свой магазин. Треснувшая бочка куда-то пропала, и то же произошло с бочкой номер один. Осталась лишь бочка номер два, и, естественно, Насер-армянин, чтобы не угробить печень и зрение, переместился на площадь Шахпур, в бар Матеуса. Когда там напивался, говорил так: «Признаюсь вам, сестра Эдвина была не подарок. Моя мама, бывало, к зеркалу подойдет, скажет: армянки, пока молоды, ничего с лица. Но с возрастом такие, простите, рожи… Дорогие мои мусульмане! Матеус тоже мусульманин. Что касается незаконнорожденного Петросяна… Треснувшая бочка, и первая бочка, и вторая бочка – всё одна моча. Разницы нет… Дорогие мои мусульмане!»
В этом же баре он принял решение жениться на мусульманке. На дочери одного из виноторговцев, что держал лавку на рынке площади Шахпур. Отправился домой к своему отчиму – тому самому торговцу из Мешхеда – и попросил мать сопровождать его для сватовства. Но семья девушки решительно отказала ему.
– Если бы он был только пьяница, как-нибудь с этим бы сладили. Если бы только безработный – Хаджи нашел бы ему работу. Речь не об этом идет. Мусульманство его подозрительно, вот что. Ведь его же называют: Насер-армянин!
Его мать, не вступая в дискуссии, удалилась. А Насеру дала взбучку и все его неудачи объяснила его жадностью. Он не послушал мать и не продал дом, и за это Господь его наказал.
И Насер, не для того чтобы выполнить совет матери, а имея в виду свою женитьбу, раздробил свой участок для продажи. Разрезал его на десять частей по двести метров. Первым покупателем стал священник церкви Девы Марии, чья касса, видимо, была достаточна для этого. Много лет храму не хватало места для празднования Пасхи и Рождества, и они решили купить у Насера участок в двести метров и присоединить к своей земле. Насер сначала передал священнику, что интересующий церковь участок является жемчужиной его владений и продается по цене вдвое выше, чем остальные. Священник не отступил и согласился на эту цену. Насер думал три дня и принял решение. Он продал все участки, кроме именно этого, возле церкви. Выручил серьезные деньги и купил дом на улице Шахпур и лавку на рынке там же. Некоторую сумму отдал матери. Потом однажды на дневной намаз явился в «Сахарную мечеть» и подошел к мулле-предстоятелю. Рассказал о своей жизни и объявил, что для освящения имущества хочет отдать землю в вакф4 для строительства новой мечети – между прочим, в армянском квартале. Да еще рядом с церковью Девы Марии. И мулла на виду у всех притянул к себе голову Насера и поцеловал его в лоб. Сказал, что хадисы гласят: в земле и владениях немусульман мечеть имеет особую ценность. И посадил Насера в первый ряд среди стариков. И Насер впервые в жизни с трудом прочитал свой намаз!
С того же дня он принялся за дело. Рабочие, фундамент, стройматериалы. Теперь его не видели ни у Матеуса, ни у Петросяна. Покупал спиртное фляжками и пил по-тихому дома. И все старики квартала при встрече целовали его в лоб.
– …Храни его Аллах. Молоком вскормлен чистым. Парень к корню своему вернулся.
– Если в таком квартале человек так проявился, это о многом говорит.
– Вот отец-то, выходит, мудро поступил, храни его Господь!
– Подумай только. Каждый полдень в центре кяфирестана, возле церкви Марьям, азан поет.
Не прошло и двух месяцев, как на участке выросла мечеть. Пол ее был каменный, стены украшены изразцовой плиткой. Купили готовую изразцовую панель, заметную издали, где красовалась арабская надпись: «Да освятится сия мечеть». Другой изразец сделали на заказ, там было написано: «Обращено в вакф». И еще один, издалека видный, на нем начертали «Насер»5. И мулла-предстоятель соборной мечети еще не открыл новую, когда произошло два события. Первое: умер священник церкви Девы Марии. И второе: Насер женился-таки на дочери виноторговца!
* * *
Насер привел в дом жену, двинулись и дела в его новом магазине. А не прошло и года, как Бог дал ему сына. Теперь он был – известная личность. «Тот самый Насер, который в армянском квартале отдал землю в вакф и построил мечеть». Зять известного хозяина бара на базаре Шахпур. Он всё еще оставался клиентом Петросяна, но часто вечерами ходил и в мечеть. А того, что у него в кармане плоская фляга, никто не знал. Дела его шли неплохо, но невезение проявлялось тогда, когда его хотели представить новым знакомым. В мечеть Канд явился новичок, и старики, занимавшие места в первом ряду, подвели его к Насеру.
– Знаком с Насер-ханом?
Новичок смотрел непонимающе.
– Нет. Не припомню как-то.
– И-и… Ну, Насер-хан! Тот, кто в вакф отдал мечеть.
– Мечеть? Где это?
– В армянском квартале.
Новичок с облегчением вздохнул и поцеловал Насера в лоб.
– Теперь понял! «Мечеть Насера-армянина»! Искренне рад! Так бы сразу и говорили: Насер-армянин! Простите, что не догадался. Очень, очень рад!
Насер пробормотал, что и он рад, и пошел по своим делам. Он уже сильно раскаивался в том, что отдал землю в вакф под мечеть. Вместо того чтобы поднять его в глазах людей, эта мечеть, наоборот, закрепила у всех на устах его кличку. И он говорил сам себе: завтра мой сын вырастет, и сможет ли он высоко нести голову перед соседями и посторонними? Его отца все называют Насером-армянином… Он вспомнил собственное детство, когда о его отце все говорили «двоеженец». И он бормотал: «Двоеженец – о ком же это? О мусульманине! А ведь Аллах разрешил брать четыре жены! Однако кличку „армянин“ не смыть даже водой из святого источника Каусар!»
В конце концов он до того расстроился, что не видел иного спасения, кроме беседы с предстоятелем мечети Канд. И однажды пришел к нему в полдень: «Хаджи… Вы хорошо меня знаете. Я пожертвовал землю под мечеть для того, чтобы освободиться от проклятия этого квартала и этой клички. Конечно, мне за это уже было воздаяние. По милости Всевышнего взял жену и имею ребенка, но от клички никак не избавиться».
Мулла зажал бороду в кулаке и сказал Насеру, что надо потрудиться для Господа. Если бы его душа была чиста, не было бы этих переживаний. И кличка бы отклеилась; все забыли бы ее. Но мулла не лишил Насера надежды, указал ему путь. Путь, сказал он, заключается в том, чтобы совершить паломничество в Мекку. Посетив Мекку, он станет «хаджи», и кличка слетит с языков. Его будут называть Хадж-Насер.
Насер-армянин в том же году выполнил совет, отложив на поездку сумму, равную обычным годовым расходам. И поехал в Мекку!
* * *
Предсказание Хаджи сбылось в точности. Теперь все называли его Хадж-Насером, и никакого горя он больше не знал. Жизнь его сложилась. Дела шли без проблем, и постепенно он сам забыл, что когда-то его звали Насером-армянином.
Однако жизнь не остается неизменной. Через два года Насер-шашлычник, чье заведение находилось на улице Мохтари, отправился в Мекку. В этом как таковом проблемы не было, проблема возникала тогда, когда начинали говорить о «Хадж-Насере»…
– Там комната на продажу выставлена, это чья?
– Какая комната?
– Рядом с лавкой Хадж-Насера.
– С лавкой Хадж-Насера?.. Ничего там не продается. Я вчера там шашлык ел.
– Нет, друг мой! Да помилует Аллах отца твоего. Я не говорю о Хадж-Насере шашлычнике…
– Тогда сразу и уточняй, который Хадж-Насер. Ты имеешь в виду Хадж-Насера армянина.
– …Не знаю я, кто там продает. Я как-то не заходил на этот базар в последнее время. Узнай у самого Хадж-Насера армянина!
* * *
С тех пор прошло лет двадцать. Два года уже, как Хадж-Насера армянина нет в живых. На базаре Шахпур взорвалась иракская ракета. Она попала точно в дом Хадж-Насера, и погиб и он сам, и его жена. Его взрослый сын был в отъезде, ему сейчас двадцать лет. Порой он появляется в мечети. Он парень покладистый и тихий; быть может, потому, что после Исламской революции не стало ни лавки Петросяна, ни Матеуса.
Порой мы вспоминаем покойного, например, проезжая через Хасан-абад мимо его мечети. Церковь рядом с ней снесли, и вообще в этом районе теперь живут не только армяне, мусульман тоже насчитывается немало.
Вот и недавно, месяца два-три назад, вспоминали его. Мулла «Сахарной мечети» – новый мулла, да помилует Аллах бывшего муллу – говорил о патриотизме. Говорил, что патриотизм – тоже дело веры. Он говорил и говорил, не обращая внимания на то, что утомил стариков. Мечеть до сих пор регулярно посещают и те, кто при Насере были ее завсегдатаями, им сейчас по шестьдесят-семьдесят лет, стали, можно сказать, аскетами и молитвенниками. И вот мулла говорил о патриотизме и о том, что многие пошли на фронт из патриотических соображений. О том, что не все герои, погибшие на войне, были мусульманами. Есть, мол, у нас и мученики-немусульмане.
Один из стариков, чтобы оживить собрание, выкрикнул из зала:
– Вроде Насера-армянина!
В этот день хорошо посмеялись и, как говорили старожилы, подбросили в старую печку новых дров. Ударились в воспоминания.
У стариков ведь других дел и нет. Каждый день они приходят в мечеть, полчаса терпят, пока прочтет свою проповедь мулла. Потом сидят и слушают выступающих из своей среды. Недавно, например, мулла говорил о хадже и о том, что он обязателен для каждого состоятельного человека. Сказал, что если кто-то состоятелен, но не выполнил этот долг, то он, умирая, не может считаться мусульманином. Сказал, что ему дают лишь выбор: умереть ли назарянином6 или иудеем.
С этого дня среди прихожан начались не совсем обычные разговоры. Один говорит: я видел сон. Другой говорит: я видел вещий сон. Третий рассказал, что уже давно, не во сне, а наяву, к нему зашел некто и поведал то-то и то-то… Тут надо сказать, что сын Хадж-Насера очень нехорошо себя вел с прихожанами. С ним старшие здороваются, он не отвечает… Как бы то ни было, от Хасан-абада и ниже под гору, в районах Мохтари и Шахпур, рассказывали следующее. «Когда хоронили Насера-армянина, он был очень уверен в себе. Отдал землю в вакф под мечеть, совершил хадж, наконец, стал мучеником. Но вот он умер, и оба ангела, Накир и Мункир, явились к его изголовью. Да не постигнет вас беда в ваш смертный час! Да облегчит нам Аллах первый день после смерти. Не знаем ведь, что нас ждет. Да не увидят ваши глаза плохого дня. И вот явились два ангела и говорят: ни одна твоя заслуга не принимается. Ни одна! Ты, когда стал богатым, почему хадж не совершил? Насер-армянин говорит: я совершил хадж, все, мол, это знают, – но ангелы не соглашаются. Говорят: ты не для Бога это сделал. Ты богат был, а хадж не совершил. Теперь, мол, ты должен выбрать. Хочешь ли ты умереть назарянином или иудеем? Аллах велик! Да будет славно имя Его. Говорят, Насер-армянин задумался. Потом спрашивает у Накира и Мункира: назарянин и армянин – это одно и то же?»
Сейед Мехди Шоджаи. Санта Мария
Рассказы о любви и вере
Луноликая
Солончаковая пустыня напоминала искусанную зубами губу: запекшаяся, жаждущая. В поле зрения не было ничего, кроме следов засухи: пересекающиеся трещины и здесь и там колючки, которые выросли из сердца пустыни и терлись лицом о ее лицо.
Безмолвие солончака изредка тревожил легкий ветерок, обжигая голову и лицо мужчины зноем и раскаленным песком. Мужчина, одетый в рубашку на голое тело, снял ее, вытряхнул и хотел надеть опять.
Коснулся рукой головы, шеи, груди – всё было в пыли и полно песка… А руки – по-прежнему синевато-сизые! Когда он утром, испуганно озираясь, покидал село, ему встретился мальчишка, уставившийся на его лицо и руки, потом с любопытством спросивший:
– Господин! А почему у вас руки синие? И лицо тоже?!
И он попытался прикрыть лицо и выскочить из джунглей мальчишеского любопытства:
– Не знаю, не знаю…
Но паренек не отставал, бежал вприпрыжку.
– А синева такая же, как лицо у Луноликой!
От этих слов мужчину словно опалило огнем, он повернулся к пареньку:
– А ты откуда знаешь Луноликую?
– А кто ж ее не знает?!
– Когда ты ее видел?
– Сегодня утром, все ее видели.
Паренек наконец отстал, и после этого у него ослабели ноги, он почувствовал себя таким разбитым, что опустился на землю.
«Куда же ты скроешься, позорище всего мира?»
Наверняка сегодня утром весь народ высыпал на улицы и собрался вокруг его дома, тянули шеи, чтобы получше рассмотреть этого опозоренного и обесчещенного. Гудели и галдели, забравшись на плоские крыши, на стены и даже на крыши двускатные.
Вот один вздыхает, сокрушенно качая головой:
– И это учитель наших сыновей!
– Кому только мы доверили дочурок наших! – вторит ему другой.
А третий:
– Да после этого и глазам своим верить нельзя!
А четвертый…
Да, нужно было сниматься и бежать из села. Какая-то сила вытолкнула его. Но бежит ли он от себя или от других? И куда? Он не знал. Разве что на новом месте никто не должен видеть его фиолетового лица и иметь возможность сравнить с таким же лицом Луноликой.
Оглянувшись, он всмотрелся в черную точку села позади, а потом измерил взглядом предстоящий путь. Такой вещи, как цель, он не находил в пространстве своего ума и солончаковой пустыни. Сунув руку в карман рубашки, он достал белый платок. Осторожно и неуверенно развернул его и открыл лицо зеркальца. Поднял зеркальце к глазам и проверил в нем свое отражение. Лицо было сизого цвета с оттенком черного или багрового. Словно кожу его поджарили на огне, и она вспухла: губы и часть щеки, именно те места, которые терлись о лицо Луноликой.
– …Господин! Молочка вам принесла!
Так Луноликая начинала каждый его день. Она появлялась одновременно с поднявшимся солнцем и трижды, через равные промежутки, мягко ударяла по его двери. И мужчине казалось, что эти щелчки ее изящных вытянутых пальцев с ногтями красивой формы приходятся по его сердцу. Дверь он никогда не запирал. И вот уже в ее старинной раме появлялось небесное лицо этой девушки, чьи каштановые волосы ниспадали на плечи, а длинные и ровные ресницы, похожие на навесы от солнца, прикрывали ее хмельные кофейного цвета глаза. Кожа ее лица каждый раз напоминала мужчине лепестки розы – дамасской розы, – посреди которых обнаруживался бутончик, называемый ртом.
В первый раз он подумал, что еще длится его утренний сон и что его посетило небесное видение, которого удостаиваются лишь ангелы в эмпиреях. Но когда густые ресницы медленно, плавно и величаво пошли вверх, когда рука протянула ему пиалу с молоком, когда губы… губы дрогнули, произнеся:
– Господин! Молочка вам принесла!
Тогда он осознал, что картина в раме – это не сон, что это даже и не картина, а… А что это, он не понял. Но, что бы это ни было, оно повторялось каждое утро. Девушка приходила мягко и почти бесшумно, отдавала в руки мужчины пиалу с молоком, забирала вчерашнюю пустую, и внезапно картина исчезала из рамы. И как он ни напрягал ум и память, так и не смог понять, где он раньше видел эту девушку. Никакого прошлого в его сознании она, кажется, не имела. Но как такое могло быть? И он вновь по одной перебирал учениц, которые все эти годы сидели на его уроках и слушали его, и глядели ему глаза в глаза… Но где же была ты, Луноликая?
Тем вечером он вышел из дома, не пригладив даже волосы и не взглянув на себя в зеркало, и пошел бродить по улицам и улочкам села, обследуя их одну за другой, то попадая из переулка на небольшую площадь, то минуя порядок домов и оказываясь на перекрестке. И всем, кто его приглашал выпить чайку или просто зайти, он отвечал смущенным приветствием и проходил мимо. И дошел до реки, где девушки обычно занимались стиркой. И одна из них, повесившая на ветки куста свою голубую с цветочками чадру, сказала ему так:
– Как же вы ушли из дома, господин? Если что-то нужно, вам только сказать…
– Вышел проветриться, – ответил он ей и пошел дальше, и продолжал бродить, хотя спускалась ночь, но он не замечал темноты до тех пор, пока мальчишка не принес ему фонарь и не сказал:
– Без света упадете, господин!
И настоял проводить его – возвращающегося домой с пустыми руками и с пустым взглядом.
Расспрашивать о ней кого-то он не решался. Предпочтительнее было повторять эти слепые поиски, только бы никому не доверить свою тайну.
В эти несколько недель он совершенно перестал читать и писать, забыл, что это такое. Все его мысли были сосредоточены на Луноликой, которая появлялась каждое утро, зажигала в нем костер и исчезала.
Почему за всё это время он ни разу не пообщался с ней? Почему не втянул ее в беседу? Почему не уговорил ее присесть на два слова или хотя бы постоять? Но что за дерзость?! Казалось труднейшим в мире делом, практически невозможным, заговорить с таким идолом красоты и воплощением изящества.
За это время – правда, при условии, что это вообще было возможно, – он должен был бы всю свою сконцентрированную волю перелить в свой собственный взгляд, чтобы хоть частичка надменной красоты переместилась бы из этой рамы в его жизнь или чтобы изящество ее хоть чуть-чуть было раздавлено, запачкалось бы под его взглядом.
Он вновь завернул зеркальце в платок, а рубашку накинул теперь на голову, чтобы не так пекло солнце. И двинулся дальше к своей, неизвестной ему самому, цели. С каждой минутой всем его существом всё больше завладевала жажда.
За всё время встреч с Луноликой ему ни разу не пришло в голову поцеловать ее или дотронуться до нее. Даже сегодня утром до ее появления у него не было этой мысли. Между искрой решения и действием не возникло вообще никакого промежутка.
Луноликая правой рукой протянула ему пиалу, он также правой взял ее и поставил на скамью возле двери. Сначала он протянул левую руку к щеке Луноликой, потом правую – к другой щеке. Ее маленькие губки раскрылись в смущенной улыбке, а на щеках мгновенно выступил слабый розовый румянец. И он коснулся губами щеки Луноликой, и… Когда отодвинулся от нее, то увидел, что щека ее стала такой же фиолетово-синей, как его собственные губы и руки.
В этот миг всё его существо поглотили стыд и растерянность. О том, что место поцелуя синеет, он никогда не читал и не слышал. И он уставился на собственные руки, на пальцы и ладони: все те места, которыми он коснулся Луноликой, отливали темной синевой.
Когда он пришел в себя, девушки уже не было. Он посмотрел в зеркало рядом с дверью, увидел свои синие губы и щеку, и в глазах его потемнело. Колени подогнулись. Он прислонился к дверному косяку и бессильно сполз на пол.
Изумление, стыд и растерянность, впрочем, произвели эффект холодной воды, быстро приведя его в чувство. И подумал он не о себе, а о чести Луноликой, которая вот-вот окажется втоптанной в деревенскую землю.
Он рассуждал так: по отдельности ни его, ни ее пятна не дают повода для обвинений или подозрений. Кто там поймет, почему на его лице появилось родимое или, как говорят, «махгерефтеги»7 пятно или откуда оно взялось на щеке Луноликой? Но присутствие их рядом друг с другом, по крайней мере в пределах одного села – это был несомненный позор. И он решил, что ради чести девушки – кем бы она ни была – он должен сняться с места и бежать, исчезнуть; иначе она будет опозорена.
И он не взял с собой ничего, кроме маленького зеркальца. Не захватил даже фляги с водой, а ведь в этой пустыне она продлила бы ему жизнь.
Язык его уже превратился в жесткий тяжелый камень, а трещины на губах смачивала лишь его собственная горячая кровь. От человеческого жилья он, может, ушел не так и далеко, но села давно уже не было видно; жар пустыни дрожал, точно слезы в глазах, и ничего в той стороне он не мог разглядеть. Он чувствовал, что последние его силы уже вышли с паром и потом тела, и, сам не желая того, опустился на землю, а еще прежде закрылись его веки.
Пустыня слилась в его сознании с собственным телом: оно лежало теперь под этим солнцем, которое каждый миг ударяло копьем своего луча, и возникали новые трещины. Он знал, что погиб, и всё же еще не чувствовал, что окончательно перешел границу жизни и смерти. Лицом он прижался к телу пустыни, а руки чуть откинул в стороны, как топырит плавники выброшенная на сушу рыба.
Постепенно в кожу его лица начало проникать ощущение влаги и прохлады. А ведь влага – была сама жизнь, она словно впрыскивала силы в умирающего. И он почувствовал приятную дрожь, пробежавшую вначале по его лицу, а потом и по всему телу. В неподвижный труп как будто возвращалась жизнь.
Он оперся на локоть и оторвал лицо от земли. И погрузил полумертвые руки во влажную почву, и, вынимая ее, начал втирать ее себе в голову, в лицо и в грудь. И с каждой вынутой горстью дно ямы становилось влажнее и прохладнее. Яма была меньше половины локтя глубиной, а уже начала выступать прозрачная вода. И уже посредничество рук стало невыносимым, и он прямо погрузил лицо в эту лужу, позволив губам и рту насладиться прохладой воды.
На ноги поднялся словно бы уже другой человек: живой и веселый, освежившийся. Вспомнив о руках, поднял их к глазам.
Руки свои он рассматривал со страхом и сомнением. Но никаких пятен на них теперь не видел. Он беспокойно начал искать зеркальце и не находил его, обшарил всё вокруг, но и платок, и зеркальце куда-то исчезли. И взгляд его невольно упал на собственное отражение в воде – а вода эта была чище зеркала… И она показала ему, что синева с лица исчезла без следа.
А как там Луноликая?! Этот чудотворный источник вначале должен бы омыть ее лицо… Он посмотрел на горизонт, и село показалось ему ближе, чем представлялось раньше. Следовало как можно скорее познакомить лицо девушки с этой водой. И весь обратный путь до села он бежал, не чувствуя усталости. Но, достигнув села, ощутил в сердце безжалостную тяжесть прежней тоски. Где теперь он будет ее искать?
Разве он раньше видел Луноликую где-нибудь, кроме порога своего дома? Значит, нужно было торопиться домой, там было больше надежды. Однако… Не в это время дня, только утром. А как он выдержит до завтрашнего утра? Да и появится ли она после того, что случилось сегодня у него на пороге? Кстати, мальчишка давеча сказал: Луноликую знает всё село. Но разве «Луноликая» – это не то имя, которое он сам дал этой похожей на пери девушке? Настоящее же ее имя, ни разу с ней не заговорив, он так и не узнал.
Откуда же тогда знал ее мальчишка? И каким образом весь народ села знал о девушке с таким именем? У первого же встречного он спросил:
– Не знаете ли вы девушку по имени Луноликая?
– Нет… Господин, вы…
Он прошел мимо. Не стал останавливаться и что-либо объяснять, хотя вид его мог дать повод для изумления. Теперь ему не до чести было и не до приличий. Он даже у мальчишек в переулке спросил:
– Девушку по имени Луноликая…
Молоденький сапожник-подмастерье ответил вопросом на вопрос:
– Господин, ведь вы всё время дома, где же вы видели такую девушку?
А старый хозяин лавки сказал:
– Вам самим это лучше знать, господин учитель! У нас в селе ни одну девушку так не зовут.
Дошел до поворота на свою улицу, и никто ничего не знал о девушке с такими приметами.
Но повернул к себе – и увидел ее силуэт перед своими дверями. Ошеломленный, растерянный, он так бросился к ней бегом, что пару раз споткнулся и едва не упал.
– Вы? В это время?
– Я пришла пиалу забрать.
Всё такой же сбитый с толку, но уже покорный ей и как бы ею прирученный, он вошел к себе и вышел с пиалой. И, отдавая пиалу ей в руки, вспомнил о пятне на ее лице. Всмотрелся: ни следа от синевы. И спросил с изумлением:
– А пятно на вашем лице, фиолетовое?
Невыразимо нежны были движения ее глаз и губ, когда она ответила:
– Исчезло.
– Каким образом?
– В то самое время, когда вы умывались в источнике в пустыне, около полудня.
И Луноликая достала из-за пазухи своей голубой рубашки сложенный платок и протянула ему – платок, который он хорошо знал…
– Кстати! Это ваше зеркальце, вы его забыли в пустыне.
Прежде, чем он пришел в себя и сумел выразить свое изумление вопросом, Луноликая ушла, и рама вновь оказалась пустой. И со следующего дня пустую раму его взгляда наполняли только неясные ожидания.
Останься здесь, сладкая моя!
Опасность! Опасность! Снова опасность!
Куда бы ты ни сунулась, тебе в первую очередь прямо в глаза таращатся, потом взглядом измеряют твои стати, а потом, уже не скрываясь, думают о том, как наложить руку на всю тебя.
Словно ты не человек, а чья-то ходячая бесхозная собственность. Словно ты инструмент, который должен без вопросов удовлетворять чужие прихоти.
И вот я поставила фотографию Джавада по одну сторону от себя, а баночку с таблетками – по другую. И сказала так:
– Джавад! Так больше не может продолжаться. Как оно продолжалось доселе, не знаю, но больше не может. Я измучилась от всех этих ударов! От этой невыносимой жизни! От этих ненормальных людей! Я измучилась от этих наглых взглядов! От еще более наглых душ и от дерзких языков!
Если ты и правда шахид8, то ты не можешь бросить на произвол судьбы твою жену и детей!
Ты ушел в мир иной и наслаждаешься в нем, а меня с двумя детьми покинул на милость Божию. Но где справедливость Аллаха в таком решении? Может, я богохульствую, но Господь Сам знает, что, кроме Него, у меня нет никого и что я ни за какую цену не соглашусь отказаться от Него. Но от творений Божьих я страдаю, я их ненавижу, и они мне надоели.
Прошлым вечером я сказала Господу: Ты решил показать мне этих людей, но тогда зачем Ты показал мне Джавада и его соратников? Лучше бы мне либо не видеть тех дней, либо не видеть этих!
А дни, Джавад, настали поистине плохие. Бескорыстно теперь воды попить не дают. Я упомянула воду; и, кстати, вспомнила, что воды-то я и не приготовила для всех этих таблеток.
Я встала и, продолжая говорить с Джавадом, пошла за водой. Я сообразила, что нужна не холодная вода из холодильника, а вода из-под крана, в ней лучше растворятся таблетки. В особенности такое множество таблеток, нужное, чтобы они свою работу сделали быстро и надежно.
– Ты тоже, если бы был здесь, Джавад… То же самое бы сделал! Стать шахидом куда легче, чем выносить эту оскорбительную жизнь. Чтобы стать шахидом, нужно отрезать себя от всего и… потом присоединиться к другим. А я уже давно отрезана от всего. Осталось лишь присоединиться, и я для этого сделала приготовления.
Я высыпала все таблетки из баночки в кружку и начала размешивать.
– Отличие меня от шахида в том, что шахиду требуется пригласительный билет, а я иду «самоходом». Шахиду выдают как бы загранпаспорт с визой, а я… У меня его нет, Джавад! Я это понимаю. У меня простое удостоверение личности, да и его я сейчас рву на куски. Я становлюсь беженцем. Незаконным мигрантом, который не надеется на паспорт с визой… И не смотри ты на меня так, Джавад! И не усмехайся! Я знаю, что самоубийство – это самая позорная вещь на земле. Но еще позорнее и еще невыносимее продолжать такую жизнь. Если бы ты сам видел сегодняшний день, ты знал бы, что терпение стало моей привычкой. Видеть и слышать эти слова и эти дела, сталкиваться с этой грязью и ненормальностью…
Я привыкла к терпению не в том смысле, что научилась не обращать внимания. Я научилась уходить от жизни и отказываться от всего того, что в обычных условиях считалось бы необходимым.
Вот ты мажешь лицо простым, обыкновенным кремом, чтобы снять сухость кожи, а самые близкие люди тебе вдруг задают такие вопросы: это зачем ты? Ты это для чего? Ты это для кого? Предпочтешь тут отказаться и от главного, и от второстепенного и довольствоваться тем, что есть. Это и есть то, что я называю «привыкла к терпению».
Я упомянула мелкие заботы, но перейдем к крупным проблемам, которые висят на шее у любого человека, и, пока ты не подмажешь нужным людям, проблема твоя не решится.
До того тебя доведут, что ты ради спасения своего, чтобы только в живых остаться, всё что угодно отдашь. Откажешься и от пропуска мэрии, и от обращения в суд, и от полагающейся ссуды, и даже от зарплаты и от всех обычных прав.
Со всем этим я смирилась, я ушла с моей любимой работы в больнице, я сделала себе укол в глазное яблоко, чтобы получить инвалидность… Но теперь я чувствую, что больше так не могу.
Я чувствую, что продолжение такого положения вещей невозможно и что смерть будет благороднее такой жизни.
Вчера вечером зашел твой брат. Заглянул проведать меня и детей своего брата. Я говорю ему: где ты был всё это время? Не сказала ему: где ты был всё то время, когда Джавад был на фронте. Я не затронула его чести, наоборот, оказала ему уважение по причине того, что он из твоей же ткани – пусть заплатка всего лишь, – я ни словечка об этом не проронила. Собравшись уходить, он нагло посмотрел мне в глаза и сказал: «Если какая-то проблема, дело какое – я к твоим услугам».
Я решительно ответила: «Никакой проблемы нет. Спасибо».
Он не уходил. Стоял в дверях и продолжал: «А как может у столь молодой женщины не быть потребностей?!» Ну вот, если бы ты здесь был – что бы ты сделал?
Я сделала то же самое: плюнула ему в лицо. И захлопнула дверь перед его носом, а потом ревела до утра.
Утром детей раньше обычного спровадила в школу, а на их вопросительные взгляды сказала: хочу пойти к вашему папе.
Тогда начались вопросы: мы же по пятницам всегда ходили вместе? Почему сегодня? Почему одна?
«Душа болит, – ответила я, – и, кроме вашего отца, никто не успокоит».
Притихли детеныши мои и ушли, а мне сейчас труднее всего представить эту картину, как они приходят, поворачивают ключ в замке, открывают дверь и видят бездыханное материнское тело.
Представить это тяжело. Но еще тяжелее – продолжение такой жизни.
…Таблетки уже полностью растворились, и вода в кружке потемнела, а на дне ее – белый осадок. И я взяла эту кружку и выпила всё залпом. Произнесла мусульманскую вероисповедную формулу и легла в кровать в ожидании смерти.
Я это так себе представляла: вначале голова станет тяжелой, в глазах потемнеет. А затем я глубоко засну и в этом сне переступлю через границу от жизни к смерти; к бесконечному покою.
Потому-то я и выбрала этот вид смерти.
Мне хотелось, чтобы это было не очень грубо, без дерганий руками и ногами, и так, чтобы не было пути для возврата.
И голова моя стала тяжелой, в глазах потемнело, но вот сон ко мне не пришел.
Сквозь полузакрытые веки я увидела, как в комнату вошел Джавад, и тогда я широко открыла глаза и уставилась на него в изумлении. Удивлена я была не тем, что ушедший Джавад теперь вернулся. Я ведь и решила уйти из жизни сама для того, чтобы встретиться с ним, это было ожидаемо. Но ведь я всё еще лежала на кровати, и двери, стены, и окна комнаты, и кружка, и кувшин с водой, и хрустальная чаша для льда – всё было на прежнем месте, то есть я всё еще существовала, я еще не ушла, я еще была в этом мире, и удивительным было то, что, значит, Джавад пришел сюда – оттуда? И как же он пришел? Как он открыл запертую на замок дверь? И я спросила:
– Джавад, как ты пришел сюда, на эту сторону?
– Это для вас есть та сторона и эта, – ответил он, – но не для нас, мы ведь смотрим сверху.
– Ты пришел, чтобы забрать меня? – спросила я.
– Нет, – ответил он. – Я пришел, чтобы тебя оставить здесь.
И тут я испугалась и крикнула:
– Джавад! Мне не до шуток сейчас, я перерезала все связи с этим миром. Не делай так, чтобы и ниточка между нами лопнула!
Он нахмурил брови, встал с места и сказал:
– Очевидно, что ты не имеешь ни грамма уважения ко мне и не ставишь ни в грош мою репутацию.
Я привстала, чтобы прервать его, вернее, попыталась привстать и не смогла.
– Какое отношение это имеет к твоей репутации? – спросила я. – Я столько времени унижалась и мучилась ради сохранения твоей репутации! И вот твоя благодарность?
Он принес со столика в углу комнаты пустую чашу для льда и опустился на колени рядом с моей кроватью.
– Ширин!9 – сказал он. – Сегодня ты унизила меня перед всеми родными и близкими! Ты пустила по ветру мою честь и славу. Я столько лет гордился тобой, я хвалился твоей выдержкой и упорством. Ах, если бы я мог дать тебе понять, как мне тебя не хватает! Как хотел я, чтобы в тот вечер, когда ты укладывала спать моих голодных детей, старательно рассказывая им сказку, а потом, еще более оголодавшая, чем они, едва смогла дойти до кровати, – как хотел я показать тебе твое превосходство надо мной, как хотел я, чтобы ты увидела, до какой степени справедлив Божий порядок! Чтобы ты увидела, что здесь есть такие степени и звания, которых не удостаиваются даже шахиды, их получают за заслуги, похожие на твои дела того дня.
– Джавад! – ответила я. – Но не осталось ни проблеска надежды…
– Если откроешь глаза как следует, – сказал он, – увидишь много проблесков. Их столько, этих проблесков, сколько людей на земле. И это не узенькие проходики к Богу, это дороги, и даже столбовые дороги. А если ищешь тропочку под настроение, лучше не ищи: попадешь в тупик.
– До каких же пор следует терпеть? – спросила я.
– Не успеешь глазом моргнуть, и всё кончится, – ответил он. – Если бы ты могла увидеть время отсюда, сверху… Когда глянешь отсюда вниз, то увидишь, что целый век короче дня. И неужели не стоящее дело – потерпеть эти полдня в обмен на вечность блаженства?
Я молчала. Он приблизил пустую чашу для льда к моему лицу и поднес пальцы к моему рту. Я невольно открыла рот, и он сунул мне в горло свой палец, похожий на светящийся рог, – и я извергла из желудка всё то, что выпила, всё это вылилось в чашу.
И мне стало легко, как после родов. И я рассмеялась в ответ на нежную улыбку Джавада, и, хотя глаза мои закрывались от усталости, я сказала:
– Ты сделал свою работу, Джавад! Ты дал мне вечность.
Джавад нежно коснулся обеими руками моих век и моих щек, и вытер остатки слюны с уголков моего рта, и чуть слышно произнес:
– Останься здесь! Дорогая Ширин, останься!
Когда я пришла в себя, то увидела, что чашу Джавад опорожнил, прибрался в комнате и ушел – только что ушел. Я еще услышала поворот ключа в замке входной двери – значит, это он уходил. Может, если бы он чуть тише закрывал эту дверь, я так быстро не пришла бы в себя.
Хватит на жизнь10
Только тогда, когда нож дошел до моих костей, я вспомнил об уважаемом господине министре. И сказал себе: а разве дела могут стать еще хуже, чем уже стали? Существует ли цвет темнее черного? Пойду и всё честно и без утайки ему расскажу. Не убьют ведь меня.
Ах, если бы эта мысль пришла мне с самого начала… Я ведь слышал, что все, кто входит в кабинет к господину министру, выходят оттуда довольными и счастливыми. Стало быть, всё, что я делал до того, было сплошной глупостью…
Я должен был в первый же день, как только вошел в Министерство землеустроения, пойти в этот главный кабинет.
Вместо этого меня спровадили в кабинет зама по документарному подтверждению.
И я сказал ему: господин! Я владею землей площадью пять тысяч метров – получил ее в наследство от дяди. Хочу часть ее продать, а на вырученные деньги построиться на остальной части и жить на ней. Каков должен быть порядок моих действий?
Господин замминистра задумчиво покачал головой и ответил: всё сложно. Очень сложно. Вступление в наследство, раздел площадей, продажа, строительство, жизнь – каждое из перечисленного представляет собой отдельный проект. У вас начались большие трудности.
– Это так, – ответил я. – Смерть дяди действительно…
Он улыбнулся: нет, я вовсе не об этом говорю. Я о земле.
– О земле? – удивился я. – Большие трудности?
– Да. Уже на первом этапе пятьдесят процентов, то есть две с половиной тысячи метров, уходят в качестве налога на наследство.
Я удивился: земля?! Уходит?! Налог на наследство? Две с половиной тысячи метров? Почему?
Он встал, расправив плечи, заложил руки за спину и начал ходить по кабинету.
– Вы какую роль сыграли в смерти вашего дяди?
Я испугался: я? Я клянусь, что никогда…
Он прервал меня: клясться не требуется. Я вам верю. Вы не сыграли никакой роли в смерти вашего дяди. Я правильно понимаю?
– Совершенно правильно.
– Зато мы сыграли важную роль.
– Вы? В смерти моего дяди?
– Не только вашего дяди. Но всех. Инфляция, дороговизна, бюрократия, пробки и тысячи других проблем служат причиной того, что народ мрет и наследники быстрее получают ожидаемую ими собственность. По этой причине государство и взимает налог: плата за услуги наследникам в деле получения соответствующего наследства.
Я сказал: значит, я теперь должен отдать две с половиной тысячи метров в виде налога?!
– Таков закон, – ответил он. – Но я сделаю так, что вы заплатите налог лишь в объеме тысячи метров.
– Вы очень добры ко мне.
– Совершенно верно, и по причине этой доброты я принимаю ваш дар в размере пятисот метров.
* * *
Я вышел из кабинета зама по документарному подтверждению, потеряв полторы тысячи метров земли. Как это произошло, я только что сообщил уважаемому господину министру. Конечно, я пытаюсь, насколько это возможно, излагать всё в сокращении. Я сказал себе: если я буду докладывать обо всех деталях моих переговоров с заместителями, то потребуется дня три, а то и больше. Следовательно, нужно сокращать. И я лишь перечисляю главное.
Ведь если господин министр – добрый человек, это еще не значит, что я должен злоупотреблять его временем больше, чем я заслуживаю.
Зам по озеленению и нормам демократии спросил меня:
– Деревьев на вашей земле не имеется?
Я ответил: деревьев нет. Было несколько дикорастущих кустов, и я их выкорчевал.
В этот миг зам по озеленению и нормам демократии так вскинулся, точно в него ударила молния:
– Выкорчевали? Вот так запросто? Вырвали из земли естественно выросшие кусты и благородно в этом признаетесь? А разве вам неизвестно, как наличие кустов помогает сдерживать движение песков в солончаковой пустыне?
Я спросил изумленно: пустыня? Здесь?
– Нет, вы не понимаете. Весь земной шар когда-то был пустыней.
– А какая связь со мной?
– Вы так говорите, будто должна быть прямая механическая связь…
– Но что же мне теперь делать?
– Что я могу сказать. Если вы теперь даже всю вашу землю засадите деревьями, это не компенсирует отсутствие тех кустов. Всю вашу землю следует теперь превратить в зеленую зону или, по меньшей мере, в университет. Другого пути нет.
Я сказал: другой путь есть, он обычно открывается, когда попадают в тупик.
Он ответил: отлично. Дело в том, что наш дом очень маленький, и я бы не отказался, если бы мои дети смогли посвободнее вздохнуть на пространстве в пятьсот метров.
– Пятьсот? – переспросил я.
– Да, – ответил он, – всего-навсего, и ваша проблема будет полностью решена.
– Полностью.
– Более чем полностью. Вы отныне будете иметь разрешение любое дерево в мире, где бы оно ни росло, выкорчевать, спилить, сжечь в печке и так далее… А если кто-то будет против, то мы вас поддержим.
* * *
Обо всём этом я докладываю уважаемому господину министру. В обмен на пятьсот метров земли мне разрешили выкорчевать любое дерево в мире по моему желанию. Мне кажется, это совершенно несправедливо. Что такое пятьсот метров по сравнению со столь всеобъемлющей лицензией?
Зам по кладам и хищениям с полной уверенностью заявил мне, что, мол, в вашей земле имеются клады.
Я ответил: клянусь Пророком и всеми праведниками, я вообще…
– А проверить просто, – перебил он меня. – Перекопайте всю землю на глубину пятнадцати метров – за ваш счет. Если клад обнаружится, он – наша собственность. Сдадите и получите официальный акт о приемке. Если не обнаружится, то вы были правы. У нас ведь с вами не вендетта.
– А нельзя ли… – сказал я.
– Можно, – ответил он. – Почему же нельзя? Я и мои компаньоны владеем фирмой по отысканию кладов с помощью новейших технологий. Без перекопки земель и прочего кровопролития. И себестоимость гораздо меньше, чем перекопка всей земли на глубину пятнадцать метров.
– Но у меня денег как таковых нет, – сказал я.
– А кто говорит о деньгах? – удивился он. – Просто: зачем вам столько земли с кладами. Отрежьте пятьсот метров, и дело с концом!
– Так всё просто?
– Да, всё очень просто.
Итак, я докладываю господину министру о доброте и понимании зама по кладам и хищениям, а также довожу до вашего сведения, что я подарил пятьсот метров заму по обводнению и светосжиганию и тысячу метров заму по гвоздеванию и развитию. С полным моим удовольствием и совершенно добровольно.
Последнее бюро – зама по изучению соседей – я также успешно миновал, подарив пятьсот метров земли. Мне было сказано, что главная моя трудность – это местоположение участка, а именно: то, что он находится в хорошем месте.
Я ответил: это не моя вина, что земля в хорошем районе города. Если бы я мог, я бы взял в руки всю эту землю и перенес бы ее в самое что ни на есть плохое место – тогда на мою долю не выпало бы столько трудностей и несчастий.
Уважаемый господин спросил меня: что лучше, тысяча метров пустой земли или пятьсот полной?
Я уточнил: под «полной» землей что подразумевается?
Изволили ответить: та земля, вокруг которой полно высокопоставленных деятелей.
И далее объяснили мне: сто метров такой земли предпочтительнее многих тысяч метров земель пустых. Тут уже я с полнейшей охотой преподнес в дар заму по изучению соседей пятьсот метров моей земли.
И вот я вошел в кабинет господина министра. Как только я вошел, господин министр, в знак глубокого уважения ко мне, изволил в прямом смысле слова приподняться, так что я от благодарности и стыда чуть не провалился под пол.
До этого замы даже головы еле-еле поднимали, чтобы ответить на мое приветствие.
Я спросил господина министра: что мне теперь делать? У меня осталось пятьсот метров земли и никаких денег на строительство. У меня, впрочем, нет жалоб на господ заместителей, однако…
Тут они встали; уважаемый господин министр изволили лично встать и с лицом, воспламенившимся гневом, изволили крикнуть мне:
– У вас нет жалоб? А я ведь их всех в кулаке держу со всеми их потрохами! У нас не как в других министерствах, где делают всё, как их правая нога захочет. Я всю землю до сантиметра вырву из их когтей!
Я восхищенно спросил:
– И вернете мне?
– Конечно, нет, – ответил он…
И на крике господин министр продолжал:
– Не по уму сделано, господин! Я ничего не знал о перечисленных вами проблемах. Имело место полнейшее самоуправство! Совсем люди распустились.
– Вы проведете проверку, господин министр? – спросил я.
– Конечно, проведу. Четыреста девяносто пять метров вашей земли забираю у вас и сам лично досконально разберусь в вашем деле.
Я спросил ошеломленно: то есть мне остается всего пять метров?
Изволили ответить: пять метров вам даже много. Зачем они вам? В недалеком будущем упокоитесь на двух метрах, и никаких проблем у вас не будет. А на этих пяти метрах вы можете построить башню высотой в пятьдесят и эксплуатировать ее. Главное – иметь разрешение на строительство, и я лично вам его выдам.
Я спросил: вы действительно это сделаете?
Изволили ответить: конечно, сделаю.
И они поставили подпись на маленькой бумажке и вручили ее мне.
И я, счастливый и восхищенный, вышел из кабинета, понимая теперь тайну радости других, кто выходил отсюда. Одновременно мною владело и чувство огорчения: почему я не пришел сюда раньше?
Лето 1976 г.
Эпидемия
Я и несколько моих друзей были арестованы по обвинению в стрельбе в сторону собственных детей. Такая стрельба имела место, это правда; но это не вся правда.
Мы беспокоились о наших детях, мы боялись, что они заразятся, мы скорбели о том, в какую страшную ситуацию они попали, но никогда мы не имели намерения убить собственных детей. Разве можно помыслить, чтобы кто-то стрелял по своим детям?!
Вначале никто не считал присутствие в городе свиней опасным. Но мы начали бить тревогу с самого начала.
Когда в городе появилась первая свинья, некоторые кричали «ура», некоторые просто удивлялись, некоторые сокрушенно качали головами. Первая свинья проскользнула по улицам и переулкам с неуверенностью и страхом. Она заглянула в некоторые дома и собрала вокруг себя некоторое количество детей. Они радовались тому, что так близко видят настоящее животное. Часть детей, правда, побежала прятаться по домам, но другие стояли вокруг и смотрели.
Однако мы начали бить тревогу: ведь мы считали свиней поистине нечистыми, мы уже видели, как в других городах их появление вызвало разрушительные последствия. Поэтому мы били тревогу, но наши предупреждения терялись в приветствиях тех, кто изо всех сил кричал свиньям «ура».
Потом появилась вторая, третья свинья, и их присутствие в городе стало совершенно обычным. Свиньи занялись размножением, их число росло неуклонно, и вскоре они взяли под свой контроль все до одного районы города и во всех районах организовали игры местной детворы.
Те, кто приветствовал появление свиней, приводили такие аргументы: мол, у детей появилось занятие, отвлекающее их от шалостей и неподобающих игр.
Мы криком кричали: занятие, но какой ценой, и какое занятие может быть хуже этого? И слышали в ответ, что, мол, общение детей со свиньями улучшает их понимание животного мира; еще нас обвиняли в противодействии просвещению и биологической науке.
Некоторые говорили: то, что происходило в других городах, было лишь случайностью, и вывод должен быть такой, что не следует паниковать. Если бы свиньи действительно были опасны, их не встречали бы так тепло везде и повсюду.
Мы лишь оплакивать могли эти беспомощные доводы и, рыдая, вопрошать: «Как можно размеры эпидемии считать доказательством ее безвредности?»
Ответа мы так и не услышали.
Кое-кто еще и такие мысли высказывал: мол, сами по себе свиньи не являются нечистыми. Если, мол, мы как следует отмоем свиней от грязи, то они и будут совершенно чистыми.
А позже, когда своей грязью они переполнили все улицы города, эти же люди говорили: что ж, если мы хотим иметь свиней, то мы должны и терпеть связанные с этим неудобства.
И как мы ни кричали, что мы вообще не хотели иметь свиней, наших голосов никто не слышал.
Через некоторое время дети уже совершенно привыкли к свиньям, и тогда на улицах появились хозяева свиней. За то, чтобы дети могли по-прежнему играть со свиньями, они теперь потребовали плату.
Родителей это вначале шокировало, но началось давление со стороны детей, прослышавших об этом, началась конкуренция между детьми, и в результате родители согласились и на оплату, и на ее постепенное увеличение.
Дети же из неблагополучных семей вынуждены были соглашаться на всё, на любую работу, чтобы тоже добыть себе возможность оплаты.
Мы по-прежнему криком кричали и решительно протестовали, но нас по-прежнему отказывались слушать.
Результатом наших постоянных протестов стало лишь то, что против свиней были выпущены прокламации, где осуждалось увеличение их поголовья.
Однако ни в одной из этих листовок ни слова не говорилось ни о хозяевах свиней, ни о тех целях, которых они хотят добиться, поощряя игры со свиньями.
Владельцы же свиней, видя пассивность и робость народа, постепенно смелели и наглели и уже начали затаскивать детей следом за свиньями в свои дома.
Прошло всего несколько месяцев после появления свиней в городе, а среди детей уже распространился вирус свиной болезни.
Это и было то самое, что мы видели в других городах, это было то, чего мы боялись, против чего мы предостерегали.
Девочки, как только заражались свиным вирусом, срывали с себя одежду и в таком виде бегали по главным улицам города и по паркам.
Мальчики, заражаясь, вели себя в точности как свиньи, а именно: при всём честном народе, на улицах и даже на перекрестках, без всякого стыда и без зазрения совести начали справлять большую и малую нужду.
И никто не предпринял ничего для противодействия этому, никто не озаботился лечением эпидемии.
Народ настолько был занят повседневными делами и добыванием средств к существованию, что вообще не думал ни о чем, кроме того, как свести концы с концами.
Но мы объявили хозяевам свиней войну. Мы, хотя и знали, что шансов на победу у нас нет, что силы неравны, все-таки, повинуясь чувству долга, объявили войну. И это в то время, когда нас решительнейшим образом все предостерегали против этого, приводя такие аргументы:
– Враг значительно сильнее вас.
– Враг пользуется поддержкой извне.
– Враг пустил в городе глубокие корни.
– Враг совратил детей многих представителей городской власти.
– А каким оружием воевать?
– Поражение неизбежно.
– Да и вообще, ради чего? Сосредоточьтесь на собственной жизни.
– Не надо лезть на рожон.
Но эти доводы не только не ослабили нашу решимость – они мобилизовали и вдохновили нас. Потому что все эти доводы были связаны с успехом в этом мире и с упрочением такового, но мы уже давно определили, что наши отношения с миром совсем иные.
И вот одним холодным зимним утром мы разобрали всё то оружие, что у нас было, и напали на штаб владельцев свиней. Однако после первых же залпов мы услышали из их лагеря очень знакомые стоны. Прекратив стрелять, мы приблизились. Голоса раздавались из вражеских окопов. Враг окружил свой лагерь высокими брустверами из мешков, защищавшими окопы. И ошибки не было никакой: голоса эти действительно были нам знакомы. Оказывается, враг построил круговые укрепления не из чего-либо, а из живых людей. И в этих людях мы узнали собственных детей.
Мы растерялись.
Мы оказались в тупике при виде врага, защищающего себя детьми.
Если бы мы продолжили стрелять, мы убили бы собственных детей, а если бы прекратили огонь, то стали бы свидетелями медленной смерти этих же детей. И вот мы стояли перед самой неразрешимой проблемой в своей жизни.
Но прежде, чем мы смогли что-либо предпринять для разрешения этой роковой для нас проблемы, нас арестовали и препроводили в суд.
И теперь нас обвиняют в том, что мы стреляли в сторону собственных детей. Стрельба имела место, это правда; но это не вся правда.
Неумелый вор
Когда, выглянув из окна аптеки, я увидел, что какой-то человек возится с дверцей моего автомобиля, я вначале чуть не закричал: «Держи вора!»
Но потом я решил мгновенным броском достичь машины, схватить его за шиворот и привести в чувство. И, комкая в кармане бланк рецепта, я выскочил из аптеки и побежал к машине. На полпути, однако, я решил, наоборот, приложить все усилия, чтобы казаться спокойным, ведь так мне будет проще схватить вора и сдать его в полицию.
И вот я замедлил шаг и с полным кажущимся безразличием подошел к нему.
Вор между тем в своей работе отнюдь не продвинулся: он всё так же нервно озирался и возился с замком.
И вот я уже был буквально в метре от него и легко мог бы наброситься на него, или, к примеру, одной рукой обхватить его «замком» за шею, или, напав сзади, схватить его за обе руки, или нанести удар кулаком в бок, или мощным ударом по затылку свалить его на землю… Но я предпочел ничего этого не делать. Вместо этого я хладнокровно и спокойно остановился рядом с ним и спросил:
– Вижу, трудности возникли?
Вор попытался спрятать свою растерянность:
– Нет… Просто дверца не открывается.
В лице его не было ничего воровского. Вообще-то у воров не должно быть запоминающейся внешности, но в его случае неумелость и растерянность выдавали как минимум его непрофессионализм. Его лицо и поведение в высшей степени вызывали сострадание, так что я практически вынужден был спросить:
– Я могу вам чем-то помочь?
– Нет, спасибо, – ответил он, не прекращая возиться с замком. – Ключ затерялся, и вот пытаюсь проволокой открыть.
Я сказал сам себе: «Удивительная наглость!» – и продолжал стоять и смотреть на него.
Вдруг мне пришло в голову: а не продолжить ли ту же самую игру дальше? Куда она в конце концов приведет? Ведь и вор, и машина фактически у меня в руках, поводов для беспокойства нет…
– Не хотите мои ключи попробовать? – предложил я.
Он оглянулся на меня:
– Неплохо было бы.
Для очистки совести я добавил:
– Но с условием: если подойдут, подвезете меня в одно место.
Он схватил мои ключи:
– Молитесь, чтобы подошли, тогда отвезу вас, куда угодно.
И он вставил ключ в замок, и дверца легко открылась, после чего он заинтересовался моими ключами:
– Но у вас у самого должна быть машина?
– Была машина, – ответил я. – Но теперь остались одни ключи. – И я продолжал: – Вы только от двери потеряли или от зажигания тоже?
– Все они были вместе, – ответил он.
– Тогда дайте я попробую моими включить зажигание. У меня счастливая рука.
Он согласился, и машина легко завелась.
– Если разрешите, – продолжил я, – я ее и поведу. Не так давно сам водил машину.
Он поколебался, потом возразил:
– Я предпочту сам вести.
– Как вам удобнее, – ответил я и вышел из машины. И, огибая ее, пошел к пассажирской двери.
Вор сел за руль, и я на миг подумал: сейчас он газанет и умчится, и как я тогда буду выглядеть?
Но странное спокойствие заставило меня отбросить эту мысль, а когда вор открыл мне пассажирскую дверцу, то этот вариант уже стал невозможен.
И я сел в машину, и вор повел ее и спросил меня:
– Куда прикажете вас везти?
– А вы решили сдержать слово? – спросил я.
– А почему же нет?
Он всё еще был растерян и затравленно озирался по сторонам. И я сказал:
– Вы выглядите очень обеспокоенным. Состояние у вас тяжелое, да?
Мы уже выехали на проспект, и он ответил:
– Не могу скрыть от вас одну вещь.
– Тогда скажите.
– Знаете, почему я вам не дал сесть за руль?
– Нет. Откуда мне знать?
– Эта машина краденая, – сообщил он. – Мне не хотелось, чтобы вы попались на ней.
Злость моя неожиданно пошла на убыль. Я сказал сам себе: «Ворюга он, конечно, неумелый, но до чего симпатичный!»
– Почему же она краденая? – спросил я вслух.
– Не спрашивайте, – ответил он. – Я вообще не знаю, почему вам это сказал.
– А я знаю, почему, – сказал я.
– Знаете? – спросил он изумленно. – Вы?
– Потому, что вы совсем не профессионал в этом деле. Вы неопытны. Первый раз вообще это делаете.
Он был поражен. До такой степени, что проехал перекресток на красный свет, чем вызвал раздраженные сигналы других водителей.
– Но как вы это поняли?! – спросил он.
– Понять несложно, – ответил я. – Вы настолько непрофессиональны, что даже не можете скрыть свою неопытность.
Он почувствовал себя так, словно все покровы вдруг были сорваны и он стоит передо мной голенький. Об этом свидетельствовал его обезоруженный и изумленный взгляд.
Потом он спросил тоном простеца, едва ли не слабоумного:
– Так куда вас везти?
– Это неважно, – ответил я. – Вы поезжайте по вашему маршруту. Как только он отклонится от моего, я тут же выйду. Но мне нужно, чтобы вы ответили на один вопрос. Почему вы пошли на воровство?
– Я не вор, – ответил он. – И не буду таковым. Я от безвыходности это сделал, всего один раз, и последний.
– А если появится владелец машины, что вы сделаете?
– Я ему всё объясню… – ответил он. Слезы навернулись ему на глаза, и он, едва сдерживая рыдания, продолжал: – Я объясню, что у меня дочка в больнице, и мне нечем заплатить за операцию. Я скажу, что машину эту использую лишь на покрытие медицинских расходов. Может, колеса только продам. Неужели нашей доброй девочке суждено умереть из-за неумелости отца?
– Из-за неумелости в воровстве? – перебил я его.
Он растерялся и замолчал на полуслове. И так долго молчал, что я подумал, что ему нечего ответить.
И вдруг он зарыдал. Остановил машину у обочины и, всхлипывая, ответил так:
– Если хотите знать правду, то да. Неумелость в воровстве. Я был сотрудником городской администрации. Не рядовым сотрудником – начальником небольшого отдела. И я не мог видеть того воровства, которое там происходило. Я не выдержал. Устроил скандал начальнику аппарата, высказал всё, как есть, и уволился.
Я невольно воскликнул:
– Из огня да в полымя! И там воровство, и тут – какая разница?
Он вспылил и возразил мне на крике:
– Это не полымя! Разница есть! Полымя там было: адский огонь! Здесь я только перед Всевышним отвечаю за зло, причиненное одному человеку, а там – всему населению…
– А почему вы на меня кричите? – остановил его я. – Ведь я-то ни в чем не виноват.
Он сдержал себя, но рыдания и всхлипывания не прекратились.
– Простите меня. Я давно без работы, я болел, нервы расшатались, не мог выйти из депрессии. Я для собственного излечения, ради сохранения чести пожертвовал собственной жалкой жизнью… И я не знаю, что мне делать. У меня нет выхода.
– Раз машина теперь ваша, что с ней сделаете?
– Машина меня спасет, – ответил он. – Я смогу выжить. Мне не стыдно за то, что я сделал. Неважно, что я в свое время получил университетский диплом, важно, чтобы я не вернулся в эту воровскую шайку.
– Что ж, так и сделайте, – решил я. – Мне в свое время эта машина помогла. Колеса не советую снимать: пустой номер. На этой машине благословение. С тех пор, как я ее купил, только бензин заливал и масло поменял – больше никаких на нее расходов.
Было такое впечатление, что его хватил сердечный удар. Он еле вымолвил:
– Так… вы…?
– Ничего страшного, – сказал я. – Вот, берите техпаспорт на машину, чтобы с полицией не было проблем. Когда она вам станет не нужна, припаркуйте ее там же, перед аптекой, а ключи у меня есть запасные. Я заберу ее, и все дела.
Он всё не мог выговорить:
– Так вы… Сами… вы…
– Обо мне не думайте, – сказал я. – Господь велик. Я пока еще не опускался до самого дна.
Мужчина опустил голову на руль, а я, чтобы не смущать его, чтобы он не начал извиняться или отказываться, поскорее вышел из машины и, не оглядываясь, пошел прочь в противоположном направлении.
* * *
Через несколько дней ко мне домой нагрянули полицейские и, показав мне техпаспорт машины, первый вопрос задали такой:
– Человек, который скончался от инфаркта за рулем этого автомобиля несколько дней назад, – он какое к вам имеет отношение?
Ошеломленный, я невольно произнес:
– Отношение?! Я сам и был этим человеком…
Bepul matn qismi tugad.
