Kitobni o'qish: «Михаил Задорнов. Аплодируем стоя»

© Алякин А., Безрукова И., Галкин М., Дроботенко С., Дубовицкая Р., Дубовский М. (наследники), Забелин М., Задорнова Е., Измайлов Л., Качан В., Маркова Е., Трошкина Р.,Фокина Н., Хазанов Г., Цапик А., Якубович Л., текст, 2019

© «Центрполиграф», 2019

* * *

Огромная благодарность всем, кто откликнулся и принял участие в написании этой книги!

Он появился у меня на кафедре, где я работал инженером. В 1969 году пришел знакомиться – весёлый, рыжий, громогласный и жутко активный молодой человек. Ему тогда был 21 год.

Лион Измайлов

Как вместить на нескольких страничках рассказ о человеке, у которого не было размера, рамок и ограничителей? Писателя с парадоксальным мышлением, с энцикло педи ческими знаниями, сатирика с большим сердцем.

Рита Трошкина

Когда меня однажды позвали к телефону и я услышал голос, похожий на Задорнова, естественно я сразу не поверил, что это он. «Серёжа, вы не женщина, поэтому я могу задать этот вопрос: сколько вам лет?» Я ответил: «Тридцать». Он говорит: «Простите, я вам не звонил тридцать лет». И я понял – Сам!

Сергей Дроботенко

От издательства

Некоторые авторы за годы работы с издательством становятся практически родными. Таким и стал для нас Михаил Николаевич Задорнов… Горько, что мы потеряли такого интересного, популярного и любимого автора.

Михаил Николаевич был рупором, который без страха и упрёка, не боясь цензуры, произносил вслух то, что многие боялись озвучить. Любая его книга вызывала горячий интерес. И не важно, смешная она была или информативная, любая из них находила своего читателя.

Работать с текстами Задорнова огромное удовольствие и отдушина. Не секрет, что далеко не каждый материал, поступивший в издательство, даётся редактору легко. Но только не тексты Михаила Николаевича. Здесь всё было предельно просто и ясно. Изначально интересный авторский текст – уже хорошо! Плюс чётко и грамотно работающие преданные помощники автора всегда готовы были посодействовать, помочь, поддержать, поучаствовать в обсуждении структуры книги. Как результат: все книги Задорнова, вышедшие в «Центрполиграфе», – нарасхват. Ни одного прокола или провала.

Острое слово, искромётный юмор, ирония, немного сарказма… не боялся он посмеяться и над собой…

Однажды муза плача Анна Ахматова написала поразительные строки:

 
Когда человек умирает,
Изменяются его портреты.
По-другому глаза глядят, и губы
Улыбаются другой улыбкой.
 

Пришёл черёд измениться портрету Михаила Николаевича, но перед ним мы аплодируем стоя прекрасному, мудрому и щедрому человеку и талантливому автору.

Сегодня, отдавая дань памяти, на страницах этой книги мы собрали рассказы людей, которые знали Михаила Николаевича не понаслышке. У каждого из них был свой Задорнов. Итак, рассказывают ученики, друзья и коллеги по сцене, товарищи из детства и даже старенькая школьная учительница, которая хорошо помнит своего рано ушедшего звёздного ученика…

Папе

 
Ты остался в сердцах миллионов людей,
Это истина, и не пустая.
И тебя сейчас сонмы шальных лебедей
К себе взяли как лидера стаи.
 
 
Наступили для стаи ТВОИ времена,
Ты расскажешь им всё про этрусков,
И про Гиперборею, язык, племена,
И как это забавно – быть русским!
 
 
И ты встретился с теми, кто близок душой,
Твой отец, Евтушенко и Пушкин,
И от няни его комплимент был большой,
Как от старой знакомой подружки!
 
 
И с Филатовым Лёней вы встретились вновь,
Он сказал тебе: «Мишка, спасибо!
Ты не предал гусарскую жилу и кровь,
И стихи мои вторил красиво…»
 
 
Тебя встретили гении разных эпох,
Не со всеми, возможно, ты сладил
И устроил, конечно же, переполох,
Ты ж Задорнов! Зачем ещё ради?
 
 
И тебя принимал и крестьянин, и граф,
Ты гулял меж больших акведуков,
И с тобою сейчас гумилевский жираф
Гордо ходит, теряясь в бамбуках.
 
 
Расскажи наверху, как живётся у нас,
Порой грустно, порою безбожно,
А бывает смешно, и закончи рассказ,
Что не всё ещё так безнадёжно!
 
 
Если что-то про русских тебе наплетут
Иль над нашим народом смеются,
Расскажи, что народ наш воистину крут!
Наши РУССКИЕ ведь не сдаются!
 
 
Посмотрел вокруг света ты все те места,
Куда раньше, увы, не доехал,
Чтобы новую жизнь и с пустого листа
Начинать, закрывая прорехи.
 

 
Не бери как посмертный пустой комплимент,
Мне отцовские чувства важнее!
Вероятнее, в этот печальный момент
Ты был Богу зачем-то нужнее.
 

 
Есть душа – а есть бренность непрочности тел,
И минуя любые преграды
Мы станцуем НАШ вальс, как всегда ты хотел, –
Это свыше благая награда.
 
 
Не бери как посмертный пустой комплимент,
Мне отцовские чувства важнее!
Вероятнее, в этот печальный момент
Ты был Богу зачем-то нужнее.
 

Елена Задорнова

Дочь

2×25, или Русский писатель на фоне Рижского залива

Мы с ним тут прыгали в длину. Простой прыжок и тройной – кто дальше. На влажном песке было легко пальцем отмечать результат. С разбега надо было отталкиваться от мокрого песка и в сторону дюн прыгать в сухой, мягкий. А результат отмечать палочкой, положив её на место приземления. Я, занимавшийся лёгкой атлетикой, прыгал дальше, но годы шли, форма терялась, и в одно прекрасное лето он меня перепрыгнул…

Я удивился. «Ну-ка, ну-ка», – сказал я себе и прыгнул изо всех сил. А он опять на полступни дальше. «Да он тут тренировался, пока я отсутствовал, чтобы меня сделать, когда приеду», – подумал я тогда, но промолчал и смирился. У меня вообще характер другой, я предпочитаю состязаться с самим собой. Себя, короче, побеждать. А его стихия как раз наоборот – конкуренция. Ставит он, к примеру, цель, чтобы на его концертах всегда был аншлаг, и эта цель достигается. Ставит цель добиться популярности не меньшей, чем у первых лиц нашей эстрады, и выполняет. И даже ничтожная задача – перепрыгнуть друга Качана – решается до тех пор, пока не решится.

Пару лет назад я тоже решил обрести некое подобие спортивной формы и начал делать гимнастику, двадцать – тридцать упражнений, не важно когда – утром, днём или даже вечером. Получалось, что делаю иногда вечернюю зарядку.

И приехал я тогда в Ригу на гастроли. Поселили нас в Юрмале, прямо на берегу моря. Вышел я к вечеру на берег, народу почти не было, сентябрь, сезон окончен. Но не для меня – когда я ещё сюда попаду? Теперь ведь это чужая страна.

Пункт проката пляжных принадлежностей, как ни странно, ещё работал. Я заплатил один лат и взял белый пластиковый шезлонг. Развернул его к заходящему солнцу, приподняв изголовье, чтобы солнце смотрело прямо на меня, а я прямо на залив. Лёг в шезлонг, солнце медленно падало в залив. «Вот и счастье, – подумал я, – и больше ничего не надо. Я это люблю почти до слез».

Чайки орали, как весенние коты, нагло и призывно. «И по помойкам они роются не хуже голубей», – лениво и некстати проплыла мысль и погасла в красно-зелёно-голубой закатной дорожке от солнца ко мне. Некстати, потому что нечего примешивать к счастью грязные жизненные реалии. Оказывается, в Библии нет такого термина «счастье», а есть «совершенная радость». Вот-вот, именно так: радость моя была совершенна и спокойна, я чувствовал себя единым – с этими дюнами, соснами, солнцем, морем; я был крохотной и не самой лучшей частью этого пейзажа. Вот так, в совершенной радости провёл я полчаса. Затем решил выполнить долг перед собой и сделать вечернюю зарядку. У моря – что может быть лучше! Когда дошла очередь до приседаний, гармонию природы нарушил неприятный хруст в коленных суставах. Но всё-таки он был не так слышен, как в квартире: море заглушало. «У него-то колени не хрустят», – подумал я не с завистью, а с уважением к физической форме моего друга. Через несколько дней он тоже сюда приехал, и мы встретились на спортивно-пляжном полигоне нашей юности.

…Мы с Владимиром Качаном – сейчас скажу не совсем правильно – прожили очень интересную жизнь (точнее, мы ещё не прожили, но той частью, которую прожили, уже можно гордиться). Почему? Да потому, что мы видели и были знакомы и даже порой дружили с величайшими и талантливейшими людьми эпохи…

Михаил Задорнов

– И как ты себя чувствуешь, – спрашивает он, – на берегу Рижского залива?

– Хемингуэя вспоминаю, «Старик и море»…

– Ну, знаешь, – говорит Задорнов, – и ты не совсем старик, и это не совсем море.

Мы сидим на песке и болтаем. Прыгать будем позже.

– Что это у тебя на руках? Комары искусали? – спрашивает он.

И мы разговариваем о комарах. Я начинаю развивать мысль о том, что рижские и московские комары – модель рижской и московской жизни. Рижские комары никуда не спешат и не суетятся. Они знают, что их терпение и солидное поведение вознаградятся ужином, когда этот ужин заснёт. Они не жужжат над ухом, а пролетают мимо, словно вы их вовсе не интересуете, садятся где-нибудь неподалёку и спокойно и терпеливо ждут. Московские же комары истеричны и суетливы, особенно те, что в центре города. Они даже никуда не садятся, а если садятся, то нервно взлетают при малейшем движении. Борьба за пропитание делает их необыкновенно вертлявыми, их убить почти невозможно, потому что очень трудно попасть. Кроме того, даже один-единственный комар своим судорожным поведением создаёт впечатление, будто их десять. Он противно пищит прямо в ухе именно в тот момент, когда ты засыпаешь, ты в полусне бьешь себя в ухо без всякой, впрочем, надежды на результат; в ухо, конечно, попадаешь, в комара – никогда; и через минуту опять писк и опять нельзя заснуть. В ярости ты включаешь свет и откидываешь одеяло, предлагая комару уже нажраться и успокоиться, не мешать спать. Ан нет! Не садится, гад, боится, его инстинкт выживания и тут побеждает. Они из-за этого инстинкта даже мутировали; ей-богу, я видел у себя на кухне такого комара-мутанта. Он сел на розетку с вареньем, опустил туда хоботок и – что бы вы думали – лопал варенье! Крови им уже мало, им десерт подавай и вообще всё, что можно урвать в наше трудное и для комаров время.

У Михаила глаза загораются. Это же тема! Ну чем, скажите, отличаются комары рижские и московские в своём поведении от людей – рижан и москвичей? Сколько общих черт! А сибирские комары? – развиваем мы тему дальше. Они же кидаются на человека без всякого страха; их совершенно не волнует, будут они убиты или нет. Пикируют и садятся бесхитростно, с простодушной прямотой. О-о! здесь о многом можно подумать.

Мы хохочем и бежим к воде. Мы – те же, что и тогда, нас смешат или печалят всё те же вещи, мы не переменились. Хотя очень многие наши друзья той поры переменились совершенно, почти неузнаваемо. И мы с ними больше не встречаемся.

Поговорили и об этом. Уходил тёплый осенний день у моря, один из последних дней бабьего лета. Вот точно так естественно и печально уходит из твоей жизни чья-то другая жизнь, и ты даже не огорчаешься – всё нормально, так и должно быть. Только почему в уходе лета, человека и жизни есть что-то общее, отчего ты всякий раз провожаешь лето так, будто видишь себя в этом жёлтом листе, в этих лысеющих деревьях, в этом море, которое всё холоднее, в этом пляже, который постепенно пустеет… Даже тогда, когда тебе двадцать пять, ты всё равно об этом думаешь и пробуешь на вкус у Рижского залива этот опасный коктейль из любви и тоски…

Давайте-ка вместе приедем на Рижский вокзал, сядем в фирменный поезд «Латвия» или «Юрмала» (он уходит чуть позднее) и тронемся в Ригу. Да, кстати, загранпаспорт не забыли? И виза с собой? Ну прекрасно, поехали. Нам сразу подадут знаменитое пиво «Алдарис» или «Алдарис зелта». «Зелта» – в переводе «золотое». Она, Рига, начинается с поезда. И под стук колес я начну рассказывать о том, как мы с Михаилом там жили. А потом мы приедем, и я поведу вас по тем местам, где нам было хорошо, по местам нашей «малой Родины», которая теперь перестала быть нашей Родиной. Нам сказали: «Всё ребята! Это уже не ваша Родина, а наша». Что ж, ваша так ваша, разве мы спорим… Но хотя бы внутренне: в сознании, в душе, да к тому же и в детстве – всё равно наша…

Экскурсия

Обратите внимание на это здание. Перед вами школа, в которой мы учились, 10-я рижская средняя школа с производственным, понимаете ли, обучением. С производственным потому, что это была одиннадцатилетка, и по окончании её я, как и Михаил, получил специальность токаря первого разряда, чуть не оттяпав себе при обучении мизинец кулачком кулачкового патрона. А его будущей жене Велте, учащейся той же школы, повезло стать чертёжницей-деталировщицей, и, если бы не это обстоятельство, не знаю, сумела бы она потом защитить докторскую диссертацию и преподавать в МГУ.

Да и Мишка тоже вряд ли чего-нибудь написал, если бы не стал токарем первого разряда. Однако если бы это было самой большой глупостью в нашей Отчизне, то мы все были бы просто счастливы.

Вот в этой самой школе мы и познакомились с Мишкой. (Поскольку мы с вами поехали в детство, я некоторое время буду называть его так, как тогда.) Мне тринадцать, ему двенадцать лет. Знакомство произошло во время легкомысленной игры в настольный теннис. Он всякий раз рассказывает, что, мол, играли мы в настольный теннис, и я, проиграв, решил взять реванш тем, что спросил: скольких девочек он уже целовал? Зардевшись, он соврал, что одну. На что я с нахальством опереточного любовника якобы небрежно ответил, что у меня, мол, за плечами уже семьдесят пять поцелованных девочек. В каждом новом изложении количество девочек растёт, и на моём бенефисе в театре (а бенефис потом плавно перешёл в выступления друзей) Мишка назвал цифру восемьдесят шесть. Но, согласитесь, сатирик без гиперболы – это хуже, чем песня без баяна, чем ёжик без иголок, чем токарь (даже страшно подумать!) без кулачкового патрона.

А сейчас наш экскурсионный автобус приближается к перекрёстку бывших улиц Кирова, Свердлова и Стрелковой. Налево – Стрелковый же парк. Тут многие места назывались «стрелковыми», очевидно в честь легендарных латышских стрелков, которые помогли Ленину закрепить успех Октябрьской революции. Бывшую улицу Ленина, центральную, разумеется, магистраль города, мы уже проезжали. Через несколько десятков лет потомки латышских стрелков возненавидят тот режим, который их же деды помогали устанавливать, и станут мстить кому ни попадя за своё попранное этим режимом детство. Больше всех достанется русскому языку, но пройдёт ещё несколько десятков лет, и (где-нибудь в 2030 году) выяснится, что русский язык – как раз то, что следовало сохранить, если ты хочешь остаться в поле мировой культуры. Но это сейчас не важно, и к теме нашей сегодняшней экскурсии отношения не имеет. А тема – «Юность Задорнова и его друзей».

Вот тут, на улице Свердлова, в доме № 4, жил я, а за углом, на улице Кирова, метрах в ста пятидесяти от моего дома, – Миша.

Вот, взгляните направо, на этот красивый дом в тенистой части улицы. Он не просто красивый, он, я бы сказал, элитарный дом. В нём проживал классик советско-латышской литературы Вилис Лацис. Помните роман «Сын рыбака»? Не помните?.. Ну ничего страшного, просто вам придётся поверить мне на слово, что Янис Райнис и Вилис Лацис являлись национальной гордостью Латвии. И только потому, что Мишин папа тоже был классиком (только русско-советской литературы), он и его семья имели право жить в этом, почти мемориальном, доме, в квартире № 1, всегда поражавшей меня своими размерами и солидностью. Потом, когда в России и Латвии победила демократия и обе страны стали свободными, семью Задорновых из этого дома «попросили».

Они познакомились с новым словом «реституция», и знакомство оказалось неприятным. Согласно реституции, некоторые дома возвращались прежним владельцам. Объявился владелец и этого дома. Но, слава богу, к тому времени у Миши была уже возможность переселить семью на новое место. И слава богу, что его отец этого уже не увидел.

Теперь я хочу вам немного рассказать о Мишином отце, Николае Павловиче. Он был лауреатом нескольких Государственных премий и писал хорошо и основательно. Николай Павлович (традиционно для почти всех крупных писателей) не любил истерическую сутолоку больших городов, а любил покой и простор. Всё это было в Риге, поэтому Мише повезло вырасти там, где много воды, зелени и неба, как, впрочем, и вашему экскурсоводу, выросшему там же, но в семье простого русского офицера, или, как сегодня тут принято говорить, – оккупанта.

Теперь мне кажется, как это ни цинично, что нашим отцам отчасти повезло не дожить до того состояния демократии, которое приличные люди называют обыкновенным хамством, а не очень приличные – свободой. Кстати, крылатая фраза Задорнова о «стране с непредсказуемым прошлым» родилась отсюда, из этого детства, из жизни его отца, который ну ничем не провинился перед Латвией, однако был посмертно наказан выселением. Да и мой отец именовался тут сначала «воином-освободителем» от фашизма, зато теперь он «оккупант», а фашисты, наоборот, – хорошие!

Воспитание, осанка, манера поведения достались Мише в первую очередь от отца. Николай Павлович словно олицетворял собой образ русского прозаика, неспешно и серьёзно размышляющего о жизни и своём месте в ней. Эта стать, эти летящие назад седые волосы, эти очки в тонкой оправе на породистом лице, да ещё – трость, на которой покоится рука, временно отложившая перо, да ещё – честность и высокая нравственность во взоре (именно взор, заметьте, а не какой-нибудь простой взгляд), и в нём к тому же – груз ответственности за судьбу русской литературы на латышской земле – ну всё буквально выдаёт в нём маститого писателя!

Обычно такие лица бывают скучны – именно своей маститостью и назидательностью. Скучные, сановные, добропорядочные лица. Порядочней самой порядочности. Они так и лучатся миссионерским светом.

Всё было бы так, если бы не весёлая лёгкость, потаённое лукавство и даже озорство, поблёскивающее из-под его очков. Они намекали, что всё тут не так одномерно и просто, что он знает гораздо больше, чем показывает, и что этот маститый, казалось бы, реликт всё время слегка потешается над вами и над вашим петушиным максимализмом. Эта догадка обескураживала поначалу, при первом знакомстве, но он всё равно заставлял вас раскрываться дальше, потому что проявлял к вам настоящий интерес, и это вам льстило. Мишин папа проявлял всегда живое, весёлое любопытство к собеседнику и ко всему вокруг, хотя теперь я понимаю, что это не только черта характера, это было важнейшей составляющей его писательской профессии: писатель, наверное, просто обязан быть любопытным и наблюдательным. И точность его, Николая Павловича, наблюдений временами смущала нашу юношескую самоуверенность и наглость. Он специализировался, так сказать, на Дальнем Востоке, именно эта часть страны была местом действия большинства его романов. У всякого маститого писателя имелся тогда свой застолблённый участок, свой писательский ареал.

У Маркова, например, Сибирь, у Задорнова Дальний Восток.

А будущий писатель-сатирик, его сын, живёт себе в Риге, Дальний Восток для него – совсем дальний, он потом только узнает, что его близкий друг Вова родился там же, в городе Уссурийске. И спустя полжизни Миша будет ставить памятник отцу на Дальнем Востоке, на берегу реки Амур, и Дальний Восток, таким образом, объединит нас всех снова. Я уже говорил, что в судьбе ничего не бывает случайным, надо только уметь это замечать.

А сейчас вернёмся чуть назад, к перекрёстку и Стрелковому парку.

После уроков, домашних заданий, тренировок, став на пару часов свободными, мы встречались вот на этом углу Свердлова и Кирова и шли в Стрелковый парк гулять. Угол Свердлова и Кирова у всех мальчишек нашего района назывался «пятак»; именно на «пятаке» назначались встречи, нередко там вспыхивали драки, но, замечу, никогда не было драк русских с латышами, да и латышский язык мы учили вполне добровольно с четвёртого класса, справедливо полагая, что надо знать язык и культуру того места, где живёшь. Я даже теперь могу кое-как объясниться на латышском языке, а тогда даже разговаривал.

Наверное пытаясь изо всех сил освободиться от пут этой застенчивости, мы иногда пускались в совершенно наглые авантюры, которые можно было бы квалифицировать только статьёй «хулиганство»…

Сейчас будет набор существительных, которые для многих – ничто, а для нас с Михаилом – всё, быть может, даже лучшая часть жизни; и минимум остальных слов, которые тоже могут вдруг понадобиться…

Итак: парк, старые деревья, канал, по берегам заросший ряской, лебеди на нём, кем-то построенный домик для лебедей, в котором ни один уважающий себя лебедь жить не станет (Задорнов потом расскажет об этом домике на концерте, добавив, что на нём висела табличка: «Посторонним вход воспрещён». И с соответствующими комментариями типа «Посторонним лебедям?..» или «Кому придёт в голову ползти в этот домик?». Я, честно говоря, этой таблички не помню, но органичный симбиоз увиденного, а затем доведённого до маразма – всегда был одним из его основных приёмов). Ну, дальше… Беседка у канала, каменные ступени, слегка тронутые мхом, – вниз к воде; фонтан в глубине парка, никогда не работавший, в виде какого-то каменного идола (у него изо рта должна была бить струя, но я это видел только один раз в жизни); скамейки, на которых тогда ещё ни один балбес не увековечил своё имя; первые поцелуи на этих скамейках со школьными же девчонками – скромный и целомудренный, я бы сказал, сексуальный опыт. Нежность, романтизм, сентиментальность, которые было стыдно выразить. Тени, фонари, запах сирени, стихи, готовность № 1 к любви, которой пока всё не было; мучительный и ложный стыд оттого, что выгляжу не так, говорю не так, беру за руку не так, может быть, не нравлюсь, а навязываюсь… Словом (процитируем ещё одного эстрадного автора), «я не умею понять, я не умею обнять». Только в его песне как-то не сквозит желание научиться обнять, а вот у нас сквозило, да ещё как! Кстати, наверное пытаясь изо всех сил освободиться от пут этой застенчивости, мы иногда пускались в совершенно наглые авантюры, которые можно было бы квалифицировать только статьёй «хулиганство».

Однажды Задорнов был переодет в девушку: ему был сделан соответствующий макияж (сестра Мила помогала), были надеты чёрные чулочки (не колготки, замечу, так как это потом сыграло свою роль), подобраны туфли на высоком каблуке (он в них едва втиснулся) и даже какая-то ретрошляпка с вуалеткой.

И пошли мы по улице Кирова к улице Ленина, то есть к самой центральной улице во всех городах страны в то время.

Сценарий поведения был неясен: помню, мы должны были изображать ссорящуюся пару, а дальше – как пойдёт. Моя роль была попроще, я всё-таки изображал юношу, а значит, в некотором смысле был ближе к себе; Мишке же было сложнее: туфли жали, навыка хождения на высоких каблуках не было, кроме того, перед ним стояла нелёгкая задача свой ломкий юношеский баритон каким-то образом превратить в девичий щебет. Единственным способом, известным нам, было перейти на дискант; это звучало фальшиво и визгливо, но, как ни странно, работало на образ, придавая ему омерзительный оттенок капризности, склочности и вульгарности. Таким голосом можно и нужно ругаться на базаре. В создаваемом наспех образе угадывалась стерва…

И вот пошли… Кстати, о «пошли». Мало того что туфли на высоком каблуке, мало того что они жали, он ведь пытался ещё при этом изобразить женскую походку. Поэтому, почти хромая, не забывал развязно вихлять бёдрами и в манере вокзальной шлюхи мне что-то выговаривать. На нас стали обращать внимание мужчины, вернее – на «неё». Они, видимо, думали, что «она» сейчас со мной поссорится и тут они её, тёпленькую, и возьмут. Поэтому некоторые встречные мужчины просто разворачивались и шли за нами, вожделенно глядя на задорновские ножки. Положение становилось критическим, игра зашла далеко. А тут у него ещё и чулок спустился. Становилось совсем конфузно. Шмыгнув в ближайшую подворотню, Мишка задрал юбку и стал поправлять сползающий чулок. Это была уже откровенная эротика с точки зрения трех-четырёх мужчин, как бы невзначай остановившихся возле. Но один из них, самый наглый, подошёл поближе, чтобы лучше видеть. Тут бы мне, наконец, вступиться за честь «дамы», но Задорнов меня опередил. Он к этому времени уже «закипал». Швырнув подол юбки на место, он нарочито косолапо пошёл на эротомана и, возвращая голос в привычный регистр, этак баском рявкнул ему: «Чё те надо? Чё те надо? Я вот тебе щас как дам! Пшёл отсюда!»

Надо было видеть лицо того мужика. Отвисшая челюсть и выпученные глаза человека, который почувствовал, что вот именно сейчас он сходит с ума, что поехал чердак, который он никак не может удержать на месте. Он тряс этим чердаком и пятился от Задорнова, как от привидения. Наверно, бедный, долго потом на улице к девушкам не подходил. Но и это ещё не всё. Надо было возвращаться домой. И быстро. С чулком отношения не налаживались. Поэтому обратный путь мы проделали бегом, не придумав ничего более изящного, чем пустив меня впереди, а его (её!) – сняв туфли, в одних сползающих чулках – за мной с визгом: «Когда, сволочь, будешь алименты платить?!»

Простим юношам сомнительный характер этой шутки и не будем забывать, что начинающие сатирики почти всегда шутят грубовато, а это был всего-навсего тест на преодоление застенчивости. Я подозреваю теперь, что в отношениях с девочками именно это было основным, а не сами девочки. Поэтому любовь школьная была похожа на самовнушение и накручивалась воображением. И только для того, чтобы она увлеклась, произнесла слова заветные, чтобы совершился акт самоутверждения, чтобы понять, что я в этом вопросе – не последний, что я могу нравиться и даже, возможно, быть кем-то любимым, пусть даже на уровне слов, но главное – вырвать признание. То есть, получается, и это носило спортивный характер, всё было в одном ряду: перестать быть толстым, перепрыгнуть всех, быстрее всех пробежать, а также покорить девочку, и хорошо бы – не одну.

Райтер – Задорнов

Настоящая фамилия Михаила Задорнова – Райтер… Ну-ну, расслабьтесь, господа сионисты и, наоборот, антисемиты: это всего лишь шутка, имеющая, однако, реальную жизненную почву.

Однажды на съёмках одной ТВ-передачи о книгах, которая осуществлялась почему-то в ресторане, к Задорнову подошла хозяйка этого заведения, крутая дама лет сорока – шестидесяти, улыбнулась, сверкая всем золотом своих зубов, и попросила автограф. У Михаила ничего не было с собой, кроме визитной карточки, отпечатанной с одной стороны на английском языке. На этой стороне он и расписался.

– А что тут написано? – спросила крутая дама, желая хоть ненадолго продлить знакомство с кумиром своих телегрез.

– А-а, тут по-английски, – рассеянно глядя по сторонам, сказал Михаил.

– А что по-английски? – кокетливо брякнула золотой (опять же) цепью дама.

– Ну… Задорнов, райтер…

Дама оцепенела.

– Как Райтер? – потрясённо прошептала она.

– Вот так. Райтер. Писатель, значит.

– Я понимаю, что писатель. Кто ж не знает, что вы писатель. Но простите… ваша настоящая фамилия – Райтер? – Тут она совсем перешла на шёпот, вероятно чувствуя себя сейчас резидентом, напавшим случайно на важную государственную тайну. Она округлившимися глазами таращилась на Задорнова, а затем, быстро оглянувшись, напряжённо и тревожно спросила:

– Вы еврей?..

– Да нет же, – терпеливо объяснял тот, – «райтер» по-английски – писатель. Вот тут так и написано: «Zadornov. Writer».

Но дама, распираемая изнутри сенсацией, понимать не желала. «Шо, я не понимаю? – сияло на её счастливом лице. – Мы ж свои люди. Задорнов – это для конспирации, а Райтер – это настоящее».

– Так вы не еврей? – уточнила она с лукавством, означавшим, что, мол, меня вы можете не стесняться, говорите, что вы эскимос, я поверю. Задорнов уже начинал злиться, и она это увидела.

– А выглядите вы всё равно хорошо, – сказала она и отошла.

Михаил только руками развёл. «Никогда наша страна не оскудеет идиотами», – вспомнили мы тогда фразу Александра Иванова, ведущего телепередачи «Вокруг смеха», с которой началась задорновская слава. Наши идиоты и их идиотства – питательная среда для всех писателей-сатириков, и Задорнов тут не исключение. Но он умеет все эти идиотства подмечать и выявлять так, как мало кто умеет, поэтому его слава заслужена и персонифицирована: его интонации, его сарказм ни с чем не спутаешь. Как никто он умеет сделать из политика болвана (впрочем, и наоборот тоже); и совсем не случайно его слава достигла апогея именно в тот момент, когда наша знаменитая перестройка достигла, в свою очередь, абсурда. Он этот абсурд угадал чуть раньше, чем тот фактически состоялся. Это, кстати, у него часто бывает. «Прогноз» Задорнова часто сбывается, и это даже несколько страшновато. А в пик абсурда перестройки он увенчал его, как ёлку верхушкой, своим поздравлением с Новым годом всего постсоветского народа. В полночь. Вместо президента. По телевизору и радио, под бой кремлёвских курантов.

– Страна дошла, – шутил он тогда, – сатирик вместо президента.

Однако не дошла. Всё доходит и доходит… Причём веками. И это – неисчерпаемый источник вдохновения нашего героя.

Вообще президентам от него достаётся сильно: и старым, и новым, и, по-моему, даже будущим; причём тогда, когда это вроде как нельзя и уж во всяком случае опасно.

Это потом редко кто не пинал М.С. Горбачёва, не понимая, что служит живой иллюстрацией к басне Крылова о поверженном льве и об осле, который с наслаждением вчерашнего раба его лягает. Однако пока он был не повержен, пародисты и сатирики язвили и пародировали только по своим кухням, а Задорнов уже делал это на огромных концертных площадках, о чём, наверное, жалеет сейчас, ибо Михаил Сергеевич выглядит сегодня рафинированным интеллигентом по сравнению с некоторыми действующими императорами политики и экономики. Ну что же, над ними он смеётся сейчас, и опять, как правило, начинает это первым, а все остальные собратья по цеху уже потом легко скользят по проторенной им, Задорновым, лыжне. В нём есть и отвага, и злость.

Мне известны все раздражения и недовольства по его поводу со стороны некоторых патриотов «чистого» искусства и литературы. Я слышал от них, что он, мол, работает на потребу публике, что временами опускается до пошлости и т. д. и т. п. У меня только одно возражение: эта «публика» составляет сейчас 99 % населения, и надо это признать, успокоиться и перестать кичиться тем, что ты наслаждаешься музыкой Шнитке и перечитываешь ночами Шопенгауэра. И для этих 99 % кто-то должен что-то делать. Правда, тут есть нюанс… Если уж ты заставил слушать себя всю эту публику всеми средствами, имеющимися в твоём распоряжении, даже животным хохотом над сомнительными шутками, дальше ты не имеешь права не делать хотя бы попыток лечения их вкуса и нравственности; не имеешь права продолжать кормить их только тем эстрадным попкорном, к которому они уже привыкли и глотают не разжёвывая.

Так вот, Задорнов эти попытки делает. В каждом его концерте есть два-три момента, когда он всех подводит к зеркалу и заставляет посмотреть на себя если не с отвращением, то с испугом. Можно винить всё и всех вокруг, но это путь тупиковый. Надо учиться спрашивать с себя. И он эту простую, но крайне важную мысль старается постоянно внушить залу, который с изумительным даже для русского человека мазохизмом ржёт над тем, что он глуп, жаден, необразован и бессовестен. Что вы думаете, Задорнов не знает, где он заигрывает с залом? Знает, уверяю вас, он ведь дома Толстого читает, а не Маринину, но он большой хитрец и хорошо понимает, что с этой публикой разговаривать на санскрите бессмысленно; им надо по-русски и так, чтобы они хоть что-нибудь поняли.

Кроме того… Внимание! Сейчас я открою вам одну страшную тайну, но это будет строго между нами: Задорнов сентиментален. Только тайной склонностью к сантименту можно объяснить ту самую встречу с одноклассниками, которую он организовал. А весь его цинизм – это не только отрезвляющий душ для лоха, но и горькая, проверенная опытом убеждённость в том, что патриотический пафос наших руководителей, бесконечные вскрики о том, что надо в очередной раз спасать Россию, – блеф и прикрытие. Задорнов знает, что спасать надо себя каждому, персонально; он знает и не понаслышке, что всякая большая политика – это как раз и есть настоящий, беспредельный цинизм; а его личный цинизм заключается в единственном правиле, которым он руководствуется и которое его никогда не подводило. Что бы ни произошло вокруг, Задорнов ищет ответ на простой вопрос: где бабки? У кого и в чём денежный интерес, кто в результате хапнет: войны ли это в Чечне или Югославии, финансовый ли кризис или смена правительства – Задорнов задаёт себе вопрос: «Кому выгодно? Кто хапнет?» – и, как правило, находит на него ответ. При этом мало кому известно, что у Задорнова есть простые и совсем не весёлые рассказы о нашей жизни, не содержащие ни одной эстрадной репризы, и что они до сих пор мирно лежат в ящике его письменного стола. Читает со сцены он совсем другое, популярность зарабатывает совсем другим и побаивается, что вдруг кто-то обнаружит его добрым и нежным. Если это кто-то из близких и заметит, он смущается и быстро меняет тон или переводит разговор в совершенно другое русло. Нежность и цинизм, лирика и холодная жёсткость, сонет и фельетон, красный перец с тортом, Онегин и Ленский в одном лице – вот двуликий портрет Задорнова. Его телевизионный образ и лирическая суть однажды комично столкнулись на Пасху несколько лет тому назад. «Пойдём на крестный ход», – однажды предложил он, и мы пошли. Семьями. Пошли к храму в центре, на улице Неждановой. Когда подошли, у него тут же родилась первая фраза юмористического рассказа: «На крестный ход собралась вся тусовка». И действительно, кого там только не было, кто только не почтил своим присутствием Воскресение Спасителя! Народу было – тьма!

Нежность и цинизм, лирика и холодная жёсткость, сонет и фель етон, красный перец с тортом, Онегин и Ленский в одном лице – вот двуликий портрет Задорнова.

Религия в тот год входила в моду. Наши новые предприниматели стали регулярно посещать церкви. Не только в праздники, но и в будни. С охапками самых толстых и дорогих свечей они метались от иконы к иконе и перекрикивались между собой, как на базаре, внося в почтительную и интимную тишину храма чужое и непривычное. Чёрные кожаные куртки и спортивные штаны были для них почти униформой.

– Эй, Руслан, Руслан! – кричала из-под алтаря одна кожаная куртка другой. – Где ему-то поставить?

– Чего поставить? – громко отвечал Руслан, подтягивая спортивные штаны у иконы Божьей Матери.

– Да, свечи, ё… твою мать. Извините. – Последнее – то ли иконе, то ли людям вокруг.

– Щас узнаем! Командир, – это уже проходящему мимо человеку в рясе, – командир, где, это самое, ну, поставить?

– Кому? – кротко улыбается священник.

– Ну кому-кому. Самому!

– Спасителю? – догадывается тот.

– Во-во, ему!

Священник показывает, и они водружают куда надо свои толстые свечи, гася и выбрасывая маленькие, которые им мешают, и даже их свечи кажутся какими-то наглыми и беспардонными. Продаёт же церковь свечи и за три рубля, и за пятьдесят рублей, хотя перед Богом все равны. Но кожаная братва об этом равенстве не знает, они думают, что если Ему поставить самые дорогие свечи, то Он это оценит и простит то, что им там надо простить. Хотя они не прощения просят, они просят другое – успеха в своих делах, относясь к Богу, как к таможне, с которой всегда можно договориться.

Да, посетить церковь тогда стало так же жизненно важно, как демонстрацию новой зимней коллекции Валентина Юдашкина, а ещё лучше – посетить престижную церковь, в которой появляются первые лица страны вместе с патриархом. Надо было не святиться в церкви, а светиться, засвечиваться, чтобы тебя там все видели время от времени. И похоже, что всю эту фантасмагорию, всю эту пародию на самое себя наша сегодняшняя церковь заслужила, да и мы, конечно, вместе с ней. Поэтому и мелкое событие перед не самым, но всё-таки вполне престижным храмом на улице Неждановой обрело черты пародийности, тем более что центральной фигурой этого события был Михаил Задорнов.

Итак, мы стоим в центре действительно тусовки. И Юдашкин, с которым наш герой знаком, – тут же. А рядом стоят, видимо, несколько его моделей в длинных платьях «от купюр» (эту полную изящества оговорку я придумал специально для вас). Вся прилегающая к церкви территория забита «мерседесами», «ауди», «вольво» и прочими средствами передвижения наших бизнесменов. Сами они, разумеется, тоже тут. И телохранители их, а как же! У всех сотовые телефоны, кое-кто по ним разговаривает: праздник праздником, но и дела не стоят: пропустишь пару звонков сегодня – завтра пропустишь пару миллионов, уйдут в другие руки. Поэтому жизнь кипит!

Концерт под названием «На троих». В самом начале Задорнов представлял Филатова, который был на тот момент уже тяжело болен, и Леонид читал что-то из недавно написанного. Потом уходил, провожаемый овациями благодарной публики. Вслед я, словно продолжая его теперь уже незримое присутствие на сцене, пел песни исключительно на его стихи. Так заканчивалось первое отделение, а всё второе брал на себя Михаил Задорнов, который и тогда был настолько популярен и любим публикой, что вторая часть концерта шла легко и радостно…

А крестный ход между тем начался. В шествии вокруг церкви, со свечами в руках узнаваемые лица известных актеров, политических обозревателей Центрального ТВ и даже членов Государственной думы. Они приветливо здороваются со всеми, кого узнают в толпе, как и на любом светском приёме. И только льющийся сверху перезвон колоколов напоминает о том, чей всё-таки сегодня день. Возле нашей группы уже довольно долго топчется пожилой нищий, совсем пьяный. Задорнов достаёт бумажник и вынимает оттуда пятьдесят тысяч – самая крупная купюра в то время. Быстро суёт её нищему и говорит: «На. Ну всё. Иди, иди». Без брезгливости, а я бы даже сказал, с этакой суровой жалостью Салтыкова-Щедрина нашего времени. Нищий не уходит, держит бумажку обеими руками, догадываясь, что это много, и ещё не веря своему счастью. «Ну иди, давай, иди, – опять повторяет Миша. – Больше нету. Иди». Да какой там – больше! Нищий глядит на купюру и различает на ней цифры. Ясно, что никто и никогда ему столько не подавал, и он, потрясённый, начинает медленно поднимать глаза от банкноты к лицу подавшего, чтобы посмотреть, что за благодетель такой отыскался, и тут… узнаёт. Задорнова в это время по телевизору – столько, что если он, телевизор, у нищего есть, то не узнать сейчас сатирика, даже будучи пьяным в хлам, невозможно. А телевизор у нищего, выходит, был. И он вдруг падает на колени перед Михаилом, крича на всю площадь: «Спаситель ты мой! Артист знаменитый!» И его крик, его слова неудобны и почти оскорбительны, хотя он хотел как лучше, это были самые высокие слова, которые он знал. Но обозвать писателя ничтожным именем «артист» – неправильно и неудачно, это во-первых. А во-вторых, кричать в апогее Пасхи слово «спаситель» и адресовать его не виновнику торжества – это уж и вовсе не прилично. Но нищий не унимается. «Какое счастье, – кричит, – что такой человек… заметил меня… помог! Да я своим детям по гроб буду рассказывать!» и т. д., и т. д.

Задорнов совсем смущён и к тому же видит мою реакцию на всё это дело, а какая у меня ещё может быть реакция, я, понятное дело, хохочу, закрыв лицо руками. А нищий тем временем ловит руку Задорнова с целью поцеловать. Миша отдёргивает руку, краснеет и злится. Вот тут его цинизма не хватает, чтобы довести всю ситуацию до привычного ему абсурда. Если бы он спокойно дал нищему поцеловать свою руку, а затем осенил его крестным знамением, образовалась бы вообще законченная картина «Явление Задорнова народу» и вполне логично финальным штрихом завершила бы всю эту карикатурную бесовщину. Вот уж воистину ни одно доброе дело не остаётся безнаказанным…

Однако его порыв сделать очередное маленькое добро, а затем явное смущение, даже с временной потерей чувства юмора, от изъявления такой страстной благодарности – это скрытая от телевизионных камер и, может быть, даже лучшая часть его натуры. Лучшая, потому что стыд или порыв к добру – качества, которые сам Спаситель, надо думать, не осудил бы. А уж ничтожное расстояние между высоким и смешным у нашего паранормального населения Он, вероятно, уже давно заметил. У нас больше всех денег на открытии храма Христа Спасителя собрал, говорят, один наглый, но остроумный нищий, который повесил на грудь табличку: «Жертвуйте на восстановление… бассейна “Москва”».

Владимир Качан

Актёр, музыкант, писатель

Одно детство на двоих…

Детство – поразительный отрезок человеческой жизни. Уж если что-то закладывается в душе, в сознании, в памяти, а ещё загадочней и всегда без расшифровок – в подсознании, то человек живёт с этим всю жизнь. Ладно, живёт. Подчас детство определяет взрослые поступки, подчас якобы неосознанный выбор, подчас будоражит совесть, если тебя вдруг ведёт явно не в ту степь… и волоком – в другую сторону.

Недаром Христос сказал – «не будете как дети – не войдёте в Царство Божие». Не «детьми» оставаться, а хранить это уникальное «здесь и сейчас», которое подвластно только ребёнку, и быть верными своему детству. С возрастом человеку дано порой с горечью осознавать, как много упущено из того, что сулило щедрое детство. Но, наверное, это не так. Всё заложено в человеке на разных уровнях глубины. Как драгоценные полезные ископаемые. Что-то легко достаётся с поверхности, а над чем-то надо ох как потрудиться. Говорят, это больно, когда вызревает душа. Но не было бы брошено зародыша в детстве – нечему было бы вызревать. А насчёт того, что упущено… Возможно, намного важней, кем ты НЕ СТАЛ, чем то, кем СТАЛ. Это НЕ СТАЛ богаче и содержательней состоявшегося, воплощённого, как недоговорённость всегда богаче сказанного, как незавершённость загадочней и таинственней результата…

Детство всегда отдаёт и никогда не забирает. Как часто ребёнок, сам не понимая почему, вдруг начинает горько рыдать, когда не он сам, а кто-то рядом разбивает коленку. Не понимает, просто ревёт, а в душе в этот момент формируется, вылупляется великое человеческое свойство – сострадание. В том, что все мы родом из детства, совсем недавно убедилась, когда «разбила коленку». Муж в больнице, сын в полной запарке на работе, у дочери – пятимесячный малыш на руках, – а мне надо лететь в Томск на празднование столетия отца, и что-то придумывать, и что-то организовывать. И тут, как по мановению волшебной палочки, звонок из нашего общего московско-рижско-коктебельского детства. Прозвучал он аж в четыре утра, я схватила мобильник, понимая со сна, что в такое время ничего хорошего быть не может. Но ошиблась. Услышала опять же со сна не узнанный, но знакомый голос: «Привет! Ну ты хоть понимаешь, что всё только начинается?!» Я хрипло промычала, что сплю и ничего не понимаю. Голос извинился и сообщил, что перезвонит утром. Когда, проснувшись, я глянула на дисплей мобильника, то увидела: «Миша Задорнов». Ну да, вот так и живём. Не видимся месяцами, а потом, как почувствуешь себя в плену у детства, тут уж не до времени суток – всегда остро и безотлагательно. Миша извинился за ночной звонок, выслушал мой вопль по поводу возникшей ситуации с юбилеем отца и без паузы для обдумывания заявил, что всё берёт на себя и надо срочно встретиться. Я положила трубку, и мысли мои унеслись в коктебельскую бухту, где мы с Мишкой пытались выжить, попав в шторм на взятой напрокат лодке. Так как детям лодки не выдавались, мы подговорили отдыхающего в Доме творчества писателей студента, который взял напрокат лодку и отогнал её в Лягушачью бухту. Там уж мы сами сели за вёсла. Когда лодка оказалась далеко в море, небо внезапно насупонилось, набрякло, вода стала сизой, по ней пошла рябь, а потом и волны. Нас относило всё дальше от берега. Мы гребли изо всех сил, но начинавшийся шторм уже кидал нас как щепку. Мы тогда поняли, что наша преждевременная кончина практически неизбежна. Одновременно оба уцепились молящим взглядом за единственное лицо, которое взирало с Кара-Дага. Каменный профиль Пушкина как всегда священнодействовал над морем… Минуту спустя сквозь наши дикие вопли прорезался звук мотора. Спасатели выловили нас из залитой до краёв лодки и доставили на берег…

Подчас детство определяет взрослые поступки, подчас якобы неосознанный выбор, подчас будоражит совесть, если тебя вдруг ведёт явно не в ту степь… и волоком – в другую сторону

И вот теперь, в преддверии юбилея моего отца, я в очередной раз убедилась, что и один в поле воин, если он – Задорнов. Миша так деятельно включился в подготовку томских юбилейных торжеств, что трудно назвать событие в той программе, к которому он не приложил бы руку. А большинство этих незабываемых для томичей и для нас событий он сам и организовал от начала до конца. Помню, томские чиновники промолчали и опустили очи долу, когда Миша заговорил с ними о необходимости восстановления сгоревшего дома семьи Марковых – дома, в котором в поздние советские годы был филиал краеведческого музея – настоящая изба сибирского охотника-промысловика, моего деда.

По его инициативе в Томске и сельских школах Томской области был проведён конкурс на лучшее сочинение по темам, связанным с творчеством моего отца. Перечитанные Мишей романы Георгия Маркова «Строговы», «Сибирь», «Отец и сын» превратились в соцветье интереснейших вопросов литературной викторины и тем для сочинений. А победителей сам Задорнов награждал книгами и первыми творческими гонорарами в конвертиках. Всё это было проведено и организовано на его личные средства, а концерт в областной филармонии в Томске – по льготным билетам в память о томиче Георгии Маркове. Конечно же, зрители пришли «на Задорнова». Но и об этом Миша подумал, сказав в начале концерта самые тёплые и задушевные слова о моём отце и о своём посвящении сегодняшнего вечера его памяти. До сих пор для меня совершенно непостижимо, каким образом ему удалось всё так стремительно и чётко осуществить.

Одна беспардонная мадам из местной администрации вдруг задала мне вопрос:

– Скажите, пожалуйста, а почему Михаил Николаевич так… ну, что ли, старается? Вас что-то связывает?

– Ещё как! Одно детство на двоих.

– Ну-у, – недовольно протянула мадам и притушила нездоровый плотоядный блеск в глазах, – это же дела давно минувших дней…

– Для кого как! Так что сожалею, что не оправдала ваших ожиданий. Никакой любовной подоплёки, совсем-совсем другой мотив. И конечно, родители. Наши отцы дружили. И это тоже – не кот чихнул! Тот самый фундамент и то, что не ржавеет…

Миша присвоил русской библиотеке, которую открыл в Риге, имя Николая Павловича Задорнова – замечательного русского писателя, своего отца. Около входа в библиотеку, расположенную на первом этаже изысканного старинного дома в центре Риги, очень часто стоит очередь людей, пришедших поменять книги. В библиотеку – очередь! И это в век диктатуры Интернета. Оказывается, подержать в руках книгу – пошуршать страницами, полистать, понюхать следы типографской краски и бумаги – не до конца зарытое и похороненное чувственное блаженство. По мне, так с детства запах книги дороже и изысканней всех шанелей и диоров. Но самое удивительное, что в очереди в библиотеку среди молодых, совсем юных, среднего возраста, пожилых было много латышей.

Мне тогда вспомнилось – когда митрополита Сурожского Антония, сына русских эмигрантов первой волны, принёсшего православие на Британские острова, спрашивали, чем было заполнено его парижское детство 1920-х годов, он отвечал: «Я был страстно русским». XX век не раз разломил русский мир. После двух волн русской эмиграции пришёл 1991 год – возникло «ближнее зарубежье». В эмоциональной памяти, в историко-генетическом кровотоке нескольких поколений подданных «красной империи», оказавшихся гражданами «ближнего зарубежья», произошёл травмирующий сбой. Словно причудливая сеть кровеносных сосудов перестала доставлять кровь к русскому сердцу – «русскому» не в смысле национальности, а в том смысле, что бьётся это сердце ритмами русской культуры. Этому сердцу срочно потребовалась донорская кровь. И Миша Задорнов стал «донором», тоже – на совсем новом витке русской истории – «страстно русским». В обстоятельствах, которые больше всего способствовали разрыву связей, стал эти связи восстанавливать. Он создал встречное течение – русский мир за пределами России. Ещё в советское время академик Дмитрий Сергеевич Лихачёв называл «последними святыми на Руси» представителей двух самых альтруистических профессий – библиотекарей и архивистов, сшивающих разрываемую ветрами исторических смут ткань культурной памяти поколений.

У Евгения Евтушенко есть строчки: «Уходят люди, их не возвратить, их тайные миры не возродить». Рижские школьники, воодушевлённые Михаилом Задорновым, возродили в своих сочинениях память… И сам Миша был уверен – сохранят и передадут дальше

Описать рижскую библиотеку им. Н.П. Задорнова совершенно невозможно. Там надо побывать. Одно хочется сказать. Там, в этих просторных помещениях за толстыми старинными стенами – весь мир классической литературы. Вся выдающаяся современная русская и зарубежная проза и поэзия. И невероятная атмосфера любви. Каминный зал для встреч и общения, огромный экран для просмотра фильмов. И тёплое внимание «последних святых на Руси»… На прощание мне подарили несколько книг. Одна из них – уникальная и по идее и по воплощению. Называется – «Книга памяти правнуков победы». Читаем оглавление: «Военное детство моей бабушки» – ученица 6-го класса Алиса Кислицкая, «Моя няня – бабушка Шура, – герой!» – ученица 5-го класса Кристина Доценко, «Письмо моему прадедушке» – ученица 11-го класса Екатерина Ткачёва, «Мои прадеды защищали Ленинград» – ученица 8-го класса Надежда Левит… И десятки других, пронзительных, трогательных детских рассказов о семейных преданиях военных лет. У Евгения Евтушенко есть строчки: «Уходят люди, их не возвратить, их тайные миры не возродить». Рижские школьники, воодушевлённые Михаилом Задорновым, возродили в своих сочинениях память… И сам Миша был уверен – сохранят и передадут дальше.

На последней страничке вынесенных мною из библиотеки книг красуется штемпель: «Украдено в библиотеке им. Н.П. Задорнова». Ну, конечно… Если вдохновитель всего – писатель-сатирик.

Екатерина Маркова

Подруга детства

О Мише Задорнове

Миша учился в школе, в которой я работала и преподавала ему географию с 5-го по 11-й класс. Учился он хорошо, особенно ему нравилась физическая география. Он легко и быстро ориентировался по карте, знал все высочайшие вершины гор и вулканы, в том числе и труднопроизносимый Попокатепетль в Кордильерах, а став взрослым, даже поднимался на некоторые из них – например, на Камчатке покорял гору Тятя, а с Везувия любовался панорамой Неаполя. У него была отличная память, поэтому с названиями и терминами проблем не возникало.

Миша не был отличником, но по всем предметам учился хорошо, знания его были твёрдыми. Очень любил задавать вопросы «где?», «почему?», в том числе и шутливые. Скажем, я показываю на карте полуостров Ямал, а он спрашивает: «А где Большой?» Или горы Памир, «крышу мира», а он: «А что на крыше?» На Памире пик Ленина. «А где пик Сталина?» Он был остроумным, находчивым мальчиком, любил шутить, и этому его умению завидовали многие.

Миша не был отличником, но по всем предметам учился хорошо, знания его были твёрдыми. Очень любил задавать вопросы «где?», «почему?», в том числе и шутливые. Скажем, я показываю на карте полуостров Ямал, а он спрашивает: «А где Большой?»

Миша не был рядовым учеником, его знала вся школа, потому что ни одно внеклассное мероприятие не проходило без его участия, особенно спортивные состязания. Он был чемпионом школы по прыжкам в высоту, участвовал в городских соревнованиях по ручному мячу, очень любил теннис и увлечённо занимался им.

Из всех школьных кружков больше всего он любил драматический, где исполнял самые разные роли, но особенно хорошо ему удавались комические персонажи. Его даже хвалил актёр Рижского русского драматического театра Домбран, который приходил на репетиции и помогал с постановкой пьес. Этот школьный опыт пригодился Мише позже в организации студенческого театра в МАИ, с которым он объездил многие города, побывал на стройках Сибири, на Дальнем Востоке, Камчатке, Крайнем Севере и в других местах.

Миша был увлекающимся юношей, хотел многое узнать, посмотреть, и поэтому много читал и путешествовал. Он был компанейским человеком, заводилой, и среди сверстников пользовался не просто уважением, а любовью.

Из всех школьных кружков больше всего он любил драматический, где исполнял самые разные роли, но особенно хорошо ему удавались комические персонажи

На школьных танцевальных вечерах девочки считали за удовольствие потанцевать с Мишей, он красиво танцевал вальс. По отношению к девочкам Миша проявлял уважение, никогда не допускал грубостей, старался по необходимости защищать их. Многие по нему вздыхали, а он был тайно влюблён в Велту Калнберзин, на которой впоследствии женился.

Однажды кто-то из мальчиков в неодобрительных и даже обидных выражениях высказался о своей однокласснице. Михаила это задело, они начали выяснять отношения, и дело дошло до драки. Из-за этого инцидента его вместе с матерью вызвали на педсовет, где предлагали строго наказать, вплоть до исключения из школы на несколько дней. Но учитель математики умерил пыл своих коллег и даже похвалил Мишу за этот поступок, так как он повёл себя благородно, защитив честь девочки, и было бы неправильно строго наказывать его за это. В итоге всё обошлось порицанием.

Никаких серьёзных выходок Миша себе не позволял, а вот что-нибудь забавное устроить любил. Например, однажды он, нарядившись в платье своей сестры и туфли на каблуках, отправился с другом гулять по городу – и в таком виде попался на глаза завучу. Но их решили не наказывать, всё свелось к беседе в кабинете директора школы.

Окончив школу, Миша не забывал свою «альма-матер». Будучи студентом, а затем и дипломированным инженером, он, приезжая в Ригу, всегда заходил в школу и интересовался, как там идут дела

Другой пример. В старших классах некоторые мальчики стали подражать хиппи и отращивать волосы. Директор провёл с ними разъяснительную беседу. А на следующий день по школе разгуливала группа стриженных «под ноль» старшеклассников, среди которых, конечно, был и Задорнов.

Окончив школу, Миша не забывал свою «альма-матер». Будучи студентом, а затем и дипломированным инженером, он, приезжая в Ригу, всегда заходил в школу и интересовался, как там идут дела. Узнав, что в школе не хватает учебников на русском языке, он прислал их в нужном количестве из Москвы. А когда серьёзно занялся литературной деятельностью, то устраивал встречи с учениками, давал им разные темы для сочинений, объявлял конкурсы и премировал лучших авторов из своих средств. Первый конкурс был организован к 100-летию его отца, писателя Николая Задорнова, по его произведениям. В дальнейшем темы менялись, но ежегодные конкурсы продолжаются и по сей день. Таким образом Миша стимулировал интерес детей к чтению художественной литературы.

К школьным учителям Миша относился с большим уважением и даже с почтением. Его частым собеседником были молодой учитель физики, с которым он сражался в шахматы, и учитель физкультуры, мастер спорта. Однажды Миша даже спонсировал его поездку на одну из европейских спортивных олимпиад.

Стремление помогать людям проявлялось во многих его поступках. Он выхлопотал и прислал бесплатные коляски для пожилых инвалидов, таким образом обеспечив их «транспортом». В трудные 1990-е годы, узнав о бедственном положении бывших школьных учителей-пенсионеров, счём долгом позаботиться о них и в течение нескольких лет оказывал им материальную помощь из личных средств. Когда давал концерты в Риге, присылал учителям пригласительные билеты.

Для блага людей и в память об отце Миша создал прекрасную библиотеку в Риге, вложив в неё немало собственных средств. Хорошо оснащённая книгами, эта библиотека стала одним из центров русской культуры для взрослых и детей. Там проводились встречи с известными писателями, поэтами и актёрами, выставки рижских художников. Все мероприятия в библиотеке были бесплатными.

Кроме того, Миша помогал в организации и становлении молодёжного театра ОСА, вместе с режиссёром театра участвовал в постановке нескольких спектаклей.

Являясь патриотом России, он хотел побольше узнать о её древней истории, и с этой целью участвовал в раскопках древних славянских поселений, работал в архивах, но, к сожалению, многого сделать не успел.

Жизнь замечательного человека Михаила Задорнова была полна интересных и нужных дел на благо людей. Он оставил не только добрую память о себе, но и любовь.

Надежда Алексеевна Фокина

Учительница географии, школа № 10

г. Рига