Kitobni o'qish: «Переосмысление роли религиозного фактора в глобальных»

Под редакцией доктора политических наук, профессора О.В. Дубровиной

Редакционная коллегия

О. В. Дубровина (отв. редактор)

А. А. Кутузова (отв. секретарь)

Авторский коллектив

С. В. Демиденко (глава 1), О. В. Дубровина (введение, глава 5), О. Ю. Дубровина (глава 5), 3.3. Исхакова (глава 2), С. Б. Маргулис (глава 3), Р. И. Файншмидт (глава 4)

Демиденко Сергей Владимирович, канд. ист. наук, доцент, декан факультета «Школа политических исследований» Института общественных наук РАНХиГС

Дубровина Ольга Васильевна, доктор полит, наук, профессор, профессор кафедры политологии и политического управления Школы политических исследований ИОН РАНХиГС

Дубровина Ольга Юрьевна, канд. полит, наук, доцент, ведущий советник Департамента международного и регионального сотрудничества Счетной палаты РФ

Исхакова Земфира Зульфугаровна, доктор фил. наук, доцент, профессор кафедры международной политики и зарубежного регионоведения ШПИ ИОН РАНХиГС

Маргулис Сергей Борисович, преподаватель кафедры международной политики и зарубежного регионоведения ШПИ ИОН РАНХиГС

Файншмидт Роман Иосифович, преподаватель кафедры международной политики и зарубежного регионоведения ШПИ ИОН РАНХиГС

© ФГБОУ ВО «Российская академия народного хозяйства и государственной службы при Президенте Российской Федерации», 2021

Введение

Глобальные политические процессы, происходящие в мире, требуют постоянного переосмысления роли религиозного фактора в них.

Религия во все времена играла большую роль и оказывала огромное влияние на развитие общества и государства. В условиях глобальных перемен она может выполнять положительные социальные функции, объединять общество, воспитывать молодежь, но религия может стать и причиной не только межконфессиональных, но и межцивилизационных конфликтов, если религиозный фактор будет усилен межнациональными разногласиями и экономическими проблемами. Более того, межрелигиозные столкновения могут стать причиной совершения экстремистских и террористических акций и т. д.

В современных условиях, в век электронных технологий у религиозных деятелей и структур появляются дополнительные электронные ресурсы, а значит, и возможности оказывать еще большее влияние на умы людей. Хорошо, если это влияние будет положительным, а не отрицательным. Часто религиозными идеями прикрываются экстремистские группы для достижения своих экономических и политических целей.

Говоря о роли религиозного фактора в глобальных политических процессах, важно выделить глобальные политические проблемы, в которых могут проявляться религиозные факторы. Глобальные политические проблемы – это проблемы, затрагивающие глобальную политическую систему.

К таким проблемам можно отнести проблемы войны, вооруженных конфликтов, бедность, миграцию населения, демографические проблемы, проблемы здравоохранения, образования, сохранения культурного многообразия человечества и др. И во многих глобальных проблемах присутствует или может присутствовать религиозный фактор.

В религиозном факторе можно выделить несколько пластов: трансформация самой религии, развитие общества, достижения науки, влияние религии на общество и наоборот, восприятие этого влияния исследователями и даже понимание того, насколько надежные и достоверные сведения они имеют об окружающей действительности, а также отношение религии и государства.

Рассмотрим некоторые глобальные политические проблемы и роль религиозного фактора в них.

К глобальным политическим проблемам можно отнести войны и вооруженные конфликты. В последние десятилетия межконфессиональные и межэтнические противоречия стали причинами целого ряда конфликтов в Европе, на постсоветском пространстве, Ближнем Востоке и в других регионах мира. Так, конфликты в Ираке, Египте, Сирии, Шри-Ланке и других странах привели к всплеску исламского экстремизма и многолетним гражданским войнам.

Конфликт в Сирии особенно отличается жестокостью к мирным жителям и масштабными разрушениями городов. Он привел к массовым перемещениям населения внутри страны и заставил большое число людей выехать в другие страны. Последствия этого конфликта ощущает весь мир.

Говоря о сирийском конфликте, Генеральный секретарь ООН Антониу Гутерриш 15 марта 2021 года, в день десятилетия начала конфликта, сказал: «Сотни тысяч сирийцев погибли. Миллионы стали беженцами. Многие пропали без вести или живут в условиях неопределенности и немыслимых лишений»¹. Он напомнил, что на протяжении большей части гражданской войны многие районы страны находились под контролем террористических групп, подвергавших сирийцев насилию и репрессиям. «Невозможно даже представить в полной мере масштабы опустошения и разрухи в Сирии, но совершенно очевидно, что народ страны пострадал от преступлений, подобных которым мир мало видел в этом столетии», – заявил Гутерриш².

Религиозный фактор ярко проявлялся и в «цветных революциях», произошедших на постсоветском пространстве, в странах Восточной Европы, на Ближнем Востоке и в других регионах мира в конце XX – начале XXI века. «Цветные революции» характеризуются глубокими противоречиями, которые приводят к распаду государств и являются угрозой населению. Все более религиозный фактор приобретает политический колорит, и это требует серьезного переосмысления и межконфессионального диалога.

Важность диалога религий обсудили Папа Римский Франциск с духовным лидером шиитов Ирака Али ас-Систани 6 марта 2021 года во время первого в истории визита главы Римско-католической церкви в Ирак³. Иерархи рассмотрели притеснения и дискриминацию в современном мире и необходимость их устранения. Речь шла о христианах, подвергшихся гонениям и истреблению в годы зверства террористической организации «Исламское государство», запрещенной в России. Оба лидера выразили поддержку и солидарность христианам, представленным в регионе как католическими, так и православными общинами⁴.

Войны, конфликты, «цветные революции» приводят к таким глобальным политическим процессам, как миграция населения. И здесь снова начинает ярко проявляться религиозный фактор. Оказываясь в инородной конфессиональной, культурной, языковой среде, мигранты с трудом интегрируются в новое для них общество. Часто в странах, которые приняли мигрантов, начинаются межрелигиозные и межнациональные конфликты. То есть один конфликт, изгнавший людей из своих государств, приводит к другим конфликтам уже в странах, принявших мигрантов. Данные проблемы требуют переосмысления роли религиозного фактора во многих политических процессах.

В последние десятилетия значительно возросла роль религиозного фактора в развитии внутриполитических процессов, когда пришедшие к власти политические силы начинают выстраивать внутреннюю и внешнюю политику государства на принципах ислама.

На сегодняшний день необходимость совместного разрешения глобальных проблем, стоящих перед мировым сообществом, особо остро требует присутствия морально-нравственного измерения в международных отношениях. В связи с этим особую ценность представляют нравственно-этические ориентиры, лежащие в основе мировых и традиционных национально-этнических религий, которые за последние годы значительно укрепили свои позиции в мире. Вместе с тем процессы глобализации способствуют политизации религиозного фактора, который рассматривается многими государствами в качестве фактора «мягкой силы» внешней политики в стремительно меняющихся мировых политических процессах.

При осмыслении роли религиозного фактора в глобальных политических процессах нельзя не сказать об отношениях государства и религии. Эти отношения охватывают политические, правовые, общественные, культурные и иные сферы, где требуется регулирование государственно-конфессиональных вопросов. Так, например, после распада Советского Союза потребовался полный пересмотр отношений государства и религии. В России стали говорить о «религиозном возрождении». А учитывая поликонфессиональность и многонациональность страны, ее федеративное устройство, регулирование этих проблем стало непростым процессом.

Новые явления в мировой политике разворачиваются и на фоне кризиса, в котором оказались многие идеологии, в том числе коммунистическая и либеральная. Набирающей силу тенденцией становится подмена религиозных идеалов, которых придерживаются верующие различных религий, политическими интересами. Это усилило социально-политическую нестабильность в отдельных странах и регионах мира. Интерес к политическим течениям различных религий со стороны населения в значительной степени связан с падением авторитета светской власти.

Религиозный фактор используется в качестве движущей силы во многих политических процессах, которые происходят в различных регионах мира. Усиливается тенденция использования религии для решения экономических и энергетических проблем.

За многими происходящими событиями скрываются геополитические интересы отдельных государств и групп влияния, которые прикрывают свои истинные мотивы религиозным фактором. Наибольшее внимание мирового сообщества приковано к влиянию исламского фактора в мировой политике.

Роль религиозного фактора в глобальных политических процессах изучается целым рядом зарубежных и российских исследователей. В данную монографию вошли научные исследования ученых и преподавателей Института общественных наук Российской академии народного хозяйства и государственной службы при Президенте Российской Федерации. В ней рассматриваются социально-экономическая среда гетто европейских городов и ее роль в формировании феномена исламизма постиндустриального времени, исследуется кросс-культурная эпистемологическая универсалия как нового ориентира в познании культуры и религии, анализируется генезис радикального ислама в постсоветском Кыргызстане, изучается трансформация роли исламских политических партий Малайзии и Индонезии в свете распространения радикального ислама в Юго-Восточной Азии, рассматривается религиозная дипломатия и ее роль в мировой политике и др.

Монография может представлять интерес для ученых, исследующих значение религиозного фактора в глобальных политических процессах, аспирантов и студентов, изучающих проблемы глобализации и роль религии в современном меняющемся мире, специалистов, осуществляющих практику межрелигиозного диалога и диалога религии и государства.

Мнение редакционной коллегии может не совпадать с позицией авторов докладов. Авторы публикаций несут ответственность за достоверность информации, содержащейся в представленных ими материалах.

1. Социально-экономическая среда гетто европейских городов и ее роль в формировании феномена исламизма постиндустриального времени

К переосмыслению роли религиозного фактора в глобальных политических процессах приводит формирующаяся социально-экономическая среда гетто европейских городов, возрастание ее роли в формировании феномена исламизма постиндустриального времени и громкие события, произошедшие в октябре 2020 года, которые вновь заставили международную общественность вспомнить о проблеме исламского экстремизма в Европе. Первым стало убийство парижского учителя Самюэля Пати, который, выполняя требования школьной программы, демонстрировал в классе карикатуры на пророка Мухаммада. Вторым – террористическая атака в Ницце. В ответ французское правительство приняло Закон об укреплении республиканских принципов, усиливший государственный надзор над школьным образованием, работой религиозных учреждений и миграционными процессами⁵.

Пока еще не вполне понятно, какие последствия будут иметь резкие и для многих долгожданные действия французских властей. Однако вряд ли проблему распространения в Европе (и во Франции, в частности) радикальных религиозных идеологий удастся решить лишь силовыми способами. Как показывает практика, меры оперативного воздействия имеют весьма ограниченный ресурс, тем более когда речь идет о сложном феномене, имеющем с некоторого времени глобальный политический характер. После американского вторжения в Ирак и миграционного кризиса второй декады XXI века на Западе начала складываться новая форма радикального ислама, которую с определенной долей условности можно назвать исламизмом постиндустриального времени (радикальный ислам эпохи постмодерна).

Характеризующими новое явление чертами являются следующие:

– приверженность адептов доктрине священной войны (газавата) и уверенность в «спасение мира» через построение глобального халифата;

– безразличие к отличиям между конфессиями и направлениями ислама (главное – быть на пути джихада);

– образ жизни носителей, далекий от религиозных стандартов, сочетающийся с презрением ко всему христианскому и западному;

– особая манера поведения (jihadi cool, jihobbyist), заключающаяся в потреблении специфического культурного и информационного продукта, создаваемого специально для «модерн-джихадистов»⁶.

Данный феномен появился из синтеза криминальной культуры, очень распространенной в зонах компактного проживания мусульманских общин Европы, так называемых гетто, и радикальных религиозных настроений. Как первое, так и второе является порождением социально-политической среды западных государств, в которой остается крайне мало места для реальной адаптации мигрантов (речь здесь идет о моментах сугубо экономических – трудоустройство, стабильная работа, регулярная профессиональная коммуникация с европейцами, перспективы получения хорошего образования и т. д.).

В рамках данного текста мы постараемся исследовать социально-экономическую среду гетто, чтобы четче понять, какие именно причины привели к появлению здесь такого специфического феномена, как новое издание радикальной исламской идеологии.

О мусульманских анклавах как о реальной проблеме заговорили в самом начале 2000-х годов. Первые статьи и книги стали появляться намного позже громких терактов (взрывы в Мадриде – март 2004 года и Лондоне – июль 2005 года) и характеризовались некоторой размытостью подходов и неточностью базовых формулировок. Например, исследование Тревиса Морриса «Темные идеи: как неонацисты и джихадисты создают новый терроризм», выдержанное в духе «Сравнительных жизнеописаний» Плутарха, проводит однозначную параллель между фашизмом и радикальным исламом¹. В каждой из глав книги сравниваются по две биографии, а также работы и идеи представителей исламизма и неонацизма. Замысел автора не оставляет сомнений – убедить читателей в абсолютной тождественности двух на самом деле совершенного различных идеологий.

Сборник статей под названием «Мы любим смерть так, как вы любите жизнь: моджахеды городских окраин Великобритании» хотя и констатирует усиление радикальных настроений в среде мусульманской молодежи Европы, но не касается глубоко социально-экономической природы этой радикализации⁷⁸и т. д. Однако почти все без исключения исследователи обращают внимание на то, что очаг напряженности находится в зонах компактного проживания мусульманских общин, в так называемых гетто.

Сразу оговоримся, что использование термина «гетто», равно как и другого введенного в оборот американским исследователем Даниэлем Пайпсом no-go-zones, носит здесь определенную долю условности. Ни один ни другой не приняты повсеместно ни международным научным сообществом, ни официальными органами власти. Иногда гетто напрямую называют гетто, иногда используют более толерантные формулировки, например Zones Urban Sensible в Дании⁹ или habitation a loyer modere во Франции. Таким образом, обозначаются не только «этнические» кварталы, но и просто зоны дешевого социального жилья, где концентрируются мусульманские мигранты, переселенцы из стран Восточной Европы и с Балканского полуострова.

В тексте данной работы термин «гетто» будет употребляться как слово, обозначающее районы европейских агломераций, являющиеся сосредоточением мигрантов – выходцев из стран Ближнего и Среднего Востока, а также Африки. Гетто представляют интерес как специфические территории, в которых формируется культура исламизма постиндустриального общества. Происходит это предположительно потому, что экономически и идеологически эти районы постепенно обособились от основной части европейских городов. Здесь процветают теневые виды бизнеса, активно распространяются радикальные идеи, а жители (в первую очередь молодежь) являются носителями поведенческих стереотипов, плохо сочетаемых с традиционными европейскими ценностями. Однако обо всем по порядку.

История вопроса

Промышленный бум на Западе достиг своего пика к концу 1950-х годов, выявив острую проблему дефицита рабочих рук. В результате индустриальные гиганты будущего ЕС заключили с рядом стран Ближнего Востока и Северной Африки соглашения о найме рабочей силы и облегчении в связи с этим для переселенцев визового режима. В 1961 году соответствующие договоры были подписаны между ФРГ и Турцией, а позже, в 1963 и 1965 годах, между ФРГ, Марокко и Тунисом¹⁰. Примерно по аналогичной схеме начали действовать и другие страны Старого Света. В результате к началу XXI века доля мусульманского населения Европы достигла 7,8 % от общего числа жителей Франции, 4,1 – Германии, 4,7 % – Великобритании ¹¹. Несколько позже соглашения о найме рабочей силы были подкреплены и расширены за счет принятия законов о воссоединении семей мигрантов (1973–1976 годы). Именно в этот момент в крупных городах Европы начинают формироваться зоны компактного проживания мусульманского населения – гетто.

Сам термин «гетто» носит серьезный негативный оттенок. Активно использовать его применительно к мусульманским анклавам начали примерно с 1970-х годов, отмечая, таким образом, не только высокую концентрацию «иноязычного» населения, но и накопившиеся здесь серьезные социальные проблемы. Слово в европейский речевой обиход пришло фактически через СМИ из американской традиции, где уже достаточно давно использовалось для обозначения афроамериканских и пуэрториканских кварталов Нью-Йорка, Чикаго и Детройта. Именно негативная, криминальная, коннотация роднила между собой гетто американские и гетто европейские. Однако на первых порах общность феноменов не была столь уж очевидна. В пристанища для криминала и радикальных идеологий мусульманские кварталы превратятся несколько позднее – в начале 2000-х годов. В конце же века двадцатого эти районы пугали европейцев инаковостью местных жителей, которые общались друг с другом и вели себя немного по-другому. Проблема находилась еще в стадии зарождения.

Первым о гетто как о проблеме заявил в 1973 году немецкий журнал Der Spiegel. В статье с броским название «Гетто в Германии: миллион турок» и сопровождавшейся подзаголовком «Турки приходят, сохраните себя, если сумеете» ставился вопрос о возрастании нагрузки на социальную инфраструктуру Берлина из-за слишком большой концентрации мигрантов, говорилось о непонятном и подчас неприемлемом для простых немцев образе жизни переселенцев-турок (и курдов. – Авт.), констатировалось увеличение количества мусульманского населения ФРГ и т. д.¹² Специально подчеркивалось, что переселенцы не только не могут вписаться в повседневный ландшафт Германии, но и не хотят этого делать. В качестве примера авторами приводилась забастовка 1973 года, в которой турецкие рабочие проявили себя как «нецивилизованные и склонные к использованию прямого насилия» ¹³.

Статья в Der Spiegel наряду с другими материалами подобного свойства (например, в феминистском журнале EMMA в 1977 году) вызвала серьезный общественный резонанс. После этого программы найма за пределами Германии рабочей силы были серьезно ограничены. Однако к этому моменту целые кварталы крупных немецких городов были заселены переселенцами с Востока (Der Spiegel сравнивал берлинский Кройцберг с американским Гарлемом)¹⁴.

Примерно идентичные процессы происходили и в других европейских странах. Вдобавок к этому помимо миграции трудовой, на пути которой периодически удавалось поставить законодательные заслоны, добавилась проблема беженцев (в том числе из стран Восточной Европы – Албании, бывшей Югославии и т. д.). Переселенцы проникали в Европу, где ко второй половине XX века всеми возможными способами сформировалась отличная система социального обеспечения. Так, согласно подсчетам специалистов Санкт-Петербургского государственного экономического университета, по ситуации на 2016 год среди наиболее частых причин переезда мигрантов во Францию на первом месте значилось воссоединение семей – 39 %, на втором – учеба и бегство от гуманитарных катастроф (31 и 14 %) и лишь на третьем – поиски работы (10 %)¹⁵.

Очередным рубежом в процессе формирования гетто стал конец 80-х – начало 90-х годов XX века. Это было время подписания Маастрихтского договора и окончательного формирования Европейского союза. Параллельно с процессом объединения политического (основные контуры альянса экономического сложились задолго до этого времени) шло формирование общей идеологии – идеологии единого общеевропейского пространства, где найдется место всем народам и всем религиям. В контекст этого события попали и европейские мусульмане. Огромное количество вчерашних переселенцев оказалось вдруг абсолютно легитимной и главное – защищаемой с ценностной точки зрения, частью европейского сообщества. При этом социальные процессы, происходившие внутри «пришлых» общин (имеются в виду именно мигранты, а не европейцы исламского вероисповедания), развивались таким образом, что формировали диаметрально иное отношение мусульман к общеевропейским ценностям, они ими попросту не принимались. Особенно ярко это проявилось в 2005 году, когда жители «особых зон» Франции заявили о себе как об активном, весьма криминализированном элементе европейского сообщества, организовав массовые беспорядки. Поводом для них стала смерть 27 октября 2005 года двух подростков, один из которых был выходцем из Туниса, другой – из Мали. Трагедия произошла в тот момент, когда юноши, спасаясь от полиции, спрятались в трансформаторной будке, где получили смертельный удар током. После этого по крупным городам Франции прокатилась волна протестов, характерной чертой которой стали массовые поджоги автомобилей (всего за период между 28 октября и 15 ноября 2005 года сгорело несколько тысяч автомобилей и автобусов). Массовость хулиганства, масштаб и размах вандализма, неуважение к правам граждан поразили не только простых европейцев, но и научное сообщество. Проблема попала в фокус академических исследований¹⁶. Ярче и громче многих на тему происходящего высказался уже упоминавшийся выше Д. Пайпс. Его оценки были (и остаются) наиболее острыми и политически невыдержанными. Вторил ему другой американский исследователь – С. Керн.

В целом Д. Пайпс и С. Керн рассматривали мусульманские гетто как зоны, фактически вышедшие из-под контроля государственной власти. Согласно их оценкам, к началу 2000-х годов мусульманские районы превратились в так называемые no-go-zones, где обычным гражданам лучше вообще не появляться¹⁷. Здесь, как они считали, царствовали криминал, радикальный ислам, наркоторговля, не действовало европейское законодательство.

Точка зрения американских исследователей была встречена в штыки как их коллегами, так и почти всеми без исключения европейскими чиновниками. На ученых посыпались обвинения в шовинизме, недостаточной толерантности, расизме. Очевидно, что евробюрократам в этой ситуации было невыгодно говорить о радикализации значительной части мусульманской общины, так как это ставило под вопрос саму концепцию толерантности и примата европейских ценностей. Что касается научного сообщества, то оно вторило чиновникам, поскольку также находилось под давлением окружающей идеологической среды.

В целом накал страстей вокруг концепции no-go-zones весьма сложно представить объективно, не будучи плотно погруженным в информационную среду Европы начала 2000-х годов. Очевидно одно: взгляды Д. Пайпса и С. Керна во многом легли в основу демонического сюжета о зонах, «запретных для европейцев». При этом, если обратиться к официальным оценкам, можно увидеть ситуацию под несколько иным углом.

Так, согласно данным французских исследователей, на которые ссылаются отечественные ученые, арабский элемент в этнической преступности республики не является превалирующим. Север страны контролируется по большей части выходцами из Югославии, северо-запад – румынами и цыганами, запад – албанцами, хорватами и марокканцами, юго-восток и юго-запад принадлежит албанцам, кавказцам (в основном – грузинам), балканцам и африканским (южнее Сахары) сообществам, Эльзас и Лотарингия – опять же балканцам и туркам. И только лишь на юге (Марсель) и в Иль-де-Франс прослеживается доминирующее влияние арабов из Магриба (все приведенные выше сведения базируются на официальных отчетах Министерства внутренних дел Франции)¹.

Эта информация (если только она сознательно не приукрашена сотрудниками французского МВД) однозначно свидетельствует в пользу некоторого преувеличения СМИ и рядом исследователей проблемы «мусульманского засилья» по крайней мере во Франции. Вероятнее всего, подобная картина складывается из-за повышенного внимания к французской столице (согласно имеющимся данным, на Париж приходится 21,7 % похищений с целью выкупа и принуждения к проституции, а также 27,1 % национального наркотрафика). А также из-за того, что марокканские и иные североафриканские группировки контролируют наиболее болезненную для любого общества преступную деятельность – торговлю наркотиками¹⁸¹⁹.

Однако даже если в криминальной картине Европы в целом арабы (и мусульмане вообще) не играют доминирующей роли, то проблема исламских кварталов как таковых все же имеется. О ее наличии, в частности, говорит конфликт, произошедший в июне 2020 года во французском Дижоне, между представителями чеченской и магрибинской диаспор, в котором сначала пострадал один чеченский юноша, а затем много марокканцев и тунисцев (якобы имел место конфликт между представителями кавказской диаспоры и местными наркоторговцами). Характеризующим ситуацию моментом являлась почти полная индифферентность к происходящему полицейских патрулей. Уладить конфликт в бедном квартале Грезий удалось лишь путем участия религиозных авторитетов. Как сообщила отечественная пресса, общины примирились на площади перед мечетью в присутствии чеченского и тунисского имамов²⁰.

Очевидно, что мусульманские кварталы вне зависимости от того, доверяем мы или нет точке зрения Пайпса и Керна, все же имеют особый статус в глазах местных властей. Особость эта связана с двумя аспектами: засильем криминала, который формирует специфическую экономику гетто, и поведением и культурой его обитателей. Первый и второй моменты, как представляется, напрямую связаны друг с другом, поскольку правящие бал в особых зонах криминальные лидеры напрямую заинтересованы в поддержке местных имамов.

Закрытость гетто, специфический статус этих районов подчеркивается не только поведением полиции, фиксируемым прессой, но и периодически публикуемыми отчетами органов власти европейских стран. В этих отчетах и иных аналитических документах содержатся сведения относительно ситуации внутри мусульманских сообществ. Оценивается степень их криминализации, а также уровень неприятия коренными жителями континента нравов и обычаев переселенцев, которые подчас провоцируют «расистские» настроения²¹. В то же время степень закрытости зон в этих документах оценивается по-разному. Так, в докладе Управления Верховного комиссара ООН по правам человека, посвященном положению мусульманской общины Дании, приводятся разные точки зрения. Согласно одним, в датских гетто (причем термин используется совершенно официально) развилось, закрепилось и функционирует так называемое параллельное сообщество, не желающее адаптироваться (а согласно тексту доклада, не имеющее для этого достаточных возможностей) к правилам европейской жизни. Согласно другим, никакого параллельного сообщества не существует и проблема серьезно раздута²².

Авторы доклада, приводя срез мнений специалистов, фактически соглашаются с существованием проблемы как таковой. Закрытость анклавов признается серьезной, отмечается концентрация нестабильного в социальном отношении элемента в районах дешевого жилья и даже приводятся критерии, согласно которым тот или иной район датского города можно зачислить в разряд неблагополучных. Здесь же отмечается, что гетто хотя и находятся под формальным контролем государства, но управляются самими жителями²³. Данный момент подтверждает зафиксированные выше факты, связанные с ситуацией во французских «чувствительных зонах».

Согласно данным доклада по Дании, в 2017 году в стране существовало 25 территорий, подходивших под критерии гетто, а проживало на них около 60 тыс. человек. Что касается расовой или религиозной принадлежности жителей, то определить ее, полагают авторы, очень сложно, так как при заселении в социальное жилье ни первый, ни второй моменты властями не фиксируются. Но уверенность в том, что большинство резидентов имеют исламское вероисповедание, вытекает из самого текста отчета (в частности, обращается внимание на большое количество среди жителей «чувствительных территорий» выходцев из Турции, Сирии, Ливана, Пакистана и Сомали)²⁴.

Таким образом, безотносительно к драматическим сентенциям американских алармистов проблема гетто, очевидно, существует. Этнические анклавы европейских городов, населенные преимущественно мусульманским населением, являются сосредоточением социально-экономических и сугубо криминальных проблем. При этом власти до сих пор не предприняли никаких видимых попыток разрешения ситуации, погрязнув в идеологической демагогии и полемике друг с другом (особо ярко это проявилось после бойни в Дижоне, где местные муниципальные депутаты-мусульмане обрушились с критикой на префекта, обвинив полицию в превышении полномочий и заявляя, что никакой наркоторговли в Дижоне вообще и в районе Грезий в частности не существует²⁵). Не последнюю роль здесь играют специфические настроения европейской общественности и ряда континентальных политиков, которые предпочитают забалтывать ситуацию.

Экономика гетто

Фактическое признание проблемы гетто ставит важный вопрос относительно того, каким именно образом устроена экономическая жизнь этих районов. Высокое влияние криминала и обособленность анклавов создают здесь пространство для существенных финансовых злоупотреблений и обширного хождения так называемого черного нала. Способствует такому положению не только политика толерантности, но и традиционные институты, регулирующие жизнь европейских мусульман. К таковым относятся различные пожертвования на религиозные нужды: во-первых, религиозный налог – закят, во-вторых, милостыня – садака, а также система хавала.

Закят входит в перечень так называемых пяти столпов ислама и является обязательным для всех мусульман, чье имущество соответствует некоему минимальному уровню благосостояния (нисаб). Садака представляет собой некое добровольное пожертвование, которое при этом должен совершать любой верующий, имеющий материальные возможности. И закят обоих видов (закят ал-фитр, закят ал-мал), и садака направляются в первую очередь на поддержку малоимущих представителей общины. Изначально это, по всей видимости, было единое понятие, однако со временем обозначилась разница, согласно которой один налог приобрел статус всеобщего и обязательного, а другой – добровольного, но настоятельно рекомендуемого (садака ат-татавву).

Религиозные пожертвования выплачивает подавляющее большинство европейских мусульман. И хотя точных годовых данных по сумме закята и садаки нет ни в одном из доступных статистических отчетов, очевидно, что речь идет о цифрах, весьма значительных.

Лондонская школа экономики оценивает ежегодные объемы закята от 200 млрд до 1 трлн долл, (данные по всему миру за 2018 год)¹. The Times, анализируя данные непосредственно по Великобритании, приводит сумму, равную 300 млн фунтов или 417 млн долл, (данные за 2018 год)²⁶²⁷.

Сведения по ФРГ можно почерпнуть из аналитического доклада «Отношение немецких мусульман к благотворительности», подготовленного немецким исследователем Мальте Шрадером. Согласно этой информации, немецкие мусульмане жертвуют реже, нежели представители других конфессий (примерно на 30 %), однако средняя сумма их дарения значительно выше – примерно 500 евро в год в сравнении с 300 евро в год для других религиозных групп (католики и протестанты)²⁸. Связано это с тем, полагает немецкий исследователь, что, во-первых, мусульманские пожертвования регламентированы и взимаются в определенные, строго оговоренные религиозными догматами периоды (христианин же здесь почти ничем не ограничен), а во-вторых, время выплаты зависит от сроков определения размера пожертвования, который высчитывается улемами на основании текущих курсов драгоценных металлов (год от года размер закята варьируется в соответствии с динамикой материального положения членов общины; согласно данным сайта Большой парижской мечети, закят ал-мал (налог с дохода) на 1441 год хиджры (2019–2020 годы) был установлен богословской комиссией после консультаций с банками о цене за грамм золота в размере 2,5 % от нисаба в 3562 евро²⁹). Помимо непосредственно денег пожертвования могут осуществляться едой, одеждой, свободным временем (общественные работы). То есть каждый верующий вносит в жизнь общины свой вклад, который в конечном итоге монетизируется.

Неточность, а также значительный разброс в оценках вызваны тем, что большинство благотворительных денег уплачивается и расходуется в черную. Дарение делается наличными либо непосредственно местному имаму, либо кладется в специальный ящик для пожертвований. Порой садка осуществляется напрямую, то есть состоятельный человек дает деньги нуждающемуся, не прибегая к помощи посредника, что также весьма затрудняет учет и надзор (правда, такая практика менеем распространена; по данным издания Le Parisien, 51 % французских мусульман предпочитают делать пожертвования и оплачивать религиозные налоги непосредственно в местах отправления культа ³⁰).

Куда именно, на какие нужды идут деньги, собранные вне налогового учета, могут сказать лишь те, кто несет непосредственную ответственность за их распределение. Однако очевидно, что именно эти доходы являются одним из столпов экономической жизни мусульманских общин Европы. В то же время средства из благотворительных фондов не всегда служат целям, сугубо благородным. Часто держателей «религиозных» денег обвиняют в злоупотреблениях, говорят о росте коррупции (что неудивительно, принимая во внимание слабый контроль государства в этой области) и влиянии криминалитета³¹. Особую актуальность проблема неучтенных средств приобретает в контексте существования так называемой хавалы – системы безналичных платежей, которая действует внутри мировой мусульманской уммы (хавалой пользуются на Ближнем и Среднем Востоке, в регионе Центральной Азии и зоне АТР). Перекачиваются же через нее как деньги обычных тружеников, желающих помочь своей семье на родине, так и средства на поддержку экстремизма, а также преступные деньги.

Вкратце основной принцип функционирования хавалы таков. Клиент-мусульманин из европейского города хочет перевести деньги своим родственникам на Ближнем Востоке. Он идет к хаваладару (как правило, эти люди широко известны среди членов мусульманских общин), сообщает ему о своем намерении, а заодно передает сумму, которую хотел бы переправить, плюс небольшой процент за услуги. Хаваладар связывается со своим партнером в городе, куда должен быть направлен платеж, а также сообщает, кому, когда и сколько денег нужно будет передать. В назначенный день родственник европейского мусульманина в своем уже городе приходит к местному хаваладару и получает необходимую сумму. Позже, когда между хаваладарами накапливается определенное количество взаимных обязательств, они встречаются на нейтральной территории (как правило, в одном из крупных финансовых центров, например в Дубае) и производят взаиморасчеты наличными или при помощи золота и иных драгоценностей. В результате в выигрыше оказываются все – хаваладары получают свой процент, нуждающиеся – деньги, а отправитель экономит средства и не попадает в поле зрения полиции и налоговых органов³².

Система эта древняя, работает стабильно и базируется на принципах исключительно взаимного доверия. Проникнуть в нее извне достаточно сложно, а понять нюансы функционирования почти невозможно. При этом в Европе, особенно в зонах компактного проживания мусульман, хавала работает активно, поддерживая в том числе и финансово-экономическую независимость местных общин.

До определенного момента европейские власти не уделяли хавале достаточного внимания. Однако ситуация начала меняться после 2015 года, когда Старый Свет накрыла волна террористических атак исламских экстремистов. Постепенно начало проявляться то обстоятельство, что неучтенными средствами, полученными в том числе и через благотворительные каналы, пользуются преступники для финансирования своих международных операций, а также религиозные экстремисты.

В открытом доступе имеется несколько аналитических докладов, которые содержат сведения относительно распространенности хавалы в Европе. Согласно данным Европола, в течение 2016 года было проведено несколько крупных операций по пресечению деятельности хаваладаров, занимавшихся переводом преступных денег. Аресты и конфискации прошли на территории Франции, Германии, Испании, Бельгии, Нидерландов, Соединенного Королевства. Изъято несколько миллионов долларов, десятки килограммов наркотиков, выявлены связи хаваладаров в Австралии, США, Индии, Пакистане, Афганистане, Иране и ОАЭ. Но и после этого европейским правоохранителям не удалось даже приблизительно понять масштаб распространенности хавалы в мире, равно как и ежегодный объем средств, перекачиваемых по этой системе. Оценить его эксперты сумели лишь как очень большой, а значение хавалы как возрастающее и опасное для мировой финансовой стабильности³³.

Таким образом, можно констатировать, что гетто имеют собственную экономику и традиционную финансовую систему, подпитываемую за счет религиозных организаций. Экономическая независимость усугубляет закрытость этих районов, усиливает культурную и социальную изоляцию их жителей, особенно молодежи. Результатом изоляции становится специфическая форма поведения молодых мусульман, порождающая особые субкультуры, питающие, в свою очередь, идеологию международного джихадистского движения. О них речь пойдет ниже.

Новое слово в культуре

С течением времени гетто стали разрастаться. Связано это было, во-первых, со специфической миграционной политикой европейских стран, а во-вторых, с глобальными экономическими процессами (офшоринг)³⁴. В результате к началу второй декады XXI века мусульманское население Европы выросло примерно до 42 млн человек (данные Института общественных наук, Анкара, Турция³⁵). Исследовательский центр Пью оценивает численность мусульманского населения непосредственно стран ЕС (плюс Норвегия и Швейцария) в 25 млн 770 тыс. человек (данные на 2016 год³⁶). Особо при этом стоит отметить прирост более чем в 6 млн человек (с 19 млн 520 тыс. человек в 2010 году³⁷). В пригородах (предместьях) европейских городов, где мигранты предпочитают селиться, происходит синтез традиций, верований, обычаев, порождающий специфические субкультуры, характерные исключительно для мусульманских гетто, – jihadi cool и jihobist.

В основе этих субкультур находятся три момента: культ силы, криминальная традиция и поверхностное представление об исламе.

Специфическое поведение мигрантов, их склонность к немотивированному проявлению агрессии издавна удивляла и пугала коренных европейцев. Мусульманская молодежь, особенно представители второго и третьего поколения переселенцев, объединялись в группировки, похвалялись своей удалью, вступали в конфликты с коренным населением и друг с другом. На эту особую форму поведения после событий 2005 года стали обращать внимание не только простые обыватели, но и исследователи. Отмечалось, что переселенцы в Европе продолжали жить, как привыкли на родине, а особая социальная среда гетто лишь цементировала традиции маскулинности и показной крутизны. Без умения постоять за себя, без образа крутого парня выжить в гетто было сложно. Особенно когда мусульманские анклавы стали активно криминализироваться.

Таким образом, возник специфический сплав поведенческих стереотипов, в котором, с одной стороны, культ силы поддерживался традиционным, характерным для значительной части мигрантов (особенно молодежи) образом жизни, с другой – криминальной традицией, которая стала укореняться в гетто параллельно с укреплением изолированности.

Что касается ислама, то он также глубоко вошел в сознание жителей «чувствительных зон». Он стал не только традицией, тем, что объединяло мигрантов с навсегда потерянным домом, но и некоей формой самоидентификации перед лицом европейского мира, не особо стремившегося принимать переселенцев в свои ряды (не секрет, что социально-экономическое положение мигрантов хуже, а порой значительно хуже положения коренных европейцев; мигрантам затруднен доступ к получению хорошего образования, престижной работы, высокого общественного статуса и т. д.³⁸). Вдобавок мечети в условиях закрытости гетто и изолированности его жителей являются одним из важнейших социальных пространств. Здесь происходят встречи, общение, обмен новостями. Культовые учреждения и их местоблюстители являются неотъемлемой частью социальной структуры и иерархии мусульманских районов. Как показывает инцидент в Дижоне, там, где не властны европейские бюрократы и силовые структуры, проблемы решаются традиционными способами (не исключено, что такое положение дел вполне устраивает местные власти).

Традиция, помноженная на специфические ценности криминального мира, привела к распространению в среде молодых жителей гетто джихадистских субкультур. Через борьбу с западным миром, поддержку мусульманской герильи (пусть и исключительно показную) стал манифестироваться протест против общества, не желающего принимать мигрантов. Крутизной теперь стало не только желание вступить в драку или совершить насилие, но и нарочитая, видная всем приверженность традиционным ценностям (не будем здесь вдаваться в подробности, насколько глубока вера новоиспеченных адептов – ответ очевиден).

В середине первой декады XXI века об исламской молодежи, одетой на улицах еврейских городов в футболки с шахадой или изображением автомата Калашникова, говорили как о чем-то из ряда вон выходящем. Сегодня это уже повседневность. Причем повседневность, имеющая массовое распространение. На примере ситуации в Великобритании это утверждение просматривается особенно ярко. Самый беглый анализ товарного ряда интернет-магазинов показывает популярность традиционного исламского продукта на территории Соединенного Королевства³⁹. Клиентам предлагается украсить стены в своем доме цитатами из священных текстов или напечатать на одежде мусульманские символы. Также в ходу рисунки со стилизованными мусульманскими символами или специфическими слоганами (Don’t panic I am Islamic, This is awesome muslim looks like). Имеются в наличии и более забористые варианты, например футболка с надписью Mr. Jihad, и т. д.⁴⁰

Цифровой след данных продуктов отследить чрезвычайно сложно. Сколько именно исламских мерчей и за какой период времени было продано, установить невозможно (по крайней мере автор соответствующими техническими средствами не располагает). Однако обилие вариантов, разнообразие электронных площадок, на которых эти варианты предлагаются, а также географический охват предложения (существуют китайские интернет-магазины, поставляющие соответствующий продукт для европейских мусульман⁴¹) свидетельствуют в пользу высокой популярности тематики jihadi cool в Европе.

Распространение квазитрадиционных культур, рост их влияния и популярности в закрытых сообществах мусульманских анклавов на первый взгляд может показаться не особо опасным для глобальной стабильности. Однако связь между ними и радикальным исламом в формах крайних и сугубо экстремистских с течением времени прослеживается все отчетливее. Поборники jihadi cool не только носят футболки и используют иные мерчи с изображениями исламистской символики, они также слушают соответствующую музыку и читают определенную информационную продукцию. Немало представителей jihadi cool сделали шаг от сочувствия идеям священной войны против западного мира к открытой войне против него. Ряд исполнителей джихад-рэпа сегодня входят в список наиболее разыскиваемых террористов. Здесь и Абдель-Маджид Абдель-Бари (он же Lyric Jinn), и Омар Хаммами (сценический псевдоним Аль-Амрики), и Денис Мамаду Кусперт (Абу-Малик).

Все это позволяет сделать вывод о распространении в странах так называемого коллективного Запада новой, специфической формы исламизма, который, как мы уже говорили выше, можно охарактеризовать как исламизм постиндустриального времени. При этом крайние его формы несут прямую террористическую угрозу, как это было с терактами в Париже, Брюсселе, Лондоне, Манчестере, Барселоне и т. д., а радикальные субкультуры служат для них питательной социальной средой, в которой исламисты вербуют новых адептов и радикальных сторонников.

В свое время, в начале XXI века, в научных кругах начала активно обсуждаться проблема евроислама – системы идей, в которой догматы мусульманской веры органично бы сочетались с идеями европейской свободы, экономического либерализма и уважения прав человека. Параллельно с этими дискуссиями на рубеже 2009 и 2010 годов возник разговор о гетто-исламе – тенденции, параллельной и явно антагонистичной идеям евроислама. Гетто-ислам характеризовался как агрессивный, изоляционистский, имеющий черты расизма. То есть всем тем, что было присуще специфической системе ценностей, сформировавшейся под воздействием глобальных политических и экономических процессов у жителей «чувствительных зон»⁴². По большому счету сегодня то, что называли не так давно гетто-исламом, трансформировалось, превратившись в ислам постиндустриального времени. К бытовой агрессивности, нетолерантности и пренебрежению общеевропейскими идеалами добавилась доктрина священной войны, борьбы против мира, враждебного мусульманам. На смену беспорядкам, бытовым преступлениям, поджогам автомобилей пришли теракты, культ джихада и воспевание героев из ИГИЛ (организация запрещена в России). По размаху и количеству жертв, равно как и по популярности определенных моделей поведения, можно судить о том, какие именно настроения превалируют сегодня в мусульманской умме западных стран. В войне идей первенство явно на стороне умеренных доктрин европейского ислама.

Список литературы

1. Викторова Е. В., Петренко Д. А. Социальная поддержка мигрантов во Франции, https://cyberleninka.ru/article/n/sotsialnaya-podderzhka-immigrantov-vo-frantsii/viewer.

2. Демиденко С. В., Кутузова А. А. Трансформация феномена радикального ислама в условиях постиндустриального общества // Вестник Российского университета дружбы народов. Серия: Политология. 2020. Т. 22. № 4.

3. Комиссарова Ж. Н., Глушков П. А. Иммиграция и иммиграционная политика во Франции, https://mirec.mgimo.ru/upload/ ckeditor/files/immigration-and-immigration-policy-in-france. pdf.

4. Матсон О. О. Формирование отношений мусульманской диаспоры и титульного этноса Германии в 20–21 вв. // Вестник Брянского гос. ун-та. 2016. № 2 (28).

5. Прокофьев В. Уздечка для радикалов, https://rg.ru/ 2021/02/17/vo-francii-priniali-zakon-protiv-ekstremizma. html

6. Русаков В. М., Русакова О. Ф. No-Go-Zone и проблемы суверенитета западноевропейских государств. http://www. svom.info/entry/973-no-go-zone-i-problemy-suvereniteta-zapadnoevropejs.

7. Сафронов Ю. Дикая битва в Дижоне, https://novayagazeta. ru/articles/2020/06/18/85902-dikaya-bitva-v-dizhone.

8. Chichizola /. A Dijon, 1’incroyable expedition punitive de Tchetchenes. https://www.lefigaro.fr/actualite-france/a-dijon-l-incroyable-expedition-punitive-de-tchetchenes-20200615.

9. Coalition shadow report to the UN Committee on Economic, Social and Cultural Rights on relevant topics concerning Denmark//The Committee on Economic, Social and Cultural Rights (“Committee”) Office of the United Nations High Commissioner for Human Rights (OHCHR).

10. Europe’s Growing Muslim Population// Pew Research Center. https://www.pewfo-rum.org/2017/ll/29/europes-growing-muslim-population.

11. Global Muslim Diaspora Preliminary Findings, https://ses-ricdiag.blob.core.windows.net/sesric-site-blob/imgs/news/1940-Global-Muslim-Diaspora-Preliminaiy-Findings.pdf.

12. Grand Mosque de Paris, https://www.mosqueedeparis.net/ montant-de-la-zakat-al-mel-pour-lannee-hegirienne-1440.

13. Hamel I. Le luxueux train de vie de certains representants de 1’islam en France // Le Point. 6 julliet 2016.

14. Kettarn H. Muslim Population in Europe: 1950–2020 // International Journal of Environmental Science and Development. 2010. Vol. l.No. 2.

15. Mongaillard V.R. La zakat al-fitr, c’est 5 € par tete et c’est obligatoire // Le Parisien. 4 julliet 2016. https://www.lepar-isien.fr/societe/le-don-c-est-5-eur-par-tete-et-c-est-obliga-toire-04-07-2016-5937795.php.

16. Morris T. Dark ideas: how neo-Nazi and violent jihadi ideologues shaped modern terrorism. Lexington Books, 2017.

17. Muslims urged to spend zakat charitable giving in the UK. https://www.thetimes.co.uk/article/muslims-urged-to-spend-zakat-charitable-giving-in-the-uk-7772c91m8.

18. Pantucci R. We Love Death As You Love Life. Britain’s Suburban Terrorists, Hurst; 1st edition. July 7, 2015.

19. Patel D. Could zakat change the face of refugee aid? htt-ps://blogs.lse.ac.uk/internationaldevelopment/2018/06/25/could-zakat-completely-change-the-face-of-refugee-aid.

20. Schrader M. Muslimisches Spendenverhalten in Deutschland. https://www.ssoar.info/ssoar/bitstream/handle/document/69921/ ssoar-2020-schrader.

21. Muslimisches_Spendenverhalten_in_Deutschland.pdf?sequen ce=4&isAllowed=y&lnkname=ssoar-2020-schrader-Muslimisches_ Spendenverhalten_in_Deutschland.pdf.

22. Smith A. The Politics of Economic Activity// Oxford: Oxford University Press, 2016.

23. Stehle M. Narrating the Ghetto, Narrating Europe: From Berlin, Kreuzberg to the Banlieues of Paris, https://www.westmin-sterpapers.org/article/id/56.

24. The role of criminal “Hawala” and other similar service providers (HOSSPs) in illegal immigration, money laundering and terrorism financing – recommendations for changes and other initiatives, https://www.statewatch.org/media/documents/ news/2017/sep/eu-council-austria-europol-hawala-money-transfer-crime-12005-17.pdf.

2. Кросс-культурная эпистемологическая универсалия как новый ориентир в познании культуры и религии (на материале лингвосемиотического анализа сур и аятов Корана)

Даже в самых примитивных культурах удачно подобранное слово, по-видимому, является более мощным свойством воздействия, нежели прямой удар.

Э. Сепир

Поиск новых форм изучения общества, культуры и религии является одним из основных вопросов, возникающих в постсекулярном пространстве мира, который приводит к переосмыслению роли религиозного фактора в глобальных политических процессах.

Одна из неотъемлемых характеристик постсекулярного мира – это напряжение, вызванное зачастую религиозным фундаментализмом, в частности исламским. Экспрессивные смыслы в текстах Священного Писания мусульман позволяют утверждать о наличии психоэнергетической мощности в нем, на основании которой исламисты могут передавать свои конкретные, предметные смыслы, манипулируя сознанием масс.

Непосредственное влияние на мышление и культуру представителей мусульманской цивилизации имеет арабский язык, рожденный на экспрессивной энергетике текстов Корана.