Kitobni o'qish: «Россия в литературе Запада»

Министерство образования и науки Российской Федерации Федеральное государственное бюджетное образовательное учреждение высшего образования

«Московский педагогический государственный университет»

Рецензенты:

Е. Г. Чернышева, доктор филологических наук, профессор; профессор кафедры русской литературы Московского педагогического государственного университета

О. М. Буранок, доктор филологических наук, доктор педагогических наук, профессор, заведующий кафедрой русской, зарубежной литературы и методики преподавания литературы Самарского государственного социально-педагогического университета

Ответственный редактор В. П. Трыков, доктор филологических наук, профессор

Введение
Имагология как новая область исследований в российском литературоведении

Когда американский культуролог и антрополог Эдвард Холл после Второй мировой войны ввел понятие «межкультурная коммуникация», то, прежде всего, он имел в виду межэтнические отношения¹. Позднее понятие межкультурной коммуникации расширялось, углублялось, распространялось на сферу отношений социальных, гендерных, возрастных и т. д. Развивалось, углублялось и понятие межэтнических отношений. Так, имагологическое направление подготавливалось в русле сравнительно-исторического метода. Имагология начала формироваться в 50-е гг. прошлого века. Известный французский исследователь Мариус Франсуа Гийяр в своем труде «Сравнительное литературоведение» (1951) рассматривал изучение образа «Другого» как актуальную научную задачу: «Не будем больше прослеживать и изучать иллюзорные влияния одной литературы на другую. Лучше попытаемся понять, как формируются и существуют в индивидуальном или коллективном сознании великие мифы

0 других народах и нациях… В этом залог обновления компаративистики, новое направление ее исследований»². Другим ученым, наметившим поворот сравнительного литературоведения к имагологии, был Жан-Мари Карре, который в работе «Французские писатели и немецкий мираж» (1947)³ сделал попытку решить, в сущности, имагологическую задачу: исследовать формирование и эволюцию образа Германии во французском культурном сознании под влиянием литературы.

В то же время, размышляя о генезисе имагологии, нельзя не учитывать тех «подступов» к изучению этнических стереотипов, которые были сделаны в эпоху Просвещения и романтизма: к примеру, в трудах И. Г. Гердера, Ж. де Сталь и др. Свой вклад внесли также представители филологической науки. Особенно важны в этом отношении труды ученых культурно-исторической школы, например И.-А. Тэна, который в своем труде «История английской литературы» (1863-64) на материале английской литературы утверждал, что имеются «известные общие черты… отличающие людей одной расы, одного века и одной местности»⁴.

В отечественном литературоведении предпосылки формирования имагологии складывались в трудах представителей сравнительного литературоведения: В. М. Жирмунского, М. П. Алексеева, Н. И. Конрада, Д. С. Лихачева и, конечно же, М. М. Бахтина с его теорией диалога. Так, рассуждая о диалоге культур, М. М. Бахтин писал: «Чужая культура только в глазах другой культуры раскрывает себя полнее и глубже… Один смысл раскрывает свои глубины, встретившись и соприкоснувшись с другим, чужим смыслом <…> между ними начинается как бы диалог, который преодолевает замкнутость и односторонность этих смыслов, этих культур… При такой диалогической встрече двух культур они не сливаются и не смешиваются, но они взаимно обогащаются»⁵. Необходимо также отметить тот резонанс, стимулировавший имагологические исследования в отечественном литературоведении, который получила в свое время книга Г. Гачева «Национальные образы мира»⁶.

В то же время было бы несправедливо представлять процесс становления имагологии как безоблачный, не осложненный дискуссиями и известными опасениями. Так, к примеру, известный американский теоретик литературы Р. Уэллек выступил с опасениями, что имагология размывает специфику литературоведческого исследования, полагая, что выдвинутая ею задача должна быть скорее предметом социологии, этнологии, социальной психологии⁷. Однако развернувшиеся в связи с этим дискуссии привели не к отказу от имагологии, а к признанию ее значимой областью современных гуманитарных исследований.

На рубеже XX–XXI вв. мы стали свидетелями настоящего бума, стремительно нарастающего интереса как в отечественной, так и в западной гуманитарной науке к проблеме «Другого», исследованию диалога культур, формирования национальной идентичности и форм ее выражения. Безусловно, этот интерес был подогрет процессом глобализации, активизацией межкультурных связей, конфликтами в сфере межэтнических отношений. Радикальные перемены, пережитые нашей страной в последние десятилетия, расставание с прежними идеологическими постулатами, вроде «формирования единой нации – советский народ», еще раз убедили в неустранимости этнических различий, несовпадении ментальностей даже тех народов, которые живут бок о бок многие годы. Неслучайно имагология, изучающая образ той или иной страны, ее народа, особенностей национального характера в иноязычной стране, иноязычной культуре, столь востребована. И в этом интересе сходятся представители разных гуманитарных областей: историки, политологи, культурологи, этнографы, литературоведы. Эта область гуманитарных исследований, безусловно, носит междисциплинарный характер. Специфика литературоведческих исследований имагологического характера заключается в том, что в них литературное произведение изучается как фактор формирования образа «Другого» в общественном сознании той или иной эпохи.

Имагологическая тематика привлекла внимание российских ученых. Изучению образа «Другого» в отечественном литературоведении последнего времени посвящены работы Е. П. Гречаной «Литературное взаимовосприятие России и Франции в религиозном контексте эпохи. (1797–1825)», Е. А. Мустафиной «Образ Европы в литературном сознании Запада США в XIX веке», В. Земскова «Образ России на переломе времен (Теоретический аспект: рецепция и репрезентация “другой” культуры)», Л. Ф. Хабибуллиной «Миф России в современной английской литературе», А. Р. Ощепкова «Образ России во французской литературе XIX века» и др. Заметным событием в научной жизни страны стали прошедшие в первое десятилетие XXI в. международные научные конференции: «Пуришевские чтения» 2008 г. на тему «Россия в культурном сознании Запада» и конференция этого же года на ту же тему в ИМЛИ РАН, «Пуришевские чтения» 2017 г. «Зарубежные писатели о русской литературе».

Однако среди теперь уже достаточно многочисленной научной продукции имаго логической направленности представляется оправданным выделить для более пристального рассмотрения книги Н. П. Михальской «Образ России в английской художественной литературе IX–XIX вв.» (1995) и «Россия и Англия: проблемы имагологии» (2012)⁸. Труды именно этого ученого сыграли важную роль в развитии имаго логических исследований последнего десятилетия. Тот факт, что авторы таких авторитетных работ имагологической проблематики, как Л. Ф. Хабибуллина, А. Р. Ощепков, посвятили Н. П. Михальской свои книги, свидетельствует о признании значимости для них ее научного наследия в области изучения образа «Другого». Кроме того, рассмотрение монографий Н. П. Михальской позволяет обозначить ряд методологических проблем, встающих в процессе имагологического исследования.

За свою полувековую научную жизнь Н. П. Михальская занималась многими проблемами изучения и преподавания зарубежной литературы, особенно литературы XIX–XX вв. Однако в сложные для страны и науки 1990-е гг., когда с особой остротой встал вопрос о нашем самосознании, а следовательно, и возможных путях дальнейшего развития, в научных интересах Н. П. Михальской определился поворот к изучению того, как Россию воспринимали на Западе, и прежде всего в Англии, стране, исследованию литературы и культуры которой она посвятила свою научную жизнь. В 1995 г. появилась книга Н. П. Михальской «Образ России в английской художественной литературе IX–XIX вв.», над которой она работала на протяжении нескольких лет. В 2003 г. эта книга была переиздана. В 2012 г. вышло ее расширенное и дополненное издание под названием «Россия и Англия: проблемы имагологии».

Представляется, что для многих отечественных ученых слово «имагология» впервые прозвучало из уст Н. П. Михальской. Много лет назад на одной из конференций отечественной Ассоциации англистов (2003 г.) она употребила его в своем докладе. В зале пошел легкий шепоток, все стали друг друга спрашивать, что за слово. Еще не было ясно, насколько оно приживется в нашей гуманитарной науке, в кулуарах возникла легкая полемика относительно его целесообразности, однако Н. П. Михальская продолжала настойчиво употреблять его в своих научных трудах и выступлениях, и, полагаю, ее роль в том, что это понятие получило «прописку» в отечественном литературоведении, была едва ли не определяющей. Как это бывает с людьми большого таланта и интуиции, Н. П. Михальская предугадала, может быть, раньше других в нашей стране масштаб и значимость имагологических исследований.

Интерес Н. П. Михальской к имагологической проблематике был в известной мере подготовлен той научной школой, к которой она принадлежала. Эта школа была создана в Московском государственном педагогическом институте имени В. И. Ленина (ныне Московском педагогическом государственном университете) такими учеными, как М. Е. Елизарова, Б. И. Пуришев. Проблемы межкультурных связей, межкультурного диалога активно разрабатывались на кафедре во второй половине XX в.: выходили отдельные сборники, были опубликованы статьи, защищены кандидатские и докторские диссертации членами кафедры В. А. Луковым, В. П. Трыковым, Е. Н. Черноземовой и др., но, как правило, они освещали рецепцию отдельных явлений культуры, конкретного произведения, автора, определенного эстетического феномена, не ставя вопроса о целостном образе чужой культуры в сознании другого народа. Книга Н. П. Михальской была смелой и новаторской уже по масштабу задачи: изучить генезис и становление образа России в английской литературе, его эволюцию на протяжении огромного, десятивекового периода – с IX по XIX в.⁹

Генезис образа России в Англии Н. П. Михальская возводит к Средним векам. Ее внимание привлекают такие памятники, как «Роман о Трое» Бенуа де Сент-Мора (XII в.), «Императорские досуги» Гервазия Тильберийского (XIII в.), «Великая хроника» Матфея Парижского и др. Ученый особенно выделяет тот емкий и яркий образ, который создан автором «Романа о Трое» Бенуа де Сент-Мором. В нем передано представление об огромных пространствах и могучей силе «Росси», пространствах ее земли и вод, а также о народе, ее населяющем, как о большой семье (здесь – это образ «пчелиного роя»), которая в своем единстве («все вместе») одерживает победы. Этот образ Н. П. Михальская рассматривает как своего рода зерно, из которого вырастают многие последующие образы и мотивы британского дискурса о России. В своей книге она пишет: «Если перекинуть мост от далекого средневековья к современному нам XX столетию, то величие необозримых русских пространств и присущее народу России семейное начало будут вновь определяться как источники его силы. Так, например, о музыке безграничных русских пространств, звучащей в “Войне и мире”, писал в своей книге “Аспекты романа” (1927) Э. М. Форстер, а о присущем русским людям “чувстве большой семьи” говорила в своих интервью Айрис Мердок»¹⁰.

Н. П. Михальская, оценивая значимость средневековых источников, также подчеркивает, что уже в этот период закладывается представление о нашем крае и нашем народе как многострадальном, переживающем тяжелые вражеские нашествия. Это видно, к примеру, из материала английских монастырских хроник, откликающихся на события татаро-монгольского нашествия. В то же время материал, связанный с освещением этих событий, дает убедительный пример взгляда на «Другого» с позиции «Своего». Так, у английских хронистов, например, у Матфея Парижского, монаха Сент-Олбанского монастыря и придворного хрониста английского короля Генриха III, звучит тревожная мысль о том, что от силы сопротивления русских зависит судьба западных земель и в том числе Англии, до которой могут докатиться несметные силы Орды.

Образ России, нашедший отражение в средневековых английских памятниках, примечателен также безусловной положительной коннотацией. Освещение последующего материала позволяет показать, что образ «Другого» – явление колеблющееся и обогащающееся. Характеризуя специфику динамики образа «Другого», В. Б. Земсков в свое время писал: «…в данной области характер развития, если вообще о нем можно говорить, носит отнюдь не характер эволюции (хотя присутствует и эволюционный момент), а характер “наращивания”, наслоения все новых и новых характеристик, которые, не элиминируя старого, образуют дополнительные ряды. Старое никогда не исчезает и всегда может возникнуть из глубин истории в обстоятельствах, которые активизируют память реципиента о “другом”, и в том, что касается его “положительных”, и в том, что касается “отрицательных” сторон»¹¹.

Н. П. Михальской удалось передать как процесс «наращивания» образа, так и постепенно утверждавшиеся в нем доминанты, нередко переходившие в стереотипы. Так, обращаясь к материалам XVI–XVII вв., Н. П. Михальская отводит заметное место путевым запискам англичан о России (запискам Р. Ченслора, Дж. Горсея, Р. Хоклита, Дж. Флетчера и др.). Интересно, что среди ученых, занимающихся проблемами имагологии, существуют разные мнения по поводу целесообразности обращения к путевой прозе. Одни ученые полагают, что в ней много субъективного, случайного, поверхностного. Так, например, А. Р. Ощепков в своей монографии «Образ России во французских путевых записках XIX века» замечает: «…жанр путевых записок диктовал определенный угол зрения на объект, обусловливая некоторую поверхностность и субъективность взгляда, абсолютизацию частностей, акцентирование непохожего, странного, экзотического в чужой стране»¹².

Н. П. Михальская уделяет значительное внимание первым английским путешественникам в Россию, торговым, посольским людям. Она отмечает, что при всей повествовательной неоднородности путевых заметок, благодаря им, появляется более живой, широкий, многогранный образ, например, Московии, Кремля, русской зимы, они содержат рассуждения о русском языке как выразительном и музыкальном и др. Кроме того, значение путевой прозы Н. П. Михальская видит в том, что она является питательной почвой для многих авторов, писателей, поэтов, драматургов, вводящих русские мотивы, аллюзии, реминисценции в свой текст. В работе Н. П. Михальской это убедительно показано на текстах младшего и старшего Флетчеров. Так, среди путевых записок Н. П. Михальская выделяет книгу Джайлса Флетчера, посланника королевы к русскому двору, вышедшую в 1588 г. под названием «О государстве русском». Книга явилась результатом годового проживания Флетчера, английского поэта, автора сонетов и элегий, в России. Записки Флетчера отличаются широтой панорамы: природа России, богатство ресурсов, нравы русского двора, русской церкви, частный быт русских людей. Образ, созданный Флетчером, поражал контрастами: богатство земли и нищета народа, даровитость, сметливость русского человека и его рабское положение и т. д. Англичане даже опасались, что вследствие нелестных суждений Флетчера осложнятся торговые отношения с Россией, и старались книгу не распространять. Но как книга, так и устные рассказы о России были хорошо известны Джону Флетчеру, племяннику автора книги «О государстве русском». Отзвуки сообщений Флетчера-старшего нашли отражение в драматургии Флетчера-младшего, прежде всего в его драме «Верноподданный», где действие развивается в Москве начала XVII в. Показательно также, что именно на материале заметок путешественников в Россию (записок Хоклита, в частности) формировал свой образ России и русского государства Джон Милтон, у которого впервые появляется описание Сибири как сурового обширного края, перерезанного мощными реками, ледяными степями и т. д.

Оценивая вектор развития образа России в английской культуре, следует также заметить, что этот образ «Другого» в заметной мере определялся позицией и интересами «Своего», британского. Так, XVIII в., отличающийся благоприятными межгосударственными отношениями между Россией и Англией, стал временем широких контактов между подданными обоих государств. В этот период в России появились первые английские туристы, новый тип путешественника. К этому времени относится и формирование общих представлений о специфике русского характера, в частности в труде Дэвида Юма «О национальных характерах», в «Отчете о пребывании в России» Джорджа Маккартни. Отзвуки этих сочинений Н. П. Михальская находит в прозе Стерна («Жизнь и мнения Тристрама Шенди») и в связи со Стерном замечает: «Нечто русское присутствует в английской художественной литературе восемнадцатого века, проявляясь не только в отдельных реминисценциях и упоминаниях, а органически вливаясь в художественный мир произведений… Особенность этого “русского элемента” или “русского начала” состоит не в сообщении каких-то новых фактов и сведений, а в передаче колорита, самой общей атмосферы русской жизни, как они ощущаются английскими писателями»¹³.

В то же время в XVIII в. художественные произведения, по мнению Н. П. Михальской, начинают оттеснять по своему воздействию на читателя путевую прозу. Их доминирующая роль в формировании образа России в английской культуре обозначенного и последующего периодов показана на примере второй части романа Д. Дефо о Робинзоне Крузо, «Времен года» Томпсона, «Гражданина мира» Голдсмита и целого ряда художественных текстов XIX в.: произведений Байрона, Вордсворта, Саути, Браунинга и др. Суждение Н. П. Михальской о приоритетной значимости художественной литературы, которая оказывается способной разрушать стереотипы и обогащать, усложнять образ «Другого», позднее развивает в своей монографии Л. Ф. Хабибуллина, когда пишет, что «именно в литературе скорее, чем в других, более массовых формах, возможно сложное, глубокое, концептуализированное воспроизведение образа национального другого, возникающее в полемике со стереотипом»¹⁴.

Вместе с тем в ходе анализа текстов, создающих образ России в английской культуре, обнаруживается влияние так называемого цивилизаторского дискурса, взгляда на Россию и русских с позиции превосходства «цивилизованной» Британии над «варварской» Россией. Примером подобного отношения в книге Н. П. Михальской становится поэма Браунинга «Иван Иванович», примечательная тем, что в ней появляются образы иконы и топора, долго ассоциировавшиеся в западном сознании с Россией.

Рассматривая тексты XIX в., И. И. Михальская стремится установить то новое, чем это столетие обогатило образ России в английской литературе. По ее наблюдениям, наряду с сохранением «цивилизаторского дискурса», после событий 1812 г. Россия и ее народ признаны участниками европейского сообщества. России начинают пророчествовать значительное будущее, хотя она и продолжает вызывать известную настороженность и страх у англичан. Отмечая, что в XIX в. политические и дипломатические проблемы приводили к колебаниям в интерпретации русской темы, И. П. Михальская подчеркивает, что в целом продолжилось ее дальнейшее обогащение, прежде всего, вследствие открытия англичанами произведений русской литературы, которые начнут переводиться и распространяться в Англии начиная с произведений Кантемира, Ломоносова, Сумарокова, Крылова и др. Заметим, что в последующие эпохи русская литература и русское искусство всегда будут фактором, обуславливающим положительные коннотации образа России.

Подводя итог своим наблюдениям, Н. П. Михальская делает вывод о мифологизации образа России в английской литературе: «Образ России в художественной литературе Англии обладает выраженным мифологическим характером со многими свойственными именно мифу чертами: контрастностью противопоставлений (оппозиций) отдельных смысловых элементов, немногочисленностью и внутренней нерасчлененностью этих элементов при их отчетливой структурной выраженности, дискретности и постоянстве связей между ними на протяжении почти десяти столетий»¹⁵. Мифологический характер национального образа в инокультуре признают многие ученые. В связи с этим можно задаться вопросом, насколько правомерна имагология, которая таким образом изучает национальный миф. Замечу, однако, что современная «постнеклассическая наука» начинает придавать особое значение именно имагинарному и «…нелинейным сетевым взаимодействиям, отражающим комплексное и нелинейное видение мира, поскольку сложность, открывающаяся взору современного субъекта-наблюдателя, не может быть понята в рамках узкодисциплинарной схемы», – писал Ю. С. Степанов¹⁶. О стремлении современной науки к изучению имагинарного пишет также в своих последних работах и известный французский медиевист Жак Ле Гофф: «Термин “имагинарное”, конечно же, восходит к слову imagination – воображение, но история имагинарного не есть история воображения в традиционном смысле слова, а это история сотворения и использования образов, побуждающих общество к мыслям и действиям. Ибо они вытекают из его ментальности, чувственного ощущения бытия, культуры, которые насыщают их жизнью. Эта история началась несколько десятилетий назад, когда историки научились извлекать из образов новые смыслы»¹⁷. Заключая свое суждение, Ле Гофф справедливо напомнил о заслугах французской Школы «Анналов» в укоренении имагинарного, неизбежного при создании ментальных образов.

Образ «Другого» – разновидность имагинарного. Это образ, в значительной мере обусловленный характером воспринимающегося субъекта, и образ России, созданный в английской культуре, не исключение. Он не может вполне совпадать с тем образом, который сформирован в культуре немецкой и французской. Специфика национального мифа еще и в том, что этот мыслеобраз «переживается». Кроме научных компонентов, этот миф включает, таким образом, «обертона» психологические, социальные, бытовые, проецирующиеся на контекст межэтнической коммуникации. Неслучайно имагология уже знает случаи, когда политические, военные, дипломатические и иные ведомства «заказывали» ученым проекты имагологического характера.

Последнее издание книги Н. П. Михальской включает новые материалы, связанные с созданием образа англичанина и англичан в русской литературе. Здесь Н. П. Михальская обращается к прозе Карамзина, Толстого, Герцена, Григоровича и др. Это серьезное, большое исследование ею только начато и ждет своего продолжения со стороны тех, кто выберет для себя область имагологии и заинтересуется обозначенным аспектом. Однако само объединение в одной книге двух аспектов – взгляда на Россию из пространства английской литературы и культуры и, наоборот, восприятия Англии и англичан русскими – обозначило возможную перспективу развития так называемой сравнительной имагологии, о чем имагологи уже начинают рассуждать и спорить.

Глава 1
Теоретические проблемы изучения образа «Другого»

Имагология и имагопоэтика: два подхода к изучению образа «Другого»

В последнее время в научный обиход вошло понятие «имагология»¹⁸. Более того, как это часто бывает, оно, как все новое и пришедшее с Запада, привлекло к себе внимание отечественных исследователей, в некотором роде стало «модным». Однако это понятие зачастую используется некритично, подменяя собой другие, более традиционные понятия и термины: образ заменяется имиджем, сравнительно-исторический подход имагологическим, поэтика – имагологией.

Статус имагологии в современной гуманитаристике остается довольно неопределенным. Большинство исследователей сходятся во мнении, что имагология – сфера гуманитаристики междисциплинарного характера, в которой изучается образ «Другого», чужой страны, народа, культуры. Однако изучением образа (в том числе и образа «Другого») занимаются и другие научные дисциплины, прежде всего историческая поэтика и компаративистика. Существует мнение, что имагология – не самостоятельная дисциплина, а раздел компаративистики. Такой точки зрения придерживаются, в частности, авторы недавно опубликованной монографии «Имагология: теоретико-методологические основы» (2013) О. Ю. Поляков и О. А. Полякова. Генетически имагология действительно тесно связана с компаративистикой, в рамках которой она зародилась в середине XX столетия в ситуации кризиса компаративистики как попытка его преодоления за счет переключения исследовательского внимания с изучения влияний, источников и контактных связей на исследование образа «Другого». Эта смена предмета исследования в компаративистике была предложена французским ученым-компаративистом Мариусом-Франсуа Гийяром в его книге «Сравнительное литературоведение» (1951): «Не будем больше прослеживать и изучать иллюзорные влияния одной литературы на другую. Лучше попытаемся понять, как формируются и существуют в индивидуальном или коллективном сознании великие мифы о других народах и нациях… – в этом залог обновления компаративистики, новое направление ее исследований»¹⁹.

Однако представляется, что в настоящее время имагология по некоторым важным параметрам – прямой антипод компаративистики (и тесно с ней связанной исторической поэтики), прежде всего это касается целей, аспектов изучения образа «Другого», методологии исследования. В вопросе о методах имагологии нет ясности. Так, О. Ю. и О. А. Поляковы констатируют, что имагология «опирается на весь инструментарий литературоведения, использует поэтологический анализ, нарратологические стратегии, мифопоэтические подходы и т. д.»²⁰. А. Ю. Большакова говорит об «имагологическом подходе», который, с ее точки зрения, развивается в рамках компаративистики (наряду с типологическим), и характеризует его следующим образом: «матричную функцию берет на себя образ страны, региона (континента) или известного города. Выстраиваемые здесь сравнительные ряды предполагают зеркальность, взаимоотражение и даже взаимовлияние возможных компонентов»²¹ и далее приводит возможные темы имагологического характера: «Образ Запада в русской литературе», «Образ России в литературе Запада», «Москва глазами американских писателей», «Образ Парижа в московской поэзии XX века» и т. п. В сущности, остаются нераскрытыми сущность и специфика имагологического подхода. О. Ю. Поляков и О. А. Полякова его вообще не вычленяют, а А. Ю. Большакова сводит к предмету исследования – все тому же образу «Другого».

Не проясняет ситуации и то определение имагологии, которое дано в книге «Россия и Запад в начале нового тысячелетия» (2007): «Имагология – направление, исследующее отношение к действительности как к некоему тексту, когда сам образ понимается не только как элемент, часть и способ изучаемого текста, но и как общее представление о мире, континентах, странах, городах, их обитателях и т. д.»²². Что такое образ как «способ изучаемого текста»? Является ли исключительной прерогативой имагологии изучение образа как «общего представления о мире, континентах, странах, городах и их обитателях» или образ в этом качестве может изучаться и другими разделами литературоведения, например, исторической поэтикой? Данное определение не столько проясняет ситуацию, сколько запутывает ее и порождает вопросы. Попробуем разобраться.

Один из основателей имагологии, немецкий ученый Хуго Дизеринк декларировал в своей программной статье «К проблеме “имиджей” и “миражей” и их исследования в рамках сравнительного литературоведения» (1966), что «образ другой страны не является предметом исследования компаративистики (читай “имагологии”.– В. Т.), однако он становится таковым в том случае, когда литературный имидж или мираж влияет на общественное мнение»²³. Таким образом, имагология, в отличие от компаративистики и исторической поэтики, изучает образ «Другого» («имидж» в имагологической терминологии) не в художественно-эстетической, а в социально-идеологической функции. Компаративистика и историческая поэтика исследуют структуру, смысл и поэтологический, художественно-эстетический статус образа (в том числе и образа «Другого») в литературном произведении, приемы создания образа, его типологию в разных национальных литературах. Иными словами, компаративистику и историческую поэтику образ интересует как творение поэтического сознания в его художественно-эстетической неповторимости, многомерности и многозначности и связях с традицией, «преданием». Здесь уместно вспомнить определение предмета исторической поэтики, данное ее основателем А. Н. Веселовским, – это «эволюция поэтического сознания и его форм»²⁴. Имагологию же прежде всего интересует вопрос, как образы «Другого», конструируемые в художественной литературе, СМИ, публицистике, искусстве, то есть в различных типах дискурса, входят в общественное сознание, превращаются в имиджи-стереотипы и формируют представление нации о себе и о других народах? Литературное произведение берется имагологами не как самостоятельный эстетический феномен, а лишь как источник «имиджей», стереотипизированных, устойчивых и упрощенных образов, транслируемых затем по различным каналам в общественное сознание и определяющее в значительной степени отношение одного народа к другому.

В этом отношении имагология стоит на грани между литературоведением и социологией, социальной психологией. В той мере, в какой имагология в качестве материала для изучения имиджей использует литературные произведения, она смыкается с литературоведением, но, акцентируя изучение социально-психологической, идеологической функции литературных (и шире – художественных) образов, она сближается с социологией и социальной психологией.

Имагология развивается в рамках так называемого cultural turn в современной западной гуманитаристике, следствием которого стало то, что литературоведение утрачивает свою специфику, рассматривается как придаток культурологии, одна из наук о культуре, общая задача которых – понять, как конструируются в общественном сознании те или иные понятия, идеи, концепты, культурная и национальная идентичность. В этом контексте литература рассматривается как один из инструментов социального конструирования²⁵. «Литература (так же как и другие художественно-нарративные медиа, такие как кино) является привилегированным средством распространения стереотипов…»²⁶. Некритичным оказывается не только использование понятия «имагология» в современном отечественном литературоведении. Некритично само отношение к имагологии. Так, О. Ю. Поляков и О. А. Полякова, авторы наиболее обстоятельного на сегодняшний день аналитического обзора по имагологии, дают такую ее оценку: «В настоящее время перспективность новой научной дисциплины не вызывает сомнений»²⁷. Однако первый долг ученого – сомневаться. Усомнились и мы. И прежде всего в научности имагологической методологии.

Существенным отличием имагологии от компаративистики и исторической поэтики является не только различие аспектов изучения образа и конечных целей этого изучения, но и методология. Метод исторической поэтики – сравнительно-исторический. В этом названии важны обе части. Историческая поэтика не просто сравнивает разноязычные литературы, но сравнение производится на основе принципа историзма, то есть «эволюция художественного сознания и его форм» изучается в ее обусловленности динамикой исторического и социокультурного процесса. Для А. Н. Веселовского и его последователей художественный образ, несомненно, отражение (разумеется, в специфической, художественной форме) исторической реальности. С точки зрения исторической поэтики в художественном сознании «всякий раз отражены историческое содержание той или иной эпохи, ее идеологические потребности и представления, отношения литературы и действительности…»²⁸.

Напротив, важнейший постулат имагологии – нереференциальность образа «Другого». Авторитетный современный французский имаголог Даниэль Пажо утверждает: «…Образ не является более или менее измененным воспроизведением некой реальности…»²⁹. Можно констатировать принципиальный аисторизм имагологов как исследователей, работающих в постмодернистской парадигме. Имагологию не интересует вопрос о том, насколько создаваемый имидж соответствует референту, как снимается ею вопрос о социокультурной обусловленности имиджа. Акцент переносится на выявление источников образа «Другого», конструирующих его дискурсов, средств и механизмов его трансляции в общественное сознание, то есть превращения художественного образа (в тех случаях, когда объектом исследования становится художественное произведение) в имидж-стереотип «Другого». Текст перекликается с текстом, образ с образом, но они никак не соотносятся с социокультурной реальностью и ею не обусловливаются. Пространство текстов отрывается от пространства истории, социума. «Имагология изучает репрезентаменты, репрезентации как текстовые стратегии и как дискурс (курсив мой. – В. Т.)»³⁰. Иными словами, методом имагологии становится постструктуралистский дискурс-анализ, изучающий образ (в том числе и образ «Другого») как результат различных дискурсивных практик, «борьбы дискурсов». Дискурс-анализ не отрицает реальность, но маргинализирует, виртуализирует ее, акцентируя внимание на «воображаемом», придавая ему самостоятельное значение.

Скандинавские исследовательницы Луиза Филипс и Марианне Йоргенсен в книге «Дискурс-анализ. Теория и метод» (2002) задаются вопросом, «делает ли релятивизм, свойственный социально-конструкционистской предпосылке, невозможным отличие хороших описаний действительности от плохих…»³¹. Поднимая проблему релятивизма и его последствий для системы знания, они излагают точку зрения некоторых западных исследователей³², согласно которой релятивизм – это «фунаментальный скептицизм в отношении любого требования знания о действительности, скептицизм, который делает возможность подвергнуть сомнению всё. Но это не означает, что мы не можем выносить суждения об этой действительности – на самом деле, мы не можем этого не делать. Что это означает, так это то, что все суждения открыты для обсуждения, и в этом состоит возможность для продолжающихся демократических дискуссий. Напротив, реалистические аргументы, выявляющие действительную природу мира, замораживают обсуждение»³³. Таким образом, релятивизм, с точки зрения этих ученых, – «условие для любого производства знания»³⁴.

Однако, во-первых, в этих рассуждениях происходит явная подмена понятий. Релятивизм отождествляется с критицизмом, который, действительно, есть необходимое условие научной позиции. Критицизм предполагает возможность поставить под вопрос любые устоявшиеся научные концепции или сложившиеся представления обыденного сознания, допустимость и даже необходимость их аргументированной критики и опровержения. Релятивизм же утверждает равноценность всякого знания, любой позиции, отмену иерархии и в конечном счете как следствие – снятие вопроса об истинности или ложности той или иной концепции, того или иного знания, их уравнивание в «субъективности», а значит «неподлинности». Критицизм имеет своей задачей и следствием уточнение прежних представлений о действительности, постепенное продвижение к более адекватному пониманию реальности. Релятивизм отказывается от оппозиций «истинное – ложное», «хорошее – плохое», «высокое – низкое», уравнивая разные идеи, рядополагая их как равноценные, тем самым подрывая саму возможность постановки вопроса о том, какая из научных концепций на данном этапе развития научного знания дает наиболее адекватное описание действительности, исходя из достигнутого наукой на этом этапе уровня.

Заметим, кстати, что такое же отождествление критицизма и релятивизма и увязывание их с ценностями и задачами либеральной демократии находим и в известной книге современного американского мыслителя Фрэнсиса Фукуямы «Конец истории» (1992): «Высшее образование в США и других западных странах сегодня обычно прививает молодым людям историческую и релятивистскую точку зрения, свойственную мысли двадцатого века. Это подготавливает их к гражданству в либеральной демократии, поощряя терпимость к чужим взглядам…»³⁵. Во-вторых, Л. Филипс и М. В. Йоргенсен априори исходят из того, что «реалистические аргументы», то есть позиция тех ученых, которые стремятся понять «действительную природу мира», представляет собой преграду на пути свободного обсуждения различных точек зрения, то есть «демократической» научной дискуссии. Странный тезис, представляющий тех, кто полагает, что истина существует, сущность вещей может быть понята (в том числе и прежде всего при помощи науки), что наука может постепенно продвигаться ко все более адекватному представлению о мире, какими-то авторитарными монстрами, неспособными к «демократической дискуссии».

«Дискурс-анализ» – порождение постструктурализма и генетически связанного с ним постмодернизма, которые явились реакцией на «авторитаризм» и «монологизм» функционалистских парадигм (гегельянства, психоанализа, марксизма, структурализма), объединенных представлением о существовании объективных, не зависящих от воли субъекта глобальных «структур» (будь то «Мировой Дух», «Бессознательное», экономические законы или законы языка), определяющих как поведение отдельного индивидуума, так и движение истории. Постструктурализм-постмодернизм стали травматической реакцией западной мысли на тоталитарные тенденции, ярко проявившие себя в XX столетии. Ответственность за идеологическое, интеллектуальное обеспечение политического тоталитаризма была возложена на функционалистские парадигмы.

Попыткой преодоления функционалистских парадигм стала аналитическая философия («философия языка»), которая основывалась на критике «метафизики» функционалистских парадигм и вообще глобальных объясняющих философских систем. Аналитическая философия провозгласила отказ от исследования коренных мировоззренческих проблем онтологического и гносеологического характера (отношения субъекта – объекта, материи и духа и т. д.). Всё это трактуется аналитической философией как «метафизика», лишенная научно-познавательного значения. Аналитическая философия на новом витке историко-культурного развития продолжает линию философского позитивизма. Способом преодоления «метафизики» функционалистских парадигм становится в аналитической философии изучение механизмов языка. Аналитическая философия ставит задачу понять, как, в каких категориях функционирует язык, а значит и мышление. Основным предметом изучения становятся отношения между словами и реальностью. Интерес функционалистских парадигм к миру (разным его аспектам) подменяется интересом к языку.

Лингвоцентризм аналитической философии вызывал критику у некоторых крупных философов. Например, Бертран Рассел считал, что аналитическая философия уходит от смысла вещей в игру в слова. Критикуя позднего Л. Витгенштейна, выдвинувшего в 1920-30-е гг. концепцию языка как комплекса языковых игр, а задачу философии видевшего в том, чтобы понять и описать правила той или иной языковой игры, Б. Рассел писал, что не может поверить, что «теория с подобными меланхолическими последствиями может быть верной», и утверждал, что цель слов «заключается в занятии тем, что отлично от слов»³⁶. Логика лингвоцентризма была экстраполирована в сферу эстетики и теории литературы, в значительной степени обусловив постструктуралистскую концепцию литературы, отрицающую референциальность литературы. Для Р. Барта «литература – это способ освоения имени»³⁷. Она не соотносится с реальностью, не отражает и не познает ее. Претензии реализма на правдивое отражение действительности – всего лишь «референциальная иллюзия».

Подобный взгляд на литературу был усвоен сторонниками дискурс-анализа и, в частности, имагологами, для которых литература не эстетический феномен, опосредованно отражающий реальность и претендующий на ее познание, а всего лишь лаборатория для изучения имиджей, резервуар, откуда черпаются образы «Другого», превращающиеся затем в стереотипы.

Для компаративистики и исторической поэтики как в известном смысле наследниц культурно-исторической школы литература – отражение «духа нации», особенностей национальной культуры, менталитета. Одной из задач сравнительного изучения литератур является выявление их национальной специфики. Для имагологов, в отличие от компаративистов, нация – не объективная, исторически сложившаяся данность, но сфера «воображаемого», условный интеллектуальный конструкт, в создании которого значительную роль играют различные дискурсивные практики.

В результате научное объяснение явлений заменяется в постструктурализме множеством субъективных интерпретаций. Характерным становится отождествление действительности и рефлексии о ней, стирание границы между реальным миром и его отражением в человеческом сознании, то есть, по существу, устраняется базовая для науки оппозиция «объект/субъект», а отсюда следует невозможность занять критическую дистанцию по отношению к объекту исследования, а значит, и невозможность научного критического анализа. Сторонники «нового историзма», а вслед за ними и имагологи стирают различие в предметах анализа историка и интерпретатора. Историк работает с фактами, имевшими место в прошлом. Он выявляет и анализирует структуру материала. Интерпретатор создает структуру материала («факты») в процессе его обработки. Постмодернистская релятивизация факта вытекает из концепции дискурсивности любого знания.

Возвращаясь к началу нашей статьи, в которой была приведена цитата о несомненной перспективности имагологии в качестве новой научной дисциплины, зададимся вопросами, может ли быть научной дисциплина, теоретические предпосылки которой и ее метод (дискурс-анализ), как мы стремились показать в настоящей статье, восходят к постмодернистской «философии множественности», отрицающей существование истины, рассматривающей науку как одну из дискурсивных практик, ставящей под сомнение категорию «объективность», отвергающей историзм и заменяющей его мифологией пандискурсивности? Не является ли имагология квазинаукой, разновидностью идеологии, цель которой – стирание национальной идентичности? Не есть ли имагология – идеологическое обоснование и обеспечение процесса глобализации? Но в таком случае, чем имагология принципиально отличается от заклейменного вульгурного социологизма? Как и вульгарный социологизм, она, обращаясь к литературному материалу, игнорирует специфику литературы, видит в ней лишь материал и инструмент, редуцирует литературу, по выражению И. Леерссена, к «привилегированному средству распространения стереотипов»³⁸. Вульгарный социологизм рассматривал литературу как отражение и инструмент классовой борьбы, имагология видит в ней средство социокультурной инженерии. Цель имагологии – «деидеологизация национального сознания в целях развития общеевропейской цивилизации и обеспечения гармонического сосуществования (разных европейских народов. – В. Т.) в пространственно-временном континууме современной истории и культуры»³⁹. Иными словами, задача состоит в ослаблении национального самосознания, стирании идентичности европейских наций и формировании единой общеевропейской идентичности. В сущности, политических целей имагологии не скрывал ее родоначальник X. Дизеринк, когда писал в статье «Компаративистская имагология. О политической значимости литературоведения в Европе» (1988): «…В действительности имагология является сегодня тем важным и многообещающим вкладом, который могла внести 150-летняя дисциплина сравнительного литературоведения в понимание и решение специфических проблем, появившихся в результате европейской многонационально сти. Сейчас каждое открытие в области имагологии – событие политического значения»⁴⁰. Заслуга имагологии в том, что она актуализировала, действительно, важную сферу научного поиска – все, что связано с изучением образа «Другого». Однако изучать его можно по-разному, с разными целями и разными методами, и прежде всего в рамках литературоведения. Стоит ли науке о литературе ориентироваться на сомнительный дискурс-анализ? Не разумнее ли обратиться к традициям русской филологической школы с ее интересом к специфике литературы (формалисты), с ее широким и системным взглядом на литературу в ее обусловленности социокультурными и историческими факторами? У нас в этом отношении прекрасные учителя, среди которых А. Н. Веселовский, Ю. Н. Тынянов, М. М. Бахтин, Ю. М. Лотман, Д. С. Лихачев и др.

Для различения имагологии и той сферы поэтики, которая занимается исследованием образом «Другого», но делает это не с позиций постмодернистского дискурс-анализа, а обращаясь к сравнительно-историческому методу и традициям исторической поэтики, представляется целесообразным использовать понятие «имагопоэтика».

Современная литературоведческая «россика» на Западе: основные фигуры, тенденции и подходы

Научное изучение на Западе истории и культуры России началось еще в XVIII столетии. Так, например, во Франции первые исторические труды о России появились в конце XVIII в. («История России» (1782) Левека, «История древней Руси» (1783–1784) и «История новой России» (1783–1785) Леклерка). XIX столетие пополнило западную литературоведческую «россику» многочисленными статьями, брошюрами, трактатами о России (см., например, работы Л. Париса, Ж.-М. Шопена, А. де Ламартина и др.). В конце XIX в. начался новый этап серьезного изучения русской истории, культуры и литературы во Франции, связанный с именами А. Леруа-Больё, Л. Леже, М. де Вогюэ, А. Рамбо, А. Мазона, А. Лиронделя. Наиболее значительным из написанного на эту тему во Франции были две фундаментальные работы французского историка и публициста А. Леруа-Больё «Империя царей и русские» (1881–1885) и «Франция, Россия и Европа» (1888).

На рубеже XIX–XX вв. расширяется преподавание русского языка и литературы во французских университетах, возникает несколько научных обществ, ставивших своей целью изучение России. В 1898 г.

в Париже было основано «Франко-русское общество», издававшее журнал «Рёвю дез этюд рюс» (1899–1900), переименованный позже в «Рёвю дез этюд франко-рюс» (1910–1911). Журнал публиковал хронику франко-русских политических и культурных контактов, печатал историко-литературные статьи, переводы русских писателей. Главным редактором этого издания был Шарль де Ларивьер, перу которого принадлежала одна из первых в XX в. французских работ, посвященных проблеме русско-французских культурных связей, книга «Франция и Россия в XVIII веке. Исследование французско-русских исторических и литературных связей» (1909). Опираясь на неопубликованные архивные материалы из архивов Министерства иностранных дел Франции и новые для того времени российские публикации (изданные в Москве в 1879–1887 гг. Архивы князя Воронцова, опубликованные в Санкт-Петербурге в 1874 г. «Дневники» Храповицкого и т. д.), Ларивьер освещает некоторые малоизученные эпизоды из истории русско-французского культурного диалога (Екатерина II и д’Аламбер, Екатерина II и Бюффон, восприятие Екатериной II комедии Бомарше «Женитьба Фигаро» и т. д.).

Весьма интересным был раздел, в котором говорится о восприятии России известным французским экономистом, теоретиком школы физиократов Мерсье де ля Ривьером, прибывшим в Россию по приглашению Екатерины II в 1767 г. Однако в целом Ларивьер больше внимания уделяет не анализу образа России, каким он сложился в сознании французских писателей и путешественников XVIII в., а обстоятельствам их пребывания в России, их взаимоотношениям с Екатериной II. Некоторые эпизоды книги напоминают скорее исторические анекдоты, нежели серьезные научные разыскания.

Собственно Ларивьер и сам рассматривает свою книгу как собрание подготовительных материалов для последующей большой, обобщающей работы о русско-французском диалоге. «…Перед тем как предпринимать большое обобщающее исследование о том, как европейская цивилизация проникала в Россию, привнося сюда кое-что из своей духовной культуры, необходимо создать специальные очерки или монографии о выдающихся французских и русских деятелях, которые тем или иным образом внесли свой вклад в это дело»⁴¹.

Проблему рецепции России во французской литературе XVI–XVII вв. затронул в своей книге «Славянский мир и французские классики в XVI–XVII вв.» (1912) французский ученый Абель Мансуи. В книге Мансуи из пятнадцати разделов «русской теме» посвящен лишь один, последний: «Россия и французская литература XVII века». Мансуи собрал те немногочисленные пассажи и упоминания о Московии, которые смог обнаружить в произведениях А. де Сент-Амана, Сирано де Бержерака, в переписке Ж. Расина. Мансуи заключает, что почти никто из крупных французских писателей XVII в. не обращался к «русской теме» в своем творчестве, что о России не было написано ни одной книги. Никто из них не знал русского языка и никогда не бывал в России.

Несколько подробнее рассказано о том, какие реалии русской жизни нашли отражение в путевых записках первооткрывателя Московии для французов, офицера и авантюриста Ж. Маржерета, мемуарах и дневниках литераторов второго ряда – Реньяра, Да Нёвилля, Данжо.

Мансуи констатирует, что никакого сколько-нибудь отчетливого образа России в литературном сознании Франции XVII в. еще не сложилось. «Когда какой-нибудь автор решался говорить о Московии, то чаще всего лишь случайно и почти всегда поверхностно», – заключает Мансуи⁴².

Полемической по отношению к концепции Мансуи стала статья Г. Лозинского «Россия во французской литературе средних веков», опубликованная в парижском журнале «Рёвю дез этюд слав» в 1929 г. Автор ставит цель – «уточнить, какими были представления о России во французском средневековом сознании, как они формировались и распространялись, какое отражение они нашли в литературе той эпохи»⁴³. Материалом, на основании которого делаются выводы, стали французские поэмы, романы, хроники и научные трактаты XII–XIII вв. Лозинский опровергает широко распространенное в науке начала XX в. представление, согласно которому до XVI столетия о России ничего не было известно на Западе. Автор статьи доказывает, что первые упоминания о русских в западных хрониках относятся к IX в., а в X в. первые западные путешественники отважились посетить русские земли. Анализ памятников французской средневековой литературы позволяет Лозинскому сделать вывод о том, что Русь вовсе не была для французских писателей и эпохи Средневековья “terra incognita” и что представления о России в средневековой Франции, вопреки устоявшемуся мнению, не были «весьма неопределенными» и фантастическими. «Для средневековых писателей или ученых Русь не была сказочной страной, но территорией, расположенной в совершенно определенной части Европы», – утверждает автор статьи⁴⁴.

В начале 1950-х гг. во французской компаративистике намечается поворот от традиционного для сравнительно-исторического литературоведения изучения контактов между различными национальными литературами и их взаимовлияний к исследованию образа иной страны, ее народа и культуры, каким он складывается и существует в инонациональном литературном сознании. Зачинателем этого «переворота» стал французский литературовед-компаративист Мариус Франсуа Гийяр, автор книги «Сравнительное литературоведение» (1951). Гийяр вступает в полемику с американскими компаративистами, сосредоточившимися на изучении литературных влияний. «Изучение влияний часто обманчиво и разочаровывает», – писал Гийяр⁴⁵. Ученый полагал, что когда речь идет о конкретном писателе, изучение того, кто из иностранных авторов привлекал его внимание и оказал на него влияние, может быть плодотворным, поскольку «описать круг литературных предпочтений писателя значит отчасти описать его самого»⁴⁶. Однако когда предпринимаются попытки выявить влияние целой национальной литературы на другую, то здесь неизбежны спекуляции, произвольные построения, так как для честного наблюдателя нация и национальная литература – слишком сложное образование, не редуцируемое к простому единству «Чем больше социальная группа, в сознании которой формируется образ той или иной страны, тем больше опасность упрощения этого образа, сведения его к схеме, карикатуре»⁴⁷. Вывод, который делает Гийяр: «Не будем больше прослеживать и изучать иллюзорные влияния одной литературы на другую. Лучше попытаемся понять, как формируются и существуют в индивидуальном или коллективном сознании великие мифы о других народах и нациях… В этом залог обновления компаративистики, новое направление ее исследований»⁴⁸.

Призыв Гийяра был услышан французским литературоведением: вскоре во Франции появятся серьезные исследования, объектом которых станет образ России во французском культурном сознании разных эпох (прежде всего XVIII и XIX вв.).

Монография французского историка Альбера Лортолари – «Русский мираж во Франции в XVIII веке» (1951)⁴⁹, несмотря на то что она была опубликована более полувека тому назад, остается книгой, мимо которой не прошел ни один исследователь, занимавшийся этой проблемой.

На обширном материале А. Лортолари раскрыл генезис, структуру и функционирование во Франции эпохи Просвещения мифа о России, созданного французскими просветителями (Фонтенелем, Вольтером, Дидро и др.). Как показал Лортолари, важнейшими компонентами этого мифа были легенды о Петре I – преобразователе России, в одночасье выведшем страну из тьмы варварства на путь цивилизации, и продолжательнице его дела Екатерине II, воплощавшей просветительскую концепцию просвещенного абсолютизма.

Миф о России, по мысли Лортолари, был плодом фантазии просветителей и служил в качестве доказательства их концепции прогресса. Россия, преодолевшая свою отсталость, подавалась как пример для подражания западным странам, которых она обогнала в своем движении к цивилизации.

Лортолари впервые во Франции дал анализ записок французских путешественников, дипломатов, ученых, побывавших в России в XVIII в. (Бернардена де Сен-Пьера, Лемерсье де ля Ривьера, Клода Рюльера, Жана Шапп д’Отроша).

Продолжателями традиции Лортолари во французской «россике» стали М. Кадо и Ш. Корбе. Монография французского историка Мишеля Кадо «Россия во французской интеллектуальной жизни: 1839–1856» (1967)⁵⁰ представляет собой серьезное исследование исторического и культурологического характера, в котором дана широкая картина того, как русский фактор присутствовал в культурной жизни Франции указанного периода. Книга содержит ценные и обширные сведения о русских эмигрантах во Франции (Н. И. Тургеневе, Головине, Сазонове, Бакунине, Герцене, о русских салонах в Париже, о специфической (шпионской) деятельности А. И. Тургенева и Я. Н. Толстого во Франции и т. д.). Особенно интересной представляется глава о французских путешественниках в Россию (ученых, туристах, музыкантах, литераторах, дипломатах), оставивших свои свидетельства, путевые записки или воспоминания о поездке в нашу страну, краткая характеристика или небольшие очерки о которых даны в монографии.

Однако, несмотря на богатейший и интереснейший материал, собранный в книге, она лишь в небольшой своей части затрагивает проблему восприятия России французским литературным сознанием. Этой теме посвящен небольшой – в пять страничек – очерк под названием «Бальзак или украинский мираж», такие же коротенькие и в значительной степени описательные «заметки», иногда в несколько страничек, о визитах французских литераторов виконта Арленкура, А. Мериме, Ш. де Сен-Жюльена в Россию и их путевых записках (показательно, что все это помещено в раздел «Французские туристы в России»). Монография Кадо – скорее историческое или культурологическое, но не литературоведческое исследование. В ней литературный материал – лишь источник информации для ученого-историка, воссоздающего панораму русско-французских культурных связей.

В такой же манере написана и вышедшая в том же 1967 г. книга другого французского ученого Шарля Корбе «Французское общественное мнение перед лицом русской незнакомки»⁵¹. Если Кадо интересовал прежде всего вопрос о том, как русский фактор присутствовал и функционировал во французской общественной и культурной жизни середины XIX в., то Корбе исследует формирование и трансформацию образа России во французском общественном сознании на протяжении всего XIX в. При этом русская тема во французской литературе – лишь один (и не самый важный) исследовательский сюжет в работе Корбе. Значительное место в монографии занимает анализ французской публицистики, научных исторических трудов, публикаций в периодической печати, поднимавших русскую тему. Книга Корбе – своеобразный компендиум, в котором дан аналитический обзор почти всего, что было написано о России во Франции в XIX в.

Работы Кадо и Корбе, являясь имагологическими по тематике, не являются таковыми по своим методологическим подходам. Оба французских исследователя демонстрируют свойственную позитивизму высокую культуру скрупулезного собирания и тщательного описания фактов, рассматривают «русский фактор» прежде всего в его обусловленности социокультурной и политической ситуацией во Франции. Однако трансформация образа России во Франции не показана как результат тех сдвигов, которые происходили в культурном сознании эпохи.

Ближе к решению этой задачи подошел американский историк и культуролог Лари Вульф в своей книге «Изобретая Восточную Европу: карта цивилизации в сознании эпохи Просвещения», изданной в 1994 г.⁵² Это интересная и тщательная реконструкция концепции Восточной Европы, как она складывалась в трудах западноевропейских просветителей (прежде всего Вольтера) на протяжении XVIII в.

Вульф руководствуется постструктуралистской методологией (не случайно на страницах книги не единожды встречается имя Мишеля Фуко). С точки зрения автора, Восточная Европа есть интеллектуальный конструкт, изобретение Европы Западной, результат взаимодействия различных дискурсов XVIII в. (литературного, исторического, философского, публицистического и т. д.).

Для Вульфа изобретение Восточной Европы – часть более широкого проекта самоидентификации Запада, его попыток в эпоху Просвещения четче обозначить собственную систему ценностей, описать свои специфические черты, отличающие его в культурном отношении не только от далекой Азии, но и от соседней Восточной Европы.

В книге Вульфа особенно интересны разделы, посвященные образу России в произведениях европейских писателей восемнадцатого столетия (Вольтер, Монтескьё, Руссо, Дидро и др.). Центральным в этом отношении представляется раздел «Россия в сочинениях Вольтера» и разделы, посвященные анализу путевых записок западноевропейских путешественников, дипломатов, авантюристов, в которых они зафиксировали представления о России XVIII в. (граф де Сегюр, Д. Казанова, У. Кокс, маркиз де Салаберри и др.). Вульф убедительно показал, как под пером Вольтера возникал просветительский миф о России как государстве, выполняющем просветительскую и объединяющую роль в Восточной Европе. Вместе с тем существовали и другие мифы о России в эту эпоху – например, миф о «варварстве» русских (Сегюр, Салаберри и др.). «Две Европы, Восточная и Западная, были изобретены сознанием XVIII века одновременно, как две смежные, противоположные и взаимодополняющие концепции, непредставимые друг без друга», – заключает автор⁵³.

При всей обстоятельности книги Вульфа, ее насыщенности фактами, аналитическими комментариями и анализами конкретных литературных текстов очевидна небеспристрастность ее автора. Автор владеет искусством быть пристрастным при внешней, кажущейся беспристрастности, объективности, научности.

Сама концепция вульфовского труда, его главная мысль, что Восточная Европа – всего лишь некий интеллектуальный конструкт, мыслительная проекция Западной Европы, – сохраняет и утверждает за Восточной Европой (и Россией как ее частью) статус чего-то производного, вторичного, периферийного, в конечном счете несамобытного и «второсортного» в культурном отношении. Казалось бы, с сожалением фиксируя в книге некий «комплекс превосходства» западноевропейцев по отношению к России, Вульф в действительности всем пафосом своей работы этот комплекс поддерживает и культивирует. Ведь речь в книге идет не просто о том, как Западная Европа воспринимала те территории и народы, что лежали к востоку от Вислы. Такая постановка вопроса была бы вполне нейтральна и не содержала бы в себе скрытого идеологического заряда. В конце концов диалог культур – явление закономерное. Западная Европа в XVIII в. создала свой образ России, точно так же, как Россия создала в тот же период свой образ Западной Европы. В этом нет ничего такого, что ставило бы одну страну или нацию в подчиненное положение по отношению к другой. Однако Вульф ведет речь о другом. Его интересует не проблема рецепции Восточной Европы (России) западным культурным сознанием, а акт «изобретения» Западом Востока. В такой трактовке Запад выступает по отношению к Восточной Европе и России не просто реципиентом, пусть и активным как всякий реципиент, трансформирующим, преобразующим воспринимаемый объект в соответствии с собственной системой понятий, представлений и ценностей, но «демиургом», творящим этот самый объект, дающим ему смысл и жизнь.

Очевидно, что западное литературоведение зачастую выходит за рамки объективности при анализе дискурса о России, а работы, претендующие на научность, превращаются в новые мифы о России. Примером может служить статья современной французской исследовательницы Франсины-Доминик Лиштенан «Миф о России, или Философический взгляд на вещи» (2002)⁵⁴. Начало статьи представляет собой краткое изложение концепции «русского миража» А. Лортолари. Правда, почему-то без сноски на его книгу и даже без упоминания имени французского ученого.

Далее Лиштенан утверждает, что Ж.-Ж. Руссо в «Общественном договоре» «отказал императору Петру Великому <…> в каких бы то ни было талантах»⁵⁵. Ничего подобного нельзя обнаружить в трактате Руссо. Французский мыслитель, действительно, считал, что «Петр обладал талантом подражательным, у него не было подлинного гения, того, что творит все из ничего. Кое-что из сделанного им было хорошо, большая часть была не к месту»⁵⁶. Как видно из приведенной цитаты, оценка личности и деятельности Петра I у Руссо не столь однозначна, как это представлено в статье Лиштенан, и автор «Общественного договора» не отказывал Петру «в каких бы то ни было талантах».

Затем Лиштенан утверждает, что Вольтер согласился написать «Историю Российской империи» «по источникам, навязанным ему русским двором»⁵⁷. И опять неточность. Как убедительно показал в своей монографии Лортолари, подробно, на основании документов реконструировавший историю создания Вольтером вышеупомянутой книги, не русский двор «навязывал» Вольтеру источники, а Вольтер настойчиво требовал и с нетерпением ждал материалы, присылаемые ему с задержкой из России (прежде всего мемуары Лефорта)⁵⁸.

Показательно, что основное внимание в статье Лиштенан уделено «Путешествию в Сибирь» аббата Шаппа д’Отроша. Исследовательница не первой обращается к фигуре Шаппа д’Отроша: небольшой раздел о нем находим у Лортолари⁵⁹. Однако оценка места и значения «Путешествия в Сибирь» у Лортолари и Лиштенан различны. С точки зрения последней, «Шапп д’Отрош нанес серьезный удар по тем идеальным конструкциям, которые возводили философы (имеются в виду французские просветители, прежде всего Вольтер, видевшие в России образец просвещенного абсолютизма и пример для Запада. – Авт.): он развенчал российскую абсолютную монархию»⁶⁰. Автор статьи полагает, что сочинение Шаппа д’Отроша «подвело предварительные итоги многолетнего спора: творцам мифа о динамичной, современной “юной нации” он напомнил о том, что в действительности эта нация живет под властью деспотизма, парализующего ее волю, а порой и оказывающего губительное воздействие на само ее существование»⁶¹.

Странно, как мог сыграть такую решающую роль в споре с крупнейшими французскими просветителями автор, под пером которого, по признанию самой Лиштенан, «история России сводилась к сборнику анекдотов»⁶². Автор статьи пытается найти выход из этой ситуации, но это ему не слишком удается. «Впрочем, – пишет Лиштенан, – возможно, что и поверхностность Шаппа представляла собою одну из форм его полемики с философами»⁶³. Что ж, заметим мы, при желании и необходимости, можно и глупость выдать за «одну из форм полемики» с умом.

Шапп д’Отрош не является сколько-нибудь значительной фигурой во французской культуре XVIII столетия. Почему же тогда книга второразрядного литератора оказалась в центре внимания Лиштенан? Не потому ли, что позиция аббата по отношению к России была не просто критической, но откровенно русофобской. Как замечает Лиштенан, «в отличие от Монтескьё, Шапп не считает дурные нравы русских плодом завоевания или смешения с народами еще более варварскими; нет, все перечисленные пороки, по его мнению, – неотъемлемая часть русского национального характера, вконец испорченного, “извращенного” веками деспотического правления»⁶⁴.

Конечно, аббат, писавший свои записки о России в 60-х гг. XVIII в., когда роскошь и растление нравов, распутство при дворе Людовика XV, жившего и правившего в соответствии с провозглашенным принципом “Apres nous le deluge”, стали притчей во языцех, имел полное моральное право судить об испорченности и «извращенности» русского народа.

Свой дифирамб автору «Путешествия в Сибирь» Лиштенан завершает следующим пассажем: «Сочинителям-русофилам (заметим эту смену стилистики: те, кого теперь французская исследовательница называет “сочинителями”, в начале статьи были охарактеризованы как “блистательнейшие мыслители XVIII столетия”. – Авт.) Шапп д’Отрош противопоставил описание эмпирической реальности; он не собирался дополнять и совершенствовать написанное философами, он ограничился тем, что подспудно их опроверг»⁶⁵.

Действительно, как астроном и посредственный литератор, каким был Шапп д’Отрош, мог «дополнить или усовершенствовать» созданный великими умами эпохи Просвещения миф о России. Для этого нужно было бы обладать талантом, равновеликим таланту Вольтера, Дидро или Фонтенеля. За неимением такового, заслугу Шаппа Лиштенан видит в том, что он просветительскому мифу противопоставил «описание эмпирической реальности» русской жизни и тем «подспудно» якобы опроверг этот миф.

Не беремся судить, какой смысл вкладывает французская исследовательница в словосочетание «подспудно опроверг» (допускаем, что здесь имеет место неточность перевода на русский язык), но как «описание эмпирической реальности» может разрушить миф – это остается для нас загадкой. Миф может разрушить и вытеснить из общественного сознания только другой миф. Возможно, автор статьи хотела доказать, что Шапп д’Отрош в своем «Путешествии в Сибирь» создал такой миф, хотя точнее было бы сказать, что он лишь повторил задолго до него сложившийся в произведениях различных западных путешественников, торговцев, дипломатов и литераторов миф о «варварской», «дикой» и «деспотической» России.

Гораздо более взвешенной является оценка труда Шаппа д’Отроша в монографии Лортолари, писавшего: «Конечно, книга не лишена недостатков. Ее автор, как большинство его предшественников, считает, что единственным источником русского деспотизма является страх. Под покровом грубых суеверий он не разглядел настоящего религиозного чувства русских. Римский католик, он предубежден против этих ортодоксов. Наконец, как светский человек, он слишком большое значение придает манерам <…>», но «он рассказывает о том, что он видел» и «его книга была вполне искренней (“de bonne foi”)»⁶⁶. Как видно, в отличие от Лиштанен, Лортолари не преувеличивал масштабов фигуры аббата, достоинств и значения его записок о России, не представлял его ниспровергателем «русского миража», ставя его тем самым в один ряд с крупнейшими французскими просветителями. В оценке Лортолари, книга Шаппа д’Отроша – всего лишь искреннее свидетельство о том, что тот увидел в России, но искреннее не значит правдивое или объективное. Заблуждаться тоже можно искренне.

И наконец, об одной особенности стилистики статьи Лиштанен. «Петр I наводнил западную прессу сочинениями во славу своей империи»⁶⁷, «Петру I, а скорее пропаганде его восторженных наследников (или, вернее, наследниц) и их “просвещенных” сторонников, мы обязаны, по Шаппу, появлением легенды о современной России, сотворенной в соответствии с некоей программой, неким планом… России, которой на самом деле не существовало <…>»⁶⁸. «Наводнил», «пропаганда», «восторженные наследники», кавычки, в которые заключено слово «просвещенные», характеризующее сторонников Петра Великого, – все это так не соответствует стилю научной работы. Конечно, французская исследовательница имеет право на собственное отношение к Петру I, но, думается, что задача научной статьи под названием «Миф о России» – исследовать логику создания и функционирования этого мифа (пусть не того, что был создан Фонтенелем и Вольтером, ибо этот миф уже описан и проанализирован Лортолари, но другого, сотворенного Шаппом д’Отрошем). К сожалению, в статье Лиштенан эта задача не только не решена, но даже и не поставлена.

Подытоживая сказанное, можно утверждать, что приоритетное внимание западных ученых в XX – начале XXI в. уделено изучению произведений о России, написанных в XVIII в. в разных жанрах (путевые заметки, мемуары, научно-популярные очерки и т. д.). Наиболее значительные труды западной «россики» были сосредоточены на исследовании русско-французских литературных связей и культурных контактов. Поворот к имагологической проблематике произошел в начале 50-х гг. XX в., но на начальном этапе исследования, в которых объектом изучения стал образ России в общественном сознании Франции (работы Лортолари, Кадо, Корбе), были еще тесно связаны с позитивистской методологией и традициями культурно-исторической школы. Имагологический подход к изучению проблемы утвердился позже. Ярким образцом исследования имаго логического характера не только по тематике, но и по методологии стала книга американского историка Л. Вульфа «Изобретая Восточную Европу: карта цивилизации в сознании эпохи Просвещения» (1994). Некоторые образцы западной «россики» последнего времени далеки от научной объективности, латентно содержат в себе идеологический посыл.