Kitobni o'qish: «Сравнительная социология»

© С. -Петербургский государственный университет, 2015

* * *

От ответственного редактора учебника

Подготовка учебника для современного студента в любой отрасли знания – предприятие достаточно рискованное, особенно если подобное издание выходит впервые на русском языке. Надо сказать, что ситуация с учебником по сравнительной социологии, который Вы, уважаемый читатель, держите в руках, значительно усложняется вследствие если не парадоксальности, то явной противоречивости состояния общей и специальной литературы, посвященной данной проблематике. С одной стороны, практически никто из социологов не оспаривает необходимость сравнения в социологии; а с другой – ни предмет, ни границы, ни методологические составляющие, ни потенциальные возможности и специфика сравнительной социологии как науки не являются общепризнанными. Практически любой вопрос о сущности и специфике сравнительной социологии на протяжении десятилетий дискутируется и оспаривается с противоположных теоретико-методологических позиций.

Эта тенденция характерна не только для нашей страны, она интернациональна. Отсюда первая конструктивная особенность учебника: он подготовлен коллективом авторов из Белоруссии, России, США, представляющих различные дисциплины – социологию, философию, антропологию, политологию, демографию, психологию, и наполнен анализом и размышлениями, а не просто материалом для запоминания, перечислением фактов и имен.

Задача учебника – не столько предложить некую (сверх) оригинальную трактовку сравнительной социологии, сколько определить то, что профессиональные представители корпуса социологов должны знать непременно. Вместе с тем авторы учебника пытаются фиксировать проблемную ситуацию, которая характерна для развития сравнительной социологии, формулируют общие (иногда даже предварительные) подходы к ее решению, намечают вопросы для дальнейшего обдумывания и анализа. Представляется принципиально важным не только и даже не столько давать студентам материал, необходимый для запоминания, сколько формулировать позиции, которые могут и должны быть критически осмыслены.

Очевидно, что успех учебника определяется потенциалом «научения», возможностью развития практических навыков у студентов и читателей, которые знакомятся с текстом. Отсюда учебник, особенно в его методических главах, предельно прагматичен: читатель знакомится с основными приемами организации и проведения сравнительных социологических исследований. Для авторов принципиально важно было показать интересные «ходы» и примеры, характеризующие современную практику сравнительной социологии.

Таким образом, вторая конструктивная особенность учебника: в первом разделе основной упор делается на определении проблемного поля и характеристике внутренней логики изучаемой науки, формулировании понятий, систематизации, концептуальном изложении материала, обязательно с учетом дискуссионных моментов; во втором разделе читатель будет погружен в изучение методики сравнительного социологического исследования. Сверхзадачей авторского коллектива являлась попытка «демистифицировать», как говорил М. Вебер по другому поводу, исследовательский процесс, особенно в той его части, которая касается методики сравнительных исследований.

Таким образом, можно выделить несколько принципиальных параметров настоящего учебника «Сравнительная социология».

Во-первых, он построен как изложение учебного курса и предназначен для студентов университетов, занимающихся по программам социальных наук. В нем сделана попытка систематизировать материал для всех тех, для кого социология уже не является terra incognita, но кто хочет познакомиться и поразмышлять о сравнительных перспективах в изучении и осмыслении социальной реальности.

Во-вторых, авторы учебника старались вести разговор с сегодняшним студентом как с человеком, который, с одной стороны, уже в обязательном порядке строит свое обучение с помощью информационных технологий, а с другой – в процессе обучения самостоятельно работает, в том числе и с литературой на иностранных языках.

Наконец, в-третьих, сравнительная социология рассмотрена в единстве двух ее составляющих сторон – как наука и как учебная дисциплина.

Разумеется, учитывая то обстоятельство, что это первый учебник на русском языке по сравнительной социологии, и, принимая во внимание его «конструктивные особенности», возможность критических суждений относительно теоретических положений, материалов и выводов, в нем представленных, очевидна. Кроме того, есть все основания утверждать, что успех сравнительной социологии будет во многом зависеть от заинтересованности профессионального сообщества в организации и проведении подобных дискуссий. Авторы всячески приветствуют подобную дискуссию, а также различают оптимизм и реализм при характеристике сегодняшнего состояния сравнительной социологии в нашей стране и перспективы ее развития. При оценке ближайшего будущего сравнительной социологии нужно быть реалистами и предполагать много проблем и трудностей как в теоретико-методологическом, методическом, так и в организационном отношениях. Однако не будет преувеличением сказать, что у сравнительной социологии блестящие перспективы, a ее эвристический потенциал трудно переоценить.

* * *

Становится традицией выражать публично слова признательности и благодарности не только рецензентам и издателям публикуемых работ, но и тем, кто помогал, советовал, критиковал и в той или иной степени способствовал появлению рукописи на свет. Не будем пренебрегать этой доброй традицией.

В первую очередь, слова искренней благодарности и уважение за участие в обсуждении я хотел бы выразить Нилу Смелзеру (Neil Smelser) (США). Наши с ним беседы о сущности и значении сравнительной социологии для профессии начались в рамках Всемирного конгресса Международного института социологии в Стокгольме в 2005 г. Это было время создания в Санкт-Петербургском государственном университете кафедры сравнительной социологии. Дискуссии и обсуждения продолжились в рамках специального семинара, который был организован Институтом социологии Университета г. Тренто (Италия) весной 2010 г. Ставшая уже классической, книга Нила Смелзера о сравнительных методах в социальных науках является одним из теоретико-методологических источников настоящего учебника. Петр Штомпка (Piotr Sztompka) (Польша), с которым мы работали вместе на протяжении четырех лет (2009–2012 гг.) в проекте, посвященном сравнительному анализу практик повседневности на постсоветском пространстве “Comparative Study of Everyday Life: Current Theoretical Paradigms, Methodolgical Orientations and Teaching Practices”, активно поддерживал идею учебника и всячески стимулировал представление различных точек на сущность сравнительной социологии. В рамках проектов летних школ и весеннее-осенних семинаров для молодых преподавателей из стран бывшего СССР, организованных в СПбГУ в 2001–2012 гг., с нами работали Джеффри Александер (Jeffrey Alexander) (США), Майкл Буравой (Michael Burawoy) (США), Бьёрн Витрок (Björn Wittrock) (Швеция), Альберто Мартинелли (Alberto Martinelli) (Италия), Патрик Ле Гале (Patrick Le Galès) (Франция), Николай Генов (Nikolay Genov) (Германия), Пал Тамаш (Tamás Pál) (Венгрия). Я искренне благодарен каждому из этих социологов за их внимание и детальное обсуждение учебника в период концептуального осмысления и на ранних стадиях его разработки. Их замечания и интересные суждения о сравнительной социологии, ее возможностях, проблемах и перспективах, безусловно, были очень важны для разработки концепции учебника и использовались при подготовке издания.

Слова искренней благодарности я адресую Уолтеру Аллену (Walter R. Allen) (США), Апостолису Папакостасу (Apostolis Papakostas) (Швеция), Ганс-Питеру Блоссфелду (Hans-Piter Blossfeld) (Германия). В беседах и нередко острых дискуссиях с этими социологами формировались позиции и точки зрения относительно возможности и реальности сравнительных исследований в различных «национальных» социологиях.

Хочу отдельно поблагодарить Чарльза Рагина (Charles Ragin) (США), который любезно позволил мне участвовать в его специальном семинаре, организованном в рамках ежегодного конгресса американской социологической ассоциации летом 2013 г. Работы Ч. Рагина о качественной и количественной стратегиях в сравнительных исследованиях служат базовым теоретико-методологическим ориентиром для учебника.

Особой благодарности заслуживают рецензенты и коллеги: А. П. Горбачик (Украина), З. Норкус (Zenonas Norkus) (Литва), О. И. Иванов (Россия), А. В. Кинчарова (Россия), Э. Д. Понарин (Россия), М. М. Соколов (Россия). Благодаря их внимательному прочтению и критическим замечаниям текст учебника не только стал качественнее, но и приобрел необходимую завершенность.

Я адресую слова искренней благодарности профессорам СПбГУ Ю. В. Веселову, В. В. Козловскому, Н. Г. Скворцову, в дружеских, но очень жарких дискуссиях с которыми вырабатывалась позиция относительно сущности сравнительной социологии, равно как и представления о том, чем должна быть наполнена миссия тех, кто несет знания в студенческую аудиторию.

Студенты факультета социологии СПбГУ, которые посещали мой курс «Сравнительная социология» в 2011–2013 г., заслуживают особой благодарности, и не только потому, что они изучали предмет, не имея в наличии учебника на русском языке. Именно их критические и порой скептические суждения о курсе обязывали работать над материалом учебника как можно тщательнее, подготовить текст понятный, доступный, но вместе с тем не банальный.

В заключение я хотел бы искренне и сердечно поблагодарить аспирантов Н. Д. Трегубову, В. С. Старикова, Д. М. Жихаревича, которые выступили авторами и моими соавторами в данном учебнике.

Доктор философских наук, профессор, заведующий кафедрой сравнительной социологии СПбГУ

А.В. Резаев

Введение

Введение к учебным пособиям обычно содержит наставления читателю по поводу тщательной работы с текстом и последовательного изучения материала. Более важным представляется сделать несколько вводных замечаний относительно необходимости появления учебника по сравнительной социологии в русскоязычной литературе, особенностей организации и изложения материала и определения характеристик, которые отличают изложенный материал от других публикаций.

Зачем нужен учебник по сравнительной социологии? Начнем с очевидного. Словосочетание «сравнительная социология», несмотря на интуитивную ясность с позиции здравого смысла, с профессиональной точки зрения обнаруживает, по меньшей мере, явное терминологическое несовершенство. Оно образовано на основании двух терминов, которые в специальной литературе имеют самые различные толкования.

1. Термин «социология». Несмотря на то что впервые это слово появилось в печати на французском языке “sociologie” в четвертом томе «Позитивной философии» О. Конта, первое издание которой вышло в 1839 г., утверждать, что в профессиональном сообществе существует единство в его трактовке, нет никаких оснований. Начиная с попыток У. Самнера на заре ХХ в. изменить данное понятие и сделать его этимологически, как ему представлялось, более элегантным в виде «социетология» (societology) (см.: [Calhoun, 2003]), в отечественной и международной литературе по сей день возникают не только «оригинальные» варианты трактовки понятия и предметного поля социологии, но и различные идеи о границах его использования в системе социального знания.

2. Предикат (понятие) «сравнительный/сравнительная». Здесь ситуация не намного легче. С одной стороны, неоднократно подчеркивалось, что «немыслимое дело мыслить вне процедуры сравнения. И если отсутствует сравнение – отсутствуют научное мышление и научное исследование» (цит. по: [Ragin, 1987, p.1]). Если за социологией признается научный статус, то она с необходимостью является наукой сравнительной. В то же время, как отмечает С. Новак, «для большинства классиков использование термина “сравнительный” применительно к социологии является излишним. Социология должна быть “сравнительной” по определению» [Nowak, 1989, p. 34]. В понятии «сравнительная социология» содержится, таким образом, «двойная тавтология» – социология является сравнительной уже постольку, поскольку она есть наука; вместе с тем классики социологии видели ее специфическую задачу в сравнительном исследовании социальной реальности.

В русскоязычной литературе по сей день отсутствует единство в проблематизации и использовании терминов «компаративный»/«компаративистика» (очевидно, основанных на транслитерации слова “comparative”) и их русскоязычного эквивалента «сравнительный»¹.

Иными словами, несовершенство терминологии в системе координат сравнительных исследований – один из существенных моментов, отражающихся на развитии «сравнительной социологии» как науки.

В то же время, несмотря на наличие литературы о сравнительных методах в социологии, сравнительных исследованиях, сравнении как логической процедуре, социолог, который столкнется с необходимостью организации учебного курса по сравнительной социологии, окажется в ситуации практически полного отсутствия справочных и учебно-методических материалов по сравнительной социологии.

В чем заключается подход к трактовке сравнительной социологии в настоящем учебнике? Обращаясь к современной отечественной литературе, можно выделить два принципиальных ответа на вопрос о том, что такое сравнительная социология.

Во-первых, рассуждая о сравнительной социологии, исследователи обычно имеют в виду область применения конкретных техник и методов сравнения: выбор критериев сравнения, построение сравнимых выборок, статистические процедуры в социологических исследованиях. Тогда сравнительная социология предстает как методология сравнительного социологического исследования. Это, пожалуй, наиболее распространенная традиция в специальной литературе. Но, если последовательно придерживаться подобной позиции, возникает закономерный вопрос о том, зачем говорить о сравнительной социологии? Почему не назвать эту область «сравнительным анализом в социологии» или «сравнительной методологией»?

Во-вторых, вариант ответа может базироваться на рассуждении о сравнительной социологии. Э. Дюркгейм утверждал: «Сравнительная социология не является особой отраслью социологии; это сама социология, поскольку она перестает быть чисто описательной и стремится объяснять факты» [Дюркгейм, 1995, с. 139]. Н. Смелзер, развивая мысль Э. Дюркгейма, отмечал: «Даже приложение к ситуации общих слов описания, таких как “густонаселенный” или “демократический,” подразумевает универсум случаев более или менее населенных или более или менее демократичных и предполагает, что описываемый случай находится где-то по сравнению с остальными» [Smelser, 1976, p. 3]. Придерживаясь подобной позиции, социолог определяет «сравнительность» как необходимое свойство, или, выражаясь философским языком, как «атрибут» эмпирической социологии, который присущ всякому исследованию, даже если оно не предполагает сравнение в явном виде. Тем не менее и здесь мы сталкиваемся с тем же затруднением, которое обнаруживает себя при выборе первого варианта ответа: если вся социология сравнительная, то зачем говорить именно о сравнительной социологии? Предикат оказывается лишним.

Авторы учебника предлагают иной, третий вариант ответа: сравнительная социология – это определенный угол зрения, под которым можно рассматривать эмпирическую и теоретическую социологию. Соглашаясь с утверждением Дюркгейма в том, что вся эмпирическая социология – сравнительная, авторы, однако, настаивают на том, чтобы сделать предметом внимания именно сравнительную социологию – с ударением на обоих понятиях, что предполагает фокус на отношении между ними: на сравнении в социологии и на социологии как сравнении. Чем может быть полезен подобный подход? Анализ того, как социологи используют сравнение, позволяет выйти на ряд широких проблем, которые обычно находятся на втором плане, «в фоне» социологического исследования, более отчетливо увидеть эти проблемы и возможные пути их разрешения. Мы учимся сравнивать – а вместе с этим получаем возможность осознать предпосылки собственного исследования, причем не только сравнительного.

В задачи настоящего учебника не входит изобрести и «выдумать» собственный вариант сравнительной социологии. Напротив, цель состоит в том, чтобы на основании осмысления классической социологической традиции обобщить и систематизировать точки зрения и позиции, раскрывающие сущность сравнительной социологии как науки и учебной дисциплины.

Выбор «третьего пути» в определении сравнительной социологии представляет исходный пункт учебника, который, в сущности, построен как развертывание предложенного тезиса.

Рассмотрим особенности и формы институционализации сравнительной социологии как науки и учебной дисциплины. С организационной точки зрения очевидно несоответствие в развитии и институционализации «сравнительной социологии» в нашей стране и за рубежом. Даже поверхностного взгляда достаточно для утверждения того, что сравнительная социология на Западе институционализирована в самых различных формах и активно развивается [Резаев, Стариков, Трегубова, 2014]. Ведущие издательства публикуют научные журналы (Comparative Sociology, The International Journal of Comparative Sociology, Comparative Studies in Society and History) и ежегодные сборники (Comparative Social Research), посвященные проблематике сравнительной социологии. Крупнейшие национальные социологические ассоциации – Американская и Британская – включают исследовательские подразделения сравнительной и исторической социологии. В рамках Международной социологической ассоциации (ISA) с 1986 г. существует исследовательский комитет по сравнительной социологии (RC20), а с 2003 г. – рабочая группа по исторической и сравнительной социологии (WGO2). Определение сравнительной социологии предлагают профессиональные словари: “The Blackwell Dictionary of Modern Social Thought” (2003), “Encyclopedia of Social Measurement” (2005). В 2014 г. опубликована «Краткая энциклопедия по сравнительной социологии» (“Concise Encyclopedia of Comparative Sociology”).

Следует признать, что в нашей стране работа по развитию и институционализации сравнительной социологии только началась. Не существует тематических журналов по данной проблематике. На Всероссийском социологическом конгрессе (2–4 февраля 2012 г.) сравнительная социология не была отмечена самостоятельным сессионным событием. Если вести речь об организационном закреплении, то сравнительная социология институционализировалась в качестве самостоятельного учебно-научного подразделения и методологического направления только в двух организациях – Санкт-Петербургском государственном университете и Национальном исследовательском университете «Высшая школа экономики» (НИУ ВШЭ). В СПбГУ с 2005 г. успешно работает кафедра сравнительной социологии. На кафедре при поддержке Центра изучения Германии и Европы СПбГУ в сотрудничестве с социологами Билефельдского университета в 2004 г. была организована магистерская программа “Studies in European Societies”. В 2006 г. кафедра предложила новую магистерскую программу “Global Sociology: Comparative Perspectives”. Обе программы организованы на английском языке. Кафедра сравнительной социологии СПбГУ является «отцом-основателем» настоящего учебника. Кроме того, реализацией сравнительной перспективы на факультете социологии СПбГУ заняты Международный центр сравнительных и институциональных исследований (ИнтерКомЦентр), Российско-германский центр социальных наук, Российско-китайский центр сравнительных социально-политических и экономических исследований, Институт гендерных исследований, Институт восточных и западных обществ.

В Высшей школе экономики (Санкт-Петербургский филиал) в ноябре 2011 г. при финансовой поддержке гранта Правительства РФ под руководством Р. Инглхарта создана «Лаборатория сравнительных социальных исследований», которая представляет собой, скорее, исследовательскую, нежели образовательную структуру. Однако ее сотрудники, помимо проведения научно-учебных сессионных школ, также читают отдельный годичный курс «Сравнительная социология» учащимся магистерской программы «Социальный анализ». В 2013 г. объявлена Международная магистерская программа в области сравнительных социальных исследований [International Master…, 2013].

Кроме того, предпосылки институционализации сравнительной социологии можно обнаружить еще в нескольких научно-учебных центрах. Так, в 2012 г. в Перми был создан Центр сравнительных исторических и политических исследований. Помимо чисто исследовательской деятельности, организуются магистерская программа по исторической политологии и летняя школа, посвященная сравнительным исследованиям в социальных и гуманитарных науках. Партнером пермского центра является Центр культурных исследований постсоциализма в Казани, который в 2013 г. объявил о создании магистерской программы «Сравнительный социальный анализ» по специальности «Социология». В Европейском университете в Санкт-Петербурге читается курс «Сравнительная политология», а также разрабатывается курс «Введение в сравнительную историю», здесь же функционирует Центр европейских исследований – Центр ЕС на Северо-Западе России.

В большинстве других научно-образовательных центров нашей страны сравнительная социология не представлена. Однако в некоторых из них можно обнаружить отдельные сюжеты, связанные со сравнительной социологией. Например, на социологическом факультете Московского государственного университета им. М. В. Ломоносова данная сфера ограничена элективными курсами, такими как «Сравнительная социология зарубежных обществ». Следует также отметить, что тематика «сравнительного анализа данных» присутствует во многих курсах, связанных с методикой проведения исследования, в таких ведущих вузах, как Московский государственный университет, Российский государственный социальный университет, Российский государственный гуманитарный университет, Российский университет дружбы народов и др.

Таково положение сравнительной социологии в России. Является ли оно типичным для постсоветского пространства? К началу XXI в. социология получила институционально оформленный статус в Прибалтийских государствах (особенно в Эстонии), Армении, Грузии, Казахстане, Узбекистане, Белоруссии и Украине [Kon, Iadov, 2000, p. 2982]. Однако, несмотря на наличие в прошлом общего научно-образовательного пространства, социологи бывших советских республик не отличаются концептуальным единством. Наиболее сходными с российской ситуацией представляются случаи Украины, Армении и Белоруссии, сообщества которых (в отличие от Балтийских государств, полностью ориентированных на англоязычную социологическую продукцию, или государств Средней Азии, которые явно обращены к турецкоязычному научному миру) поддерживают активные связи, участвуют в профессиональной коммуникации, организуют совместные исследования и обмениваются опытом [Titarenko, 2012, p. 225]. В Киевском национальном университете им. Тараса Шевченко существуют курсы для студентов магистратуры «Порiвняльна соцiологiя новоï Схiдноï Європи», («Сравнительная социология новой Восточной Европы») «Основи порівняльних досліджень» («Основы сравнительных исследований»), в Киево-Могилянской академии некоторые смежные курсы включены в программу для бакалавриата «Порівняльна політологія» («Сравнительная политология»). Факультет философии и социальных наук Белорусского государственного университета предлагает курс «Методология и методы сравнительных социологических исследований», также в качестве смежной можно выделить «Сравнительную политику» кафедры политологии.

В лучшую сторону отличается ситуация с развитием сравнительной социологии в Литве. Здесь впервые на постсоветском пространстве на литовском языке были опубликованы монографические работы и учебники, раскрывающие современное состояние сравнительной социологии как науки и учебной дисциплины². Тем не менее общий контекст развития социологии в Литве позволяет говорить только о начальном этапе институционализации сравнительной социологии.

Таким образом, в отечественной социологии, равно как и на всем постсоветском социологическом пространстве, сравнительная социология пока еще занимает место «автономного» культурного продукта (в терминологии П. Бурдье [Bourdieu, 1988; 1996]): ее производители и потребители – это одни и те же люди. Особенно это касается организационного оформления сравнительной социологии на факультетах социологии и в других учебно-научных структурах. Тем не менее мы полагаем, что значимость и необходимость институционализации сравнительной социологии становится все более и более очевидной, и настоящий учебник – один из шагов в этом направлении.

Структура и особенности изложения материала в разделах и главах учебника. Основное содержание учебника структурировано следующим образом. Учебник состоит из двух разделов. Первый из них посвящен теоретико-методологическим, второй – методическим проблемам сравнительной социологии. Таким образом, изложение материала предполагает сопоставление двух сторон исследовательского процесса: теории, методологии и методики исследования. Это сопоставление позволяет представить важное свойство исследовательского процесса: несводимость друг к другу общих принципов познания, определяемых ориентацией исследователя, и конкретных проблем работы с данными, определяемых спецификой самих данных. Теория и методология характеризуют общие принципы организации исследования. Для каждого конкретного исследования эти принципы требуют «перевода» в методику сбора, обработки и анализа данных. Здесь принципиальными являются выбор конкретного показателя, определение конкретной статистической процедуры выборки или конкретного алгоритма проверки причинно-следственной связи.

Первый раздел носит название «Теоретико-методологические основания сравнительной социологии». Вопросы теории и методологии сравнительной социологии раскрываются последовательно, начиная с общей характеристики сравнительной социологии с учетом ее соотношения с другими областями знания и заканчивая конкретными методологическими проблемами и исследовательскими направлениями.

Первая и вторая главы вводят читателя в проблематику сравнительной социологии и характеризуют ее место среди других дисциплин. Глава 1 «Теоретическое обоснование сравнительной социологии» посвящена базовым характеристикам сравнительной социологии. Она начинается с рассмотрения специфики сравнения в социологии относительно естественных и гуманитарных дисциплин и с определения основных понятий, включая предварительное определение самой сравнительной социологии. Затем читатель знакомится с многообразием уровней применения сравнения в социологии, с базовой моделью сравнительного социологического исследования, а также с разными классификациями сравнительных исследований. Глава 2 «Сравнительная социология и другие социальные науки» характеризует три «родственные» социологии дисциплины – политологию, социальную антропологию и демографию с точки зрения того, как в этих дисциплинах используется сравнение. Читатель, с одной стороны, может увидеть общие черты сравнения с социальных науках, с другой – выделить специфику сравнительной социологии.

В третьей и четвертой главах раскрываются классические и современные основания сравнительной социологии. В главе 3 «Классические основания сравнительной социологии» рассматривается наследие классиков социологии Э. Дюркгейма, М. Вебера и К. Маркса с точки зрения их вклада в теорию и практику сравнительной социологии. Глава 4 «Современная дискуссия о методологических проблемах сравнительной социологии» посвящена актуальному состоянию сравнительной социологии: критике базовой модели сравнительного исследования и характеристике основных методологических проблем, вокруг которых разворачивается дискуссия. Завершается она рассмотрением сравнительной социологии как исследовательского процесса, который позволяет «снимать» противоречия, присущие социологической практике.

Пятая и шестая главы включают конкретные исследовательские направления и проекты, раскрывающие специфику сравнительной социологии на эмпирическом материале. Глава 5 «Сравнительная историческая социология и сравнительные исследования повседневности» характеризует специфику и перспективы сравнительного исследования в двух направлениях современной социологии – исторической социологии и социологии повседневности. Эти направления выбраны как наиболее интересные и перспективные для современной сравнительной социологии, в частности, для соединения микро- и макросоциологических перспектив. Глава 6 «Кейсы сравнительных социологических исследований» содержит примеры сравнительных исследований из трех разных областей – социологии питания, исследований национализма и исследований бедности.

Второй раздел называется «Методика и техники сравнительного социологического исследования». В нем решаются, в первую очередь, прагматические задачи, представлено описание методики исследования и основного технологического инструментария сравнительного социолога. В постсоветской социологической учебной литературе существуют две традиции изложения методического инструментария, которые можно условно обозначить как «традиция Ядова» и «традиция Батыгина». Учебник В. А. Ядова «Стратегия социологического исследования» [2000] отталкивается от характеристики программы исследования и конкретных методов его реализации³. Другой подход к изложению методики социологического исследования представлен в учебнике Г. С. Батыгина «Лекции по методологии социологических исследований» [2008]. Если Ядов описывает исследование индуктивно, с точки зрения существующих методик и техник, то Батыгин отдает предпочтение методологии и, соответственно, дедуктивно «вписывает» методические разработки в методологический каркас социологии как науки. Ядов и его последователи излагают социологические методики и техники, а Батыгин обращается преимущественно к общенаучным (логическим и статистическим) процедурам с иллюстрациями того, как они реализуются в социологии. Следует отметить, что в литературе «традиция Батыгина» является менее распространенной в сравнении с «традицией Ядова».

Необходимо отметить, что, как следствие, эти авторы обсуждают разные проблемы применительно к методической стороне сравнительной социологии. Ядов упоминает проблемы собственно сравнительных исследований – сравнимость («сопоставимость») объектов и оценку различий между ними; Батыгин характеризует общенаучные основания сравнения под рубрикой эксперимента.

В методическом разделе настоящего учебника авторы стремятся к синтезу обеих традиций, дополняя его новейшими разработками в области сравнительных исследований. Основываясь на понятии сравнительного каузального исследования, авторский коллектив продолжает линию Батыгина, однако наполняет ее содержанием, специфическим для практики сравнительной социологии. Вслед за Батыгиным авторы отталкиваются от экспериментальной традиции анализа причинно-следственных связей, характеризуют экспериментальные и квазиэкспериментальные планы исследования и оценку результатов исследований, проведенных согласно этим планам. Тем не менее содержание методической части данного учебника существенно отличается от «традиции Батыгина».

Изложение методики начинается с характеристики трех типов исследований, выделяемых в современной литературе по сравнительной социологии:

1) сравнения множества случаев,

2) сравнения нескольких случаев и

3) кейс-стади в сравнительной перспективе.

Это «блоки», из которых строится сравнительная социология как исследовательский процесс. Таким образом, все дальнейшее изложение инструментария анализа каузальных отношений представлено как средство для решения специфических проблем и организации одного из трех типов социологических исследований.

Кроме того, «каркас» изложения, предложенный Батыгиным, существенным образом дополняется и перерабатывается.

Во-первых, методический раздел вводит читателя в теорию каузальности, что позволяет исследователю осознавать, с каким именно типом причинно-следственных связей он работает. В свою очередь, появляется возможность диагностировать ошибки и «уязвимые места» организации сравнительного исследования. Для этого читателю предлагается конкретная техника – каузальные графы.

Во-вторых, в учебнике обсуждается специфика эксперимента и квазиэксперимента, а также их сходства и различия, возможности, ограничения и перспективы применительно к социологическому исследованию.

В-третьих, методическую часть характеризует большее количество и более сложные исследовательские планы, нежели учебник Батыгина.

В-четвертых, читатель знакомится с наиболее перспективными методами, входящими в практику сравнительной социологии (в первую очередь, с качественным сравнительным анализом и методом процессуального слежения).

Основной вопрос, связанный с характеристикой методического инструментария сравнительной социологии, можно сформулировать так: отличается ли методическая составляющая сравнительного социологического исследования от методики «несравнительного» исследования? Представляется, что сравнительная социология в той или иной степени задействует весь инструментарий, доступный социологу. Однако сравнительное исследование имеет специфику, которая накладывает отпечаток и на методические аспекты работы. Сравнительное исследование дополняет наработки социологических методик новыми средствами для решения своих особенных задач. Попытки разрешения методологических проблем сравнения и сравнимости привели к созданию целого класса техник и методик, которые отсутствуют в «несравнительных» социологических исследованиях. Таким образом, в методическом разделе учебника рассматриваются и уже знакомые читателю техники (например, регрессионный анализ) и новый, специфический для сравнительных исследований, инструментарий (например, качественный сравнительный анализ).

Последнее замечание принципиального характера касается второго раздела учебника. Главы второго раздела организованы вокруг рассмотрения сравнительного каузального исследования – сравнительного исследования, анализирующего причинно-следственные связи, применительно к социологии.

Здесь важно обратить внимание на то, что всякое каузальное исследование в социологии является сравнительным⁴. Подобное исследование требует наличия нескольких объектов (или состояний одного объекта), один из которых, как предполагается, испытывает влияние некоторого условия или группы условий, другой объект/объекты влияния не испытывают. В этом смысле только последовательное проведение процедур сравнения позволяет получать обоснованные выводы о наличии и характере причинно-следственных отношений.

Однако утверждение о том, что любое каузальное исследование – сравнительное, вовсе не предполагает, что любое сравнительное исследование – каузальное. В самом деле, существует множество сравнительных исследований, направленных только на регистрацию сходств и различий, максимум – на обобщение. Почему, в таком случае, они не рассматриваются в учебнике? Например, почему не включены в изложение такие проблемы, типичные для сравнительных исследований, как перевод инструментария или эквивалентность методов?

Первый аргумент в пользу обращения именно к сравнительному каузальному исследованию состоит в том, что сегодня вся методологическая дискуссия в сравнительной социологии организуется вокруг проблемы причинности и методов ее исследования [Goldthorpe, 1997a; Ragin, 1987; 2000; Rihoux, Ragin, 2009; Shalev, 2009]. Это связано с тем, что сравнение, несмотря на универсальное применение в социологии, служит специфическим инструментом поиска и обоснования причинно-следственных связей. Поэтому можно утверждать, что сравнительное каузальное исследование – наиболее сложная, интересная и важная разновидность сравнительного социологического исследования.

Второй аргумент заключается в том, что проблемы сравнительного описания в социологии (сравнимость показателей, эквивалентность методов, перевод инструментария) укоренены в теоретико-методологических основаниях исследования и часто решаются ad hoc – в каждом случае по-разному, в зависимости от отношений между теорией, данными и наличными ресурсами. Этому способствует многообразие, с одной стороны, теоретических ориентаций, а с другой – сравниваемых объектов. В этом отношении методическая работа сравнительного социолога – творческий процесс, который не всегда позволяет формализацию. Собственно каузальная часть исследования, напротив, допускает формализацию с помощью логического инструментария.

Третий аргумент сводится к указанию на явный недостаток социологических учебных материалов на русском языке, посвященных проблеме выявления причинно-следственных связей. Ситуация в отечественной социологии в этом отношении противоположна тому, что можно наблюдать в англоязычной учебной литературе, где логические инструменты каузального анализа входят в «джентльменский набор» социолога.

Итак, логика второго раздела направлена на раскрытие темы сравнительного каузального исследования в социологии и в структурном отношении представлена следующим образом.

Глава 7 «Масштаб исследования» посвящена «переводу» методологических положений, сформулированных в первом разделе, на язык методики. Читатель знакомится с тремя масштабами исследования – сравнением множества объектов, сравнением нескольких объектов и кейс-стади; первые два соответствуют использованию статистического и сравнительного методов соответственно. В главе обсуждаются конкретные проблемы, связанные с целями и особенностями организации исследования в каждом из масштабов, с выбором объектов, возможностями и ограничениями каждого масштаба.

Если в главе 7 характеризуется специфика сравнительных каузальных исследований в социологии, то в трех следующих главах представлен логический инструментарий, который позволяет планировать исследование и оценивать его результаты. Предложенный инструментарий является, по сути, общенаучным, однако он активно применяется в социологии, о чем свидетельствуют многочисленные примеры социологических исследований. Глава 8 «Общие методики работы в каузальном исследовании» вводит в теорию каузальности и раскрывает основные понятия, необходимые для организации исследования, направленного на поиск/проверку причинно – следственных связей. В главе 9 «Экспериментальный дизайн» и главе 10 «Квазиэкспериментальный дизайн» характеризуются конкретные планы, в соответствии с которыми социолог может организовать свое исследование, обсуждаются их достоинства и недостатки. Для каждого плана приведены логические/статистические техники реализации этих планов, доступные социологу, и методы оценки проведенных исследований. Этот логический инструментарий дополняется характеристикой двух собственно социологических методов, которые могут быть встроены в различные планы сравнительного исследования – качественного сравнительного анализа (КСА) и метода процессуального слежения. Данные методы относятся к новейшим и наиболее перспективным разработкам сравнительных социологов и впервые систематически излагаются на русском языке. Возможности применения методов раскрываются на конкретных примерах, а в случае КСА приводится детальная инструкция по пошаговому выполнению анализа с помощью специального программного обеспечения TOSMANA.

Каждая из десяти глав учебника предваряется аннотацией и ключевыми словами, а также списком знаний, умений и навыков, которые читатель может приобрести, освоив предложенный материал. В конце глав помещены выводы, суммирующие основные положения текста, задания для самоконтроля и список литературы, рекомендованной для самостоятельного изучения.

В Заключении предлагается резюме содержания учебника, представленное в форме ключевых вопросов и ответов на них, включая вопрос об определении сравнительной социологии.

В конце учебника помещен Глоссарий по сравнительной социологии, в котором приведены определения терминов, ключевых для понимания и освоения изложенного материала.

Глава 1. Теоретическое обоснование сравнительной социологии

Настоящая глава посвящена базовым характеристикам сравнительной социологии. Рассматривается специфика сравнения в социологии в отличие от естественных наук, с одной стороны, и гуманитарных дисциплин – с другой. Приводится трактовка основных понятий, включая предварительное определение самой сравнительной социологии. Выделяются уровни применения сравнения в социологии, характеризуется исходная модель сравнительного социологического исследования Н. Смелзера и связанные с ней проблемы сравнимости. Обсуждаются различные классификации сравнительных исследований.

Ключевые слова: сравнительный анализ, сравнительное исследование, уровень сравнительного исследования, масштаб сравнительного исследования, сравнимость (объектов, переменных, показателей), сравнительный метод, статистический метод, сравнительная социология, компаративистика.

Вдумчивая работа с материалом главы позволит студенту:

знать особенности сравнения в социальных науках, естественных науках и гуманитарном знании; основные понятия, характеризующие использование сравнения в социологии, и базовые характеристики сравнительной социологии; возможности и отличительные особенности организации сравнительного анализа в социологии на разных уровнях; характеристики базовой модели сравнительного социологического исследования Н. Смелзера;

уметь выделять основания классификации сравнительных социологических исследований; проводить логически корректные сравнения;

владеть методами научной индукции Дж. С. Милля.

1.1. Сравнение в естественно-научном, социально-научном и гуманитарном знании

Приступая к рассмотрению особенностей сравнительной социологии как науки, в первую очередь следует обратить внимание на существенные элементы, без которых рассуждение невозможно в принципе. Исходным, безусловно, является понятие «сравнение». Сравнение – это акт мышления, познавательная операция, направленная на определение сходств и/или различий между явлениями. Любое сравнение включает в себя три этапа:

1) определение объектов сравнения и их выделение из множества других;

2) поиск оснований сравнения;

3) установление критериев сравнения, т. е. свойств, с помощью которых фиксируются сходства и различия объектов.

Таким образом, прежде чем начать сравнение, необходимо ответить на три вопроса: 1) что мы сравниваем; 2) на каком основании объекты сравнимы; 3) по каким критериям сравниваются объекты? После этого можно перейти к собственно сравнению – определению сходств и различий между объектами по выбранным критериям.

Сравнение – это познавательная операция. Характеристика сравнительной социологии, с одной стороны, требует рассмотреть специфику сравнения в социологии, а с другой – с необходимостью опирается на понимание того, что такое сама социология.

Чтобы решить обе эти задачи, следует проанализировать особенности использования сравнения в социальных и естественных науках (social and natural sciences) и в гуманитарном знании (humanities). Сущность и «вечные проблемы» сравнительной социологии определяются прежде всего тем, что социология – это социальная наука. Как наука, социология стремится к проверяемому и воспроизводимому знанию; как социальная наука – имеет дело с уникальной культурно-исторической реальностью, требующей понимания и интерпретации. Именно на пересечении этих императивов и обнаруживается специфика социологии как научной дисциплины, которая определяет логику и способы включения сравнения в исследовательский процесс.

Однако социология – лишь одна из социальных наук наряду с социальной антропологией, социальной психологией, экономикой, демографией, политологией, культурной географией, социолингвистикой и т. д. В чем ее специфические отличия от других социальных наук, и как они соотносятся с практиками использования сравнения?

Существуют разные подходы к определению места социологии в системе социально-научного знания. В рамках настоящего учебника представляется излишним пускаться в схоластические споры по этому вопросу. Следует определить социологию в системе координат исследовательского процесса, обращая внимание на то, как она «работает» (как и что сравнивает) и как эта «работа» соотносится с тем, что можно наблюдать в других социальных науках. Это тем более обоснованно, что сегодня дисциплинарные границы становятся все более размытыми и определяющей является исследовательская (и преподавательская) практика.

Тем не менее следует выделить два свойства социологии, принципиальных для понимания сравнительной социологии. Во-первых, дилемма между стремлением к проверяемым обобщениям и пониманием уникальных событий в социологии проявляется, вероятно, наиболее остро. В этом отношении социология – «образцовая» социальная наука. Во-вторых, социология имеет дело с над- и межиндивидуальной реальностью, так что объектами исследования (сравнения) становятся социальные структуры, процессы и отношения самого разного уровня, от мимолетных взаимодействий до становления мир-системы.

Изложение материала учебника построено следующим образом. Сначала определяется место сравнения в естественных и социальных науках, рассматриваются общенаучные основания сравнения применительно к социальным наукам. Далее демонстрируются особенности сравнения в гуманитарном знании, и здесь ключевым будет анализ понятия «компаративистика». Данное понятие характеризует сравнительный анализ в гуманитарных дисциплинах и в некоторых социальных науках, в отличие от социологических практик сравнения. В заключение п. 1.1 представлена «лестница понятий» сравнительной социологии, определяющая базовые понятия, и выделены ключевые характеристики сравнительной социологии как науки.

Сравнение в естественных и социальных науках. Методы Дж. С. Милля. И естественные, и социальные науки именуются науками, в отличие от гуманитарного знания. В чем заключается разница между научными и другими типами исследования?

Целью научного исследования является ответ на вопрос о том, что происходит в конкретном фрагменте эмпирической реальности. Для того чтобы начать исследование, ученому необходимо определить, что и как он собирается анализировать. Для определения предмета исследования нужно найти теоретические основания. Именно теоретическая модель показывает, какие аспекты происходящего важны для ученого, а какими он может пренебречь. (Общеизвестно сравнение теории с линзами, «сквозь» которые мы наблюдаем мир. Действительность гораздо «богаче» того, что могут сказать о ней отдельные науки и научные направления. Но именно благодаря ограничениям, которые налагают теоретические модели, ученый может сосредоточиться на конкретном исследовательском вопросе.) Кроме того, необходимо определить методологию исследования: какими методами⁵ будет пользоваться исследователь, чтобы зарегистрировать те аспекты реальности, которые определены в теории? Как он будет наблюдать за объектами и/или воздействовать на них? Какие инструменты будет использовать? Как интерпретировать полученную информацию? Ответы на поставленные вопросы должны позволить другому ученому воспроизвести то же исследование с тем же результатом.

Таким образом, наука требует определения теоретических и методологических оснований эмпирического исследования. Выделение оснований позволяет сформулировать конкретный исследовательский вопрос относительно эмпирической реальности и обеспечивает воспроизводимость результатов исследования. Ответы на вопросы о том, что и как исследовать, взаимосвязаны: теория определяет/конструирует выбор объектов измерения и предлагает обоснование измерительных инструментов, а развитие методологии (новые методы сбора и интерпретации данных) предоставляет материал для переработки существующих теорий.

В отличие от гуманитарного знания, в науках (естественных и социальных) между исследователем и объектом исследования стоит метод, который призван обеспечить достижение истины и независимость результатов от познающего субъекта⁶. В пр отивоположность субъективности художников (и, в определенной степени, представителей гуманитарного знания) ученые стремятся к интерсубъективной воспроизводимости результатов. Можно добавить, что принципиальной характеристикой исследований в естественных и социальных науках, в сравнении с философскими построениями, являются эмпирическое тестирование и проверка полученных результатов, а не только иллюстрация теоретических моделей. И, в отличие от исторических исследований, в них открыто используются (и критикуются) теоретические модели при анализе эмпирического материала.

Итак, научное познание с необходимостью требует специальных методов, которые фиксируют и проверяют существование причинно-следственных связей, базирующихся на сравнении. Поэтому использование сравнения в социологии имеет общенаучные основания. Эти основания обычно обсуждаются под рубрикой методов научной индукции, или методов (канонов) Дж. С. Милля.

Данные методы научной индукции были описаны в книге Дж. С. Милля «Система логики» [Mill, 1900]. Индукция предполагает умозаключение о причине наблюдаемого явления на основании сопоставления нескольких (эмпирически наблюдаемых) случаев – от частного к общему. Развивая идеи Ф. Бэкона, Милль описывает пять методов, каждый из которых связан с систематическим выделением сходств и различий между явлениями. Иными словами, каждый из методов Милля предполагает сравнение.

Метод сходства – это умозаключение о причине наблюдаемого явления, основанное на сравнении нескольких случаев. Если два или более случая наблюдаемого явления имеют только одно (из нескольких) общее, предшествующее явлению обстоятельство, то оно и есть причина или часть причины этого явления.

Например, Катя, Алина и Ира поехали на дачу. Они решили собрать ягоды на варенье, а попутно съели немного свежих ягод. В результате у всех трех появилась сыпь на теле. Как узнать, что стало причиной этого? Катя ела смородину и крыжовник, Алина – клубнику и смородину, Ира – малину и смородину. Все они ели смородину, в остальном их «рацион» различался. Можно сделать вывод, что сыпь появилась из-за смородины.

Метод различия – это умозаключение о причине наблюдаемого явления, основанное на сравнении всего лишь двух случаев: когда интересующее исследователя явление имеет место и когда оно отсутствует. Если случай, в котором явление присутствует, отличается от случая, в котором оно отсутствует, только одним предшествующим явлению обстоятельством, то именно это обстоятельство и выступает причиной или частью причины данного явления.

Например, Леша получил за контрольную работу «пять», а Коля – «четыре». Они записали варианты ответов и стали сверять результаты. Оказалось, что ответы у них совпадают во всех заданиях, кроме последнего. Следовательно, именно его Коля выполнил неправильно.

Соединенный метод сходства и различия (непрямой метод различия) – это соединение двух предшествующих методов. Структурно он представляет собой не сравнение двух случаев, а сравнение рядов случаев. Они различаются тем, что в первом ряду случаев явление наблюдается, а во втором – отсутствует. В этом отношении данный метод соответствует методу различия. Первый ряд случаев построен по методу сходства, когда исследуемое явление наблюдается при одном общем для всех случаев обстоятельстве. Второй ряд случаев представлен тем же набором обстоятельств, но без общего для первого ряда обстоятельства, и в нем явление не наблюдается.

Например, Андрей, Валя, Даша и Гриша обедали в столовой. Андрей с Валей отравились, Даша с Гришей – нет. Андрей ел борщ, макароны и котлеты, Валя – щи, макароны и котлеты. Чем они отравились: макаронами или котлетами? Гриша взял борщ и макароны с рыбой, а Даша – щи, макароны и рыбу. Оба ели макароны, но не ели котлеты. Значит, испорченным продуктом были именно котлеты.

Метод остатков – это вывод о причине явления на основа нии отбора известных обстоятельств, вызывающих уже известные определенные явления, и, таким образом, выделение в остатке того обстоятельства, которое и есть причина рассматриваемого явления (или часть ее). Этот метод используется, когда с помощью других методов уже установлены многие причинно-следственные связи, т. е. он применим на основе знания предшествующих методов, их использования, ибо только с помощью этих методов можно накапливать сведения о явлениях и их причинах.

Например, Саша пошел в гардероб, и Иван попросил его захватить черную куртку. В гардеробе Саша увидел несколько курток, среди них были три черные. Какая из них Ивана? Саша вспоминает, что левую куртку он видел на Вадиме, а правую – на Ксюше. Значит, оставшаяся куртка, висящая посередине, – Ивана.

Метод сопутствующих изменений – умозаключение о причине, которое формулируется так: если изменение того или иного из предшествующих явлению обстоятельств всякий раз вызывает соответствующее его изменение, то именно это обстоятельство и выступает причиной (или частью причины) наблюдаемого явления.

Например, у Анны время от времени бывают перепады артериального давления. Она замечает, что они следуют за изменениями погоды: если погода не меняется, давление остается прежним. Если погода меняется постепенно, то и давление растет или падает, но не сильно. Если же погода меняется резко – давление «скачет». Следовательно, изменение артериального давления у Анны вызвано погодными колебаниями.

Метод сопутствующих изменений относится к статистическим методам Милля. Он учитывает изменения в величине причины и следствия, что позволяет применять статистические техники анализа, использующие вероятность. Все остальные методы Милля учитывают только наличие или отсутствие причины, что подразумевает детерминизм: они определяют, наступит или не наступит условие в принципе, а не с какой-либо вероятностью. Поэтому они используются в логических методах анализа и называются логическими методами Милля⁷.

Как было отмечено в ыше, методы Милля представляют собой общенаучные основания сравнения. Естественные и социальные науки сходны в том отношении, что опираются на эти общенаучные основания. Тем не менее между естественными и социальными науками существуют принципиальные различия, дискуссия о которых достойна изложения в отдельном учебном пособии. В рамках настоящего учебника важно указать на следующий принципиальный (и наиболее очевидный) момент: естественные и социальные науки различаются по предмету – по тому, что они исследуют. Теоретические модели естественных и социальных наук выделяют принципиально разные аспекты реальности. Обычно это различие обозначается как «природа versus общество/культура» (не человек, поскольку естественные науки – например, биология – также могут исследовать человека). И специфика предмета будет определять различия в том, как именно осуществляется научное исследование. Это, в частности, относится к тому, как используется сравнение.

В естественных науках сравнение лежит в основании экспериментальных методов, которые служат основным средством установления причинно-следственных связей. Эксперимент основан на определении сходств и различий (т. е. сравнении) двух и более случаев: исследователь изолирует объекты исследования и изменяет экспериментальные условия (предполагаемые причины), чтобы увидеть, произошло ли изменение в результатах (предполагаемых следствиях). Предположения о причинах и следствиях определяются теоретическими основаниями исследования. Иными словами, эксперимент проходит в условиях, контролируемых исследователем.

В социальных науках, напротив, исследователь редко может контролировать условия – изолировать объекты и изменять ситуацию, воздействуя на предполагаемые причины. Первое затруднение состоит в том, чтобы изолировать действие одной или нескольких причин, исключая влияние остальных: в социальной реальности исследователь сталкивается с множеством «переплетающихся» причин, влияющих друг на друга. Второе затруднение связано с ограничениями в воздействии исследователя на объект – как техническими (как повлиять на политику государства?), так и этическими (какие последствия это будет иметь для его граждан?).

Как правило, ученый, анализирующий проблемы общества, довольствуется анализом уже имеющихся данных, отслеживая изменения в предполагаемых причинах и следствиях в разных ситуациях (простейшим примером может служить расчет корреляции: исследователь выясняет, насколько сильным было соизменение переменных в разных случаях, и на этом основании делает предположение о наличии или отсутствии связи между ними). Получается, что в социальных науках сравнение как косвенный эксперимент заменяет эксперимент из-за трудностей, связанных со спецификой предмета исследования.

Возникает вопрос: следует ли сравнение в социологии той же логике, что и в естественных науках? Методы Милля – это методы экспериментальной науки, они широко используются в естественных науках, однако способы и даже сама возможность их применения в социологии являются проблематичными. Некоторые исследователи полагают, что логика методов Милля в принципе неприменима в социальных науках. Тем не менее большинство сравнительных социологов высказываются за использование методов научной индукции. Но и в этом вопросе нет единодушия: одни исследователи поддерживает логические методы, другие – статистические. Вопрос об использовании методов научной индукции – один из наиболее острых в современной сравнительной социологии.

Компаративистика и сравнение в социальных науках. В отличие от естественных и социальных наук, гуманитарные дисциплины не используют методы, включающие систематическое сравнение причин и следствий. Гуманитарное знание охватывает широкий круг дисциплин, стремящихся к познанию и пониманию разных аспектов человеческого бытия. Обычно к ним относят философию, историю, исследования языка, искусствоведение и культурологию, иногда – теологию и искусство. Эти дисциплины основаны на интерпретации – процедуре, принципиально зависимой от познающего субъекта, поэтому допускается, что разные исследователи, обращаясь к одному и тому же вопросу, получают разные ответы.

В большинстве гуманитарных дисциплин выделяется область знаний, именуемая компаративистикой. Изначально этот термин относился к языкознанию и обозначал сравнение языковых систем; позже его значение расширилось на другие области знаний – литературоведение (сравнение литератур), философию (сравнение философских традиций, в особенности – Запада и Востока), культурологию (сравнение культур и цивилизаций), правоведение (сравнение правовых систем) и страноведение (сравнение государств).

Следует отметить, что в конце ХХ в. понятие «компаративистика» получило широкое распространение в русскоязычной социогуманитарной литературе. Данное понятие описывает альтернативный подход к обозначению проблемного поля сравнительной социологии. Следовательно, есть основания задаться вопросом о границах его применения в социологии. Можно ли социологам использовать понятие «компаративистика», привычное для характеристики сравнительных исследований в русскоязычной литературе? Может ли учебник быть назван «Социологическая компаративистика»?

На наш взгляд, понятие «компаративистика» уместно применять только для характеристики сравнений в традициях гуманитарных дисциплин. Использование его в социологии менее продуктивно, оно, скорее, вводит в заблуждение. Для обоснования данной точки зрения проследим историю и границы употребления термина «компаративистика» в социальных науках и гуманитарном знании.

Итак, какое значение в русском языке имеет слово «компаративистика»? В каком смысле оно используется применительно к социологии? Как можно оценить его употребление в логике социального исследования? Ответы на эти вопросы позволяют выявить особенности сравнительной социологии по отношению к компаративистике.

Как определяется термин «компаративистика» в современных словарях русского языка? Словарь С. И. Ожегова не содержит определения слова «компаративистика» [Ожегов, Шведова, 1999]. Поэтому есть основания утверждать, что в русском языке термин «компаративистика» не является общеупотребительным. Тем не менее данное понятие присутствует и закреплено в различных словарях иностранных слов [Комлев, 2006; Большой словарь иностранных слов, 2007] и специализированных словарях [Василик, 2001; Кемеров, 1998]. Следует обратить внимание, что определения термина «компаративистика» в словарях иностранных слов показывают, что в современном русском языке компаративистика обозначает сравнительные или сравнительно-исторические методы исследования, применяемые в гуманитарном знании, преимущественно – в языкознании.

Каким образом понятие «компаративистика» получило распространение и современное значение в научной и научно-публицистической литературе? Чтобы ответить на этот вопрос, следует проследить историю его вхождения в практику русского языка. Необходимо обратиться к индексу языковых последовательностей из базы данных Google Books [Michel et al., 2011].

Впервые термин «компаративистика» появляется в книге Е. Д. Поливановой и И. А. Королевой «За марксистское языкознание» в 1931 г. В 1930-е и 1940-е годы компаративистика обозначала использование сравнительного метода в языкознании, о чем свидетельствуют словари и справочники тех лет. Так, «Словарь иностранных слов», изданный в 1939 г., определяет компаративистику как «сравнительную лингвистику, исследующую языки в их взаимных отношениях» [Петров, Юшманов, 1939, с. 267]; в «Словаре иностранных слов» 1949 г. она характеризуется как «формалистический сравнительный метод исследования языка в буржуазном языковедении» [Лехин, Петров, 1949, с. 316].

Для характеристики сравнительных методов в других науках понятие «компаративистика» стало использоваться только в 1980-е гг. В книге И. М. Вайль «Право и борьба идей в современном мире» [1980] компаративистика («западная компаративистика») означает сравнительные исследования права. В начале 1990-х годов данный термин в основном продолжал обозначать сравнительное языкознание, но стал переноситься и на другие области знания. Речь идет о компаративистике в политологии (1992), философской компаративистике (1992), юридической компаративистике (1993), компаративистике в экономике (1993), религиозной экономической компаративистике (1992). В середине 1990-х появляются выражения «историческая компаративистика» (1995), «культур-философская компаративистика» (1995), «межкультурная компаративистика» (1995), а также «историко-социологическая компаративистика» (1996). Очевидно, что к середине 1990-х годов стало оформляться новое значение данного понятия. Компаративистика в широком смысле рассматривалась как сравнение культур и цивилизаций в историческом, культурологическом, философском знании. Развитие компаративистских исследований культур и цивилизаций происходило как своеобразный противовес формационному подходу, преобладавшему в советском варианте марксизма. Кроме того, в 1990-е годы становятся более употребительными понятия «компаративистика в политологии», «межстрановая компаративистика», подразумевающие сравнительные исследования государств.

Таким образом, к середине 1990-х годов сложилось современное толкование понятия «компаративистика» в русском языке. Наиболее часто слово «компаративистика» используется в значении сравнительного языкознания, но также употребляется как синоним сравнительных исследований в социально-научном и гуманитарном знании. Кроме того, за компаративистикой закрепились специфические значения межстрановых исследований и межкультурных/межцивилизационных исследований.

Каким образом понятие «компаративистика» используется применительно к социологии? В учебнике «Социология молодежи» употребляется термин «историко-социологическая компаративистика», при этом под компаративистикой понимается «прикладная социологическая дисциплина, опирающаяся на методы сравнений и сопоставления» [Лисовский, 1996, с. 317]. Таким образом, В. Т. Лисовский один из первых отечественных социологов, которые стали активно применять термин «компаративистика», изначально вкладывая в него предельно широкий смысл.

Сходная ситуация наблюдается в современном словоупотреблении, что можно показать на примере перевода двух современных социологов – заметных фигур в области сравнительных социологических исследований. Отрывок из работы Ч. Рагина был переведен как «Особенности компаративистики» [Рэгин, 1997], в оригинале же глава носит название “The Distinctiveness of Comparative Social Science” [Ragin, 1987, p. 1]. В статье М. Догана «Социология среди других наук» понятие «компаративистика» – это перевод слова «comparisons» («сравнения») [Доган, 2010] (например, «European classical comparisons» переведено как «классика европейской компаративистики», а «sectoral comparisons» – как «секторальная компаративистика»). Даже если ограничиться приведенными примерами, можно обнаружить разные понятийные смыслы, раскрывающие термин «компаративистика»: «сравнительные социологические исследования», «сравнения» и «сравнительная социальная наука»⁸. Строго говоря, это разные понятия, к оторые в научной работе требуют своего однозначного определения⁹.

Следует объяснить и оценить подобное использование в разных смыслах и контекстах термина «компаративистика». Тот факт, что понятие «социологическая компаративистика» синонимично понятиям «сравнительные исследования», «сравнительная социальная наука», может быть отнесен на счет разнообразия сравниваемых объектов. В действительности, если в лингвистике, юриспруденции, культурологии и политологии объекты сравнения определены спецификой дисциплин (это, соответственно, языковые и правовые системы, культуры и государства), то в социологии можно выделить множество потенциальных объектов сравнения на разных уровнях анализа. Можно сравнивать повседневные взаимодействия, организации, формальные и неформальные институты, общества, культуры, регионы, а также все эти объекты на разных этапах их исторического развития. Именно подобное разнообразие объектов сравнения в социологии, очевидно, не позволяет закрепить за «социологической компаративистикой» специального смыслового значения.

Можно раскрыть данный тезис на примере использования термина «кросс-национальные исследования», обозначающего сравнительные исследования, объектами которых выступают нации (точнее, национальные государства). В отличие от политической науки, которая сравнивает почти исключительно государства¹⁰, для социологии характерно разнообразие объектов сравнения. Это может быть как наднациональный (мир-система), так и внутринациональный уровень сравнения (организации, сообщества, индивиды), и т. д. Тем не менее национальное государство остается одним из наиболее популярных объектов социологического сравнения.

М. Кон, Президент Американской социологической ассоциации в 1987 г., проводит границу между широким и узким смыслом термина «кросс-национальные исследования» [Kohn, 1989]. В широком смысле кросс-национальные исследования – это любые исследования, выходящие за рамки национальных границ, включая кейс-стади в сравнительной перспективе; в узком – это исследования, направленные на явные сравнения данных по двум и более нациям. Причем в узком смысле М. Кон выделяет четыре типа кросс-национальных исследований. Нации могут быть объектом исследования (object of study), контекстом исследования и объектом (единицей) анализа (unit of analysis); кроме того, существуют сравнения, транснациональные по своему характеру. Все эти исследования могут «перетекать» друг в друга, однако их типы явно различаются по теоретическим установкам и целям исследования. Следовательно, даже наиболее очевидный объект социологического сравнения – национальные государства – «ускользает» от четкого определения и предстает в многообразии исследовательских перспектив.

Как можно объяснить выявленное различие? Объект сравнения (что сравнивать?) определяется теоретическими основаниями исследования. В гуманитарных дисциплинах различия между объектами сравнения, по-видимому, самоочевидны для познающих субъектов. В социальных науках эта «самоочевидность» ставится под сомнение: в каком смысле можно говорить о «западной культуре»; когда возникает французский язык как общий язык Франции; достаточно ли признака членства в ООН для отнесения к государствам? Как следствие, социальные науки находятся в постоянном поиске новых теоретических «линз», которые позволяют увидеть объекты сравнения на разных уровнях и из разных перспектив. Определить один (и даже, возможно, наиболее распространенный) объект сравнения здесь не представляется возможным.

Если это так, то насколько уместно и полезно для социологии использование термина «компаративистика» в широком смысле? С нашей точки зрения, его использование нежелательно. Строго говоря, понятие «компаративистика» в принципе указывает только на общую ориентацию исследователя на сравнение. Однако в классической отечественной социологической традиции данный термин не выражает ничего специфического. Представляется, что использование понятия «компаративистика» применительно к социологии является излишним и по сути «затемняет» многообразие способов, уровней и логик сравнения в социологическом исследовании. Социологи нуждаются в гораздо более подробном и детальном словаре для описания сравнений на разных этапах и уровнях исследования.

Подведем предварительные итоги. Сравнение в социальных науках обладает спецификой, отличаясь от сравнения как в естественных науках, так и в гуманитарных дисциплинах. В социальных науках сравнение предполагается логикой научного метода, но, как правило, является косвенным, не допуская контроль над экспериментальной ситуацией. В отличие от гуманитарного знания, в социологии сравнение осуществляется на самых разных уровнях и для самых разных объектов. Эти особенности, с одной стороны, делают методологически корректное сравнение в социальных науках весьма сложно осуществимым. С другой стороны, они способствуют многообразию сравнительных исследований, которые предлагают различные решения проблем сравнимости.

Выше определена система координат, в которых будет рассматриваться сравнительная социология. Логика изложения требует прояснить основные понятия и определить терминологический аппарат, в котором «работает» сравнительная социология. Для достижения этой цели разработана своеобразная «лестница понятий» (рис. 1.1) сравнительной социологии, которая основывается на принципе движения от абстрактного (определение сравнения как акта мышления) к конкретному (характеристика разных видов сравнения, используемых в социологии). Цель данной терминологической лестницы – помочь читателю разобраться со специальными понятиями, представленными в учебнике.

Сравнение – акт мышления, который направлен на определение сходств и/или различий между объектами, явлениями, процессами. Сравнение предполагает:

1) определение объектов;

2) выделение оснований;

3) формулировку критериев.

Сравнение может быть систематическим и несистематическим. При систематическом сравнении каждый из этапов выполняется последовательно, осознанно и в полной мере; несистематическое сравнение возможно как неполное или неосознанное осуществление одного или нескольких этапов.

Сравнительный анализ в социологии – систематическое использование сравнения в социологическом исследовании на любом уровне (теоретическом и эмпирическом). Можно говорить о сравнительном анализе теорий (например, для выбора наиболее подходящей теории), сравнительном анализе теоретической модели и эмпирического объекта (в случае приложении идеального типа к реальной ситуации) и сравнительном анализе эмпирических объектов.

Не всякий анализ в социологии является сравнительным. Анализ превращается в сравнительный анализ тогда и постольку, когда и поскольку в результате его осуществления определяются характеристики «сходства» и «различия», по крайней мере, двух элементов (объектов сравнения) в пространстве и/или во времени. Определив аналитическую базу подобным образом, далее следует выделить специфические элементы сравнительного анализа в зависимости от его целей – описания и объяснения.

Сравнительное описание в социологии – метод исследования, который заключается в фиксации общих и особенных признаков объекта с помощью сравнения на одном из этапов социологического исследования.

Рис. 1.1. «Лестницы» понятий сравнительной социологии: 1. Сравнение в социологии. 2. Социологическое исследование.

Экспериментальные методы в социологии – методы объяснения и проверки причинно-следственной связи в социологическом исследовании. Их использование предполагает контроль над условиями создания эмпирических данных, производство и воспроизводство этих условий. Экспериментальные методы в социологии имеют ограниченное применение.

Косвенно-экспериментальные (сравнительные) методы в социологии – методы объяснения и проверки причинно-следственной связи в социологическом исследовании¹¹. Они подчинены логике эксперимента и применяются тогда, когда невозможно воспроизводить экспериментальную ситуацию и контролировать условия создания эмпирических данных. Как и экспериментальные методы, они предполагают систематическое сравнение причин и следствий (методы Дж. С. Милля), но работают с уже имеющимися данными. Используя сравнительные методы, в отличие от экспериментальных, возможно работать не только с эмпирическими данными, но и с теоретическими моделями, которые сравниваются с эмпирическими объектами (воображаемый эксперимент). В современной специальной литературе общепринято выделять два косвенно-экспериментальных (сравнительных) метода: статистический и сравнительный (собственно сравнительный) метод.

Статистический метод основан на сравнении множества объектов с целью выявления общих для них закономерностей¹². Он служит ядром количественно й стратегии сравнения.

Сравнительный (собственно сравнительный) метод предполагает сравнение нескольких объектов с целью выявления типичных и уникальных сочетаний причин и следствий. Сравнительный метод служит ядром качественной стратегии сравнения.

Сравнительное социологическое исследование – исследование, ориентированное на сравнение двух и более социальных объектов или разных состояний одного и того же объекта. Сравнение должно осуществляться систематически: с обоснованием критериев и определением базы сравнения. Сравнительное исследование может осуществляться на основании как сравнительного описания, так и экспериментальных или косвенно-экспериментальных методов.

Сравнительное дескриптивное исследование осуществляется с помощью сравнительного описания в целях фиксации сходств и/или различий социальных объектов или состояний одного объекта.

Сравнительное каузальное исследование проводится с использованием экспериментальных или косвенно-экспериментальных методов с целью объяснения сходств и/или различий социальных объектов или состояний одного объекта.

Стратегия сравнения в социологии – общий способ реализации сравнительного каузального социологического исследования. Она является частью общесоциологической методологии. Стратегия сравнения включает определение общей логики и последовательности этапов сравнения, объектов сравнения, концепции причинности и объяснения и логики анализа данных. Общепринято выделение двух стратегий сравнения – количественной (ориентированной на переменные) и качественной (ориентированной на кейсы).

Количественная (ориентированная на переменные) стратегия сравнения определяет общую логику сравнения, при которой исследователь начинает с характеристики связи между переменными и переходит к проверке этой связи в различных социальных системах.

Качественная (ориентированная на кейсы) стратегия сравнения определяет общую логику сравнения, при которой исследователь начинает с анализа объектов, переходя к выделению в их уникальной истории сходных и различных сочетаний событий, причин и следствий.

Сравнительная социология, в отличие от компаративистики, предполагает различные способы и уровни сравнения, причем они выстраиваются начиная от абстрактного и универсального сравнения как акта мышления до специфических стратегий сравнения, применяемых лишь для узкого круга исследований (см. рис. 1.1).

Таким образом, сравнительная социология находится между двумя «полюсами». С одной стороны, сравнительная социология есть не что иное, как любая социологическая активность, существующая в форме научного исследования, ибо ни один этап исследования не обходится без сравнения. С другой стороны, этой активности может быть придан «статус» сравнительной социологии в той мере, в какой она фокусируется на проблемах сравнения и сравнимости, которые обычно служат «фоном» исследовательского процесса. Следовательно, вся социология – потенциально сравнительная.

Можно выделить три основные характеристики, раскрывающие сущность сравнительной социологии:

1) идеальность: сравнительная социология есть идеальный тип социологии. В реальной исследовательской практике свойства сравнительной социологии как идеального типа реализуются лишь отчасти, на разных этапах исследования актуализируются те или иные его стороны;

2) процессуальность: сравнительная социология реализуется в непрерывном исследовательском процессе, когда одни сравнения с необходимостью влекут за собой последующие, и результаты отдельных исследований служат элементами, вехами на пути формулировки и разрешения исследовательской проблемы; 3) критичность¹³ (от греч. «κριτική» – искусство разбирать, оценивать, судить), понимаемая как постоянное прояснение собственных оснований. Как заметил И. Валлерстайн, «сравнительная социология не есть отдельная дисциплина, она представляет собой критику всего того в социологии, что ее (социологию) ограничивает и редуцирует» [Wallerstein, 2003, p. 103].

1.2. Возможна ли «несравнительная» социология?

Если социология – позитивная наука, то перед ней стоит задача не только создавать теоретические модели существующих явлений и процессов, но и проверять данные модели эмпирическим путем. Как этого добиться? Социология сталкивается с двумя крайностями. Уникальность и многообразие явлений, которые она анализирует, подталкивает ее к повествованию об уникальных событиях – в сторону исторических наук. Кроме того, существует опасность «соскальзывания» социологии к социальной философии, когда избранные факты лишь иллюстрируют теоретические положения, а не проверяют их¹⁴.

В этом смысле работу социолога можно сравнить с владе нием обоюдоострым мечом. Историки обычно заняты проверкой фактов, но не способов интерпретации, а социальные философы критикуют теоретические положения оппонентов, не стремясь тщательно проверить подкрепляющие их факты. Социологам же приходится делать и то, и другое: они открыты критике как со стороны теоретических предпосылок, так и со стороны анализа эмпирических данных. При этом вопросы теории и практики социологического исследования тесно взаимосвязаны. Например, исследователю, осуществляющему сравнительный анализ, может быть поставлено в упрек то, что он выбирает в качестве объекта не национальное государство, а, скажем, регион из нескольких государств (скорее, вопрос теории), и пользуется тем, а не иным из доступных показателей (скорее, вопрос практики). Это можно представить следующей схемой (рис. 1.2).

Таким образом, любое социологическое исследование охватывает лишь небольшой «участок». Оно не может использовать все доступные теории объекта, равно как и все возможные методы работы с данными и все способы эмпирической интерпретации теории.

Рис. 1.2. Специфика социологического исследования… Источник: [Резаев, Трегубова, 2012].

Для прохождения меж Сциллой истории и Харибдой социальной философии социологии необходим собственный метод анализа эмпирических данных, предполагающий и выделение, и описание, и объяснение существенного. Этот метод должен соответствовать требованиям научности, т. е. быть способным проверять (а не просто иллюстрировать) теорию на эмпирических данных. Следовательно, эмпирическая социология с необходимостью будет пользоваться сравнением, и это не что иное, как сравнительные методы, т. е. сравнение как косвенный эксперимент. В этом смысле можно согласиться с утверждением Дюркгейма о том, что сравнительная социология – не отдельная отрасль социологии, а сама социология, когда она ставит задачу научного объяснения фактов.

Но использование сравнения в эмпирической социологии не ограничивается лишь сравнением эмпирических объектов. Сравнение в социологии применяется многообразно и на разных уровнях, и это многообразие охватывает понятие «сравнительный анализ». Целесообразно выделить три уровня применения сравнительного анализа:

1) сравнение теорий между собой;

2) сравнение теорий с эмпирическим объектом;

3) сравнение эмпирических объектов.

Чтобы охарактеризовать каждый из этих уровней, необходимо вновь вернуться к различиям между социальными и естественными науками.

Научное исследование с необходимостью основано на теории. Как определяется явление, которое предстоит исследовать? На что именно в нем обращается внимание? Что предполагается обнаружить? Ответы на эти вопросы определяются тем, какая теория положена в основание исследования. Теория – это «очки», сквозь которые ученый смотрит на явление. Социология – не исключение: социальные науки редко служат только для сбора фактов вне обобщений, построения научных гипотез и теорий. Но откуда брать теорию?

В естественных науках исследователь, как правило, располагает готовой теорией объекта. Определяя, какое явление он будет исследовать, ученый получает теорию из набора концептуальных моделей своей дисциплины. Обычно эти модели относятся к разным областям, не пересекаясь друг с другом, и нет необходимости сравнивать теории между собой, чтобы выбрать, какую из них использовать для эмпирического исследования.

Для такого состояния Т. Кун ввел термин «нормальная наука» [Кун, 2003, с. 75]: ученые решают «головоломки» в своих областях, но не думают о том, чтобы изменить теоретическую модель. Последние конкурируют лишь в ситуации смены парадигм. Парадигма – не просто теория, она включает в себя и теоретические основания, и способ исследования объекта, и определение того, что следует, а что не следует исследовать. Несмотря на различные трактовки и критику идей Т. Куна, его подход может в самом общем виде характеризовать отличие естественных наук от социальных.

Для социальных наук характерно состояние, близкое к тому, которое П. Фейерабенд назвал «пролиферацией теорий» [1986, с. 166]. (В терминологии Т. Куна это мультипарадигмальность.) Есть множество теорий, пригодных для разрешения конкретной научной проблемы, поэтому исследователь вынужден выбирать между ними. И перед тем, как сделать выбор, ученый с необходимостью сравнивает эти теории. При этом сравнение и его результат – выбор теории – не являются научными, поскольку социолог осуществляет их до опыта, до изучения объекта, они предшествуют научному исследованию. Плодотворность теории может подтвердить только исследовательская практика. И, как подчеркивал П. Фейерабенд, мы не можем быть уверены в том, что теория, которая «не работает» сегодня, не станет успешной завтра.

Чем определяется выбор исследователя? Разумеется, на него могут повлиять прошлый опыт, авторитеты, давление научного окружения, конъюнктура, ограниченный доступ к источникам информации. Не нужно недооценивать эти факторы. Однако не они определяют специфику социальных наук. Специфика объекта социальных наук, как утверждал М. Вебер, предполагает заинтересованность, или, иными словами, наличие у исследователя ценностных ориентаций [1990, с. 373].

Следует особо отметить, что теоретические предпосылки исследуемых явлений могут быть принципиально различными. И не всегда можно доказать правоту той или иной позиции, особенно потому, что всякие точки зрения базируются на том, что ученые считают ценным (при рассмотрении современных дискуссий в сравнительной социологии необходимо обратить внимание на это обстоятельство).

Таким образом, теория – необходимое условие научного исследования. Но в науке теория важна и ценна потому, что помогает анализировать эмпирические явления. В эмпирическом исследовании ученый сравнивает изучаемое им явление с теоретической моделью. Кроме того, сама модель задает границы того, что считается явлением.

Можно привести пример. На столе лежит карандаш. Как бы его охарактеризовали представители разных наук? Физик увидел бы физическое тело определенной массы, оказывающее давление на поверхность стола (если карандаш сделать из чего-то очень тяжелого, то поверхность не выдержит и проломится), или задумался бы об атомах, из которых оно состоит. Почему эти атомы стабильны, а те, которые образуются при ядерном взрыве, – нет? Химик обратил бы внимание на состав карандаша: оправа и графит (углерод)? Алмаз – тоже углерод, но им нельзя писать, как графитом. Почему? Потому что у них разные кристаллические решетки. Итак, физик видит карандаш как физическое тело, а химик – как вещество.

Как же увидит карандаш представитель социальных наук? Карандаш – это средство, специально изготовленное для того, чтобы оставлять след на поверхности. Значит, может сделать вывод социальный ученый, в этой культуре оставление таких следов достаточно важно. Ее представители пишут (рисуют) не камнем по земле, а карандашом по бумаге. Социальный ученый мог бы заинтересоваться тем, какие именно следы оставляют карандашом, являются ли они знаками и образуют ли систему – язык. Это, скорее, антропологический поворот. С позиции социолога, карандаш может указывать на социальный статус того, кому он принадлежит (к примеру, карандаш художника или позолоченный карандаш в дорогом чехле), или на то, кто участвует в социальном взаимодействии (например, в школе дети кидаются карандашами: кто в кого бросает и что происходит в ответ?). Итак, социолог может увидеть в карандаше орудие письма, статусный или профессиональный маркер, «реквизит» социального взаимодействия.

Ученый как бы «накладывает» теоретическую модель на исследуемое явление и, в первую очередь, видит те стороны явления, на которые обращает его внимание модель. Основная операция построения модели – отвлечение, абстрагирование от несущественных для этой теории или дисциплины сторон. Такая модель называется абстрактной.

Но существует еще один тип теоретической модели, который играет важную роль в социальных науках (в естественных науках он тоже встречается, но не так часто). Это идеально-типическая модель, или идеальный тип. Он отличается от абстрактной модели тем, что представляет не отвлечение от несущественных свойств (точнее, не только это), а преувеличение реальной ситуации. «Идеальный тип» не призван соответствовать реальной ситуации [Weber, 1982, p. 199].

Рассмотрим пример, который приводит М. Вебер: панику на бирже. Представим, что в момент «обвала» каждый из игроков повел бы себя рационально, просчитывая доходы и расходы, стремясь минимизировать убытки. Это идеальный тип целерационального поведения. После этого сравним нашу идеально-типическую модель с тем, что происходило. Мы увидим отклонения, которые можно приписать другим мотивам, например, аффективным действиям после «обвала» рынка. Итак, мы «односторонне усилили» целерациональность игроков и построили «единый мысленный образ» биржи, на которой игроки вели бы себя подобным образом, при этом не говорим о том, что этот образ можно обнаружить эмпирически: вряд ли ни один из участников игры не поддался панике.

В примере явным образом сравнивается исследуемое явление с идеальным типом. (Когда используется абстрактная модель, это сравнение часто скрыто. Для химика описывать что-то как вещество – само собой разумеющаяся вещь). И именно отклонения от идеального типа имеют наибольшее значение. Мы видим отклонения и пытаемся их объяснить – так идеальный тип помогает наметить контуры объяснения для исследуемого явления.

Почему идеальные типы важны в социальных науках? Возможно, из-за природы исследуемых явлений – изменяющихся во времени, часто трудно классифицируемых потоков уникальных событий. Как их обобщить? Здесь и приходит на помощь идеальный тип – выдумка ученого, построенная на теоретических основаниях. (В примере с биржей это теория социального действия.) И эта выдумка не обязана соответствовать реальности полностью – более того, она обязана ей не соответствовать.

Идеально-типические модели подвергаются критике прежде всего за их субъективность. В самом деле, разные ученые, исследующие одно и то же явление, даже при ориентации на одни и те же теоретические положения могут построить разные идеальные типы этого явления (в примере с биржей: почему бы не построить идеальный тип традиционного при «обвале» рынка поведения? Как тогда объяснять отклонения? Будут ли получены те же результаты, что при модели целерационального действия?). Иными словами, возникают вопросы о воспроизводимости уже проведенного исследования. Классический же идеал научности предполагает, что при заданной теории и методах любой человек может повторить проведенное исследование, и при этом он получит те же результаты. Тем не менее, несмотря на критическое отношение к построению идеально-типических моделей в социальных науках, «идеальные типы» продолжают оставаться одним из наиболее гибких и эффективных инструментов социального анализа.

Наконец, при сравнении между эмпирическими объектами в естественных науках основным методом исследования выступает эксперимент. В социальных науках, напротив, организовать и провести эксперимент крайне затруднительно. Именно поэтому исследователи осуществляют сравнение данных «после эксперимента» – данных, созданных в «естественных» условиях, где «эксперимент» (воздействие тех или иных факторов) – это сами социально-исторические обстоятельства. Таким образом, можно говорить о сравнительных, или косвенно-экспериментальных методах в социологии. Этот вопрос был подробно рассмотрен в п. 1.1 настоящей главы.

Для социологии важно еще одно уточнение относительно сравнения эмпирических объектов. Видимо, любое эмпирическое исследование предполагает сравнение эмпирических данных между собой, часто – с применением методов Милля. Но вовсе не любое исследование явным образом фокусируется на сравнении двух и более объектов или разных состояний одного объекта, с определением основания сравнения и критериев сравнения. Именно последний тип исследований и является сравнительным исследованием (рис. 1.1).

Первой серьезной попыткой осмыслить сравнение в социологии стала монография Н. Смелзера «Сравнительные методы в социальных науках» [Smelser, 1976], в которой автор представляет базовую модель сравнительного социологического исследования. В последующих главах будет показано, что данная модель, как и позиция ученого в целом, подвергалась критике. Тем не менее представляется, что модель сравнительного исследования, разработанная Н. Смелзером, обоснована и обладает значительным эвристическим потенциалом. Именно эта модель будет служить основанием последующих рассуждений о сравнительных социологических исследованиях.

Итак, характеризуя сравнительное макросоциологическое исследование (по логике автора, данную характеристику можно распространить на любое сравнительное исследование), Н. Смелзер предлагает следующую схему ситуации исследования (рис. 1.3)¹⁵.

Ситуация исследования предполагает прежде всего наличие исследователя. Именно он выбирает сравниваемые объекты. В каждом из объектов исследователь стремится проверить одну и ту же причинно-следственную связь между переменными: X→Y. Чтобы проверить, существует ли она в каждом из объектов, нужно сконструировать эмпирические показатели для переменных: х_А, х_В, у_А, у_В для X и У соответственно. Эти показатели могут быть разными для сравниваемых объектов. (Так, исследуя уровень образования в США и России, ученый вряд ли может взять за показатель количество лет, поскольку системы образования различаются.) Важно, что сам исследователь определяет и объекты, и переменные, и показатели. Это означает, в том числе, что они доступны обсуждению и критике. Предложенная схема помогает увидеть некоторые проблемы, с которыми при сравнении отличных объектов сталкивается любой исследователь. В главе 3 их список будет расширен, а сами проблемы – обобщены. Пока рассматриваются лишь те, на которые указывает Н. Смелзер.

Рис. 1.3. Ситуация исследования, включающая отличные социальные объекты. Источник: [Smelser,1976, p. 164].

Первая проблема – сравнимость объектов. Например, можно ли сравнивать США и Ватикан на основании того, что их поместили в группу «государства»? Эти вопросы затрагивают методологические (а также теоретические) проблемы, связанные с классификацией объектов. Что и по какому основанию классифицируется как общества, государства, культуры? Можно ли разделить их на группы? Реально ли сравнивать объекты только внутри групп или и между группами?

Вторая проблема – сравнимость переменных – соответствие переменных сравниваемым объектам. Например, допустимо ли применять слово «политический» к роли и вождя африканского племени, и американского законодателя? И что понимается под «политическим»? Вопрос о переменных – это вопрос теоретического обоснования.

Третья проблема – сравнимость показателей независимой и зависимой переменных в разных объектах. Например, как можно сравнивать современный уровень преступности с показателем вековой давности, если изменились процедуры регистрации и социальное определение преступления? Это вопрос операционализации, адекватного «перевода» теории на язык эмпирической реальности.

Общий «рецепт» решения этих проблем Н. Смелзер дает в более поздней работе [Smelser, 2003]. Он утверждает, что необходимо исследовать и систематизировать социокультурные контексты – сравниваемые общества, государства, культуры. От знания контекста зависит, какие объекты полагаются сравнимыми и какие объекты выбираются, чтобы проверить связь между интересующими переменными. Н. Смелзер также предлагает использовать разные показатели для сравнения в разных контекстах. И для того чтобы грамотно сконструировать эти показатели, бесспорно, нужно знать контекст. Автор придерживается «золотой середины»: социальная реальность разнородна, она не одинакова в разных точках пространства. Тем не менее можно ее исследовать и делать обобщения. И именно сравнительные исследования способны оказать помощь в этом.

1.3. Сравнительная макросоциология и сравнительная микросоциология

В современной социальной науке понятие «сравнительная макросоциология» (comparative macrosociology) является общепринятым и иногда сопровождается уточнением: «сравнительно-историческая макросоциология» (comparative-historical macrosociology). Как уже отмечалось, Н. Смелзер рассуждал о сравнительных методах в социальных науках именно на примере макросоциологических исследований. Современная дискуссия в сравнительной социологии также инициирована учеными, которые проводят исследования на макроуровне. Так, ключевая статья Дж. Голдторпа, которая будет проанализирована подробно в главе 4, носит название «Текущие вопросы в сравнительной макросоциологии: дебаты о методологических вопросах» [Goldthorpe, 1997а].

Существует ли симметричное понятие – «сравнительная микросоциология»? На электронном ресурсе JSTOR на 70 статей и рецензий, содержащих словосочетание «comparative macrosociology», приходится всего одна статья с упоминанием «comparative microsociology». Закономерен вопрос: почему сравнительные исследования в макросоциологии относятся к особой области, тогда как выделения сравнительных микросоциологических исследований в современной литературе не происходит (хотя подобные исследования, безусловно, существуют)? В качестве варианта ответа можно рассматривать положение Н. Смелзера о том, что ученые, проводящие сравнительные исследования на макроуровне, сталкиваются с большими затруднениями при обосновании сравнимости объектов, переменных и показателей [Smelser, 1976]. Разные решения этих проблем порождают дискуссию, вокруг которой и организуется сравнительная макросоциология.

Разговор о сравнительной макро- и микросоциологии связан с таким более общим понятием, как «уровень сравнительного исследования», при работе с которым возникает ряд вопросов:

• что именно понимать под уровнем исследования;

• как разделять уровни; стоит ли выделять промежуточный мезоуровень; какие объекты сравнения выделяются на каждом из уровней;

• как эта классификация связана с возможностью сравнений во времени;

• наконец, как она соотносится с еще одной возможной классификацией – по количеству сравниваемых объектов?

Может показаться, что указанные вопросы не соотносятся друг с другом. Действительно, строгой логической связи между ними нет, зато есть связь «историческая»: все они так или иначе выходят на дискуссию о сравнительной макросоциологии. Поэтому последующее изложение будет основано прежде всего на материалах сравнительной макросоциологии.

Что следует иметь в виду под уровнем исследования? В первую очередь, необходимо уяснить, почему подобный вопрос в принципе возникает. Понятие «уровень исследования» представляется интуитивно очевидным: оно обозначает уровень, на котором располагаются объекты исследования (сравнения) – от самых «крупных», вроде государств и культур, до самых «мелких» в лице индивидов. Тем не менее здесь возникают затруднения. Очевидный пример – сравнительные исследования, вроде World Values Survey¹⁶. Это исследования стран, но собранные данные относятся к индивидам. К макро- или микроуровню сравнительных исследований они относятся?

Ч. Рагин – один из наиболее заметных исследователей в современной сравнительной социологии – рассматривает эту проблему в книге «Сравнительный метод: выходя за пределы качественной и количественной стратегий» [Ragin, 1987]. В ней он, в частности, рассуждает об особенностях «сравнительной социальной науки» (comparative social science).

Автор заявляет, что привычное определение сравнительных исследований (comparative research) как исследований, сравнивающих два и более случая, неудовлетворительно, так как исключает кейс-стади, выполненные в сравнительной перспективе¹⁷. В поисках определяющего признака сравнительного исследования Ч. Рагин проводит важное различение. Он утверждает, что сравнительное исследование с необходимостью задействует макросоциальные объекты (macrosocial units)¹⁸, но вовсе не обязательно в качестве объектов наблюдения. Наблюдение (сбор данных) может производиться и на микроуровне, а вот объяснение должно отсылать к особенностям макросоциальных объектов как целостностей. Таким образом, автор различает «объекты наблюдения» (observational units) – объекты, на уровне которых регистрируются данные, и «объекты объяснения» (explanatory units) – объекты, на уровне которых производится объяснение.

Ч. Рагин приводит следующий пример. Предположим, на основе проведенного исследования в Великобритании обнаружена сильная связь между классовой принадлежностью и голосованием за определенную партию. В каком случае оно будет сравнительным? Допустим, исследователь объясняет полученную связь следующим образом:

1) Британия – это индустриальное общество (тогда предполагается скрытое сравнение с другими обществами – индустриальными, где эта связь также должна иметь место, и неиндустриальными, где ее быть не должно);

2) отношения производства определяют политическое сознание (всеобщим образом), тогда исследование не является сравнительным.

В ситуации 1 подразумевается, что есть некоторые целостности – макросоциальные объекты, которые могут объяснять наблюдаемые явления, в ситуации 2 объяснение относится к уровню абстрактных переменных. На этом примере становится очевидным различие между объектами наблюдения – в обоих случаях это индивиды – и объектами объяснения: в одном случае это общества, в другом – индивиды (через их политическое сознание и место в системе производства).

Из этого следует важный вывод. В сравнительном исследовании, в отличие от «обычного», «несравнительного», появляется еще одно измерение (dimension), связанное с выбором объектов сравнения, обоснованием их сравнимости, а затем – и с интерпретацией данных. Уровень наблюдения может совпадать или не совпадать с ним¹⁹. (Поэтому сравнительное исследование может быть в принципе выполнено на любых данных.) Их можно обозначить как методологическое и методическое измерение сравнительного исследования, и крайне важно различать эти измерения. Именно методологическое измерение делает сравнительное исследование сравнительным.

Но что такое объяснение через макросоциальные объекты? Ч. Рагин имеет в виду область сравнительной макросоциологии, т. е. в буквальном смысле анализ макросоциальной реальности: сравнение государств, обществ, культур, регионов. Как отмечалось, это признанное исследовательское направление, представителем которого является сам ученый. На наш взгляд, логика автора может быть расширена на иные уровни: важно лишь, чтобы сравниваемые объекты рассматривались как целостности, которые играют роль в объяснении.

Например, в качестве макросоциального объекта может выступать город, если мы объясняем структуру свободного времени нью-йоркцев тем, что Нью-Йорк – это мировой город (т. е. через особенности города как целостности, а не как части государства или совокупности жителей). Более того, индивид также способен играть роль объекта объяснения: например, мы объясняем особенности ситуаций взаимодействия, в которые вступает индивид, конфигурацией его предшествующих взаимодействий и ее интернализацией, определяемой как «кочевая идентичность».

На первый взгляд, при таком подходе границы сравнительного исследования «размываются». Однако критерий сравнительного исследования Ч. Рагина совпадает с представленным в учебнике: оно ориентировано на систематическое сравнение объектов с непременным обоснованием их сравнимости. Говорить о том, что особенности объектов сравнения учитываются в объяснении – значит подходить к проблеме с другого конца: они учитываются в объяснении именно потому, что объекты были целенаправленно выделены по определенному основанию, которое, в свою очередь, задано исследовательской проблемой. Другое дело, что в качественной стратегии сравнения (как будет показано далее) выделение объектов может стать одним из результатов исследования, и здесь оба момента – определение объектов и объяснение через эти объекты – совпадают по времени.

«Сравнительная социальная наука» в понимании Ч. Рагина совпадает со сравнительной макросоциологией, и эта область продолжает оставаться идеально-типической для сравнительных исследований. С одной стороны, здесь с необходимостью возникают проблемы сравнимости объектов (те слишком непохожи, а границы между ними спорны) и выбора объектов (их слишком мало для репрезентативной выборки, более того, генеральная совокупность не всегда ясна). С другой стороны, анализ макросоциальных процессов (часто в исторической перспективе) предполагает конкурирующие теории, которые по-разному учитывают пространственные и временные контексты, специфику конкретных обществ, культур, регионов. Наличие дискуссии здесь объясняется не только теоретическим разнообразием и эмпирическими расхождениями, но и разными ответами на вопросы о том, кто мы и куда идем.

Исследование объектов на иных уровнях – городов, сообществ, индивидов, ситуаций – будет сравнительным в той мере, в которой оно ставит и решает проблемы сравнимости (это в принципе верно и для макроуровня, но на практике в макросоциологии проблемы сравнимости учитываются почти всегда). При этом возможны отклонения от идеального типа сравнительного исследования.

Например, в исследовании социолог не проблематизирует понятие города, но выбирает случаи, крайние в отношении переменных, которые он изучает: города богатые и бедные, ориентированные на производство и на потребление и т. п. Тогда сравнимость объектов (что относить к городам и на каком основании?) не ставится под сомнение, при этом имеет место целенаправленный отбор объектов сравнения по теоретическим критериям, т. е. одновременно обосновываются сравнимость переменных и выбор объектов.

Итак, социологическое исследование будет сравнительным в той мере, в какой оно ставит и решает проблемы сравнимости в теоретическом обосновании, методологическом дизайне и методических процедурах. Более того, типичные проблемы «несравнительного» исследования – выбор теории, конструирование выборки, операционализация переменных – могут быть рассмотрены как проблемы сравнимости. На наш взгляд, такая критика часто бывает более меткой, позволяет проблематизировать привычные процедуры и указывает на пути решения выявленных проблем.

Таким образом, уровень сравнительного исследования следует понимать как уровень объяснения, на котором выделяются объекты сравнения и через отсылку к этим объектам интерпретируются данные. Исходя из этого, сравнительные исследования можно классифицировать по уровням, а внутри уровней – по объектам сравнения. Следует отметить, что подобная классификация условна, она лишь помогает упорядочить богатство исследовательской практики. В социологии почти любой объект может стать и становится предметом сравнительного исследования, а разнообразие объектов имеет множественные теоретические основания, каждое из которых определяет или переопределяет собственные объекты. Наименьшие затруднения вызывает макроуровень сравнительных исследований – именно потому, что макросоциология сложилась как отдельное направление. Здесь принято выделять кросс-культурные (crosscultural), кросс-национальные (cross-national), кросс-государственные (cross-state) (последние два вида иногда объединяют в один) и кроссрегиональные (cross-regional)²⁰ исследования, объектами которых, соответственно, служат культуры, нации, государства и регионы (группы культур, наций, государств). Возможны и иные объекты сравнения – например, цивилизации (кросс-цивилизационные исследования) и даже мир в целом (сравнительный анализ мир-систем). Выбор зависит от теоретических оснований исследования: политические и экономические социологи, скорее, будут сравнивать государства, а представители cultural studies – нации или культуры (при этом данные могут быть одними и теми же).

Определение остальных уровней не является общепринятым. Целесообразно выделять мезо- и микроуровни, что позволяет учесть многообразие объектов сравнительной социологии. На мезоуровне их разброс очень велик. Наиболее распространены сравнительные исследования городов, регионов внутри государств (в отличие от регионов как группы государств), организаций, сообществ. К этому уровню также относятся сравнения социально-демографических групп (в частности, поколений), социальных слоев, профессиональных групп, типичные для исследований, с которыми обычно и связывают социологию, – с разными видами анализа общественного мнения, динамики неравенства, межпоколенческой динамики и т. д.

Наконец, на микроуровне объектом сравнения выступает индивид в тех аспектах, в которых он интересует социологию (биография, идентичность, культурная память, структура социальных связей). Однако неверно считать индивида самым «мелким» объектом сравнения – им является ситуация взаимодействия. Кроме того, к микроуровню следует отнести сравнение групп (малых групп, где происходит непосредственное взаимодействие). Для сравнительных микросоциологических исследований особенно перспективно поле социологии повседневности (см. п. 5.2).

Далее представлена классификация сравнительных исследований (рис. 1.4).

Приведенная классификация учитывает разнообразие объектов сравнительного исследования, или, как это иногда определяют, ориентацию на пространство. Ее следует дополнить ориентацией на время: в действительности объектом сравнения выступают не только разные объекты, но и разные состояния (этапы истории) одного и того же объекта. Более того, эти ориентации могут накладываться друг на друга, и тогда исследователь сравнивает разные состояния во времени для разных объектов.

В самом общем виде сравнительные исследования можно разделить на те, которые учитывают (синхронные) и не учитывают изменения объектов во времени (диахронные).

В социологии большинство сравнительных исследований статично, т. е. сравнение объектов осуществляется в один промежуток времени, в период их сосуществования и вне процессов изменения. Если же исследование включает временное измерение, то это вовсе необязательно делает его сравнительным: время может анализироваться как процесс, как целостность (что часто и происходит). Возможны два варианта сравнительного исследования во временной перспективе, и то, как именно учитывается время, зависит от общей методологии. Во-первых, это сравнение дискретных состояний одного объекта во времени, и здесь может анализироваться один объект. Во-вторых, это сравнение нескольких объектов, но не как статичных структур, а именно как процессов, если время понимается как исторический процесс.

Рис. 1.4. Классификация сравнительных исследований по уровням исследования и объектам сравнения.

Сравнения, которые имеют исторические основания и ориентированы на два или несколько процессов, принципиально отличаются от исследования статичных структур. Исторические сравнения – качественные по своим методологическим параметрам. Они характерны для исторической и сравнительно-исторической социологии (особенно на макроуровне), для которой типично сравнение отдельных событий, стадий развития и исторических циклов по основаниям, скрыто или явно заданным теорией. Здесь принципиально представление о зависимости направления изменения от прошлых событий, или инерции изменений (path dependency).

Математико-статистический анализ предполагает более формализованные процедуры, нацеленные на анализ дискретных состояний. Однако процессуальность характерна и для современных количественных сравнительных исследований, которые стремятся соединить оба подхода к исследованию времени. Исторический процесс разделяется на дискретные события, а затем между ними устанавливается взаимосвязь. Основные методики здесь – анализ временных рядов и анализ истории событий. Первый направлен на выявление общей динамики – циклов и трендов, второй – на предсказание вероятности тех или иных событий. Подробнее об этом речь пойдет в гл. 10.

Каковы отношения между представленными классификациями? Во-первых, сравнения во времени возможны на каждом из уровней исследования и для каждого из объектов, и в этом отношении классификации пересекаются. Во-вторых, сам анализ времени может осуществляться по-разному – через дискретные состояния и через процесс; и в последнем случае необходимо сравнивать два и более объекта как процессы, что предполагает особый взгляд на предмет исследования для каждого из уровней, характерный для качественной, исторически ориентированной методологии.

Наконец, сравнительные исследования можно классифицировать по количеству объектов, включаемых в анализ, или по масштабу сравнительного исследования. На первый взгляд, вопрос о числе объектов сравнения имеет чисто методическое значение. Однако количество здесь «переходит в качество»: от числа случаев зависит логика сравнения. Существует базовое различие между сравнением нескольких случаев и сравнением множества случаев, которому соответствует разделение на сравнительный метод и статистический метод²¹. Ди скуссия о преимуществах того или иного метода входит в проблемное поле сравнительной макросоциологии, которая вновь выступает идеально-типическим случаем для рассмотрения специфики сравнительной социологии.

В сравнительных исследованиях граница между понятиями «множество» и «несколько» определяется не числом объектов как таковым, а возможностью применять к ним статистические техники. Казалось бы, императивом должен быть принцип «чем больше, тем лучше», но в случае макросоциологического исследования сама генеральная совокупность объектов – общее число культур, государств, обществ – с необходимостью ограничена²². Поэт ому в макросоциологии сложился иной, альтернативный подход к выбору объектов сравнения: анализ нескольких объектов, выделенных по определенным основаниям и изучаемых более подробно. Разница между первым и вторым подходами к анализу обычно артикулируется как противопоставление статистического и сравнительного методов.

Итак, различие между сравнением множества случаев и сравнением нескольких случаев определяется тем, какой метод использует исследователь. И здесь у статистического метода есть, казалось бы, неоспоримые преимущества перед сравнительным. Он задействует техники (прежде всего корреляционно-регрессионный анализ), которые, оперируя большим количеством случаев, дают статистические гарантии результатов исследования, недоступные при сравнении нескольких случаев. Кроме того, включение в анализ большего количества объектов позволяет делать обобщения более высокого уровня и выявлять действительно общие тенденции. Поэтому Н. Смелзер ставит статистический метод выше сравнительного, который называет «систематическим сравнительным пояснением» (systematic comparative illustration) [Smelser, 1976, p. 157].

Однако такой взгляд предполагает «отрицательное» определение сравнительного метода – через невозможность использовать статистические техники. Ч. Рагин, полемизируя с Н. Смелзером, заявляет, что у сравнительного метода есть собственная логика и собственные преимущества [Ragin, 1987, p. 12]. Этот метод анализирует каждый случай как уникальное сочетание условий (предполагает использование логических методов Милля), так что исследователя интересуют именно эти сочетания и их результаты во всем многообразии, а не общие тенденции. Поэтому сравнительный метод исследует случай как целое – особое сочетание частей, а не как проявление общей тенденции, что характерно для статистического метода. Более того, сравнительный метод обычно интересуется всеми случаями, в которых имеются интересующие исследователя условия.

Ч. Рагин развивает пример с исследованием Великобритании как индустриального общества. Допустим, ученый предполагает, что связь между классом и партийной принадлежностью относится не ко всем индустриальным обществам, а только к имеющим продолжительную историю классовой мобилизации, которой сопутствовало развитие политической системы. Таким образом, искомая связь объясняется сочетанием трех условий: долгой историей классовой борьбы, развитой политической системой и высоким уровнем индустриализации. Для того чтобы проверить данную гипотезу, следует проанализировать все возможные сочетания этих трех условий для демократических стран (где работает партийная система). При этом исследование предполагает включение в анализ всех доступных примеров, которые – с учетом возможных ограничений в данных – вовсе немногочисленны.

Кроме того, Ч. Рагин выделяет несколько преимуществ сравнительного метода по сравнению со статистическим. Во-первых, метод позволяет исследовать сложную и множественную причинность, что в случае статистических техник затруднительно и требует анализа очень большого числа случаев, а это часто невозможно. Во-вторых, сравнительный метод побуждает объяснять каждый случай, так что отклонения от ожидаемого становятся очевидны. В-третьих, он не предполагает выборку из абстрактной (часто трудно определяемой) генеральной совокупности: границы анализа устанавливаются исследовательским вопросом. Наконец, в-четвертых, сравнительный метод подталкивает к более глубокому анализу каждого из объектов и их осмысленному сравнению, он оперирует самими случаями, не «раскладывая» их на универсальный набор переменных.

В аргументации Ч. Рагина сравнительный метод стремится включить все возможные случаи, которые могут интересовать исследователя (тем более что в макросоциологическом исследовании их число неизбежно ограничено). Такое бывает часто, но не всегда. Логика сравнительного метода может также предполагать выбор нескольких из возможных случаев: контрастных, типичных или, наоборот, отклоняющихся в отношении теоретической модели (подробнее об этом см. гл. 7). Крайний случай здесь – анализ двух стран, или бинарный анализ, популярный в сравнительной макросоциологии (особенно в сравнительной политической социологии).

Таким образом, сравнение множества случаев и сравнение нескольких случаев – это вопрос не столько количества, сколько качества, специфической логики сравнения (выбора статистического либо сравнительного метода). Оба метода имеют достоинства и недостатки, и выбор определяется, скорее, исследовательской проблемой и теоретическими основаниями исследования. В гл. 4 будет показано, что характеристику сравнительного (собственно сравнительного) и статистического метода можно соотнести с особенностями качественной и количественной стратегии сравнения соответственно.

Наконец, следует рассмотреть проблему исследования отдельного случая (case study) как сравнительного исследования. Такая постановка вопроса кажется парадоксальной: сравнение как логическая операция требует как минимум двух объектов, для которых выделяются сходства и различия. Поэтому кейс-стади не может считаться сравнительным исследованием (comparative study) в узком смысле. Более того, с точки зрения логики это «антисравнительное» исследование, направленное на детальный анализ одного случая.

Тем не менее, если сравнительное исследование рассматривается как процесс постановки и решения исследовательской проблемы, то кейс-стади может выступать одним из этапов сравнительного исследования. Например, при сравнении нескольких случаев обнаружено одно, но явное отклонение от исследовательской модели. Логичным будет провести исследование этого отдельного случая и затем вернуться к данной модели, пересмотр которой может потребовать новых сравнительных исследований. Получается, что сами категории, в которых исследуется отдельный случай, задаются сравнительной перспективой. Подобные исследования распространены в сравнительной социальной науке начиная с ее возникновения.

Классический пример – исследования А. де Токвиля, посвященные Великой Французской революции и американской демократии. Взятые отдельно, они представляют собой два кейс-стади с эпизодическими сравнениями. Однако, как показал Н. Смелзер, их можно рассматривать как этапы сравнительного исследования, основанного на единой исследовательской проблеме и единой теоретической модели: автора интересовал исторический переход от общества с максимальным социальным неравенством к обществу с максимальным социальным равенством. При такой перспективе смысл самих кейс-стади становится более ясным.

Таким образом, исследование отдельного случая, не будучи сравнительным исследованием в собственном смысле слова, может стать этапом на пути реализации сравнительного исследования. Поэтому игнорирование кейс-стади, осуществляемых в сравнительной перспективе, было бы ошибкой для сравнительных социологов.

Выводы

1. Поиск и проверка причинно-следственных связей в социологии имеют общенаучные основания – методы научной индукции Дж. С. Милля, базирующиеся на систематическом сравнении. Дискуссия вокруг методов Милля – одна из наиболее важных в современной сравнительной социологии.

2. Использование сравнения в социологии многообразно и может быть представлено в следующих терминах: «сравнение», «сравнительный анализ», «сравнительное описание», «экспериментальные и сравнительные методы», «сравнительное исследование», «стратегия сравнения». Употребление понятия «компаративистика» в социологии непродуктивно, ибо оно не обладает специфическим содержанием и «затемняет» разнообразие применения сравнения в социологическом исследовании.

3. В первом приближении можно выделить три основные характеристики, раскрывающие сущность сравнительной социологии: идеальность, процессуальность и критичность.

4. Сравнительный анализ в социологии предполагает три уровня применения сравнения. На уровне сравнения теорий для социологии характерна мультипарадигмальность, когда выбор теории зависит от ценностной ориентации исследователя. На уровне сравнения теории с эмпирическим объектом для социального ученого важны идеально-типические модели. На уровне сравнения между эмпирическими объектами в социологии преобладает косвенный эксперимент.

5. Собственно сравнительное исследование в социологии предполагает прежде всего фигуру исследователя, который, согласно схеме Н. Смелзера, определяет объекты сравнения, переменные и показатели для этих переменных. В соответствии с этим социолог сталкивается с проблемами сравнимости объектов, показателей и переменных.

6. Сравнительное исследование имеет два измерения – методологическое и методическое. К методологическому измерению относятся обоснование и выбор объектов и критериев сравнения, а также интерпретация результатов; к методическому – сбор данных.

7. По уровню (методологическому) объектов сравнения сравнительные исследования в социологии подразделяются на исследования макро-, мезо- и микроуровня.

8. Сравнительные исследования подразделяются на синхронные и диахронные в зависимости от того, учитывают ли они временное измерение.

9. По количеству сравниваемых объектов сравнительные исследования подразделяются на сравнение нескольких случаев и сравнение множества случаев. Эти типы различаются не только количеством объектов, но и логикой сравнения: в первом случае используется статистический метод, во втором – сравнительный (собственно сравнительный) метод. Каждый метод имеет сильные и слабые стороны.

10. Исследование отдельного случая (case study) не относится к собственно сравнительным, однако в некоторых случаях может рассматриваться как этап более широкого сравнительного исследования.

Задания для самоконтроля

1. Приведите примеры из повседневной жизни, раскрывающие каждый из методов Милля.

2. Проведите сравнение терминологических единиц: «компаративистика» и «сравнительное исследование»; «компаративистика» и «сравнительная социология»; «компаративистика» и «сравнительные методы в социальных науках».

3. Приведите пример для каждого из определений «лестницы понятий».

4. Если выбор теории в социальных науках определяется ценностными ориентациями, то он может быть любым. Значит, он не подвержен критике. Так ли это? Действительно ли не существует критериев, по которым можно было бы оценивать этот выбор?

5. Какой предмет у вас сейчас под рукой? Дайте три разных описания этого предмета с точки зрения разных направлений социологии. Можете ли вы создать идеальный тип этого предмета? Если нет, то почему?

6. Заполните таблицу:

7. Представьте, что вам заказали сравнительное исследование по теме вашей дипломной (курсовой) работы. Какие объекты вы выбрали бы для сравнения? Между какими переменными стали бы искать связь? Какие показатели для переменных вы стали бы использовать? Обоснуйте сравнимость для всех трех выборов.

8. Позволяет ли схема сравнительного исследования Н. Смелзера учитывать различия между объектами наблюдения и объектами объяснения? Обоснуйте свой ответ.

9. Как вы понимаете разницу между кросс-национальным, транснациональным и интернациональным (международным) социологическим исследованием? При каких условиях каждое из них будет сравнительным?

10. В чем различие между кросс-культурным, кросс-национальным и кросс-государственным исследованием? Для каждой разновидности придумайте по одной исследовательской проблеме, которая предполагала бы подобное исследование. Отличаются ли эти объекты сравнения эмпирически (с точки зрения их эмпирических границ)?

11. Дайте определение следующим терминам: «каузальная связь», «умо заключение», «вероятность», «детерминизм», «теория», «парадигма», «абстрагирование», «научная модель», «переменная» (зависимая, независимая), «показатель», «операционализация», «классификация», «цикл», «тренд».

12. Соотнесите представленные утверждения с материалом гл. 1.

• «В сущности, никакое эмпирическое социальное исследование не обходится без сравнения того или иного рода. Ученые сравнивают между собой случаи; они используют статистические методы для проведения (и корректировки) количественных сравнений; они сопоставляют случаи с теоретически сконструированными чистыми типами; они также сравнивают значения случаев по интересующим их переменным со средними значениями, чтобы оценить ковариацию. Сравнение предоставляет основания для суждений об эмпирических регулярностях и для оценки и интерпретации случаев, исходя из действительных или теоретических критериев. В этом широком смысле сравнение играет центральную роль в эмпирических социальных науках, как они существуют сегодня» [Ragin, 1987, p. 1].

• «Таким образом, сравнительная социология всегда представляла сразу несколько направлений: антиэтноцентризм (см. также мир-система), интерес к макроуровню и интерес к сложным структурам, что предполагает и интерес к историческим деталям. Сравнительная социология не есть отдельная дисциплина, она представляет собой критику всего того в социологии, что ее (социологию) ограничивает и редуцирует. Исчезновение этого термина будет означать либо великий успех, либо великий провал этой критики» [Wallerstein, 2003, p. 103].

• «Состояние сравнительных исследований на любом этапе социологического исследования стремится отражать наличный уровень теоретических или аналитических догадок и наработок. Тем не менее сама природа сравнительных исследований, особенно их макросоциальная перспектива, может раскрывать некоторые из скрытых допущений многих более «провинциальных» исследований, указывая на слабые места в их базовых аналитических допущениях и, тем самым, вынуждая к их пересмотру» [Eisenstadt, 1968, p. 423].

• «У нас есть только одно средство доказать, что одно явление служит причиной другого: это сравнить случаи, когда они одновременно присутствуют или отсутствуют, и посмотреть, не свидетельствуют ли изменения, представляемые этими различными комбинациями обстоятельств, о том, что одно зависит от другого. Когда они могут быть воспроизведены искусственно, по воле исследователя, метод является экспериментальным в собственном смысле этого слова. Когда же, наоборот, создание фактов от нас не зависит и мы можем сравнивать лишь факты, возникшие самопроизвольно, тогда употребляемый метод является косвенно экспериментальным, или сравнительным» [Дюркгейм, 1995, с. 139].

• «Эмпирическая реальность есть для нас культура потому, что мы соотносим ее с ценностными идеями (и в той мере, в какой мы это делаем); культура охватывает те – и только те – компоненты действительности, которые в силу упомянутого отнесения к ценности становятся значимыми для нас. Ничтожная часть индивидуальной действительности окрашивается нашим интересом, обусловленным ценностными идеями, лишь она имеет для нас значение, и вызвано это тем, что в ней обнаруживаются связи, важные для нас вследствие их соотнесенности с ценностными идеями. Только поэтому – и поскольку это имеет место – данный компонент действительности в его индивидуальном своеобразии представляет для нас познавательный интерес» [Вебер, 1990, с. 373].

• Идеальный тип «создается посредством одностороннего усиления одной или нескольких точек зрения и соединения множества диффузно и дискретно существующих единичных явлений (в одном случае их может быть больше, в другом – меньше, а кое-где они вообще отсутствуют), которые соответствуют тем односторонне вычлененным точкам зрения и складываются в единый мысленный образ. В реальной действительности такой мысленный образ в его понятийной чистоте нигде эмпирически не обнаруживается; это – утопия. Задача исторического исследования состоит в том, чтобы в каждом отдельном случае установить, насколько действительность близка такому мысленному образу или далека от него» [Вебер, 1990, с. 389].

• «Анализ явлений в объектах с явными отличиями (особенно в разных обществах и культурах) не сталкивается с уникальными методологическими проблемами. Все его методологические проблемы возникают и при исследовании относительно сходных социальных объектов (например, городов в одном регионе одной страны, белых мужчин – представителей американского среднего класса от 30 до 40 лет), ведь подобное исследование вовлекает сравнение объектов, отличных друг от друга в некоторых отношениях. Так что компаративисты сталкиваются с теми же методологическими проблемами, что и все исследователи в социальных науках» [Smelser, 1976, p. 3].

• «Для большинства представителей сравнительной социальной науки, особенно если они придерживаются качественной стратегии, также важно интерпретировать специфический опыт и траектории отдельных стран (или категорий стран). Иными словами, предметом интереса здесь служат случаи как таковые, в особенности разнообразие исторического опыта, а не только отношения между переменными, характеризующими широкие категории случаев. Этот интерес усиливает их склонность к объяснению через свойства макросоциальных объектов» [Ragin, 1987, p. 6].

• «Короче говоря, сравнительный метод – вовсе не незаконнорожденный кузен статистического. Он качественно отличается от статистического метода и соответствует именно тем типам вопросов, которые задают многие сравнительные макросоциологи» [Ragin, 1987, p. 16].

• «Сравнительный подход, или “метод”, в социологии в определенном смысле охватывает всю социологию, ибо любое социологическое исследование с необходимостью “сравнивает” одни переменные с другими. Но, помимо этого, очень общего (и потому довольно пустого) значения, “сравнительное” обозначает особый фокус социологического исследования: изучение распространения социальных явлений в различных обществах или типах обществ либо сравнение таких “цельных” обществ или основных институциональных сфер в терминах развития, устойчивости или изменчивости» [Eisenstadt, 1968, p. 421].

• «Для некоторых ученых термин «сравнительные социальные исследования» (comparative sociological research) относится только к сравнениям социальных индикаторов и институтов в разных национальных государствах (что также именуется кросс-национальными исследованиями), тогда как другие ученые предпочитают расширенное толкование термина, включая сравнение разнообразных социальных и/или культурных объектов, или используют этот термин применительно к сравнению субкультур или других социальных субструктур внутри одного или разных национальных государств или других социальных объектов» [Concise Encyclopedia…, 2014, p. xii].

• «Конечная цель сравнительных социальных исследований состоит в создании понятий и обобщений на основании установления сходств и различий в сравниваемых социальных объектах» [Concise Encyclopedia…, 2014, p. xii].

• «Для большинства социологов сама природа социологического исследования предстает как сравнительная, а мышление в сравнительных терминах изначально свойственно социологии. Все эмпирические наблюдения должны быть связаны с некоторыми теоретическими построениями, и ни одно теоретическое построение не представляет ценности вне связи с эмпирическими наблюдениями. Когда социологи выбирают для исследования часть социальной реальности, этот выбор всегда представляет сравнение явления, определенного к наблюдению, с другими явлениями – не важно, происходит этот выбор явным или скрытым образом» [Oyen, 1990, p. 3–4].

• «Сравнительная социология охватывает ряд практик, которые направлены на сопоставление кейсов или аспектов кейсов с целью выведения или проверки теоретически установленных гипотез, приложения социальной теории или формулировки ограниченных обобщений и «правил опыта»» [Hall, 2004, p. 391].

• «Любые социальные исследования с необходимостью предполагают сравнение кейсов или переменных, явное или неявное. Поэтому любые социальные исследования – по определению сравнительные, так что прилагательное «сравнительный» становится излишним. Несмотря на этот очевидный трюизм, многие ученые раз за разом отстаивали использование «сравнительного» метода в социальных исследованиях. Однако, как только группа ученых объединялась для продвижения «сравнительного» метода в отдельных исследовательских областях, они, очевидным образом, через некоторое время оставляли термин «сравнительный», так как их работа становилась вкладом в «общее» теоретизирование в соответствующей области исследования» [Wallerstein, 2003, p. 102].

Рекомендуемая литература

Вебер М. «Объективность» социально-научного и социально-политического познания // Вебер М. Избранные произведения. – М.: Прогресс, 1990. – С. 345–416.

Фейерабенд П. Против методологического принуждения. Очерк анархистской теории познания // Фейерабенд П. Избранные труды по методологии науки – М.: Прогресс, 1986. – C. 125–467.

Wallerstein I. Comparative Sociology // Wallerstein I. The Blackwell Dictionary of Modern Social Thought. – Malden, MA: Blackwell Publishers, 2003. – xvi, 839 p.

Ragin C. C. The Comparative Method: Moving Beyond Qualitative and Quantitative Strategies. Berkeley: University of California Press, 1987. – xvii, 185 p.

Smelser N. J. Comparative methods in the social sciences. Englewood Cliffs: Prentice Hall, 1976. – 268 p.

Verba S. Cross-National Survey Research: The Problem of Credibility // Com parative Methods in Sociology. Essays on Trends and Applications. Vallier I. 2^nd ed. – Berkeley: University of California Press, 1973. – P. 309–357.

Oyen E. The Imperfection of Comparisons // Comparative Methodology. Theory and Practice in International Social Research / ed. by E. Oyen. – SAGE Studies in International Sociology. – 1990. – Vol. 40. – P. 1–18.

Глава 2. Сравнительная социология и другие социальные науки

В настоящей главе рассматриваются три «родственные» социологии дисциплины – социальная антропология, сравнительная политология и сравнительная демография – с точки зрения того, как в них используется сравнение. Социальная антропология представлена как сравнительная наука, в которой выделяются классические и современные подходы к использованию сравнения. Характеризуются место сравнительной политологии в структуре политической науки, ее исследовательские направления и методологические особенности, а также сходства и различия со сравнительной социологией. При описании сравнительной демографии раскрываются методическая основа и ключевые проблемы сравнительного анализа в демографической науке.

Ключевые слова: сравнительный метод в социальной антропологии, кросс-культурные исследования, сравнительная политология, демографический переход, демографическая политика, миграция.

Работа с изложенными в главе положениями, примерами и выводами позволит студенту:

знать особенности и ключевые проблемы сравнительного анализа в социальной антропологии, политологии и демографии;

уметь выделять сходства и различия между сравнительными процедурами в социологии и социальной антропологии, политологии, демографии;

владеть навыками определения объекта и проведения сравнительного исследования в сравнительной антропологии, политологии, демографии.

2.1. Социальная антропология как сравнительная наука

Любое исследование в области социальных наук в той или иной степени содержит элемент сравнения. Впрочем, и само человеческое мышление невозможно без сравнения. Ученые сравнивают наблюдаемые факты, результаты проведенных исследований. Они сравнивают факты с теоретически сконструированными моделями, сопоставляя реально наблюдаемое с идеальными, «чистыми» образцами. Сравнение обеспечивает основу для выводов о регулярности и проявлении закономерности, а также для оценки и интерпретации фактов с точки зрения определенных теоретических критериев. В широком смысле сравнение как способ мышления и исследовательский метод занимает едва ли не центральное место в социальных науках, использующих эмпирический анализ.

Тем не менее из всех дисциплин, изучающих общество, в наибольшей степени использование сравнительной методологии и сравнительного метода присуще, пожалуй, социальной антропологии. Именно она со всей очевидностью представляет собой сравнительную науку.

Социальная антропология: предмет, метод и место в системе социальных наук. Объектом изучения социальной антропологии, как и других социальных наук, выступает общество. Однако по своему предмету, исследовательскому методу и принципам анализа антропология отличается от них и является самостоятельной областью научного знания.

Слово «антропология» буквально означает «учение о человеке» (греч. anthropos – человек, logos – учение). Первоначально антропология считалась некой универсальной наукой о человеке. Такое понимание превалировало вплоть до середины XIX в., когда антропология начала обретать более строгие формы и стала трактоваться преимущественно как наука, связанная с изучением народов, которые по своему образу жизни и культуре значительно отличались от населения индустриальных, «западных» обществ, к которым принадлежали сами исследователи. Объектом изучения классической антропологии были «примитивные» народы, как правило, не имевшие письменности, не знавшие денежного обмена и прочих атрибутов цивилизации. В этом смысле категории «мы» и «они» имели для антропологии почти абсолютный характер. Очень часто для исследования выбирались сообщества, жившие на островах, в изоляции от других: это давало антропологу возможность наблюдать их жизнь «в чистом виде», без внешних влияний. Антропологи исследовали особенности их социальной организации, ведения хозяйства, религиозных верований, повседневную жизнь, системы родства, ритуалы и т. д.

Времена, когда антропология концентрировалась исключительно на исследовании «примитивных» народов, давно миновали. Само это понятие потеряло научный смысл, а термин «традиционное общество» сейчас имеет узкое специальное значение и употребляется, скорее, в историко-культурном контексте. Глобальные трансформации, произошедшие в мире, особенно после Второй мировой войны, принципиально изменили предметное поле современной социальной антропологии.

Из всех наук, изучающих общество, наиболее близкой к социальной антропологии, безусловно, является социология, хотя, конечно, это разные дисциплины. Следует отметить, что социология старше социальной антропологии: если основателями социологии принято считать О. Конта (1798–1857) и Г. Спенсера (1820–1903), то современная (научная) антропология берет свое начало в трудах гораздо более поздних мыслителей – британцев Б. Малиновского (1884–1942), А. Р. Рэдклифф-Брауна (1881–1955), американца Ф. Боаса (1858–1942). Необходимо подчеркнуть огромное влияние на развитие современной антропологии идей великого французского социолога Э. Дюркгейма (1858–1917).

В целом социология и социальная антропология – это отрасли единой науки об обществе. Но, в отличие от антропологии, социология нацелена на изучение современного, как правило, индустриально развитого (постиндустриального и информационного) общества. В фокусе социологического анализа находятся различные стороны и аспекты жизни этого общества – его структура, институты, происходящие в нем процессы, взаимодействия и т. д. Социолог исследует то общество, членом которого он является. Это общество понятно и достаточно очевидно без каких-либо особых объяснений как самому социологу, так и тем, кто знакомится с результатами его исследований. По крайней мере, у социолога нет необходимости начинать свое исследование с подробного описания и объяснения устройства того общества, в котором он живет и которое он изучает, ведь его читатель является таким же, как он, членом этого общества. Иное дело – антропология.

Антропологи всегда работают в «других» обществах, в чужих для себя культурах (субкультурах) и системах. Сами они не являются членами этих обществ и культур. Традиционно такими «другими», «чужими» обществами и культурами выступали те, которые достаточно четко демонстрировали свою непохожесть на «западный» тип социокультурной организации. Зарубежная социальная антропология до определенной степени и сегодня ориентируется на такое деление, обращая свой исследовательский интерес прежде всего к тем обществам и культурам, которые отличаются от так называемых индустриально развитых. Это отмечал, в частности, Т. Парсонс, когда писал о социальной антропологии как о науке, «которая в основном изучает социальные структуры и процессы применительно к их культурным условиям и связям, и в особенности по традиции применительно к “простейшим” обществам» [Парсонс, 1972, с. 36].

Конечно, в настоящее время такое деление и ранжирование по меркам: «западное – не-западное», «индустриальное – традиционное» является весьма условным. Современный мир чрезвычайно многообразен и разнороден в социальном и культурном отношениях. Сейчас на земном шаре более 190 государств, каждое из которых занимает особую геоэкологическую нишу, имеет собственную уникальную демографическую, этническую и социальную структуру, характеризуется высоким уровнем внутреннего разнообразия, включая в себя целый комплекс различных социальных систем и подсистем, культур и субкультур. Именно последние представляют для современных антропологов значительный интерес.

Что такое современная социальная антропология, чем занимается антрополог сегодня? Конечно, невозможно ответить на эти вопросы просто и однозначно, как, по-видимому, нельзя одной-двумя фразами определить, чем занимается вообще любая наука – будь то физика или правоведение. Кроме того, некоторую двусмысленность в понимание предметного своеобразия антропологии вносит то обстоятельство, что по сути одна и та же дисциплина имеет две номинации – «социальная антропология» (в Европе) и «культурная антропология» (в первую очередь, в США). Действительно, в Старом и Новом Свете исторически сложились два направления в трактовке антропологии. Согласно одному из них (американская традиция, связанная прежде всего с исследованиями Ф. Боаса), эту науку стали называть культурной антропологией и понимать ее в качестве составной части единого антропологического знания, при этом приоритетные исследовательские интересы тех, кто называет себя культурными антропологами, лежат в сфере изучения культурных составляющих общественной жизни. В соответствии с другим направлением (британская традиция, идущая от А. Р. Рэдклифф-Брауна), антропология есть особая отрасль социального знания, одна из областей изучения жизни общества; ближайшими и смежными с ней являются социология и другие социальные науки. Такому пониманию соответствовало название «социальная антропология». Правда, сегодня различия между двумя этими трактовками, хотя они и существуют, не столь значительны. Для того чтобы подчеркнуть это, некоторые авторы, например, В. А. Тишков, даже предпочитают употреблять термин «социально-культурная антропология».

Для санкт-петербургской школы социальной антропологии характерно такое понимание этой науки в качестве учебной и научной дисциплины, которое тесно увязывает антропологию и социологию, что соответствует мировой практике, в первую очередь европейской традиции. Так, в оксфордском учебнике по социальной антропологии отмечается: «Социальная антропология есть отрасль (branch) социологии, и ее ближайшие соседи – это другие социальные науки. Таким образом, социология является учением об обществе, а социальная антропология выступает ее частью» [Mair, 1972, p. 1]. Это совсем не означает, что данные науки, являясь отраслями единого социального знания, тождественны. Речь идет о том, что обе они изучают общество (объект), но при этом каждая из этих наук имеет свой ракурс рассмотрения (предмет) и, соответственно, особенные приемы анализа (методы).

В наши дни социальная антропология является весьма специализированной отраслью социогуманитарного знания с собственными предметом и методами исследования. Специфика социальной антропологии, выделяющая ее из других социальных наук и определяющая ее место в системе научного знания об обществе, состоит в том, что в ее основе лежат три основных исследовательских принципа, которые условно можно было бы определить так: изучение «иного», целостный подход к анализу явлений (холизм), включенное наблюдение как важнейший метод получения знания.

Изучение «иного» означает, что антрополог работает в «иных», «чужих», отличающихся от его собственных, обществах и культурах. Классическая антропология конца XIX – начала XX в. исследовала, в первую очередь, экзотические (с точки зрения европейцев), так называемые примитивные народы, проживавшие чаще всего на отдаленных заморских территориях. Однако в современной науке это «иное» может иметь для антрополога другой смысл. Мир чрезвычайно разнообразен, в нем огромное множество человеческих сообществ и культур, непохожих на те, которые привычны и обычны для нашего восприятия. Даже наше собственное, родное общество и родная культура очень неоднородны, они включают в себя множество различных социальных подсистем и субкультур. Их примерами могут служить самые различные образования – современная фирма, молодежная «тусовка», религиозная община или секта, этническая группа, рынок, тюремная зона и т. д. Каждое из них представляет собой нечто такое, что отличается от привычного, данного антропологу в его повседневном опыте.

Но антропология не только концентрируется на исследовании «иного». Она рассматривает объект своего изучения как нечто целостное, т. е. как систему, все элементы которой находятся в неразрывном единстве друг с другом. Здесь возникает необходимость «холистического» (греч. holos – целое), целостного подхода к анализу социальной и культурной действительности. Для исследователя это означает, что какое бы явление реальности ни было избрано для изучения, оно всегда должно быть показано в совокупности всех его сторон и взаимосвязей с другими элементами системы (так, выдающийся французский антрополог М. Мосс обосновывал идею «целостных социальных фактов»). Без этой целостности невозможно добиться понимания и адекватной интерпретации исследуемого явления. Смысл, значение и функции тех или иных обрядов в традиционных культурах сложно понять без представлений о социальной структуре наблюдаемого сообщества; молодежную субкультуру невозможно познать без анализа используемых ее членами символики и сленга; антропологическое исследование современной фирмы также потребует «включиться» в ее внутренний мир, отличающийся, например, использованием характерного, «фирменного», жаргона, соблюдением особых правил, ритуалов и т. д. Иначе говоря, исследуемый объект должен быть представлен и понят как целостная система, из которой нельзя изъять ни единого элемента без того, чтобы эту систему не разрушить.

Следует подчеркнуть, что антропологи в своих исследованиях интересуются прежде всего повседневной жизнью людей во всем многообразии ее проявлений. Например, антропологу, выбравшему в качестве объекта анализа политическую партию, будут интересны не столько ее программа, лозунги и шансы прийти к власти, сколько то, как проходят ее собрания, какова используемая ею символика, о чем говорят ее функционеры за чашкой кофе, какова структура неформальных отношений между ее членами и т. п. Все, что может показаться мелочами представителям других наук, для антрополога имеет существенное значение, поскольку из анализа множества повседневных действий и отношений, взятых во взаимосвязи друг с другом, через раскрытие их явного или тайного смысла и складывается общая целостная картина объекта исследования. Эту мысль хорошо выразил один из крупнейших историков современности Ф. Бродель: «Из маленьких происшествий, из путевых заметок вырисовывается общество. И никогда не бывает безразлично, каким образом на разных его уровнях едят, одеваются, обставляют жилище. Эти “мимолетности” к тому же фиксируют от общества к обществу контрасты и несходства, вовсе не поверхностные» [Бродель, 1986, с. 40].

Для того чтобы получить возможность изучать и верно понимать повседневную жизнь людей, антрополог должен стать «одним из них», т. е. наблюдать и регистрировать поведение людей в естественных условиях. Поэтому специфическим, оригинальным методом антропологической науки является так называемое участвующее, или включенное, наблюдение, проводимое в процессе полевой работы. Хотя полевые исследования других культур или субкультур сталкивают антрополога с вопросами, отличающимися от свойственных его собственной культуре, ученый в идеале должен уметь видеть проблемы «изнутри» и «извне». Для сбора информации о другом обществе, иной культуре или субкультуре антрополог должен шагнуть за пределы своего собственного опыта и попытаться максимально близко познакомиться с иным, часто очень отличающимся от привычного, образом жизни. Именно это и делают антропологи, когда ведут полевую работу. Включенное (участвующее) наблюдение подразумевает долговременное пребывание среди «других», освоение их языка (или, например, жаргона), понимание образа их мышления и поведения. Этот исследовательский метод является оригинальным для антропологии, и хотя он давно взят на вооружение другими науками, в том числе социологией, корни его лежат в антропологии.

Начиная с исследований Ф. Боаса и особенно Б. Малиновского (экспедиция на Тробрианские острова в 1914–1918 гг.) полевая работа в форме участвующего наблюдения была поставлена на научную основу и признана важнейшим методом антропологической науки.

Антрополог, занимающийся полевой работой, всегда выглядит незваным гостем и в начале ее проведения часто кажется человеком, который хочет узнать чужие секреты. Это может породить и соответствующее отношение к нему – недоверие, подозрительность или даже враждебность. Поэтому одной из задач работающего в поле антрополога является преодоление негативного отношения, а также расположение к себе членов группы, которую он изучает.

2.2. Сравнительная политология

В фокусе внимания политической науки находится политика – отношения между разными социальными группами и политическими институтами по поводу власти. Сравнительная политология занимает центральное место в политической науке и является на сегодня основным ее разделом. Иногда ее даже можно спутать с политологией в целом или приравнять к ней, настолько широкую область исследований она включает и настолько большое количество тем и теорий ею охвачено. Как следствие, сравнительная политология очень развита и институционализирована: в ее рамках было разработано множество теорий среднего уровня, классификаций и типологий, она является признанной субдисциплиной в политологии как науке и учебной дисциплине. Специфика сравнительной политологии связана с историей ее становления, а также с характером сравниваемых объектов, которые определяют области исследований и степень развития этой субдисциплины – центральной субдисциплины политической науки.

История становления и развития сравнительной политологии. Центральное место в рамках политической науки сравнительная политология получила не сразу. Более того, хотя сравнение издавна использовалось теоретиками и даже политическими философами, формирование сравнительной политологии в качестве субдисциплины относится лишь к началу XX в. Процесс ее становления был тесно связан со становлением собственно политологии как самостоятельной дисциплины.

Не существует устоявшегося представления о моменте возникновения сравнительной политологии. В то время как, по мнению одних авторов, оно произошло уже во второй половине XIX в., другие полагают, что об этом можно говорить только начиная с середины XX в. Данное обстоятельство связано с тем, что в конце XIX в. политология начала формироваться как дисциплина и, поскольку сравнительные элементы обнаруживаются уже в самых первых ее исследованиях и трудах, можно вести речь и о начале применения сравнения в политологии. Однако в то время сравнительная политология не только не была самостоятельной дисциплиной; сравнение в ней ограничивалось сопоставлением двух основных кейсов: политических институтов США как президентской федеративной системы и институтов Великобритании как парламентской унитарной. Они представляли собой и основные темы первых политологических работ. И хотя эти два случая активно сравнивались друг с другом, важно, что основной фокус все же был сделан на внутриполитическом развитии стран и их политических институтов.

Концентрация прежде всего на США и в некоторой степени на Великобритании связана с тем, что политология главным образом формировалась и развивалась в США, где она до сих пор играет очень важную роль в политической и общественной жизни. По мнению Г. В. Голосова, это объясняется тем, что для страны переселенцев политическая система и идея демократии стали основой общей идентичности, что выражается, помимо прочего, в необходимости изучать, понимать и передавать новым поколениям знание о политике.

Для того чтобы показать, от чего отделилась сравнительная политология, Голосов выделяет следующие субдисциплины в рамках политической науки, которые сложились уже к 1930-м годам [Голосов, 2001, с. 17]:

• национальная политика – политика в отдельных государствах и соответствующих политических системах, например американская, британская или российская политика;

• политическая теория – основанное на политической философии нормативное теоретизирование по поводу политики;

• международные отношения как субдисциплина, изучающая отношения между государствами и политическое развитие на международной арене;

• public administration – аналог российского «государственного управления»;

• теория и практика местного управления (state and local government);

• государственное право;

• сравнительная политология.

Таким образом, сравнительная политология выделилась внутри политической науки как субдисциплина, которая не концентрируется лишь на одном государстве и соответствующей политической системе, праве и т. д., как это происходит во всех остальных субдисциплинах политологии. Она изучает многие государства и их политические системы и режимы, причем не во взаимодействии друг с другом, как в субдисциплине международных отношений, а по отдельности, в сравнении друг с другом.

Несмотря на определенную сравнительную перспективу первых политологических исследований, о становлении сравнительной политологии как субдисциплины можно вести речь только после того как в период Второй мировой войны в США на повестку дня встал вопрос о необходимости понимания политических процессов, которые происходят в других странах, часто отличных от США и далеких от демократических режимов. В этих условиях сравнительная политология смело заявила о себе, требуя принимать во внимание и изучать другие государства, в том числе за пределами англосаксонского мира, и даже включать в сравнительную перспективу страны третьего мира и недемократические режимы. Это развитие получило название «движение за сравнительную политологию», поскольку ряд ученых (кафедр и научных центров) требовали и в конечном итоге добились кардинальных изменений во взглядах политологов на исследовательские перспективы и применение нового методологического инструментария.

Помимо этих политических и социальных факторов развития сравнительной политологии важны также факторы, связанные с развитием социальных наук. Здесь лишь коротко обозначены основные вехи сравнительной политологии в связи с развитием основных теоретических подходов и парадигм социальных наук в целом.

В первый период существования сравнительной политологии как отдельной субдисциплины она в большей степени интересовалась политическими институтами, поэтому теоретический подход (и соответствующий период развития) получил название институционализм. Он позволял анализировать функционирование институтов по отдельности и в совокупности внутри одной политической системы, т. е. страны, однако не давал ответа на вопрос о связи политических институтов с людьми – с теми, которые находятся как в рамках, так и вне политических институтов.

Решение этой проблемы стало возможно в 1930-е годы с приходом в социальные науки бихевиоризма, который оказал серьезное влияние на все социальные науки, включая социологию и политологию. В последней он вызвал всплеск интереса к изучению поведения людей по отношению к институтам, а именно – электорального поведения, т. е. голосования на выборах, а также участия людей в политической и общественной активности. Введение в исследовательский оборот массовых опросов позволило понять, почему люди голосуют так, а не иначе, почему они участвуют в деятельности политических партий, общественных движений и объединений. Была разработана концепция политической культуры, которая стремится объяснить причины того или иного политического поведения людей в зависимости от степени развития политики в том или ином государстве. Однако и массовые бихевиористские исследования первоначально проводились внутри отдельного государства, прежде всего США. И только в процессе «движения за сравнительную политологию» этот подход и тип исследований стал применяться в сравнительной перспективе, т. е. по отношению ко многим государствам.

Использование бихевиористских методов в сравнительной политологии, как и ее дальнейшее развитие в целом, стало возможным благодаря появлению, вновь изначально в рамках социологии, системного, или структурно-функционального, подхода. Его применение в политологии позволило в некоторой степени решить проблему сравнимости столь разных случаев, как государства демократические и авторитарные, парламентские и президентские, федеральные и унитарные. В рамках структурно-функционального подхода была разработана модель политической системы, которая предоставила возможность свести к общему знаменателю все политические системы через положение о наличии в каждой из них определенного набора функций, который обязательно выполняется политическими институтами, хотя и по-разному.

Получив общее основание, политологи смогли сравнивать политические системы разных государств, что дало мощный толчок для развития сравнительной политологии, особенно в части сравнения политических институтов, закономерностей их функционирования и развития. Таким образом, политология в целом и особенно сравнительная политология к 1960-м годам снова обратилась к изучению институтов на базе структурно-функционального подхода и тем самым заняла важное место в рамках политической науки.

Однако к этому времени в социологии начал набирать силу еще один подход, ориентированный на изучение людей, а не институтов – теория рационального выбора. Массовые опросы в рамках бихевиористского подхода могли выявить и объяснить закономерности поведения людей по отношению к политическим институтам, но едва ли способствовали пониманию того, как ведут себя люди внутри них. С этим стала работать теория рационального выбора, в рамках которой были осмыслены различные комбинации поведения людей, действующих внутри политических институтов. В соответствии с теорией рационального выбора люди или институты, называемые акторами, действуют в целях максимизации своей выгоды, которая может быть материальной, идеологической, властной и т. п., при минимизации собственных затрат на ее достижение. Когда акторы вступают во взаимодействие, они проигрывают определенные сценарии, логику и исход которых можно просчитать на гипотетическом уровне, чем и занимается теория игр, производная от теории рационального выбора. Для политологии в целом эта теория стала частью основной парадигмы.

Ключевые положения теории рационального выбора и системной теории легли в основу неоинституционализма, который с середины 1990-х годов и до настоящего времени составляет главную парадигму политологии и, в особенности, сравнительной политологии. В нем совмещаются элементы институционализма (институты в качестве основных системообразующих факторов политического процесса) и элементы теории рационального выбора, в соответствии с которой акторы ведут себя для достижения максимальной выгоды при минимальных затратах. При этом неоинституционализм может объяснить как формирование или трансформацию институтов в зависимости от совокупности разнонаправленных интересов создающих их акторов, так и поведение последних в рамках существующих институтов.

Для сравнительной политологии появление и популярность неоинституционализма сыграли особую роль, поскольку он еще более способствовал формированию методологических оснований сравнения институтов как таковых. Иными словами, неоинституционализм сделал возможным исследование динамики, например, демократизации или консолидации демократии в разных странах и изучение других процессов, при которых важными являются и институты, и их трансформации, и поведение различных акторов. В традиции неоинституционализма новую силу обрели исследования эффектов избирательных систем, их взаимосвязи с партийными системами и электоральным поведением.

Это одновременное развитие политической науки в целом и сравнительной политологии в частности привело к тому, что именно благодаря сравнению политических систем и институтов, т. е. в рамках сравнительной политологии, были выработаны основные теоретические положения и заключения, которые сформировали серьезный корпус теорий среднего уровня. «Движение за сравнительную политологию» одержало победу – сравнение политических систем самых разных стран и типов стало предметом изучения политологов. Формирование и развитие новых теорий среднего уровня ускорило становление сравнительной политологии и в итоге привело к тому, что именно она стала основной эмпирически ориентированной субдисциплиной политологии.

Специфика объекта сравнительной политологии. История становления сравнительной политологии и, в частности, ее обособление от политологии, первоначально сфокусированной на одном государстве, чрезвычайно важно для возникновения субдисциплины. Однако не только этим объясняется ее центральная роль. Это также связано с самим объектом политологии – политической системой, под которой понимается совокупность политических институтов государства или региона, включающая в себя законодательные, исполнительные и судебные ветви власти. Политическая система существует лишь на уровне государств или других политико-административных единиц, и логика ее функционирования может быть понята лишь в сравнении.

Объект сравнительной политологии, или случаи для сравнения, идентичен объекту изучения политологии в целом. Речь идет о национальных государствах, обладающих суверенитетом и признанных международным сообществом в качестве таковых. Их функционирование в качестве государств становится возможным только благодаря существованию и работе собственной политической системы, которая обеспечивает формирование и реализацию политических решений. Именно политическая система, ее отдельные элементы, механизмы и последствия функционирования, связь и вариации взаимодействий с обществом являются основным объектом сравнительной политологии.

Одной из важных проблем сравнения выступают идентификация и обоснование случаев для сравнения. Для сравнительной политологии эта проблема решается более простым способом, чем для других социальных наук. Если в социологии потенциальным случаем для сравнения могут быть разные социальные группы, социальные институты и системы, механизмы их формирования, функционирования и развития, а также взаимодействия друг с другом в рамках одного государства или общества (см. п. 1.3), то в политологии это всегда политические системы, легко идентифицируемые в каждом государстве. Это означает, что в сравнительной социологии необходимо тщательное обоснование случаев, определение их границ и возможностей сравнения, в то время как в сравнительной политологии они заданы «автоматически». Государства с их политическими системами имеют четкие границы и не требуют дополнительного определения и обоснования.

Однако следует отметить, что политические системы – основной объект исследования сравнительной политологии – существуют не только на уровне национального государства. Они могут быть созданы также на региональном и местном уровнях. При этом их структура и значение различаются для унитарных государств и федераций. Политические системы регионального уровня недостаточно автономны, и их изучение не так релевантно, как в случае федеративных государств, где политические системы субъектов федерации также могут стать единицей исследования, если обладают достаточной автономией, чтобы их политические институты и процессы различались от региона к региону. Например, существование разных избирательных систем в российских регионах и соответствующие им различные результаты выборов являются важным исследовательским вопросом и могут вполне правомерно изучаться в рамках сравнительной политологии.

Отсутствие выборов и автономии регионов в унитарных государствах делает региональный уровень политики не настолько интересным для сравнительной политологии, как в федерациях. Это можно проследить на примере Российской Федерации. В 1990-е годы исследования политических систем и режимов субъектов Федерации были популярны в рамках «политической регионалистики». Однако после отмены прямых губернаторских выборов в 2004 г. и унификации политических систем (что приблизило российское политическое устройство к унитарному) эта сфера исследований стала гораздо менее популярной. Кроме того, интерес вызывает уровень местного самоуправления, т. е. муниципальный уровень, на котором также сформированы и функционируют различные, иногда даже в рамках одного государства, политические системы.

Единственным на сегодня примером включения в исследовательские рамки сравнительной политологии наднациональной организации является Европейский союз (ЕС), институты которого стали сравниваться с политическими институтами государств с конца 1990-х годов. Как результат углубления европейской интеграции, ЕС к концу 1990-х годов и особенно в 2000-е годы, после принятия Лиссабонского договора, сформировал политическую систему, сопоставимую с государственной. Впервые такие институты, которые ранее рассматривались в рамках исследований международных отношений – Европейский парламент, его избирательные системы и выборы, взаимодействие между законодательной и исполнительной ветвями власти и т. д. – стали изучаться с точки зрения сравнительной социологии. Тем не менее главным направлением исследований ЕС являются особые теории европейской интеграции и управления.

В сравнительной политологии объектом исследования (и сравнения) могут быть политические системы на региональном, муниципальном и наднациональном уровнях. В первых двух случаях чаще всего сравниваются политические системы внутри одного государства. При этом они, как и на уровне государств, обладают четко определенными административно-территориальными границами. Однако, несмотря на возможность такого сравнения, оно не является основным для сравнительной политологии, что относится также и к уникальному примеру Европейского союза. В сравнительной политологии до сих пор главное внимание уделяется национальным политическим системам, при сравнении которых государства являются «естественными» случаями для сравнительного исследования.

Таким образом, естественные границы и совпадение объекта исследований сравнительной политологии – политических систем государств, а иногда административно-территориальных единиц внутри государств – с объектом исследований политологии как таковой приводят к тому, что она практически совпадает с политологией в целом. Это центральное место сравнительной политологии выражается в богатстве сложившихся областей исследований, которые также часто почти идентичны политологии в целом, но являются результатом обобщения большого массива эмпирических исследований.

Области исследований в сравнительной политологии. В результате развития сравнительной политологии в ее рамках был сформулирован внушительный корпус теорий среднего уровня, классификаций, типологий и моделей.

Одна из наиболее важных областей сравнительной политологии – исследования механизмов формирования, функционирования и эффектов разных политических систем, которые определяют взаимодействия и взаимосвязи между законодательной и исполнительной ветвями власти. Наиболее общепринятой классификацией является различение между президентской, парламентской, промежуточными президентско-парламентской и парламентско-президентской системами, впервые введенное в научный оборот американскими исследователями Шугартом и Керри [Shugart, Carey, 1992]. Наиболее типичные исследовательские вопросы связаны с причинами формирования, механизмами функционирования, достоинствами и недостатками того или иного типа политической системы. Для таких целей сравнительный анализ выглядит логичным: плюсы и минусы той или иной модели всегда можно выяснить только в сравнении. Связь эффектов с причиной также можно установить, только если эти связи прослеживаются в похожих системах в других условиях и контекстах, в отличие от политических систем иного типа.

Другой важной темой и целой сферой исследований в рамках сравнительной политологии являются исследования политических режимов – совокупностей формальных и неформальных политических институтов взаимодействия органов власти, политических элит и общества. В рамках этих исследований сравниваются не только институциональные устройства, но и типы взаимодействия этих институтов с обществом и другими общественными институтами. Здесь также было разработано множество типологий и классификаций политических режимов по шкале «демократия – тоталитаризм», имеющих большое количество промежуточных типов политического режима, включая авторитаризм, неформальную демократию, электоральный авторитаризм и т. д.

Однако наиболее интересной, популярной и востребованной областью исследований в рамках сравнительной политологии, пожалуй, являются электоральные исследования, которые связаны с различными аспектами избирательного процесса. С одной стороны, к ним относятся исследования эффектов различных избирательных систем, в отношении которых также существует проработанная типология по шкале между пропорциональной и мажоритарной системами с рядом промежуточных и смешанных систем. С другой стороны, важной темой электоральных исследований является сравнение результатов выборов. Причины голосований, эффекты избирательных систем, значение таких факторов, как тип экономики, уровень экономического развития, урбанизации, образования, исторического опыта и т. д., можно выяснить только при сравнении различных систем государств и регионов.

С электоральными исследованиями связаны также достаточно популярные классические исследования основных участников выборов – политических партий. Активно изучается их поведение перед выборами (разработка предвыборных программ, стратегии и проведения избирательной кампании), во время выборов (результаты и их объяснение) и после выборов (коалиционные взаимодействия, голосования в парламенте, реализация предвыборной программы, обещаний и т. п.). Другие политические институты (группы интересов, бюрократии, армии) и области исследований (административно-территориальное деление государств, местное самоуправление, политическая экономия и т. п.) также привлекают внимание ученых.

Традиционно важной для исследований в рамках сравнительной политологии является также тематика политической культуры, которая различается в разных странах и регионах, зависит от множества исторических, религиозных, социальных и политических факторов.

Помимо уже перечисленных тем, к сравнительной политологии иногда относят исследования различных аспектов не только политики как борьбы за власть (politics), но и механизмов формирования и реализации политических курсов (policies), а в некоторых случаях – сравнительно-ориентированное описание политических систем и особенностей политических процессов в разных странах.

В настоящее время сравнительная политология располагает большим корпусом хорошо развитых, основанных на многолетних эмпирических сравнительных исследованиях теорий среднего уровня. Сравнительная политология представляет собой сформированную и институционализированную субдисциплину, что проявляется в наличии не только развитых теоретических оснований, но и накопленных баз эмпирических данных по разным странам и регионам, которые доступны новым исследователям, что позволяет им включать в сравнительные исследования исторические данные и данные по разным странам.

Кроме того, результатом создания теоретической базы стало развитие научной и образовательной инфраструктуры. Так, почти на всех факультетах политологии и на многих факультетах социальных наук разных стран существуют кафедры сравнительной политологии. На Западе, в отличие от России, издается множество журналов по сравнительной политологии. Так, Л. Сморгунов перечисляет 17 англоязычных журналов, ориентированных на общие и специальные политологические сравнительные исследования [Сморгунов, 2012, с. 13].

В области высшего образования курс по сравнительной политологии является базовым и одним из основных для студентов, изучающих политическую науку. Создано множество учебников по этому предмету для студентов вузов как за границей, так и в России (в последние годы). В американских учебниках результаты исследований и соответствующие теории среднего уровня публикуются под названием «Сравнительная политология» (“Comparative Politics”, реже “Comparative Government”). В них рассматриваются теоретические и методологические основы сравнительной политологии, результаты эмпирических исследований, теории среднего уровня, модели и классификации в областях исследований политических систем, режимов, взаимодействий политических институтов и общества и т. д.

Соотношение сравнительной политологии и сравнительной социологии. Выше были отмечены основные различия между сравнительной политологией и сравнительной социологией. Объект исследования сравнительной политологии – политическая система (главным образом, на уровне национального государства) – совпадает с объектом исследования политологии как таковой и не требует особого обоснования как случай для сравнения. Кроме того, критерии сравнения в сравнительной политологии, как правило, заданы набором общепризнанных теорий среднего уровня в рамках неоинституционализма и также не вызывают дискуссий. Как следствие, сравнительная политология – институионализированная субдисциплина, занимающая центральное место в политологии. В сравнительной социологии, напротив, объекты и критерии сравнения многообразны и нуждаются в особом теоретическом и методологическом обосновании.

Главное сходство между сравнительной политологией и сравнительной социологией состоит в том, что их конституирует метод, а не область исследования: сравнение, а не содержательный объект, предмет, отрасль, как это обычно бывает в отраслевых субдисциплинах социальных наук.

При этом только метод не может определять границы сравнительной политологии или сравнительной социологии. Это связано, с одной стороны, с тем, что, помимо сравнительного, в них используются и другие исследовательские методы. Но, пожалуй, более важно то, что все они основаны на теоретических подходах и парадигмах, которые делают сравнение возможным, и оно считается желательным. Структурный функционализм является примером для всех социальных наук. Кроме того, в результате исследований формируются теории, которые могут войти в состав общей политологии и социологии или их отраслевых субдисциплин.

Наконец, в связи с ключевой ролью сравнительного анализа и сравнительного метода проблемы выбора случаев, выбора стратегии сравнения, определения объяснительных факторов, вынужденного упрощения реальности, различения зависимых и независимых переменных и т. п. важны как для сравнительной политологии, так и для сравнительной социологии, с той лишь разницей, что в сравнительной политологии проблемы сравнимости имеют «готовые» варианты решения.

В сравнительной политологии особенно релевантна методологическая проблема «мало случаев – много переменных» (см. п. 4.2). Она означает, что при огромном количестве возможных параметров и переменных число возможных случаев весьма ограничено. Данная проблема универсальна для любого сравнительного исследования, но она особенно актуальна для сравнительной политологии, ибо ее случаи – это преимущественно государства, которых в мире не более 200. Однако может не хватать признаков, необходимых для их сравнения. К примеру, среди всех государств есть еще более ограниченное количество демократических режимов, из которых с президентскими системами – и того меньше. Для изучения специфики таких систем остается совсем немного случаев для проверки гипотез, причем не все из них вообще могут быть в реальности, что часто ставит под сомнение выводы исследования. Наконец, отдельные государства отличаются друг от друга по большому количеству параметров и тем самым вообще перестают быть сравнимыми.

Таким образом, несмотря на специфику сравнительной политологии, основные проблемы сравнительной социологии, которые раскрыты в этой и последующих главах, релевантны и для сравнительной политологии. Как следствие, изучение сравнительной политологии особенно важно для тех, кто интересуется спецификой методологии сравнения в социальных науках.

2.3. Сравнительная демография

Эмпирический фундамент сравнений: базы данных и основные показатели. Сравнения демографической ситуации в различных странах и регионах широко используются при разработке внутренней и внешней политики государства. Для того чтобы их правильно осуществлять, необходимо знать, где найти необходимую информацию, какие показатели использовать для сравнений и как правильно интерпретировать значения таких показателей.

Базы данных демографической информации. Электронные базы данных (БД), содержащие демографическую информацию, делятся на две группы:

1) БД официальной статистической информации, которые поддерживаются статистическими службами международных организаций и национальными статистическими службами. Содержащаяся в них информация имеет официальный статус и подкреплена авторитетом государств и международных организаций;

2) БД исследовательских центров и неправительственных организаций.

Официальная статистическая информация рассматривается в современном мире как общественное благо, созданное на средства налогоплательщиков, поэтому доступ к ней в подавляющем большинстве случаев является свободным. Ссылки на статистические порталы и БД международных организаций находятся на главных страницах их официальных сайтов.

Показатели. Демографические сравнения нельзя проводить механически: необходимо понимать, о чем, в силу методики построения и степени достоверности исходных данных, способны рассказать используемые показатели. Далее характеризуются некоторые особенности демографических показателей, которые следует учитывать при международных и межрегиональных сравнениях.

Общий коэффициент рождаемости (ОКР), общий коэффициент смертности (ОКС) и общий коэффициент естественного прироста (ОКЕП) представляют, соответственно, численность родившихся, умерших и естественный прирост в расчете на 1 тыс. жителей. ОКЕП составляет разность ОКР и ОКС. С помощью названных показателей сравнивают темпы естественного прироста или убыли в различных странах или регионах, а также определяют влияние рождаемости и смертности на прирост или убыль населения.

При сравнениях на основе названных показателей следует учитывать, что их величина зависит не только от уровней рождаемости и смертности, но и от возрастной структуры населения. ОКР всегда будет выше в тех в странах и регионах, где более высока доля молодежи, а ОКС – там, где значительнее доля пожилых людей.

Для устранения влияния возрастной структуры рассчитывают суммарный коэффициент рождаемости (СКР). Величина СКР для данного календарного года характеризует среднее число детей, которое родится у женщины за всю ее жизнь при условии, что повозрастные уровни рождаемости на протяжении ее жизни будут такими же, как в году, для которого рассчитывается этот показатель. Например, во Франции значение СКР в настоящее время составляет 2,0. Это означает, что при сохранении существующих возрастных уровней рождаемости во Франции одна женщина родит за свою жизнь в среднем двоих детей. Во Вьетнаме СКР также составляет 2,0. Однако ОКР во Вьетнаме (17‰) в настоящее время выше, чем во Франции (13‰), поскольку население Вьетнама моложе.

При уровне смертности, характерном для развитых стран, простое замещение родительского поколения поколением детей обеспечивается при величине СКР, равной примерно 2,1. В странах, где рождаемость долгое время была высокой, численность населения в силу «молодости» его возрастной структуры может расти по причине демографической инерции даже при значениях СКР, меньших данной величины. Например, СКР в Китае составляет в настоящее время 1,5, однако численность его населения, по прогнозу ООН, будет в силу демографической инерции увеличиваться до 2026 г. и только потом начнет снижаться.

При международных сравнениях смертности широко используется показатель ожидаемой продолжительности жизни при рождении, иногда называемый также «средней продолжительностью жизни». Данный показатель характеризует число лет, которое в среднем предстоит прожить ребенку, рожденному в данном календарном году, если на протяжении всей его жизни возрастные уровни смертности будут такими же, как в году, для которого рассчитан данный показатель. В отличие от ОКС, ожидаемая продолжительность жизни при рождении не зависит от возрастной структуры населения, в силу чего международные сравнения смертности на основе ожидаемой продолжительности жизни являются более точными, чем на основе ОКС. Например, в Алжире из-за относительно молодой возрастной структуры его населения ОКС ниже (4‰), чем в Германии (10‰), однако продолжительность жизни в Германии (80 лет) на 7 лет выше, чем в Алжире (73 года).

При международных сравнениях миграционной ситуации используют два существенно отличающихся по своему смыслу показателя – сальдо международной миграции в расчете на 1 тыс. жителей (СММ) и показатель численности международных мигрантов, проживающих в стране (international migrant stock).

СММ рассчитывается для определенного периода (например, года) и представляет собой разность между прибывшими и убывшими в страну в расчете на 1 тыс. жителей. Показатель численности международных мигрантов, проживающих в стране, характеризует численность жителей страны, родившихся за ее пределами. В случае если такие данные отсутствуют, вместо них используют данные о численности иностранных граждан, проживающих в стране. СММ характеризует текущую миграционную ситуацию в стране, тогда как численность международных мигрантов, проживающих в стране – итог ее миграционной истории за несколько предшествующих десятилетий.

Из-за значительных объемов нелегальной миграции, а также трудностей статистического учета выездов из страны, статистика миграции менее достоверна, чем данные о естественном приросте населения. Кроме того, методология подсчета числа мигрантов в различных странах мира имеет свои особенности, что снижает международную сопоставимость данных. Поэтому данные о миграции в различных странах нельзя сравнивать механически, не вникая в суть вопроса. Например, судя по информации Всемирного банка, в России в 2008–2012 гг. проживало 12,3 млн международных мигрантов. Однако в силу применяемой методики эта цифра включает значительное число лиц, родившихся в союзных республиках СССР – ныне самостоятельных государствах – и переехавших в Россию еще до его распада. В то же время данный показатель не включает несколько миллионов трудовых мигрантов, не зарегистрированных российской статистикой в ходе переписей населения и текущего учета миграции.

Сравнительный метод в судьбе теории демографического перехода.

Сравнения демографических процессов в различных странах, регионах, этнических и социальных группах играют важную роль в развитии демографической теории. Сначала такие сравнения позволяют обнаружить новые демографические феномены, требующие теоретического осмысления, и стимулируют появление новых теоретических гипотез. Далее наступает этап проверки гипотез на эмпирическом материале, в качестве которого выступают данные о демографическом поведении населения различных стран или групп населения. Результаты проверки редко оказываются однозначными, в силу чего межстрановые и межгрупповые сравнения становятся не только средством подтверждения теории, но и методологическим орудием ее оппонентов. Итогом возникающей полемики обычно оказывается уточнение временных и пространственных рамок, в пределах которых теория остается эффективным инструментом научного познания и руководством к практическим действиям. Иными словами, происходит отграничение временного периода, а также географической и социальной территории, на которой теория успешно «работает», от того, где она уже (или еще) неэффективна (или даже в принципе негодна). Это, в свою очередь, стимулирует появление на свет новых теорий. Одной из ярких иллюстраций данного процесса является «жизненный цикл» теории демографического перехода.

Роль сравнительного метода в становлении теории демографического перехода. Глобальный процесс перехода от высокой к низкой рождаемости и смертности называют демографическим переходом. Иногда об этом процессе говорят как о первом демографическом переходе, поскольку при последующем развитии демографической теории появились понятия «второй демографический переход» и «третий демографический переход», рассматриваемые далее. Теория демографического перехода (ТДП) описывает первый демографический переход, предлагает объяснение его причин и используется при демографическом прогнозировании.

Подобно любой теории, ТДП не является простым обобщением эмпирических данных, она опирается на целый ряд социологических идей и концепций. К их числу относятся: противопоставление М. Вебером (1864–1920) традиционного и современного обществ; структурный функционализм Т. Парсонса (1902–1979), акцентировавший внимание на способности социальных систем к поддержанию равновесия; теории модернизации и вестернизации. Начало ТДП положили работы французского демографа А. Ландри (1874–1956) [Landry, 1934], американских демографов У. Томпсона (1887–1973) [Thompson, 1929] и Ф. Ноутстейна (1902–1983) [Notestain, 1945], а также социолога и демографа К. Дэвиса (1908–1997) [Davis, 1945], одного из наиболее известных представителей функционализма.

Своим появлением ТДП во многом обязана сравнительному методу. У. Томпсон [Thompson, 1929] разделил все страны на три группы: с высокой рождаемостью и смертностью; с высокой рождаемостью и снижающейся смертностью; с низкой рождаемостью и смертностью. В дальнейшем эта классификация была преобразована в схему, в соответствии с которой демографический переход включает четыре фазы:

1) наличие высокой рождаемости и смертности;

2) снижение смертности, сохранение высокого уровня рождаемости и за счет этого обеспечение быстрого роста численности населения;

3) снижение рождаемости и темпов роста населения;

4) фиксация низких уровней рождаемости и смертности.

ТДП предлагает пучок взаимосвязанных объяснений перехода от высокой к низкой рождаемости: усиление автономии личности и ее освобождение от норм, диктуемых традиционной общиной; способствующая этому урбанизация; ослабление роли церкви в регулировании вопросов брака и семьи; эмансипация женщин. Австралийский демограф Дж. Колдуэлл [Caldwell, 1976] также обратил внимание на то, что с переходом от традиционного производства к современному изменяется направление межпоколенного потока благ – теперь они движутся не от детей, работающих на полях, к родителям, а от родителей к детям. Заметное место в ТДП занимает гомеостатическое объяснение снижения рождаемости [Вишневский, 1982]. В соответствии с ним снижение смертности «включает» демографический гомеостаз – механизм восстановления равновесия, в результате действия которого рождаемость также начинает снижаться, темпы роста населения падают и нарушенное равновесие восстанавливается.

Согласно ТДП, демографический переход универсален, рано или поздно он происходит во всех странах мира. Одним из ее постулатов, не всегда, впрочем, явно формулируемым, является приоритет глобального по отношению к региональному. С позиции ТДП демографическое развитие отдельного региона определяется прежде всего глобальными демографическими закономерностями. Особенности демографического развития в стране или регионе остаются вне «сферы ведения» ТДП. История и география сливаются в ТДП в единую пространственно-временную линию: «сегодня» развитого мира – это «завтра» развивающихся стран, как полагают ее сторонники. Взгляд на демографическую историю России ХХ столетия с позиций ТДП представлен в работе [Вишневский, 2006].

Сравнительный метод как орудие критики: полемика вокруг теории демографического перехода. На протяжении своей научной истории ТДП неоднократно подвергалась критике, одним из основных инструментов которой выступал сравнительный анализ. Привлекая все новый эмпирический материал, характеризующий динамику рождаемости и смертности в различных странах и регионах, критики ТДП уточняли границы области ее «полезного действия».

В ходе масштабного проекта «Европейская рождаемость», осуществленного Принстонским университетом (США), была детально исследована история снижения рождаемости в 700 европейских микрорегионах. Результаты проекта [Coale, Watkins, 1986] показали, что во многих из них падение рождаемости началось еще до снижения смертности. Это поставило под сомнение одно из ключевых положений теории демографического перехода – падение рождаемости является реакцией на снижение смертности, вследствие которого высокая рождаемость перестает быть необходимой. Данные принстонского проекта показали также, что демографический переход в Европе одновременно имел место в странах с весьма различным уровнем экономического развития [Knodel, Vandewalle, 1979]. Отсюда следовало, что связь между социально-экономической модернизацией и снижением рождаемости является далеко не столь жесткой, как это вытекало из ТДП.

Анализ результатов другого крупномасштабного сравнительного проекта – «Всемирного исследования рождаемости» (World Fertility Survey) [Cleland et al., 1985] – поставил под сомнение универсальность еще одного положения теории демографического перехода, в соответствии с которым снижение рождаемости в развивающихся странах связано с изменением экономической роли детей в семье. Столь серьезные расхождения между теорией и результатами ее эмпирической проверки привели многих исследователей к выводу о том, что теория демографического перехода находится «при смерти» [Hirschman, 1994].

Чувствительный удар по ТДП нанесли и успехи «политики одного ребенка» в Китае. ТДП близка к социологическим теориям, жестко связывающим модернизацию (в том числе демографическую) с освобождением индивида от контроля государства и/или местной общины над семейной жизнью. Китайская «политика одного ребенка», осуществляемая под жестким контролем государства и местных общин, продемонстрировала, что постулируемая ТДП связка «рост автономии личности – снижение рождаемости» действует далеко не во всех типах обществ, и снижение рождаемости может быть результатом не только уменьшения, но и усиления «государственного контроля» над личной жизнью.

Выяснилось также, что ТДП мало чем может помочь в объяснении демографических бед во многих регионах Земли. Критика ТДП в этом случае опять-таки опирается на сравнительный анализ, позволяющий сформулировать ряд вопросов. Почему эпидемия СПИДа нанесла страшный удар по странам тропической Африки, сократив продолжительность жизни в некоторых из них на 10 лет, но практически не затронула арабские страны Северной Африки? Почему в СССР и европейских странах советского блока продолжительность жизни в последние десятилетия его существования либо не росла, либо снижалась, тогда как в КНР, Вьетнаме и на Кубе, где у власти также находились коммунистические партии, этого феномена не наблюдалось? Почему в странах «запаздывающей модернизации» – Италии, Испании, Греции, Южной Корее, Японии – снижение рождаемости оказалось более сильным, чем в наиболее развитых странах мира? По мнению сторонников ТДП, она не предназначена для ответа на них, ибо представляет собой «ключ от другого замка» [Вишневский, 2005].

Предварительные итоги развития ТДП. На первый взгляд, эти итоги неутешительны не только для ТДП, но и для обществоведческих теорий в целом. Многообещающая теоретическая конструкция вызвала повсеместное разочарование, не выдержав проверки методами сравнительного анализа. Правда, четырехфазная схема демографического перехода вошла в энциклопедии и учебники, но, по общему признанию, это лишь описательная модель, а не теория, способная объяснять и предсказывать.

Представляется, однако, что из истории развития ТДП можно сделать более оптимистичные для развития теоретического знания выводы. Несостоятельной оказалась не теория вообще, а определенный ее тип – однолинейный и «западноцентристский», согласно которому проводится мысль о том, что демографическое настоящее сегодняшнего Запада непременно станет демографическим будущим незападных стран. Выяснилось, что демографическая политика в конкретной стране не может быть выведена дедуктивным путем из некоей общей теории, описывающей глобальные закономерности.

«Сравнительные жизнеописания» плодотворны не только в истории людей, как у Плутарха (ок. 45 – ок. 127), но и в истории теорий. В судьбе ТДП прослеживается немало параллелей со структурным функционализмом Т. Парсонса. В обоих случаях идея целенаправленного движения системы к некоторой цели оказалась эмпирически недоказуемой. ТДП, как и структурный функционализм, подвергалась критике за излишнее спокойствие перед лицом грозящих опасностей, переоценку способности социальной системы к саморегулированию. Непосредственное использование всеобъемлющих теоретических схем для объяснения процессов, происходящих в конкретных условиях, оказалось невозможным.

В то же время полемика вокруг ТДП, как и критика структурного функционализма, явилась теоретически плодотворной. С одной стороны, она постепенно превратила ТДП из однолинейной схемы в пучок нарративов [Van de Kaa, 1996], а по сути «теорий среднего уровня», описывающих и объясняющих разные аспекты всемирного снижения рождаемости – культурный, экономический, институциональный и т. д. С другой стороны, споры о ТДП породили ряд новых теоретических подходов.

Институты, демографическая политика и рождаемость. Институциональный подход к исследованию рождаемости, как и теория демографического перехода, вырос из межстрановых сравнений и во многом был инициирован двумя однотипными вопросами. Почему столь заметно различается уровень рождаемости в развитых странах, например, во Франции и Германии? В связи с чем в одних развивающихся странах рождаемость снизилась очень быстро, в других – этот процесс является медленным, в третьих – остается на прежнем уровне?

В соответствии с данным подходом первостепенное внимание уделяется специфике институтов, сложившихся в той или иной стране в результате особенностей ее географического положения и исторического развития. В этом отношении он существенно отличается от ТДП и других теорий, в которых незначительно исследуется культурная, политическая и экономическая специфика отдельных стран и регионов. Институциональный подход используется для анализа демографических процессов и демографической политики как в развивающихся, так и в развитых странах.

Развивающиеся страны. Опыт решения демографических проблем в развивающихся странах наиболее ярко показывает, что эффективная демографическая политика не может быть выведена из некоей универсальной и «единственно верной» теории или механически скопирована с других стран.

Развитию институционального подхода к проблемам рождаемости во многом способствовал сравнительный анализ четырех стран, на которые (по оценкам на середину 2012 г.) приходилось 43 % численности жителей Земли: Китая (1350 млн человек), Индии (1260 млн человек), Индонезии (241 млн человек) и Нигерии (170 млн человек).

Демографическую политику КНР часто называют «политикой одного ребенка», поскольку право на рождение второго ребенка в этой стране законодательно регламентировано и предоставляется только определенным категориям населения. Эта политика, наряду с рыночными реформами, способствовала быстрому снижению рождаемости – уменьшению СКР с 3,0 в 1976–1980 гг. до 1,5 в 2012 г. В то же время демографическая политика КНР привела и к ряду негативных последствий. В Китае опорой родителей в старости всегда считались сыновья, поэтому «политика одного ребенка привела» к выборочным абортам (в зависимости от пола плода). По сообщению агентства «Синьхуа», на 100 родившихся девочек в 2010 г. приходилось в среднем 118,6 рожденных мальчиков, тогда как биологически нормальным является нахождение этого показателя в интервале 102–107 [Guanqun, 2011]. Это, в свою очередь, порождает «дефицит невест» в современном Китае.

История индийской демографической политики разительно отличается от китайской. В Индии в 1975–1976 гг. была предпринята попытка прямого наступления на рождаемость путем массовой стерилизации мужчин. Эта политика вызвала протесты влиятельных политических и религиозных сил, считавших, что действия правительства идут вразрез с религиозными и культурными основами жизни страны. После этого демографическая политика Индии была преобразована в программу повышения благосостояния семьи, которая включает 10 целей, причем большинство из них носит медико-социальный характер. Достижение ряда целей, таких как обеспечение доступности контрацептивов и предотвращение браков девушек, не достигших 18 лет, должно способствовать снижению рождаемости. Рождаемость в Индии также снижается, но гораздо медленнее, чем в Китае, и более неравномерно: на юге страны, где женщины традиционно пользовались большими правами, чем на севере, СКР снизился до уровня 1,8–2,0; в наиболее многонаселенных и бедных штатах значение этого показателя составляет около 4, а в среднем по стране – около 2,5.

Сравнительный анализ результатов демографической политики Китая и Индии свидетельствует о том, что методы, оказывающиеся эффективными в одной стране, могут привести к противоположному результату в другой. В Китае, где государство опиралось на партийную «вертикаль власти», а решение социально-экономических проблем с помощью мобилизационных кампаний воспринималось населением как обычная практика, «политика одного ребенка» оказалась эффективной. В Индии, стране с совершенно иной политической культурой, мобилизационная кампания по снижению рождаемости провалилась.

Сравнение Индонезии и Нигерии свидетельствует о том, что демографическое развитие страны тесно вписано в ее общеполитический контекст. В Индонезии демографическая политика стала важным составным элементом нового курса, который проводил президент Сухарто, пришедший к власти после трагических событий 1965–1966 гг. – попытки государственного переворота, его подавления и последовавших за этим массовых репрессий, в результате которых были убиты сотни тысяч людей. Новая власть сумела подключить к программе снижения рождаемости региональную бюрократию, найти стимулы для активного участия в ней деревенских общин и убедить мусульманское духовенство не противодействовать мерам правительства [Barnwal, 2004]. В Нигерии череда военных переворотов, постоянные конфликты на религиозной и этнической почве не позволяют проводить демографическую политику. Если демографическая политика Индонезии, наряду с ее быстрым экономическим развитием, привела к снижению СКР до 2,3, то в Нигерии рождаемость снижается крайне медленно и СКР составляет 5,6.

Сравнительный анализ различий в демографическом развитии крупнейших развивающихся стран мира позволил выявить ряд ключевых факторов, влияющих на успехи и неудачи демографической политики. Во-первых, к ним относятся особенности сложившихся в стране институтов, прежде всего тех из них, которые определяют отношения между обществом и властью. Во-вторых, важную роль играет умение властей найти тот вариант действий, который способствует социально-экономическому развитию страны и при этом не вступает в непримиримый конфликт со сложившейся в ней системой институтов. Многое зависит от наличия или отсутствия у правительства возможности выстроить «вертикаль» демографической политики и задействовать в ней региональные власти и местные общины. В-третьих, нельзя сбрасывать со счетов непредвиденные «зигзаги» политической и экономической жизни. Дж. Макниколл предложил для обобщения всех этих факторов лаконичную формулу – «историческое наследие, политика, обстоятельства» (“legacy, policy, circumstances”) [McNikoll, 2009].

Развитые страны. Сравнительный анализ институтов оказался весьма плодотворным и при исследовании причин, по которым уровни рождаемости в развитых странах заметно отличаются друг от друга. Долгое время считалось, что модернизация неизбежно влечет за собой снижение рождаемости. Однако сейчас это утверждение верно лишь для развивающихся стран. В настоящее время в развитых государствах зависимость между уровнем развития и рождаемостью носит более сложный характер.

Для стран, индекс развития человеческого потенциала (далее ИРЧП) которых превышает величину 0,9, имеет место прямая корреляционная зависимость между ИРЧП и уровнем рождаемости [Myrskyla et al., 2009]. При этом высокая величина среднедушевого дохода является необходимым, но не достаточным условием относительно высокой рождаемости. В развитых странах величина СКР, превышающая 1,85, наблюдается только в государствах с очень высоким (более 23 тыс. долл.) уровнем среднедушевого дохода; ни одной из европейских стран с более низкими уровнями дохода населения не удалось приблизиться к этому показателю (рис. 2.1). Однако высокий среднедушевой доход сам по себе не является гарантией более высокой рождаемости. В государствах Южной Европы, немецкоязычных странах, а также в Японии, Южной Корее, Гонконге и Сингапуре рождаемость, несмотря на высокие уровни среднедушевого дохода, очень низка.

Сравнительный анализ причин, обусловливающих данный феномен, осуществлялся демографами развитых стран в нескольких направлениях. Во-первых, изучались возможности совмещения материнской и профессиональной ролей женщин в разных странах. Во-вторых, анализировались межстрановые различия в отношении общества к внебрачным союзам и рождению детей вне брака. В-третьих, исследовался вопрос о том, в какой мере внебрачная рождаемость связана с новой «постматериалистической» системой ценностей, а в какой – вызвана тем, что женщинам из социально неблагополучных групп населения труднее найти надежных мужей и отцов для своих детей.

Рис. 2.1. Рождаемость в развитых странах и в России. Примечание: страны с СКР менее 1,45 и более 1,85. Источник: [Доклад …,2013; OECD Family …., www.oecd.org/social/family/database…].

Анализ первого из названных направлений обнаружил общие черты между странами, рождаемость в которых является очень низкой: Испанией, Италией, Южной Кореей и Японией. Выяснилось, что во всех названных странах замужние женщины испытывают существенные трудности на рынке труда, а государственная семейная политика, содействующая сочетанию профессиональной и родительской ролей, выражена слабее, чем во Франции и Северной Европе. Ряд исследователей полагают, что низкая рождаемость в ФРГ связана с тем обстоятельством, что социальная политика в этой стране долгое время была ориентирована на модель семьи, в которой муж является «добытчиком», а жена – неработающей домохозяйкой и воспитательницей детей. Корреляционная зависимость между женской занятостью и рождаемостью в странах ОЭСР за последние десятилетия сменила свой знак. Если тридцать лет назад рождаемость была выше там, где занятость женщин являлась низкой, то теперь более высокой женской занятости соответствует и более высокая рождаемость.

Иными словами, неуверенность в перспективах на рынке труда приводит к тому, что женщины отказываются от деторождения.

Исследование второго направления показало, что рождаемость является наиболее низкой в тех развитых странах, где рождение детей во внебрачных сожительствах не распространено. К ним опять-таки относятся государства Южной Европы, Южная Корея и Япония. В этих странах женщины, как и в Северной и Западной Европе, не стремятся к раннему вступлению в брак. Однако в Северной и Западной Европе низкая брачная рождаемость компенсируется высокой рождаемостью вне брака, тогда как на юге европейского континента, а также в Южной Корее и Японии этого не происходит.

Анализ третьего направления в известной степени связан со спорами вокруг второго демографического перехода – изменений в демографическом поведении, начавшихся в 1970-е годы на севере и западе Европы. К числу таких изменений относятся: более раннее вступление в интимные отношения; распространение внебрачных союзов; повышение возраста рождения первого ребенка; рост доли рождений, происходящих вне зарегистрированного брака, в общем числе рождений. Теория второго демографического перехода, разработанная нидерландским демографом Д. Ван де Каа и бельгийским демографом Р. Лестагом, описывает ценностную основу этих изменений [Ван де Каа, 2002]. Опираясь на данные европейского сравнительного исследования ценностей, представители данной теории утверждали, что названные демографические изменения связаны с распространением «постматериалистических» и «нонконформистских» ценностей. К ним относятся личная автономия, свобода самовыражения, стремление к самореализации, потребность в признании и т. д. Теория второго демографического перехода предсказывает все большее распространение демографического поведения, характерного для жителей Северной и Западной Европы, за пределы этого региона [Lesthaeghe, 2010]. При аргументации этого вывода указывается, среди прочего, на тенденцию к росту внебрачной рождаемости во многих странах.

Критики данной точки зрения указывают на то, что рост внебрачной рождаемости происходит не во всех странах. В России, например, доля внебрачных рождений, достигнув своего максимума в 2005 г., начала затем снижаться (12,7 % – 1987 г., 30,0 % –2005 г., 23,0 % – 2013 г.). Кроме того, внебрачное рождение необязательно является свидетельством приверженности матери ребенка «постматериалистическим ценностям».

В пользу последнего вывода свидетельствует тесная обратная корреляция между долей внебрачных рождений и ожидаемой продолжительностью жизни, зафиксированная при сравнении 83 субъектов Российской Федерации [Клупт, 2010]. Это позволяет предположить, что немалая часть внебрачных рождений в России обусловлена не вторым демографическим переходом, а бедностью, алкоголизмом и плохими жилищными условиями, интегральным индикатором которых выступает низкая продолжительность жизни. К такому же выводу приводят и результаты, полученные на основе сравнения индивидуальных биографий [Perelli-Harris, Gerber, 2011], согласно которым в России более высокая внебрачная рождаемость типична для менее образованных женщин. Это обусловлено тем, что вероятность вступления в брак после внебрачного зачатия у них ниже, чем у женщин с более высоким уровнем образования. Таким образом, внебрачная рождаемость в России – «двуслойный» феномен. В более благополучном социальном слое внебрачную рождаемость действительно можно рассматривать как элемент второго демографического перехода. В менее благополучном слое внебрачная рождаемость является вынужденной и не связана с приверженностью «постматериалистическим» ценностям. Различия между рождаемостью в социально и экономически благополучных устойчивых внебрачных союзах и «вынужденно внебрачной» рождаемостью практически важны, так как их необходимо учитывать в социальной и демографической политике. В первом случае паре, образующей союз, не требуется поддержка государства, выходящая за рамки помощи обычной благополучной семье; во втором случае одинокая мать остро нуждается в дополнительной социальной помощи государства.