Kitobni o'qish: «Международная безопасность в эпоху глобальных перемен»

© Дипломатическая академия МИД России, 2023

© ООО «Квант Медиа», 2023

* * *

Авторский коллектив

Борисов Алексей Владимирович – кандидат философских наук, доцент кафедры политологии и политической философии Дипломатической академии МИД России.

Гаврилова Светлана Михайловна – кандидат исторических наук, доцент кафедры политологии и политической философии Дипломатической академии МИД России, старший научный сотрудник Института всеобщей истории РАН, выпускающий редактор печатных изданий РСМД.

Гришанов Антон Александрович – кандидат политических наук, главный научный сотрудник Института актуальных международных проблем Дипломатической академии МИД России.

Данельян Андрей Андреевич – доктор юридических наук, проректор по учебной работе и молодежной политике, заведующий кафедрой международного права Дипломатической академии МИД России.

Деньщиков Александр Леонидович – кандидат политических наук, доцент кафедры международной и национальной безопасности Дипломатической академии МИД России.

Иванов Олег Петрович – доктор политических наук, заместитель заведующего кафедрой международной и национальной безопасности Дипломатической академии МИД России.

Карпович Олег Геннадьевич – доктор юридических наук, доктор политических наук, проректор по научной работе Дипломатической академии МИД России.

Конышев Валерий Николаевич – доктор политических наук, профессор кафедры теории и истории международных отношений Санкт-Петербургского государственного университета.

Малов Андрей Юрьевич – кандидат исторических наук, эксперт Центра военно-политических исследований МГИМО МИД России, доцент кафедры международной безопасности факультета мировой политики МГУ им. М. В. Ломоносова, член экспертного совета ПИР-Центра.

Миронов Сергей Иванович – кандидат военных наук, доцент кафедры международной и национальной безопасности Дипломатической академии МИД России.

Неймарк Марк Афроимович – доктор исторических наук, профессор кафедры политологии и политической философии Дипломатической академии МИД России.

Пашенцев Евгений Николаевич – доктор исторических наук, ведущий научный сотрудник Института актуальных международных проблем Дипломатической академии МИД России.

Сергунин Александр Анатольевич – доктор политических наук, профессор кафедры теории и истории международных отношений Санкт-Петербургского государственного университета.

Сурма Иван Викторович – кандидат экономических наук, доцент кафедры международной и национальной безопасности Дипломатической академии МИД России, вице-президент НИИГлоБ, член-корреспондент РАЕН, профессор Академии военных наук.

Тимакова Ольга Александровна – кандидат политических наук, доцент кафедры политологии и политической философии Дипломатической академии МИД России.

Трефилова Юлия Александровна – кандидат политических наук, старший научный сотрудник Института актуальных международных проблем Дипломатической академии МИД России, Директор по проектам высоких технологий ПАО АФК «Система».

Шамаров Павел Вячеславович – доктор политических наук, кандидат военных наук, доцент, профессор Академии военных наук.

Шляхтунов Андрей Геннадьевич – доктор политических наук, профессор кафедры международной и национальной безопасности Дипломатической академии МИД России.

Штоль Владимир Владимирович – доктор политических наук, профессор кафедры международных отношений Дипломатической академии МИД России.

Предисловие

В знаменитых «Августовских пушках» Барбары Такман – книге о Первой мировой войне, которая помешала начаться Третьей, – есть такие слова: «Мир – податливая глина для людей, которые могут делать с ней, что хотят. Всегда отыщутся доводы, чтобы превратить желание в политику» ¹. Барбара Такман вольно цитирует здесь Герберта Уэллса и его незаслуженно забытый роман «Мистер Бритлинг и война».

И в этом, как представляется, присутствует и благословение, и проклятие международных отношений. Барбара Такман, внимательнейшим образом изучившая расстановку сил в Европе накануне Первой мировой войны и в первые ее месяцы, доказала: тотальное крушение международной и национальной безопасности – это путь, состоящий из заблуждений, просчетов и нелепых ошибок, приведших к катастрофе. Поддержание, как и крушение мира, – это творение рук людей, и единственные, кого стоит винить в просчетах и благодарить за успехи, – сами люди.

Книга, которую Вы держите в руках, ни в коем случае не претендует на роль инструкции или карты, позволяющей гарантированно избежать повторения кризисов прошлого. Ее задача в другом: осветить реальную геополитическую обстановку в нынешнюю эпоху, сопровождаемую как доселе невиданными возможностями международного сотрудничества, так и рисками, каких не было ранее. Коллектив авторов – признанных экспертов в сфере научного осмысления широкой и многогранной проблематики международной безопасности – творчески излагает свои размышления на данную тему, каждый со своего угла оценивая обстановку как с точки зрения реального положения дел, так и в связи с рисками, которые влекут за собой глобальные перемены. Через каждую материал красной нитью проходит базовая мысль: международная безопасность – не отдаленный концептуальный конструкт кабинетных ученых, но реальная материя, близкая каждому и на каждого влияющая. Последние события доказали это со всей своей безжалостной очевидностью.

Именно поэтому важно понимать те нити, которые связывают различные аспекты глобального, регионального и функционального уровня в данном вопросе, видеть, как крутятся шестеренки и что ими движет. В этой связи хотелось привлечь внимание читателей к обширному набору тем, которые коллектив авторов поставил перед собой задачу рассмотреть: отношения Россия и Запада; политика НАТО; американо-китайское противостояние; национальные подходы России, США и Германии; проблематика постсоветского пространства, украинский кризис и многие другие сюжеты.

Специалистам в сфере массовых коммуникаций, полагаю, особенно интересен будет третий раздел монографии, куда вошли научные материалы о когнитивном измерении международной безопасности, ее информационно-психологическим аспектам в привязке к новейшим технологиям манипуляции массовым сознанием и другие. Помимо глубокого анализа малоизученных явлений, оказывающих с каждым годом все более существенное воздействие на международную безопасность, подходы авторов представляют собой значительный научный интерес и, не сомневаюсь, окажутся востребованными у коллег по всему миру. Если желание людей всегда можно превратить в политику, то тем важнее изучать и понимать причины появления этих желаний, с точки зрения психологии исследовать факторы, их инициирующие и изменяющие.

Несмотря на то что монографию отличает глубокая академическая детализация, традиционная для российской науки, темы, которые затрагивает коллектив авторов, не оставят равнодушным никого из потенциальных читателей этой книги. Уверена, она найдет благодарный отклик как у эксперта в сфере международных отношений, так и у любого интересующегося мировой политикой. А по прочтении ее, про ту глину, которую представляет собой мир, по меткому выражению Герберта Уэллса и Барбары Такман, он будет понимать чуть больше.

Мария Владимировна Захарова,

кандидат исторических наук,

Чрезвычайный и Полномочный Посол,

Директор Департамента информации и печати МИД России,

заведующая кафедрой международной и национальной

безопасности Дипломатической академии МИД России

Раздел 1. Глобальная трансформация мировой политики и вопросы безопасности

1.1. Кризисные трансформации современного мира в отражении новой концепции внешней политики России

М. А. Неймарк

Мир вступил в мегакризисное десятилетие, в котором в концентрированном виде переплетаются – и чем дальше, тем больше – «старые» и новые глобальные вызовы, риски и угрозы. Прежняя конфликтогенность резко перешла в стадию жестко обостренного противоборства. Макросистемные турбулентно-кризисные трансформации усиливают по нарастающей ассиметрию наличных стратегических потенциалов и балансов сил. Намного возросла степень неустойчивости самой международной системы. Раскол мира приобрел невиданные ранее формы и очертания. В условиях кризисной хаотизации геополитики еще более укрупненными и контрастно обозначенными стали различия в доктринальных и практико-политических подходах России и объединенного Запада во главе с США по ключевым вопросам мировой экономики и политики, европейской и глобальной безопасности. Отношения между ними достигли критической массы. На смену проводимой США по отношению к России комбинированной политики «кнута и пряника» пришло изощренно фронтальное санкционное давление. В результате динамический баланс прошлого и настоящего нарушен окончательно. Соответственно, линейная проекция в будущее не имеет перспективы.

Затяжной кризис адаптации к глобальным изменениям в мире – качественная особенность нового переходного этапа разнонаправленного развития современной мировой политики. Беспрецедентное обострение геополитического, геоэкономического, ценностно-мировоззренческого и информационного противоборства в гибридной совокупности стало отчетливо выраженной константой. Отрицание отрицания – его основа и сущностная характеристика.

Отчетливо выраженная интернационализация украинского кризиса фактически превратилась в гибридную войну Запада против России. О практико-политической значимости гибридизации как феномена геополитики свидетельствует то, что гибридная война вошла составной частью в нормативный документ США «Основы классификации современных военных конфликтов».

Особенности гибридной войны вполне откровенно конкретизируются в «Объединенной концепции по конкуренции Вооруженных сил США», которая вышла под эгидой Объединенного комитета начальников штабов за подписью его председателя генерала Марка Милли. Заявленная цель – обеспечение влияния, преимуществ и рычагов воздействия на других участников мировой политики и, в конечном счете, достижение благоприятных стратегических результатов для США. То, что стратегическая конкуренция является составной концептуальной частью современных гибридных действий, отчетливо явствует из положения этого документа, согласно которому она определяется как упорная и долгосрочная борьба между противниками с несовместимыми интересами, без обязательного вступления в вооруженный конфликт друг с другом. При этом подчеркивается, что нормальная конкуренция между союзниками, стратегическими партнерами и другими международными субъектами, которые потенциально не являются враждебными, «выходит за рамки этой концепции». Документ исходит из того, что «сохранение лидерства США в стабильной и открытой международной системе остается приоритетной целью национальной безопасности». Конкретно предлагается разбить конкурентное пространство «на управляемые подобласти», которые «соответствуют приоритетам США». Особого внимания заслуживает установка-призыв «скрывать намерения США, пока не станет слишком поздно» ².

Профильные российские эксперты-международники выделяют такие особенности гибридной войны:

– это скрытная подрывная деятельность, которая используется против объекта агрессии в качестве главного средства с целью подорвать способность противника к сопротивлению и навязать ему свою волю;

– ведущие мотивы подрывной деятельности – борьба за ресурсы страны-мишени и/или за возможность использования ее геополитического положения в противоборстве с другими противниками;

– социокультурные проблемы (религиозный фактор, национализм и этническая самоидентификация);

– всеобъемлющий характер конфликта, в котором применяются силовые и несиловые средства воздействия с упором на информационно-психологические технологии, отражаемые в моделях когнитивной войны и «управляемого хаоса»;

– война построена на стратегии измора, что придает конфликту затяжной, перманентный характер;

– к гибридной войне неприменимы нормы международного права, определяющие понятие «агрессия», отсутствие понятий «фронт» и «тыл», гибридная война не объявляется и ведется на всей территории страны, в космосе и киберпространстве ³.

На принципиально иной основе переосмысливаются сегодня понятия войны и мира, их видимые и невидимые переплетения и их новые геополитические сопряжения, меняющие соотношение «мягкой» и «жесткой» сил в мировой политике и международных отношениях. Не вызывавшая сомнений столь длительно время и казавшаяся незыблемой формула “Si vis pacem, para bellum” (если хочешь мира – готовься к войне) в современных условиях утрачивает во многом свой очевидный и безоговорочный смысл. Вступает в силу другая формула: «война до войны», «война перед самой войной», когда базовой целевой установкой становится достижение победы еще до начала военных действий. Иными словами, война становится реальностью мирного времени. Отсутствие прямого вооруженного вторжения жестко компенсируется «прокси», гибридными формами воздействия на противника.

Отдельный геополитически проблемный блок – функциональная гибридизация НАТО как военно-политической структуры, напрямую перехватывающей у международных организаций, прежде всего у ООН и ОБСЕ, их прерогативы, задачи и методы ⁴. Эти особенности кризисного развития геополитической ситуации С. В. Лавров охарактеризовал кратко и выразительно: «ЕС и НАТО уже давно являются гибридными участниками гибридного конфликта гибридной войны на Украине» ⁵, конкретизируя: это и поставки вооружений, и тренировки украинских военных на своих территориях, и помощь в предоставлении огромного количества разведданных, и определение точных целей бомбардировок.

Подчеркнем, что не только в России, но и за рубежом Украину рассматривают как едва ли не самую глубокую геополитическую трясину в современном мире. Тесное сопряжение внутренних противоречий и конфликтов и стремление западных, прежде всего американских, правящих кругов превратить ее в форпост противоборства с Россией создали базовые предпосылки для использования ими сугубо конфронтационной модели в отношениях с ней и, соответственно, для усиления в свою пользу дисбаланса в структуре стратегической безопасности. Формируя тем самым конфликтную зону геополитического отчуждения и маргинализации России.

В этих условиях цена геополитических издержек и ошибок в результате недооцененности или, наоборот, переоцененности все более нелинейно-гибридных процессов, противоречивых тенденций и спонтанных зачастую событий приобретает особую практико-политическую значимость. Отсюда – императивная необходимость целостной инвентаризации, существенной коррекции и во многих случаях – кардинальной переоценки положений предыдущей Концепции внешней политики России (от 2016 г.). Динамика мирополитических процессов столь стремительна, что многие из них оценочно и перспективно уже не вписываются в прежние концептуальные схемы. Принципиально значимой документообразующей матрицей в осмыслении и переосмыслении доктринального и практико-политического опыта российской дипломатии стало утверждение президентом В. В. Путиным 31 марта 2023 г. новой Концепции внешней политики Российской Федерации (далее – КВП-2023). Если актуализация и обновление предыдущих редакций Концепции проводилась в основном в рамках их преемственности и развития, то КВП-2023 знаменует собой не имеющий прецедента поворотный этап в концептуализации, оценочных позициях и установках российской дипломатии. Четко выраженная преемственность сохранена только в отношении основополагающих принципов внешней политики России.

КВП-2023 – убедительный ответ тем западным политикам, кто упорно считает Россию полупериферийной зоной в глобальном пространстве. Из КВП-2023 отчетливо следует, что стратегически «малорентабельные» поиски баланса возможного и невозможного закончились. В ней в полной мере учтен системный и системообразующий негативизм преобладающей части западного политического истеблишмента по отношению к России, резко усилившийся на фоне СВО на Украине. Новая Концепция учитывает деструктивные особенности современной кризисной геополитики, но конструктивных путей к более оптимистическому будущему мировой политики и международных отношений отнюдь не перекрывает.

Разработка документа проходила в крайне неблагоприятных для России условиях – макросистемных трансформациях мирового порядка и взаимосвязанной совокупности кризисов: западноцентричной либеральной модели, пандемического ковидного кризиса и особенно – интернационализации кризисного развития ситуации на Украине. Все это сказывалось, естественно, на адаптационных возможностях России, затрудняя поиски выверенных адекватных ответов на новые вызовы в условиях нарастающей неопределенности в международных делах. Связующая нить документа – обязывающее стратегическое мышление, которое вынуждало авторов продлевать его разработку, не впадая в соблазн сиюминутных соображений и напрашивающихся краткосрочных оценочных позиций и установок. Документ по-новому насыщает концептуальный базис внешней политики России, важнейшая особенность которого – предельно трезвый учет кардинально изменившейся ситуации в мире и соответствующий ему государственный прагматизм.

Если прибегнуть к ретроспективному сравнению КВП-2023 с пятью предыдущими редакциями Концепции 1993, 2000, 2008, 2013 и 2016 гг., то сразу же бросается в глаза ряд ее новых особенностей. Принципиальные изменения претерпела внутренняя структура документа, в котором отработана новая соразмерность базовых приоритетов внешней политики России. В результате объективно назревшего пересмотра ее доктринального наполнения в нем появились новые концептуальные разделы. Заметно переформатирована структура документа, выстроенная по более выраженной концептуально-методологической логике: интересы России – цели – задачи. Отсюда – переакцентировка прежних приоритетов и появление новых.

По-новому структурирован обширный региональный блок, в котором выделены самостоятельные подразделы в многозначащей, на наш взгляд, последовательности. В приоритете – «Ближнее зарубежье» – термин, отсутствующий в Концепции 2016 г. Его возвращение в официальный концептуальный оборот эксперты объясняют тем, что скорее всего оно «было осознанным и может быть семантически прочитано как некий сигнал или намек для других стран в регионе и в мире» ⁶. В новые отдельные подразделы выделены Арктика, Евразийский континент, КНР, Индия, АТР, Исламский мир, Африка, Латинская Америка и Карибский бассейн, Антарктика. В расширительном формате концептуализируется Европейский регион в целом, а не Евросоюз, как в предыдущих редакциях. Другое структурное нововведение – США и другие англосаксонские государства.

Новый документ отличает четко выраженная, если не сказать, жесткая определенность положений и установок. Это тем более важно, что в первоначальных редакциях Концепции отнюдь не в единичных случаях вынужденно сглаживалась острота принципиальных углов ряда международных проблем ⁷. Многие годы вынужденно приходилось действовать в оценочных категориях видимого и возможного, желаемого и реального, ориентироваться на сложнейший выбор – увеличение желательного или уменьшение нежелательного. Речь шла о максимизации имеющихся ресурсов и минимизации последствий допущенных просчетов и ошибок ⁸.

Опыт концептуализации внешней политики России складывался под давящим воздействием множества объективных переплетающихся факторов, разнонаправленных тенденций, противоречивых процессов и обстоятельств. К тому же, надо признать, российская дипломатия недооценила жесткость, даже жестокость, мировой политики и явно переоценила готовность партнеров к стратегическому видению проблем и масштабным решениям⁹.

КВП-2023 синтезирует все те изменения в мировой политике и международных отношениях, которые прямо или опосредованно затрагивают национально-государственные интересы России. Обновление Концепции явилось адекватной аналитической реакцией на обострение кризиса в отношениях Запада и России, преобладающие проявления которого имеют все признаки долгосрочно-системного. Выявлены специфические особенности в развитии современных геополитических процессов. Точечно определены новейшие вызовы и угрозы для России и, соответственно, возможности и перспективы эффективного противодействия им.

Впервые конкретно, если не сказать жестко, дифференцируется отношение России к другим государствам и межгосударственным объединениям, которое определяется конструктивным, нейтральным или недружественным характером их политики в отношении России. Такая оценочно-формулировочная дифференциация, никогда ранее не использовавшаяся в основополагающих внешнеполитических документах России, отражает новые процессы, размежевания и сдвиги в современной кризисной геополитике.

Впервые в столь жесткой форме зафиксированы и ответные меры на недружественные действия иностранных государств и их объединений, представляющие угрозу суверенитету и территориальной целостности России, в том числе с применением санкций: заявлено правомерным принять симметричные и ассиметричные меры, необходимые для пресечения таких недружественных действий, а также для предотвращения их повторения в будущем. А в другом разделе без какой-либо дипломатической нюансировки прямо говорится, что в ответ на недружественные действия Запада Россия намерена отстаивать свое право на существование и свободное развитие «всеми имеющимися средствами» ¹⁰.

Сделана ставка на предельно прагматичный учет совокупности факторов, предопределяющих реальную стратегическую заданность геополитических целей Запада во главе с США. В документе разъясняется, что США и страны, идущие в фарватере их политики, использовали принятые Российской Федерацией меры по защите своих жизненно важных интересов на украинском направлении как предлог для обострения многолетней антироссийской политики и развязали гибридную войну нового типа. Ее суть формулировочно охарактеризована предельно кратко – всемерное ослабление России, включая подрыв ее созидательной цивилизационной роли, силовых, экономических и технологических возможностей, ограничение ее суверенитета во внешней и внутренней политике, разрушение территориальной целостности. И, что объясняет в главном первооснову радикальной реконцептуализации международной политики России, такой курс Запада приобрел «всеобъемлющий характер и закреплен на доктринальном уровне» ¹¹.

Тем самых фиксируется отказ от сохранявшейся в предыдущих редакциях скорее умозрительной задачи формирования ценностной основы совместных с Западом действий, опоры на общий духовно-нравственный знаменатель, включая такие принципы и понятия, как стремление к миру и справедливость, достоинство, свобода и ответственность, честность, милосердие. Эта установка, больше вписывающаяся в «романтические» представления периода деидеологизации международных отношений, вряд ли геополитически рациональна и практически реализуема в наши дни: ее следовало бы отнести к задачам на стратегически отдаленную перспективу. Зададимся вопросом: может ли вообще духовно-нравственный знаменатель стать стержневой опорой действий в современной кризисной геополитике? ¹²

Теперь же эти сами по себе стратегически важные соображения скорректированы в КВП-2023 с учетом новых вызовов и угроз: консолидации международных усилий, направленных на обеспечение уважения и защиты универсальных и традиционных духовно-нравственных ценностей (в том числе этических норм, общих для всех мировых религий); нейтрализации попыток навязывания псевдогуманистических и иных неолиберальных идеологических установок, приводящих к утрате человечеством традиционных духовно-нравственных ориентиров и моральных принципов.

При этом в документе зафиксирована принципиально важная стратегическая позиция: «Россия не считает себя врагом Запада, не изолируется от него, не имеет по отношению к нему враждебных намерений» ¹³. Она рассчитывает на то, что в дальнейшем государства, принадлежащие к западному сообществу, осознают бесперспективность своей конфронтационной политики и гегемонистских амбиций, примут во внимание сложные реалии многополярного мира и вернутся к прагматичному взаимодействию с Россией, но принципиально, на основе суверенного равенства и уважения интересов друг друга. И как стратегический вывод, заслуживающий особого внимания: тогда Россия готова к диалогу и сотрудничеству. Авторитетные эксперты-международники, отмечая, что Россия выступает против того, чтобы какая-либо группа стран или одна из великих держав навязывала другим странам образ жизни, ценности и систему координат экономического и политического развития, вместе с тем обоснованно считают, что она «и не собирается отказываться от диалога по глобальным проблемам даже с теми, кто нагнетает напряженность и конфронтацию» ¹⁴.

Оценочные позиции и установки КВП-2023 в отношении интегрированной Европы изменились в главном по сравнению с ее предшествующей редакцией от 2016 г. Тогда в качестве стратегической задачи России еще выдвигаюсь формирование общего экономического и гуманитарного пространства от Атлантики до Тихого океана на основе гармонизации и сопряжения процессов европейской и евразийской интеграции, чтобы не допустить появления разделительных линий на европейском континенте. Более того, Россия была настроена на поддержание интенсивного и взаимовыгодного диалога с ЕС «по основным вопросам внешнеполитической повестки, а также на дальнейшее развитие практического взаимодействия во внешнеполитической и военно-политической сферах»¹⁵.

Но на фоне этих сугубо позитивных и конструктивных установок уже тогда, задолго до СВО на Украине, контрастно выделялась оценочная позиция в другом пункте документа, уравнивающая и по сути, и по функциональному предназначению ЕС и НАТО. Накопившиеся системные проблемы в Евро-Атлантическом регионе объяснялись геополитической экспансией безоговорочно увязанных в единый проблемный узел НАТО и ЕС, которая привела к серьезному кризису в отношениях между Россией и государствами Запада. Так в жесткой концептуально-политической сцепке в равновесных оценочных величинах оказались Евросоюз и НАТО.

Интернационализация кризисного развития ситуации на Украине резко усугубила существующие ранее негативные тенденции и остроту тех или иных проблем в отношениях Евросоюза и России. Это нашло соответствующее отражение в объемном специализированном разделе КВП-2023, посвященном европейскому региону в целом. Исходный оценочный посыл: большинство государств Европы проводят агрессивную политику в отношении России, направленную на создание угроз ее безопасности и суверенитету, получение односторонних экономических преимуществ, подрыв внутриполитической стабильности и размывание традиционных российских духовно-нравственных ценностей, создание препятствий для сотрудничества России с союзниками и партнерами. Среди задач, требующих приоритетного внимания, выделяются: снижение уровня и нейтрализация угроз безопасности территориальной целостности, суверенитету и социально-экономическому развитию России, ее союзников и партнеров со стороны недружественных европейских государств, НАТО, ЕС и Совета Европы; создание условий для прекращения недружественных действий европейских государств и их объединений, полного отказа от антироссийского курса (в том числе от вмешательства во внутренние дела России), а также для их перехода к долгосрочной политике добрососедства и взаимовыгодного сотрудничества с Россией.

Важнейшей политико-методологической вводной представляется формирование новой модели сосуществования с европейскими государствами, позволяющей обеспечить безопасное, суверенное и поступательное развитие России, ее союзников и партнеров, прочный мир в европейской части Евразии, причем, как оговаривается в конструктивном ключе, с учетом потенциала многосторонних форматов, включая ОБСЕ. Особо подчеркивается, что объективными предпосылками для создания новой модели сосуществования с европейскими государствами являются географическая близость, исторически сложившиеся глубокие культурно-гуманитарные и экономические связи народов и государств европейской части Евразии.

И как практический вывод, рассчитанный на стратегическую перспективу: осознание государствами Европы безальтернативности мирного сосуществования и взаимовыгодного равноправного сотрудничества с Россией, повышение уровня их внешнеполитической самостоятельности и переход к политике добрососедства с Российской Федерацией благоприятно скажутся на безопасности и благополучии Европейского региона, помогут европейским государствам занять достойное место в Большом Евразийском партнерстве и многополярном мире.

Стратегический расчет на реализацию в долгосрочной перспективе такого варианта развития событий подтверждают отдельные, но уже знаковые тенденции, которые проявляются, а некоторые из них и не исчезали, в Евросоюзе. Наглядный тому пример – совместное китайско-французское заявление 7 апреля 2023 г., с которым выступили председатель КНР Си Цзиньпин и президент Франции Э. Макрон, объявившие о своем стремлении к укреплению многосторонней международной системы в многополярном мире под эгидой ООН. Возвращаясь из Пекина в Париж, Макрон сказал в интервью, что интегрированной Европе необходимо добиться «стратегической автономии, ЕС не должен быть младшим партнером в ведомом США однополярном мире», подчеркивая, что континент «может стать третьим полюсом» ¹⁶. По оценке обозревателя The American Conservative Теда Снайдера, это «знак того, что Европа отходит от однополярного мира во главе с Америкой и бросает ему вызов». В своих выводах он опирается на весьма откровенное признание председателя Европейского совета Шарля Мишеля о том, что «некоторые европейские лидеры думают как Эммануэль Макрон». В Евросоюзе сохраняется большая привязанность к альянсу с США, но если это «предполагает слепое следование за Вашингтоном по всем вопросам, то такой альянс нам не нужен» ¹⁷. Разумеется, было бы искусственным преувеличением рассматривать эти разовые, скорее ситуационные, заявления как всегда последовательную позицию, но определенную тенденцию они, несомненно, отражают.

Документ уточняет современный геополитический статус России, которая позиционирует себя в качестве одного из суверенных центров мирового развития и выполняет исторически сложившуюся уникальную миссию по поддержанию глобального баланса сил и выстраиванию многополярной международной системы, обеспечению условий для мирного, поступательного развития человечества на основе объединительной и конструктивной повестки дня. Содержательно и терминологически актуализирован подход к понятию многовекторности: «Созидательную энергию Российская Федерация будет концентрировать на географических векторах своей внешней политики, которые имеют очевидные перспективы с точки зрения расширения взаимовыгодного международного сотрудничества» ¹⁸.

Впервые после внесения идеи Русского мира в Концепцию внешней политики 2008 г. и ее изъятия из последующих редакций этого документа она вновь появилась в КВП-2023, правда, в предельно сжатой формулировке, выделяющей положение России «как самобытного государства-цивилизации» ¹⁹. Тем самым подчеркивается цивилизационная особость России, имеющая свой, только ей присущий генетический код ²⁰. Россия характеризуется как обширная евразийская и евротихоокеанская держава, сплотившая русский народ и другие народы, «составляющие культурно-цивилизационную общность Русского мира» ²¹. В столь содержательно обновленном документе можно было бы, на наш взгляд, ожидать его расширенной концептуализации или актуализированной реконцептуализации.

К сожалению, конкретный понятийно-смысловой стержень и концептуальная канва Русского мира не раскрыты и в «Концепции гуманитарной политики Российской Федерации за рубежом», утвержденной Президентом России В. В. Путиным 5 сентября 2022 г. Между тем в условиях резкого обострения международной ситуации политические элиты и массовое сознание на Западе воспринимают Русский мир, пугающий их неопределенностью содержательного наполнения и пространственных обозначений как «империю зла», как враждебную и опасную геополитическую антитезу всему Западному миру. Все это деформирует идею Русского мира как составной части гуманитарного блока внешней политики России, который образует одну из важнейших основ ее «мягкой силы» ²².

В современном международном кризисном контексте особую геополитическую значимость приобретает задача не только формирования добрососедства с сопредельными государствами, содействие предотвращению возникновения и устранению очагов напряженности и конфликтов на их территориях, но и оказание союзникам и партнерам России поддержки в продвижении общих интересов, обеспечении их безопасности и устойчивого развития «независимо от получения союзниками и партнерами международного признания и их членства в международных организациях» ²³ (курсив мой – М. Н.).

Из последних редакций Концепции воспроизведена очень важная установка на формирование объективного восприятия России за рубежом, укрепление ее позиций в мировом информационном пространстве» (пп. 17 и 48), а в пункте 40 ставится задача «укрепления позитивного восприятия России в мире», повторенная в пункте 43. Между тем в концептуально-методологическом и практико-политическом планах этих нюансированные задачи не тождественны и требуют уточнения профильных решений и механизмов реализации.

Принятие КВП-2023 означает появление нового аналитического качества российской внешней политики. Ее концептуально-обостренная актуализация – принципиально важная рубежная веха в развитии отечественной дипломатии. Векторы, параметры и целевые установки внешнеполитической стратегии государства жестко адаптированы к кардинально изменившимся геополитическим условиям. Новый документ стратегического планирования России – это своего рода концептуальная дорожная карта ее отношений с окружающим миром.

Совокупность знаковых изменений в КВП-2023 свидетельствует о принципиальном разрыве с навязываемой Западом во главе с США логикой, принципами и правилами чужой геополитической игры. Всем содержанием документ отвергает американскую внешнеполитическую модель поведения в мире: «США и все остальные». Новая Концепция – контрастно выраженная антитеза мессианской модели американской исключительности. Более того, это комплексный ответ России на нарастающее системное противоборство с ней со стороны объединенного Запада во главе с США, все более откровенно стремящегося низвести ее к периферийной роли в мировой и даже региональной политике. Впервые создана предельно прагматическая, без неких «предусмотрительных» оговорок, концептуальная база внешней политики России.

Вместе с тем при всей принципиальной жесткости заявленных позиций в документе вполне отчетливо прослеживается понимание неизбывности важнейшего жизненного принципа: никогда не говори «никогда», актуальность которого сохраняется в полной мере даже в периоды обостренных или кризисных международных отношений. Это подтверждают геополитически значимые уточнения – разъяснения в тексте. Фактически предупреждая об опасности возведения во вневременной абсолют обновленных оценочных позиций и выводов, они позволяют рассчитывать на то, что в стратегической перспективе кризисные процессы враждебного отчуждения в отношениях Запада и России не станут необратимыми. Что означает: в стратегических интересах России использовать максимально возможный спектр конструктивной многовекторности внешней политики нашей страны.

Столь значимые обновление и оптимизация программноустановочных положений документа свидетельствует о том, что стержневым приоритетом современной внешней политики России становится системное наращивание самой мощи государства, его конкурентных преимуществ, активная международная стратегия, укрепление своего геополитического статуса, с которым нельзя не считаться в мире.

В условиях мегакризиса современной геополитики, тревожных трансформационных изменений в мире уже недостаточно, по нашему мнению, ставить во главу политико-методологического угла этого одного из основополагающих документов стратегического планирования систему взглядов – более адекватной, всеохватно адаптированной к жестким современным реалиям представляется именно выстроенная система самих целей, оценочных позиций, установок и приоритетов государства, которые уже в обобщенном и четко профилированном виде зафиксированы в КВП-2023.

Новая концепция внешней политики России имеет важное значение для совершенствования работы российской дипломатии и повышения ее эффективности в борьбе с новыми международными вызовами и угрозами. Она стимулирует политическую мысль, дальнейшие поиски ответов на нерешенные старые и новые вопросы, которые ставит перед Россией жизнь с ее острыми противоречиями, алогизмами, парадоксами.

1.2. Через украинский кризис – к новому миропорядку

В. В. Штоль

В декабре 2021 г. Россия четко сформулировала свои требования по проблеме «неделимой безопасности», вынудив коллективный Запад определить свою позицию о расширении НАТО на Восток. Это касалось, прежде всего, Украины и Грузии. Российское заявление выявило острый кризис и напряженность в международных отношениях.

В ответе альянса сказано, что он не собирается ни с кем что-либо обсуждать, считая, что в Вашингтонском договоре (1949 г.) все предельно ясно, а в ответе американской администрации говорилось, что она вроде бы готова к переговорам по каким-то частным, хотя и важным для международной безопасности вопросам, но не самым актуальным для России. Позицию нашей страны поддержал Китай с учетом ситуации в Азиатско-Тихоокеанском регионе.

Какими просматривались варианты выхода из кризисной ситуации 2021 г.?

Первый. Запад в лице Вашингтона мог бы найти решение по российским «красным линиям» (хотя надежды на это было очень мало). Выполнение этих условий ни в коей мере не затрагивало имидж США как ведущей мировой державы, а говорило только о понимании их руководством того факта, что у других стран тоже имеются национальные интересы. Это в какой-то мере ограничивало американский гегемонизм, выражающийся в навязывании всему миру своих правил жизни – Pax Americana. В случае признания Штатами реальной независимости стран бо́льшая их часть (страны Юга, третьего мира) сможет выйти из-под жесткого диктата США с их демократическими ценностями, отрицающими обычаи традиционного общества, и жить в соответствии с нормами международного права, тогда ООН будет в полной мере соответствовать тем идеям, которые декларировались при ее создании.

Второй. Из-за нежелания Вашингтона и Брюсселя принять во внимание позицию Москвы разрешение кризиса дипломатическим путем стало невозможным, и России пришлось прибегнуть к военно-техническим мерам, начав специальную военную операцию на Украине.

Действия США в сложившейся ситуации были направлены на усиление антироссийских санкций и военно-политическую поддержку военного конфликта на Украине. С точки зрения администрации США, это позволяет, с одной стороны, уйти от конкретных внешнеполитических решений, а с другой – будет полезно и для внутреннего использования, так как в случае успеха может положительно сказаться на имидже президента Дж. Байдена и Демократической партии в преддверии предстоящих президентских выборов. Как заявил президент США, американские вооруженные силы не будут непосредственно участвовать в конфликте, но усилят свое военное присутствие на территории стран альянса: Польши, Эстонии, Латвии, Литвы, Румынии, Болгарии, а теперь еще и Финляндии. Вашингтон обеспечит Киев разведывательной информацией и оружием (в этом заинтересован ВПК США), американские инструкторы будут проводить обучение, и, конечно, будут задействованы американские частные военные компании, а политико-экономическое давление на западных союзников приведет к тому, что они финансово-экономически и политически тоже увязнут в украинском конфликте.

Но почему на роль инициатора конфликта из всех постсоветских государств была выбрана Украина, казалось бы, наиболее близкая (как и Белоруссия) по менталитету страна?

Первое. Украину за 30 лет «незалежности» Запад не без помощи украинской элиты превратил в анти-Россию.

Второе. Зерна русофобии упали на благодатную почву украинского национализма, зародившегося во второй половине XIX в. на западе Российской империи как ответ на крестьянские волнения в австро-венгерской Галиции против польской шляхты (1846 г.) и восстания в царстве Польском и Западном крае России (1863–1864 гг.). Тогда появились общественные деятели (историки, преподаватели, публицисты: И. С. Нечуй-Лещинский, М. С. Грушевский – будущий президент «незалежной» Украины в 1918 г. и др.), писавшие свои произведения на малороссийском диалекте с многочисленными лексическими польскими и немецкими заимствованиями, на котором говорило малообразованное местное население. На основе этой «галицийской говирки» и на австрийские деньги М. Грушевский и создал искусственный украинский язык, который теперь культивирует Киев и который бесконечно далек от украинского языка И. Франко, Л. Украинки и Н. Костомарова. Их работы сейчас переводят на Украине.

Истоки украинского национализма

Расцвету украинского национализма поспособствовали Первая мировая война и революции 1917 г., особенно Октябрьская, когда большевики для привлечения на свою сторону национальных окраин Российской империи стали культивировать понятие «нация». Это позволило, с одной стороны, практически полностью сохранить территорию Российской империи (за исключением Прибалтики, Финляндии, Бессарабии и западных областей Украины и Белоруссии), но с другой – породило национализм даже там, где его не было.

Создание советской властью на национальных территориях органов государственного управления, развитие социально-экономической сферы, в частности образования, здравоохранения, а также культуры, особенно национальной, привело к появлению у определенной части национальной элиты советских республик представления, что у них было великое прошлое. И вот кочевые народы с родовой организацией сообществ при отсутствии письменных исторических источников на основании исключительно устных «преданий старины глубокой» начали создавать свою историю. Именно мифология была одной из основ национализма.

На Украине национализм имел иные корни. Потомки русских князей, основавших Киевскую Русь, развалили сильное государство из-за неумения и нежелания договариваться о власти: каждый хотел править даже самым захудалым клочком земли. Страну растащили на мелкие княжества, враждовавшие между собой и ставшие легкой добычей для венгров, поляков и католической церкви, превратившись в захудалые окраины Венгрии, Речи Посполитой и Османской империи ²⁴.

На севере, в Великом Новгороде и Пскове, в Москве и Владимире, Ростове Великом и т. д. в конце концов поняли необходимость объединения и сумели преодолеть феодальную раздробленность.

Административных единиц под названием Украина, Белоруссия и Литва на карте Российской империи в XVIII–XIX вв. не было. На этих территориях были две исторические области – Малороссия, Новороссия – и Западный край ²⁵. В Советской России, а затем и в СССР отошли от имперского административно-территориального деления (наместничества, губернии, области), создав союзные и автономные республики, национальные округа и области, а также административные области.

Считается, что для усиления социального состава сельскохозяйственной Украины в целом ей был передан промышленный Донбасс, исконно русские земли, с русскоязычным населением, очень далекий от идей «западенства». Очередной всплеск украинского национализма приходится на годы Второй мировой войны, когда Украинская повстанческая армия (УПА) действовала на территориях, включенных в состав Генерал-губернаторства, рейхскомиссариата Украина и румынской Трансистрии, в Белоруссии и отдельных областях Восточной Украины, в том числе на Донбассе, а также на Кубани, с такой жестокостью, которую не позволяли себе даже фашисты. В СССР с бандами украинских националистов, совершавших нападения на представителей советской власти и державших в страхе население, боролись многие годы даже после окончания Великий Отечественной войны ²⁶.

Распад СССР дал новый импульс украинскому национализму. России, русским, русскоязычным припомнили все и решили заговорить «на мове». Запрет на русский язык коснулся даже таких традиционно русскоговорящих территорий, как Одесса, Крым, Николаев, Запорожье, Днепропетровск, Харьков и, конечно, Донбасс. После «майдана» весной 2014 г. Киев отменил Закон о статусе русского языка от 10 августа 2012 г., который действовал в 13 из 27 административно-территориальных единицах, что привело к референдумам о самоопределении в Луганске и Донецке, на которых 89 % населения поддержало идею государственной самостоятельности. Референдумы прошли на фоне проводимой Киевом масштабной силовой операции против сторонников федерализации.

Необдуманное наступление на язык и веру – это самая прямая дорога к гражданской войне. Что и наблюдается на Украине, а Запад, подогревая и снабжая Киев оружием, только использует ситуацию против России, чтобы в очередной раз попытаться устранить сильного геополитического конкурента.

Россия – геополитический лидер

Россия – империя-лидер. Так сложилось исторически с учетом ее геополитического потенциала. При этом Россия – лидер цивилизационный, подразумевающий огромный Русский мир.

Понятия «империя», «имперский» по содержанию не абсолютно негативны. Да, морская империя – талассократия – это всегда эксплуатация населения и выкачивание природных ресурсов территорий, начиная с Великих географических открытий (XV–XVII вв.); а в эпоху неоколониализма, когда метрополии вернулись к своим европейским территориям, эксплуатация бывших колоний продолжается, но уже более изощренными методами НТП.

Другой тип империи – теллурократия. Это пример России, когда расширение шло до границ, обеспечивающих ее национальную безопасность, а население присоединенных территорий законодательно было уравнено с правами коренного ²⁷²⁸.

Россия – геополитический лидер по определению, а лидеру всегда завидуют и стараются всеми методами его ослабить и устранить.

А что такое государство-лидер (великая держава)?

Историческая роль лидера оценивается по вкладу в развитие цивилизации и влиянию на другие страны и народы. Вопрос заключается в том, насколько государства прошлого или современные, позиционировавшие или позиционирующие себя «властителями мира», соответствовали или соответствуют понятию «государство-лидер», даже обладая особой великодержавной (имперской) психологией, проникнутой духом превосходства, патернализма и культуртрегерства. Для внешней экспансии этнокультурных ценностей и политической культуры, идеологии и социального опыта необходимо, чтобы страна обладала достаточно высокой социально-экономической базой при политической консолидации общества.

При этом имперский синдром по своей сути мифологичен, определяя особую психологию общества и внешнюю политику страны, в том числе это касается защиты единоверцев, распространения какой-то универсальной идеи. Поводом для краха империи всегда были неудачи в войне с потерей территорий и экономической разрухой. Или революции. Как следствие – возникало особое психоэмоциональное состояние общества – «постимперский синдром», для которого характерна совокупность признаков комплекса неполноценности и настроения пораженчества.

Как правило, страны, имеющие исторические имперские корни, помнят свое прошлое и стремятся его вернуть или поддержать. Это выражается в попытках сохранить влияние в бывших колониях и зависимых странах, создавая структуры типа Британского Содружества наций (в 1926–1946 гг. – Содружество наций) или Заморских территорий (Франция). А вот Турция пытается возродить аналог Османской империи на основе национально-конфессиональной общности.

Стоит отметить, что у страны-империи почти всегда была идея фикс, идея своего предназначения, своей миссии. Это касалось как мироустройства в целом, так и своей роли в мире. Так, в XIX в. и начале XX в. это пытались сделать европейские державы, включая Россию, как обладавшие наиболее развитым политическим и международно-правовым опытом в области регулирования международных отношений ²⁹. На международных конференциях вырабатывались основы международного права и модели безопасного мироустройства ³⁰. При этом в метрополиях было принято говорить о миссии «белого человека». Так, Британия, Испания, Португалия и Нидерланды, проводя масштабную колонизацию в Африке, Азии, Австралии, на Американском континенте и островах Океании, прикрываясь миссионерской и культуртрегерской деятельностью, сгоняли аборигенов в резервации, запрещали национальные традиции или просто уничтожали.

В Российской империи тоже существовала своя великодержавная миссия, связанная с теологической и мировоззренческой идеей «Третьего Рима», которая в конечном итоге трансформировалась во внешнеполитическую миссию – освобождение от османского ига славянских и православных народов Балкан и их объединение под эгидой России ³¹. Концепция панславизма строилась на антитезе: «Россия – страны романо-германской Европы» ³². Однако славянские государства, как показала вся история наших взаимоотношений, оказались для России не братьями по вере и не союзниками, а противниками как в обеих мировых войнах XX в., так и сегодня.

Как писал Ф. М. Достоевский, «…не будет у России, и никогда еще не было таких ненавистников, завистников, клеветников и даже явных врагов, как все эти славянские племена, чуть только их Россия освободит, а Европа согласится признать их освобожденными!.. Начнут же они, по освобождении, свою новую жизнь… именно с того, что выпросят себе у Европы, у Англии и Германии, например, ручательство и покровительство их свободе… но они именно в защиту от России это и сделают. …Убедят себя в том, что России они не обязаны ни малейшею благодарностью… не вмешайся Европа, так Россия, отняв их у турок, проглотила бы их тотчас же…» ³³

Русская традиция была воспринята СССР в формате социалистической идеи как альтернатива европейскому либерализму. Советский Союз стремился распространить свое идеологическое влияние в Европе, поддерживал революционные и национально-освободительные движения в колониях, способствуя их освобождению, своей важной миссией на мировой арене считал борьбу за сохранение и укрепление мира. Для Российской Федерации это превратилось в борьбу против гегемонизма США и их союзников, за многополярный мир с правом каждой страны иметь и защищать свои национальные интересы.

В свою очередь, преувеличение Соединенными Штатами своего вклада в победу над Третьим рейхом во Второй мировой войне при умелом использовании социально-экономических и политических проблем Западной Европы, в том числе страха перед военным потенциалом СССР, возможно, сильно преувеличенным в 1945 г., укрепил их изначальное мессианство, «веру в то, что Америка – помазанница божья» ³⁴. Агрессивная американская пропаганда стала преподносить модель современного общества США как нечто универсальное ³⁵. Истоки американского мессианизма надо искать в концепции «Манифест судьбы» ³⁶ (1845 г.), идея которой сводится к «божественному предназначению американской нации» и заключается в ее миссии в освоении запада Североамериканского континента, а также в агрессивной политике «изоляционизма», корнями уходящей в доктрину Монро (1823 г.), провозгласившей Западное полушарие вотчиной США.

Мессианское предназначение США является составной частью национального самосознания американцев, генетически наследуя рациональную ментальность английских пуритан-переселенцев. Сильно видоизмененное и осовремененное пуританство получило свое развитие в мессианской глобальной политике США во второй половине XX в. – это период холодной войны и борьбы против СССР как «империи зла». В 1990-е гг. коллективный Запад, возглавляемый Соединенными Штатами, посчитал, что победил на всей территории Евразии (Китай тогда еще не заявлял о своих амбициях). Но когда выяснилось, что это совсем не так и Россию рано отправили на свалку истории, холодная война возобновилась с новой силой, переходя в прокси-войны практически по всему периметру российских границ.

На Востоке в роли миссионеров в разные периоды выступали Китай и Япония, хотя они долго не выходили за пределы своего региона.

Исследователи отмечают, что «первоначальное самосознание китайской общности сформировалось в VII–VI вв. до н. э., став составной частью конфуцианского» восприятия мира ³⁷, влияя прямо или косвенно на отношение китайцев к окружающему миру. Современный Китай осознает себя прямым наследником и продолжателем многотысячелетней «страны-цивилизации» мирового уровня, сохранившей, несмотря на войны, восстания, иностранную оккупацию и кризисы, потенциал развития и сумевшей эффективно реализовать его, превратившись в лидирующую экономику мира.

Япония исторически не принадлежала к великим державам и долгое время являлась «страной в себе». Ее островное положение неизбежно рождало комплексы и страхи по отношению к внешнему миру и, как следствие, потенцию к агрессии. Японские ученые признают: как только Япония пришла к выводу, что ей предназначена особая судьба и особый путь, тогда ее этноцентризм начал трансформироваться в «концептуальный национализм, в котором избранность японской нации и ее мессианская предназначенность являются основными элементами» ³⁸. Теперь речь идет уже о том, чтобы бросить вызов как историческому региональному гегемону – Китайской империи, так и колониальным державам – европейским метрополиям и стать мировым лидером. Япония – страна-интроверт, и для поддержания этой внутренней национальной идентичности ей нужны были ресурсы. В соответствии с меморандумом Танаки (1927 г.) она должна была завоевать Китай, Филиппины, Гавайи, Суматру и Яву, Юго-Восточную Азию, Индию. Обязательным «долгом Японии является сражаться с Россией и вытеснить ее с востока, а затем создать основу для великого континентального объединения, включающего Маньчжурию, Монголию и Сибирь как один регион» ³⁹. Все эти планы обосновывались доктриной «Азия для азиатов» с призывом осознать и осуществить паназиатскую солидарность ⁴⁰.

В Османской империи мессианская идея рассматривалась как путь к историческому реваншу тюркских народов через борьбу с европейскими колониальными империями.

Исторически находит подтверждение следующий факт: панэтническая идея, сформулированная тем или иным государством, может выйти за рамки своего государства и обрести мессианский характер. В XX в. это были Германия – Deutschland über alles, Япония – «Азия для азиатов», а сейчас это США со своим Pax Americana.

Сегодня государства-лидеры по-разному видят свою миссию в эволюции современной цивилизации. Признание мировым сообществом высокого статуса какого-либо государства означает, что в соответствии с международным правом страны соглашаются с его правом применять свои ресурсы в определенных ситуациях (миротворческая миссия, гуманитарная интервенция, урегулирование международного или внутригосударственного конфликта и т. д.) от имени и по поручению ООН. На практике державы Запада часто или не справляются, или злоупотребляют предоставленными им полномочиями ⁴¹, так как, беря на себя некую миссию, они всегда пытаются решить за чужой счет свои вполне конкретные задачи геополитики и геоэкономики.

В 1991 г. СССР исчез с карты мира. В либеральной прессе часто упрекают большевиков за Брестский мир 1918 г., когда Советская Россия вынуждена была подписать с побежденной Германией сепаратный мир, потеряв при этом значительную часть западных территорий Российской империи.

В русском образованном обществе в начале XX в. было модно критиковать монархию ради красного словца, играть в оппозицию и революцию. Российские либералы не были заинтересованы в победах на фронте: это укрепило бы монархию и мешало бы их приходу к власти. В успехах русской армии не были заинтересованы и союзники по Антанте. Они не могли допустить, чтобы Россия была соучастницей победы в войне, а вот разруха на ее территории работала на них, исключив сильного соперника из мировой политики ⁴². Если корректно относиться к историческим фактам (особенно к хронике событий), то монархию в России ликвидировали не большевики (их вожди были в эмиграции, и социальная база у них была ничтожна). Февральскую революцию 1917 г. совершили октябристы во главе с А. И. Гучковым и кадеты, возглавляемые Н. П. Милюковым, при молчаливой поддержке большей части элиты. Придя к власти (не без денег Великобритании), «разговорчивые» либералы не знали, что делать, и продолжали говорить, говорить… Конституционные демократы, октябристы и близкие к ним, то есть демократы правоцентристского толка – а это очень тонкая социальная прослойка в Российской империи – объективно не могли удержать власть. Именно тогда ее взяли большевики, которые нашли верные слова: «Мир» и «Земля», понятные всей крестьянской по своей сути России.

Преодолев последствия Гражданской войны, интервенции и международной изоляции, СССР смог создать достаточный военно-экономический потенциал, опиравшийся на сплоченность общества, стать творцом Победы в Великой Отечественной войне и во Второй мировой войне в целом, восстановив исконную территорию Российской империи.

Коллективный Запад никак не устраивало положение СССР как второго государства в мире по военно-экономическому потенциалу. Западных планов по разрушению СССР было много⁴³⁴⁴. Можно начать с плана У. Черчилля «Немыслимое» (весна 1945 г.!). Идея заключалась в том, чтобы использовать немецкие части, воевавшие против англичан и американцев на Западном фронте, против наступавшей Советской армии. Дальше была Фултонская речь У. Черчилля (1946 г.). Можно сослаться и на Меморандум 20/1 СНБ США от 18 августа 1948 г. ⁴⁵ Но это были только планы по развалу СССР, а вот когда к власти в Москве пришел Горбачев, то появилась реальная возможность их реализации. Сначала была бурная международная деятельность первого президента СССР с обсуждением «общечеловеческих ценностей», а потом беловежский сговор партийных руководителей. Объективных причин для роспуска СССР не было. Просто была ликвидация государства руководителями трех республик, рвавшихся к власти, и отсутствие желания у Центра сохранить страну. В результате она лишилась не только потерянных по Брестскому миру территорий (возвращенных по итогам Второй мировой войны), но и Украины, Белоруссии, Молдавии, Закавказья, Казахстана и Средней Азии. Если бы в полной мере осуществился тезис Ельцина «берите суверенитета, сколько сможете», то сейчас на российской территории было бы порядка 20 государств, а может, и больше, независимость которых мгновенно признал бы весь «цивилизованный» мир.

Прошло какое-то время, и Россия вспомнила о своем героическом прошлом и историческом предназначении, сначала медленно, но, постепенно убыстряя темп, стала выходить из-под навязанного ей западного контроля, отвергнув ханжеские либеральные ценности, абсолютно чуждые населению страны.

От гегемонии к многополярности

После распада биполярной системы встал вопрос о том, на каких организационных и ценностных принципах будет основываться новый мировой порядок и глобальная безопасность и какова роль государства, претендующего на статус лидера?

В современном мире появляются новые мировые и региональные центры силы, увеличивается число активных членов международных отношений за счет не только государственных, но и негосударственных акторов (террористические организации, разномастные НПО и т. п.), усложняются связи между ними.

По мнению ряда исследователей в области международных отношений, «многополярная» модель является оптимальной в условиях глобализации как альтернатива силовой модели биполярного мироустройства времен холодной войны и постбиполярной гегемонии. Если говорить о многополярной модели мироустройства, то статусом «полюса» могут обладать такие государства, как Китай, Россия и США, а также международные коалиции стран (Евросоюз, ЕАЭС, БРИКС и др.).

Естественно, что и в многополярном мире возникают проблемы и государства-полюсы не находят консенсуса по вопросам международной безопасности (например, это касается проблем Ирака, Ливии, Ирана, Сирии, Украины и др.). Кроме того, и это важнейший факт, зачастую являющийся определяющим, мировые государства-полюсы (центры силы) имеют различные системы ценностей, базирующиеся на исторической памяти. Другими словами, хотя многополюсный мир лучше однополюсного или биполярного, это не гарантирует обеспечения международной безопасности, а геополитическое соперничество стран не способствует решению глобальных проблем человечества.

В настоящий момент следует признать факт силового доминирования США в мировой политике. Самый надежный и последовательный союзник Соединенных Штатов – это Великобритания, сохранившая после Второй мировой войны лишь остатки своего былого имперского могущества. Лондон во всем поддерживает американскую экспансионистскую политику, пытаясь временами обрести собственное лицо. Это выразилось в выходе из Европейского союза, а в последние годы появился ряд политических документов, которые говорят, что Великобританию не устраивает роль «при США», она хочет вести свою политику, но, естественно, в традициях англосаксонского единства ⁴⁶⁴⁷⁴⁸ и видит себя одним из лидеров мировой политики. Однако на данный момент по всем показателям и современной роли в мире она является «средней державой с особыми характеристиками» ⁴⁹.

В указанных английских документах Россия называется основной прямой угрозой Великобритании и всей Европе, за безопасность которой несет ответственность Североатлантический альянс. А Украина – это одна из тех стран, с помощью которых можно создать России массу проблем как внутри страны, так и на международной арене.

И еще один союзник США – Евросоюз, куда входят страны, являвшиеся верными военно-политическими и экономическими союзниками «Третьего рейха». Это лагерь фашистской Германии, воевавшей против СССР ⁵⁰. Для России позиция европейцев не нова. Еще Л. Н. Толстой в романе «Война и мир» отмечал, что в наполеоновских походах на Москву участвовала вся Европа. Даже, казалось бы, в локальном конфликте из-за «палестинских святынь» – Крымской войне – поучаствовали армии практически всех монархий Европы.

Соединенные Штаты и их западные союзники – это разношерстный конгломерат стран, исповедующих либеральные идеи, основой которых во все времена являлось поклонение золотому тельцу. Однако на этом цивилизационная идея не формируется, самобытная цивилизация не возникает.

Есть еще союзники у американцев – это часть стран третьего мира, но они надежны, и это известно, до тех пор, пока США в силе.

По своим геополитическим и экономическим параметрам, своей совокупной мощи и темпам развития Китай является полноценным центром силы мирового уровня, который объективно уравновешивает американский. При этом Китай, как и Россия, – больше чем государства, это цивилизации мирового уровня, мировые цивилизационные полюсы, которые способны предложить свою модель развития.

Российская Федерация, четко сформулировав коллективному Западу обеспокоенность в части неприкосновенности своих национальных интересов, с одной стороны, обострила кризисные ситуации в международных отношениях, противостояние Россия – Запад вышло на новый уровень, перейдя в совершенно новое качество, но с другой – этим заявлением были сняты всякие недомолвки, которые касаются деятельности НАТО на Украине, в Грузии и Молдавии, сопровождающейся приближением военной инфраструктуры альянса непосредственно к российским границам. Россия совершенно недвусмысленно указала на свои интересы на всем постсоветском пространстве и твердом намерении жестко отстаивать их, укрепив связи в Союзном государстве Россия – Белоруссия. Поэтому Москва намерена пресекать все попытки разжечь региональные (Нагорный Карабах, Приднестровье, Абхазия, Южная Осетия) или внутригосударственные (Казахстан, страны Средней Азии) конфликты, так как каждый локальный конфликт при помощи извне в любой момент может приобрести высокую динамику.

Взгляд на современную российскую границу на западе и юге наводит на интересные исторические ассоциации.

Кто наши исконные противники? Это – Шведское королевство, куда входили территории современной Финляндии, Ливонская конфедерация (сейчас страны Балтии) и часть Польши (Восточная и часть Западной Померании), Речь Посполитая с восточной границей «от моря до моря» и, наконец, на юге – Османская империя.

Это – география, но есть и постоянные проблемы, которые усугублялись на территории самой России разного рода предателями от князя А. М. Курбского и различных лжедмитриев до гетмана И. Мазепы, пытавшегося отделить от России левобережье Днепра. На месте современного предателя национальных интересов Украины совсем «мелкий» В. Зеленский, используемый Западом как оружие против Русского мира, а внутри России – фрондирующая либеральная оппозиция, болтающая об «общечеловеческих ценностях» и порочащая свою страну.

Итак, наши злейшие враги – все те же, что всегда были на протяжении веков. И при Иване IV, и при царях (императорах) династии Романовых вплоть до конца XVIII – первого десятилетия XIX в., когда Европа не могла ничего противопоставить военно-политической силе Русского государства. Это повторилось и после Второй мировой войны, когда советские войска стояли в Вене и Берлине, Праге и Варшаве, Белграде, Будапеште и Бухаресте, а до Парижа было рукой подать.

Сейчас у России миссия: отстаивая свою позицию на право иметь и защищать свои национальные интересы, она одновременно отстаивает право всех членов международного сообщества проводить независимую внешнюю политику.

Итак, человеческая цивилизация переживает состояние хаоса как следствие развернувшегося глобального системного кризиса, и чем дальше, тем больше появляется все новых и новых глобальных вызовов и угроз. Вся история человечества говорит о том, что оно научилось только плодить общемировые проблемы (терроризм, религиозный экстремизм, национализм, экологические и климатические катастрофы, губительная либеральная толерантность в отношении ЛГБТ-сообществ, неконтролируемая гонка вооружений, в том числе попытки милитаризации космоса и т. п.). Не менее опасны и виртуальные фантазии СМИ, не несущих ответственности за свои highly likely, которые в дальнейшем могут превратиться в реальную угрозу международной безопасности. Список угроз для человеческой цивилизации можно продолжить.

Все риски для человеческой цивилизации по большому счету исключительно антропогенного происхождения и существуют столетиями. Но мировое сообщество не нашло в себе сил даже подступить к реальному решению ни одного из них.

1.3. Суверенная государственность как инструмент укрепления национальной безопасности России в условиях подрыва принципа глобального триединства и специальной военной операции на Украине

П. В. Шамаров

Агрессивно-эгоцентричная и русофобски-антироссийская сущность исторического Запада, его традиционная склонность к лживым, вероломным и деструктивным методам геополитической и социальной инженерии, оголтелой и закамуфлированной конфронтации с российским государством во многом обуславливают рубежное для нашей страны время.

Этот турбулентный период современности характеризуется как «кардинальными и необратимыми переменами во всем мире» ⁵¹, так и радикальным подрывом принципа глобального триединства, подразумевавшим в прежнюю биполярную эпоху императив глобальной реализации общепринятых норм международного права, системы всеобщей безопасности, правомочности межгосударственных договоров.

Такое осложнение международной обстановки представляет, по нашей оценке, как угрозу для цивилизационной самобытности и суверенной государственности России, так и актуализирует проблему повышения уровня защиты ее национальных интересов с задействованием возможностей системы обеспечения национальной безопасности на основе применения проактивно-конструктивных и рационально-прагматических подходов ⁵².

Как известно, в настоящее время под национальной безопасностью Российской Федерации понимается «состояние защищенности ее национальных интересов от внешних и внутренних угроз», при котором гарантируется выполнение ряда важнейших задач, в том числе «охрана государственных суверенитета, независимости, целостности и социально-экономическое развитие страны» ⁵³. При этом с позиции современной науки решение указанных задач причислено к классической функции государства – его обороне, которая интегративно выступает в качестве базисной первоосновы суверенного и независимого развития субъектов международного права – национальных акторов, являющихся в новейшую эпоху «структурообразующей единицей мирового устройства» ⁵⁴.

Полагаем, что с началом 24 февраля 2022 г. специальной военной операции (СВО) России на Украине, предопределившей, по нашему мнению, неизбежный «закат» инициированного Западом процесса глобализации в пользу многополярной модели общемирового развития и начало формирования принципиально новой архитектуры глобальной безопасности на основе более справедливых принципов всеобщего мироустройства, функция обороны страны не только не утратила для России своего значения, но и прогрессивно эволюционирует ⁵⁵ в соответствии с политико-правовыми тенденциями национального развития большинства стран мирового сообщества.

Одним из ключевых участников последнего традиционно является наша страна как в период ее самодержавного и советского прошлого, так и на новейшем демократическом треке в ходе построения «социального государства» ⁵⁶. При этом не уподобляем такие разнородные понятия как «международное или мировое сообщество» и «совокупный или исторический Запад» даже с учетом концептуально-теоретического и политико-административного засилья в ведущих наднациональных организациях англосаксов, их последователей и «идейных» подражателей.

Одновременно считаем не совсем уместным использование в отечественной науке, официальном документообороте и лексиконе такого устойчивого словосочетания как «коллективный Запад». Наше критическое мнение объективировано исключительно положительной семантикой (в классическом филологическом смысле) определения «коллективный», означающее «свойственный коллективу или основанный на общности труда, интересов и духа» ⁵⁷. При этом подчеркнем, что общепринятое в России позитивное восприятие слова «коллективный» обусловлено целым рядом объективных факторов, к которым, прежде всего, относим:

– включение президентом Российской Федерации в перечень традиционных отечественных духовно-нравственных ценностей» не только патриотизма, высоких нравственных идеалов, приоритетов духовного над материальным, но также и коллективизма и единства народов России ⁵⁸;

– определение президентом Российской Федерации содержания отечественного менталитета через наличие «коллективизма, веры в добро и справедливость» ⁵⁹;

– историческую память нашего народа, которая ассоциирует коллективизм с героизмом, победами, товариществом, национальным величием и духовной гармонией; внутриполитической и социальной стабильностью. Именно наличие коллективизма как в ходе созидательного труда, так и на полях сражений обусловило «позитивный вклад Российского государства в мировую историю и культуру ⁶⁰;

– геополитическую очевидность того, что коллективизм – это главное свойство отечественных волонтеров и добровольческого движения, развернувшегося в нашей стране после начала СВО на Украине с целью всесторонней поддержки российских войск, сражающихся против украинских нацистов, иностранных наемников, международных террористов и переодетых в гражданскую одежду военнослужащих США и НАТО;

– констатацию того факта, что СВО уже давно стала общенациональным или народным делом – квинтэссенцией отечественного многонационального коллективизма и патриотизма.

Отсюда представляется политически целесообразным избегать применения впредь такой уже укоренившейся, но, по сути, не корректной фразы как «коллективный Запад» с одновременной ее заменой на предлагаемый нами вариант – «совокупный или исторический Запад».

Наряду с этим не считаем правомочным использование на Западе такого понятия, как «цивилизационное человечество» ввиду его безосновательной узурпации «просвещенной» элитой вследствие своей низкой образованности и политической безграмотности, природной склонности к двойным стандартам, «тотальной лжи и подлогу» ⁶¹.

В этой связи напомним, что, когда первобытные предки европейцев выживали еще в Каменном веке, одевались в невыделанные звериные шкуры и использовали в качестве примитивных оружия и инвентаря дубины и палки-копалки, в Индии, Китае, на Ближнем Востоке и в России (например, Аркаим ⁶² в Челябинской области) процветали развитые городские цивилизации со сложным устройством, бытом, ремеслами и письменностью.

Подобная картина наблюдалась и в раннем Средневековье, когда европейцы не блистали, в частности, грамотой, культурой, использованием средств гигиены и столовых приборов, тогда как в городах Древней Руси все эти де-факто признаки человеческой цивилизации являлись бытовой нормой.

Более того, и позднее авторитарно-силовая и агрессивная монополия со стороны Римско-католической церкви на процесс мирового научного познания активно тормозила выход европейцев из «паутины темных веков», разжигая в средневековой Европе нескончаемые костры «святой инквизиции» и религиозные войны, организуя и спонсируя кровавые крестовые походы как на мусульманский Восток, так и на Православную Русь.

И сегодня англосаксы продолжают позиционировать себя в качестве единственного «планетарного арбитра» и «мирового гегемона»; агрессивно расширяют НАТО и вовлекают в ее структуру все новые страны (в том числе постсоветские и нейтральные) ⁶³; спонсируют в мире антироссийскую деятельность, фактически ведут против России необъявленную войну. Все это объективирует и ускоряет становление в нашей стране (в рамках рационально-прагматической «идеологии здорового, разумного или умеренного консерватизма» ⁶⁴) концепции суверенной государственности⁶⁵.

Напомним, что термин «суверенная государственность» был закреплен в пункте 1 действующей Стратегии национальной безопасности Российской Федерации (от 2 июля 2021 г.). Однако смысловая нагрузка указанной дефиниции как в приведенном политико-правовом акте, так и других отечественных доктринальных документах до сих пор не раскрыта даже с учетом попытки увязать в упомянутой Стратегии такое определение «со способностью проводить самостоятельную внешнюю и внутреннюю политику, эффективно противостоять попыткам внешнего давления» ⁶⁶.

В этой связи думается, что подлинная суверенная государственность априори не может быть частично-фрагментарной или иллюзорно-эфемерной, что в настоящее время характерно для всех европейских стран без исключения. Напротив, суверенная государственность – абсолютна и всеобъемлюща, повышает национальные возможности, роль и значение государства на любом этапе его исторического развития, особенно в эпоху серьезнейших вызовов для собственной национальной безопасности.

Отсюда суверенная государственность России гарантирует не только свойственные национальному суверенитету верховенство правительства и органов представительной власти на всей национальной территории и в интересах преобладающего большинства граждан, свободу социума в идентификации приоритетов и модальностей своего исторического развития, территориальную целостность и самостоятельность во внешнеполитической и духовной сфере, но и императив реализации и других детерминант.

В первую очередь, к их числу относим прочное гражданское единство, подразумевающее как осознание в обществе чрезвычайной опасности и геополитической пагубности феномена преклонения и заискивания перед Западом, попыток искусственного и деструктивного «встраивания» России в трансатлантическую расистско-циничную и фарисейско-лживую ⁶⁷, глобалистскую систему, так и четкое понимание нашим народом русофобско-антироссийской, агрессивно-эгоцентричной и тотально-потребительской сущности так называемых «западных партнеров», страдающих острым дефицитом «чести, доверия и порядочности»⁶⁸, нацеленных на передел мира в целях приобретения источников дешевого сырья и сверхдоходов.

Как свидетельствует мировая история, западные элиты экзистенциально, приоритетно и последовательно одержимы идеей лишения суверенитета, расчленения и уничтожения нашего богатого, уникального и многонационального государства, вынужденного на протяжении веков с оружием в руках отстаивать свою независимость, самобытность, идеологию, национальную идентичность и территорию.

Суверенное развитие России и в третьем тысячелетии воспринимается США и НАТО как опаснейший геополитический вызов успешной материализации ими «ранжированного мирового порядка» западной цивилизации; неолиберальных, монетарно-деструктивных, достаточно примитивных, а подчас и вовсе нездоровых физиологических «новаций» и псевдоценностей ⁶⁹. Все это нацелено, в том числе, и на подрыв устоев суверенной государственности России.

Во-вторых, в интересах нейтрализации вышеуказанной опасности крайне необходима четкая выработка отечественным руководством прогрессивного, консолидирующего и захватывающего образа будущего нашей великой страны – как ясной, очевидной и близкой каждому ее гражданину национальной идеи, так и верной и созидательной государственной идеологии. Причем обе они должны быть понятны и близки не только нашему народу, но и значительной части иностранного населения, в первую очередь постсоветского пространства. При этом считаем национальную идею первичной смысловой функцией или основополагающим национальным базисом по отношению к ее производной – государственной идеологии, направленной на реализацию целей последней во всех сферах политической и социально-общественной жизни. Полагаем, что реализация только такого подхода сделает многие зарубежные страны действительными, а не мнимыми союзниками и партнерами России.

Наше великое государство еще со времен Владимира Мономаха отличалось четкими, стройными и логичными коллективными установками и ценностями. Последние формировали де-факто мощные и объединяющие в единое государство национальные постулаты, то есть национальную идею (например, девизы: «Кто к нам с мечом придет, тот от него и погибнет!», «Москва – это Третий Рим, а Четвертому не бывать» и т. д.), идеологические принципы и социальную общность, мировоззренческое единство и общенациональную унификацию всех народов и этносов России перед лицом извечной угрозы с Запада и в интересах реализации именно Грандиозного (а не формально-отчетного или казенно-показушного) Общего Дела.

Отсюда традиционные идеологические атрибуты и мировоззренческие основы России правомочно идентифицировать в качестве объективно присущих нашему тысячелетнему государству исторических норм или сложившегося политико-правового обычая, но без учета новейшего так называемого «деидиологизированного» периода. Последний, по-видимому, не стал надежной политико-правовой скрепой и идейным смыслом для нашей страны, поскольку не смог предложить ее населению достойной парадигмы национального развития, заимствуя большинство неолиберальных и монетарно-потребительских «новелл» у враждебного Запада, насаждающего «прелести» американского образа жизни и европейской «неограниченной свободы».

Вместе с тем полагаем, что реплика и копия (даже точные и высокохудожественные) априори не могут быть лучше оригинала и подлинника, пусть «потертых, но настоящих». Отсюда следует, что бездумное копирование и насаждение чуждых России идеологических и псевдоморальных установок и смыслов объективно не служит интересам укрепления ее суверенной государственности и национальной безопасности.

Вышеуказанное аргументирует вывод, что последние тридцать лет отечественного бытия не были свойственны парадигме суверенного развития России, ее национальных идентичности и безопасности, а напротив, навязаны Западом и поддержаны его сторонниками в нашей стране. В этих целях зарубежные «спонсоры» умело использовали как свои ресурсы, так и возможности примкнувшей к ним части бывшей партийно-советской верхушки и доморощенных российских неолибералов, ментально живущих на Западе, а не в своей стране ⁷⁰. Все это объективирует закономерную идентификацию президентом России таких персоналий в качестве «национал-предателей, у которых во все времена… один и тот же яд презрения к своему собственному Отечеству и желание заработать на продаже этой отравы тем, кто готов за это заплатить» ⁷¹.

В этой связи думается, что востребованная в России государственная идеология должна, с одной стороны, учитывать непредвзято-конструктивное признание (с исторического и цивилизационного ракурса) объективности факта Великого прошлого (в том числе и советского) нашей страны; а с другой – адекватно и доходчиво формулировать для личности, общества и государства привлекательный образ их совместного Будущего – глобальные приоритеты, стратегические цели и духовные ориентиры, базирующиеся на «духовных ценностях, исторической традиции, культуре нашего многонационального народа» ⁷² без принятия в расчет персонифицированно-иррациональных факторов, не имеющих ничего общего с «приоритетом духовного над материальным»⁷³.

Другими словами, российская идеология могла бы не только всесторонне инкорпорировать наше великое Былое в современную реальность, но и органично проецировать последнюю в не менее славное Будущее, системно возвращая личность, общество и государство во времена несомненного исторического величия нашего народа в интересах новейшей «реинкарнации» его прежних славных дел и эпических свершений. При этом следует помнить и ту аксиому, что общество действенно мотивируют именно реальные победы и видимые достижения, а не эфемерные призывы, утопические лозунги и голословные утверждения, красивые по форме, но де-юре иллюзорные по содержанию и де-факто невыполнимые в принципе.

Представляется, что отсутствие объединяющей, конструктивной и созидательной национальной идеи, а также четкой и понятной народу государственной идеологии по ее реализации не только усложняет процесс суверенной государственности и общенациональной консолидации, но и делает проблематичным существование нашего государства, прогрессивно-эволюционное развитие его народа. При этом напомним, что де-юре продекларированный, но де-факто не реализованный лозунг или призыв несет в себе несравнимо большую политическую и социальную опасность, чем отсутствие такой инициативы в принципе.

По нашему мнению, еще с эпохи Ледового побоища и Куликовской битвы стало очевидным, что зачастую побеждает не только лучше вооруженный и экипированный, но и идейно убежденный, сплоченный и духовно мотивированный боец, а значит, способный на осознанные и героические поступки и дела. При этом даже высокооплачиваемый профессионал, но без соответствующих убеждений и моральных устоев априори не способен на великие свершения, поскольку им движут расчетливость и перспектива траты заработанных денежных средств.

Именно поэтому монетарный менталитет, взращенный тридцатилетней рыночной эпохой и отрицанием государственной идеологии, пресловутым «квалифицированным потреблением», соглашательской и пассивной международной политикой⁷⁴, геополитическим «заигрыванием с Западом» части отечественной элиты, не чуждой его либерально-коммерческим и глобалистским эгоцентричным интересам, спровоцировал исход за рубеж российской молодежи после объявления в стране частичной мобилизации.

Отсюда объективируется третье – прагматическая и системная внешнеполитическая ориентация, высокая управленческая дееспособность и готовность России на результативную защиту за рубежом собственных национальных интересов в условиях консолидированного непринятия ее элитой любых факторов, препятствующих развитию духовного потенциала и сплочению общества, социальному процветанию и преемственности поколений, обеспечению суверенитета и национальной безопасности страны. Так называемый субъективный иррационализм, противоречащий установкам президента России на создание процветающего государства и искусственно затягивающий нашу победу в СВО на Украине ⁷⁵, должен не только стать «функциональным табу» в государственной системе страны ⁷⁶, но и получать своевременную правовую оценку с последующим применением мер адекватного реагирования и воздействия.

В-четвертых, необходима четкая общероссийская гражданская идентичность, а также идеологическая, культурная, политическая, правовая, военная, технологическая, техническая, финансово-экономическая и иная государственная самостоятельность, игнорирующая слепое заимствование иностранных шаблонов и клише, но гарантирующая проактивное воплощение в жизнь новаторских креативных подходов по материализации национальных интересов и укреплению национальной безопасности. При этом именно существенное повышение уровня и качества жизни народа, его созидательно-продуктивная социокультурная и общественная динамика развития; создание публичной властью благоприятных условий для интенсивного роста реального (а не, к примеру, только финансово-цифрового, как требует либеральная догма) сектора экономики следует считать абсолютным приоритетом внутренней и внешней политики нашего государства. Все это объективируется официальной государственной установкой на «сбережение народа России» ⁷⁷, которое в настоящее время официально позиционируется нашим президентом не только в качестве приоритетного «национального интереса» ⁷⁸, но и «основного стратегического национального приоритета» ⁷⁹.

Таким образом, представляется целесообразным осуществлять оценку функциональной дееспособности и персональной ответственности представителей управленческой элиты не с позиции «красивой» риторики и рейтингового присутствия в СМИ, а исключительно под углом материализации на благо Отечества вышеупомянутых стратегических задач. Полагаем, что такой кадровый подход станет способствовать:

– интересам окончательной консолидации национально ориентированной элиты в целях построения сильной и процветающей России;

– реализации актуальных национальных целей и приоритетов, в том числе на постсоветском пространстве и, в частности, на Украине;

– решению задач по укреплению суверенной государственности, надежной национальной обороны ⁸⁰ и в рамках федеральной политики по защите российских традиционных духовно-нравственных ценностей, обеспечению гражданского единства и общероссийской идентичности.

Думается, что в данном вопросе целесообразно руководствоваться двумя группами требований. Во-первых, национальными установками на обязательное «обладание актуальными знаниями и умениями» ⁸¹, способностями к «формированию нравственной, социально ответственной, самостоятельно мыслящей, творческой личности, разделяющей традиционные российские духовно-нравственные ценности» ⁸². И, во-вторых, международными нормами профессионального отбора в Секретариат ООН, предусматривающими наличие таких обязательных качеств, как «высокий уровень работоспособности, компетентности и добросовестности» ⁸³.

В-пятых, важно фактическое верховенство духовного над материальным ⁸⁴, что крайне востребовано для обеспечения национальной безопасности и купирования всех возможных социокультурных ⁸⁵, а также связанных с ними когнитивных угроз ⁸⁶ в условиях концептуально-цивилизационного противостояния нашей страны с пресловутым «золотым миллиардом человечества». При этом полагаем, что указанный «миллиард» во многом был сотворен дешевыми энергоресурсами из России; желанием ее бизнес элиты и примкнувшей к ней части чиновничества «тратится на зарубежные поместья, яхты и элитную недвижимость», стремлением некоторых политиков к достижению со своими западными партнерами «из общества тотальной, беспринципной лжи» ⁸⁷ так называемого консенсуса на основе исключительно односторонних жестов доброй воли. Причем последние традиционно трактуются США как национальная слабость России ⁸⁸. Это закономерно ставит вопрос о геополитической целесообразности демонстрации нашей страной на современном этапе ряда жестов «злой воли», которые не только действуют на Запад отрезвляюще, но и заставляют его русофобскую элиту считаться с национальными интересами России.

В этой связи представляется, что завершение глобального противоборства с Западом на благоприятных для нашей страны геополитических условиях невозможно без системных «инвестиций в человека» ⁸⁹, опоры на собственные внешнеполитические прорывные антикризисные традиции ⁹⁰ и технологии, конструктивный опыт и нематериальное культурное наследие ⁹¹, без задействования креативных патриотов-профессионалов, способных на выработку эффективных решений активно-упреждающего и рационально-продуктивного свойства.

В-шестых, огромное значение имеет наличие у России политической воли и решительности, национальных возможностей и ресурсов для своевременной и эффективной защиты своих граждан в любой точке мира, в том числе в ходе организации миротворческих операций на страновом и региональном уровнях.

Приоритетными целями таких операций может стать прекращение геноцида и насильственного этноцида, тягчайших нарушений международного уголовного и гуманитарного права, преступлений против человечности и этнических чисток, затрагивающих за рубежом наших соотечественников, местное русское и русскоязычное население. Подчеркнем, что только благодаря миротворческой практике России на территории Сирии, бывших республик СССР и Югославии от уничтожения были спасены миллионы жителей, а также созданы условия для общенационального диалога, примирения и восстановления мирной жизни. При этом напомним, что именно «просвещенные» европейцы еще со времени Рейнской резни в 1096 г. методично истребляли и преследовали по национальному признаку «неправильные» этносы и народы, в том числе еврейский ⁹², славянские и другие.

Отсюда считаем геополитически обусловленным и правомерным закрепление за Вооруженными Силами Российской Федерации функции по поддержанию мира на территории Донбасса ⁹³, реализация которой и составляет принципиальное содержание начавшейся 24 февраля 2022 г. СВО на Украине в интересах решения ряда актуальных задач:

– прекращения геноцида мирных русских и русскоязычных жителей со стороны киевского режима, нелегитимного, преступного и террористического с международно-правовой точки зрения ⁹⁴, обладающего характерными чертами неонацистской хунты, ориентированной на воплощение русофобских и антироссийских военно-политических установок англосаксов, затяжной вооруженный конфликт с Россией, уничтожение русских идентичности, языка, истории, православия и культуры;

– уничтожения наступательного военного потенциала Украины, к которому относим и функционирование на ее территории 46 биологических лабораторий США по созданию штаммов боевых микробов и вирусов, устойчивых к вакцинам;

– нейтрализации на Украине фашистско-расисткой идеологии, неонацистских организаций и людоедских праворадикальных структур, их приспешников, главарей и функционеров. Вести диалог с убежденными нацистами контрпродуктивно, нерационально и даже опасно с точки зрения «сохранения и укрепления традиционных ценностей, пресечения распространения деструктивной идеологии», «укрепления законности и правопорядка», «формирования на международной арене образа Российского государства как хранителя и защитника традиционных духовно-нравственных ценностей» ⁹⁵;

– привлечения к справедливой уголовной ответственности украинцев и иностранцев-наемников, совершивших против мирного населения и российских граждан на Донбассе военные преступления.

В заключение подчеркнем, что Запад крайне встревожен положительной динамикой СВО на Украине, перспективами стратегического усиления России, гражданско-патриотической консолидации вокруг ее президента большей части национальной элиты. Все это оценивается трансатлантистами как прямая угроза неолиберальным демократиям и так называемым «универсальным», а по существу, примитивно-физиологическим «ценностям», американоцентричному миропорядку, основанному на таких «правилах-традициях», как шовинизм, система «сюзерен – вассалитет», агрессивно-силовой диктат, международная фальсификация, межгосударственное разделение и национальное разобщение. При этом, поскольку «самой главной задачей становится обеспечение безопасного существования человека», позиционируемой нашим президентом в качестве единственной и подлинной «универсальной ценности» ⁹⁶ по «сбережению народа России»⁹⁷, СВО на Украине предопределяет становление и развитие отечественной суверенной государственности, направленной на эффективный федеральный ответ «на вызовы времени и запросы граждан» ⁹⁸.

Представляется, что ее реализация даже в условиях подрыва принципа глобального триединства обусловит как государственный, идеологический, культурный и иной суверенитет ⁹⁹ России, так и ее победу в СВО, консолидацию российского народа при гарантировании национальной безопасности и защиты за рубежом национальных интересов страны. При этом поражение Запада на Украине качественно приумножит отечественный геополитический потенциал и завершит:

– эпоху англосаксонского господства на традиционном фундаменте «кулачно-денежного права», международного вероломства и обмана;

– 30-летний период комфортного распространения в мире западных неолиберальных монетаристских и «квалифицированных потребительских» подходов, укоренившихся в Европе и отчасти в России после самороспуска СССР и бескровной прокси-победы НАТО в холодной войне вследствие государственного предательства прежней советской элиты;

– современный этап контрпродуктивно-деструктивной деятельности отечественных «национал-предателей» ¹⁰⁰ и «догматиков разного толка» ¹⁰¹;

– «деидиологизированный» период в историческом развитии России, навязанный совокупным Западом в интересах скрытого лишения ее государственного суверенитета, но оказавшимся не в состоянии предложить притягательную для российских граждан национальную идею, идеологию и парадигму суверенной государственности в условиях заимствования у трансатлантистов их суррогатных «новелл» монетарно-либерального, бездуховно-расистского и иждивенчески-потребительского свойства.

1.4. Кризис глобальной гуманитарной системы и позиция России

А. В. Борисов

Заявления о кризисе гуманитарной системы ООН и дискуссии о возможных путях ее реформирования ¹⁰², спровоцированные публикацией гуманитарного призыва Организации на 2023 г. ¹⁰³, остались вне поля зрения отечественного академического и экспертного сообщества. Возможно, подобное положение дел объяснимо тем, что Россия рассматривает гуманитарную помощь не как самостоятельный внешнеполитический инструмент, а всего лишь как разновидность помощи, которая, согласно отечественным нормативным документам и документам стратегического планирования ¹⁰⁴, может быть оказана в ответ на «обращение пострадавшего иностранного государства или Организации Объединенных Наций к международному сообществу или Российской Федерации» ¹⁰⁵.

Почему-то упускается из виду, что гуманитарная помощь представляет собой не «вид безвозмездной помощи», как указывает на то Федеральный закон «О безвозмездной помощи (содействии) Российской Федерации…» ¹⁰⁶, а институт, то есть совокупность правил и норм определяющих, кто, каким образом и при каких обстоятельствах может оказывать помощь. Тем более, что она, согласно определению Международного суда, «не может рассматриваться как незаконное вмешательство [во внутренние дела государства] либо иное нарушение международного права» ¹⁰⁷. Существование подобного института обусловлено тем, что он способствует реализации интересов множества акторов мировой политики. Государства легитимируют вмешательство, не прибегая к затратным военно-политическим инструментам; международные организации выступают в качестве политического и ресурсного хаба; глобальные НПО обретают голос и получают доступ к ресурсам; ООН претендует на то, чтобы определять параметры института и координировать действия участников, выступая в качестве ключевого бенефициара гуманитарного финансирования. Все вышеперечисленные акторы, взаимодействуя, образуют гуманитарную систему. Ее единственное нормативное определение было дано в докладе Генерального секретаря ООН в 2013 г.: «сеть международных гуманитарных структур, функционально связанных рамочной системой координации, которая создана Генеральной Ассамблеей в ее резолюции 46/182 и ее последующих резолюциях и включающую Координатора чрезвычайной помощи, Межучережденческий постоянный комитет и механизмы планирования и финансирования и руководствующихся приверженностью руководящим принципам, принципам гуманности и нормам международного права» ¹⁰⁸.

Это определение «грешит» неполнотой, и при обращении к нему необходимо отметить ряд принципиальных моментов.

Во-первых, гуманитарное сообщество, в том числе и гуманитарные структуры ООН, не представляют собой некий целостный, иерархизарованный организм с четко выделенным центром управления.

Во-вторых, в вышеприведенном определении нет ни слова не только о «гуманитарной помощи», но и о помощи как таковой, тем более «безвозмездной». Более того, в последующих докладах Генерального секретаря ООН, резолюциях Генеральной Ассамблеи и дискуссиях по поводу гуманитарной помощи будет неоднократно указываться на необходимость «отойти от категорий благотворительности» ¹⁰⁹.

Уже в 1995 г. в качестве ключевой проблемы, препятствующей гуманитарной координации, указывается, что «между организациями системы ООН существуют различия в плане управленческих структур, распределения полномочий, людских ресурсов, степени централизации и организации их механизмов, занимающихся чрезвычайными ситуациями и вопросами развития» ¹¹⁰. По прошествии времени ситуация не изменилась. Создание кластерного механизма координации в конце 1990-х гг. может рассматриваться лишь как тщетная попытка преодолеть децентрализацию системы и придать видимость согласованности действий, хотя бы гуманитарным агентствам ООН.

Помимо ооновских структур существуют иные «международные гуманитарные структуры», которые не спешат участвовать в создаваемых ООН координационных механизмах. Так, например, в 2012 г. руководители Межучережденческого постоянного комитета (IASC) согласовали план действий, устанавливающий конкретные обязанности по реализации рекомендаций программы преобразований Комитета, касающихся улучшения руководства, координации и подотчетности при оказании гуманитарной помощи в штаб-квартире и на местах. Однако Международный комитет Красного Креста и Международная федерация обществ Красного Креста заявили о том, что полностью поддерживают процесс осуществления программы преобразований, но, чтобы сохранить свою независимость, отказались от подписания протоколов ¹¹¹. Значимых санкций за уклонения от участия в создаваемых координационных механизмах не последовало.

Этот случай лишь подчеркивает специфику и пределы возможностей сложившихся координационных механизмов, создаваемых и продвигаемых ООН. Попытки централизации гуманитарной деятельности, начало которым было положено резолюцией Генеральной Ассамблеи 46/182, в которой было недвусмысленно заявлено, что «Организация Объединенных Наций призвана играть главную и уникальную роль в обеспечении руководства усилиями международного сообщества по поддержке пострадавших стран и координации этих усилий… Следует предоставить в ее распоряжение ресурсы, соответствующие будущим потребностям» ¹¹², закончились достаточно быстро. Уже первые опыты реагирования на масштабные гуманитарные кризисы в Руанде, Югославии, Афганистане и Мозамбике показали проблематичность координации действий разношерстного «гуманитарного» сообщества, что нашло отражение в публикациях, аналитических и исследовательских проектах, посвященным проблемам координации в ходе гуманитарного реагирования ¹¹³. Выводы были неутешительны. Некоторые исследователи отмечали непонимание сущности и оснований гуманитарной координации как таковой ¹¹⁴, практически все выразили сомнение в достижимости согласованных действий в условиях «соперничества в вопросах финансирования, разрозненных усилий по сбору средств и отсутствие единого механизма управления существующими финансовыми инструментами» ¹¹⁵. Зависимость «гуманитариев» от донорского сообщества подчеркивалась всеми, включая Генерального секретаря ООН, заявившего: «Обусловленность донорской поддержки определенными требованиями по-прежнему препятствует в некоторых случаях осуществлению беспристрастной гуманитарной деятельности и может привести к выдвижению невыполнимых требований» ¹¹⁶.

Выступая на презентации глобального обзора гуманитарных потребностей на 2023 г., помощник Генерального секретаря ООН по гуманитарным вопросам Джойс Мсуя заявила: «…мировая гуманитарная система в настоящее время находится на переломном этапе, поскольку с каждым годом, по мере роста потребностей до рекордных уровней, дефицит финансирования увеличивается. Вызывает глубокую печаль тот факт, что на сегодняшний день наш призыв к 2022 году финансируется менее чем наполовину» ¹¹⁷. За последнее десятилетие разрыв между потребностями, которые определяет ООН, и выделенными за этот период средствами составил в среднем чуть более 40 %, но резкий рост недофинансирования произошел в 2020 г., и на данный момент составляет более 50 % ¹¹⁸. Однако же ключевыми событиями, спровоцировавшими очередные алармистские заявления о кризисе гуманитарной системы, стали следующие.

Во-первых, сокращение финансирования гуманитарных призывов ООН от институциональных доноров, не являющихся членами ОЭСР. Такие доноры, как ОАЭ, Катар, Саудовская Аравия, сокращают финансирование ООН, предпочитая взаимодействовать с локальными сообществами и национальными правительствами ¹¹⁹, используя их как каналы предоставления помощи, а Китай, мало того что использует собственные каналы доставки гуманитарной помощи, так еще и не предоставляет количественные данные об объемах предоставленной помощи ¹²⁰. При сохраняющейся зависимости ООН от финансирования евроатлантическими донорами, когда более 50 % средств предоставляется США, Германией, Великобританией и ЕС, в то время, как Великобритания существенно сокращает объёмы донорских средств ¹²¹, ЕС предпочитает использовать партнерские неправительственные организации, вне зависимости от степени их аффилиации с ООН ¹²², а Германия находится в поиске альтернативных путей доставки гуманитарной помощи ¹²³, снижение финансирования со стороны государств – новых доноров является проблемой. Эта проблема заключается не только в сокращении контролируемых финансовых потоков, но и в росте зависимости гуманитарной системы ООН от США, являющихся крупнейшим донором.

Во-вторых, снижение объемов долгосрочного и целевого финансирования усугубляет зависимость ООН от позиции ключевых доноров, что позволяет некоторым исследователям характеризовать гуманитарную систему в ее нынешнем состоянии, как предельно «хрупкую» ¹²⁴. Провозглашенная в 2016 г. на Всемирном гуманитарном саммите программа реформ гуманитарной системы, получившая название «Большая сделка», предполагает в качестве ключевого условия успеха реформы требование качественного финансирования ¹²⁵. Это подразумевает увеличение доли долгосрочного и нецелевого финансирования гуманитарных субъектов. Однако нецелевое финансирование за шесть прошедших лет не превышало 16 %, а в 2021 г. достигло наименьших за шесть лет отслеживания показателей – 13 % ¹²⁶. Эти данные достаточно приблизительны, но отражают общую тенденцию. Консолидированных количественных данных по долгосрочному финансированию нет вовсе, последняя попытка собрать и обобщить данные была предпринята в рамках Доклада о глобальной гуманитарной помощи за 2021 г. ¹²⁷, признана не убедительной. В 2022 г. заявлено, что, хотя долгосрочное финансирование и выросло, оно все же «недостаточно для обеспечения трансформационных изменений в гуманитарном секторе» ¹²⁸. Можно предположить, что доноры, решая при помощи гуманитарных инструментов свои геополитические задачи, не спешат отдавать право управлять этим инструментом ООН. Опрос, проведенный ОЭСР в 2021 г., показал, что большинство доноров – членов КСР не готовы пересмотреть сложившуюся практику финансирования и предполагают, что не смогут избежать фрагментированного, разрозненного или краткосрочного финансирования ¹²⁹. А в справочном документе «Долгосрочное гуманитарное финансирование: глобальные исходные условия и тенденции», подготовленном британской неправительственной аналитической организацией Development Initiatives и опубликованном в феврале 2022 г., заявлено, что «целевые средства составляют большую часть долгосрочного финансирования» ¹³⁰.

Но это не единственное препятствие на пути координации гуманитарной деятельности.

Координация в сетевых структурах – а именно на сетевой природе гуманитарной системы настаивает ООН – ориентирована на процесс выдвижения, согласования и коррекции коллективных целей, которые не являются чем-то изначально заданным. Но что является целью гуманитарной системы, тем более в условиях, когда даже нет единства в понимании и определении гуманитарной помощи ¹³¹? Даже те определения, которые используются в практике гуманитарных инициатив межправительственных организаций, ведущих гуманитарных агентств, «грешат» излишней широтой. Так, в рамках стартовавшей в 2003 г. инициативы «Надлежащего гуманитарного донорства» (Good Humanitarian Donorship) было разработано общее определение гуманитарной помощи, что позволило более точно отражать гуманитарные обязательства в Службе финансового контроля (FTS), управляемой УКГВ, и в статистике ОЭСР/КСР: «целями гуманитарной деятельности являются спасение жизней, облегчение страданий и сохранение человеческого достоинства во время и после техногенных кризисов и стихийных бедствий, а также предотвращение и усиление готовности к возникновению таких ситуаций. Гуманитарная деятельность должна руководствоваться гуманитарными принципами гуманности… беспристрастности… нейтралитета… и независимости…» ¹³²

Помимо того, что данное определение адаптировано под стандарты, которые принимают во внимание лишь интересы доноров и предполагают усилия по их координации, подобные определения не способствуют четкому ограничению того или иного вида деятельности как гуманитарного, определяя перечень средств, услуг, работ и исполнителей. В уже процитированном ранее докладе Объединенной инспекционной группы справедливо указывается то, что «диверсификация и специализация гуманитарной и другой смежной деятельности дополнительно усложняют задачу централизованной координации деятельности гуманитарной системы Организации Объединенных Наций» ¹³³. Лишь указание на гуманитарные принципы позволяет выделить гуманитарную систему.

Как уже было сказано выше, в определении, данном гуманитарной системе в докладе Генерального секретаря ООН, речь идет лишь о наборе организационных структур, которые могут быть идентифицированы в качестве гуманитарных, которые взаимосвязаны между собой, поскольку заявляют о приверженности одним и тем же руководящим принципам, изложенным в резолюциях Генеральной Ассамблеи ООН 46/182 (гуманность, беспристрастность, нейтральность) и 58/114 (независимость), и выражают минимальное согласие на обмен информацией на площадках специализированных структур ООН и аффилированных организаций. Примечательно то, что указанные выше гуманитарные принципы – не более чем основа корпоративной идентичности, заявляется и в аналитическом докладе «Состояние гуманитарной системы в 2022 г.»: «Гуманитарные работники по-прежнему придерживаются принципов, составляющих основу их идентичности, но не вполне понимают, что с ними делать в практической деятельности» ¹³⁴.

Перечень указанных организаций никогда не был исчерпывающим и точным. Петер Маурер, в бытность президентом Международного Комитета Красного Креста (далее – МККК), заявил: «Мы сталкиваемся с возросшим количеством гуманитарных организаций или, по крайней мере, организаций, которые заявляют о своем гуманитарном мандате или призвании. Я полагаю, что нам следует постараться более четко определить наши с ними взаимоотношения: либо, по возможности, развивать с ними более тесное сотрудничество, либо четко обозначать наше отличие – в зависимости от каждой конкретной ситуации» ¹³⁵. МККК, организация, чьи нормы были признаны в качестве основы идентичности гуманитарного сообщества, может позволить себе «роскошь» – самостоятельно определять, какая организация может быть признана гуманитарной. Но подобную роскошь может позволить себе не только МККК, но и ООН. Так, в докладе Генерального секретаря Организации, сделанном в 2012 г., заявляется: «По мере роста гуманитарных потребностей повсюду в мире к их удовлетворению подключается все более широкий и неоднородный круг организаций и частных лиц. Одновременно с течением времени эволюцию претерпевает гуманитарная система» ¹³⁶.

Оказание помощи не является исключительным правом и привилегией гуманитарных организаций, и это при том, что до сих пор нет единого, согласованного подхода к определению гуманитарной помощи. Помощь пострадавшим оказывается множеством акторов, часть из которых не декларирует и не разделяет гуманитарные принципы, и не взаимодействует с ООН, что не делает их помощь менее эффективной. К таким акторам относятся диаспоры, местные сообщества, филантропы, религиозные организации, государства и так далее. Неслучайно, что Элис Обрехт, руководитель отдела исследований ALNAP и редактор отчета «Состояние гуманитарной системы в 2022 г.», описывая методологию доклада, сообщает, что авторы приняли решение руководствоваться собственным определением гуманитарной системы, а именно: «сеть взаимосвязанных институциональных и оперативных организаций, посредством которых оказывается гуманитарная помощь, когда местных и национальных ресурсов самих по себе недостаточно для удовлетворения потребностей населения в условиях кризиса» ¹³⁷. В данном определении нет указаний на приверженность гуманитарным принципам, акцент делается на функциях «гуманитарных» учреждений – компенсация ресурсной несостоятельности государств и сообществ в условиях кризиса. Для тех, кто переживает последствия катастрофы – антропогенной, техногенной или природного характера, – не имеет значения, кто оказывает помощь, если эта помощь надлежащего качества.

Концентрированность ООН на гуманитарных принципах, практическая применимость которых ставится под сомнения всеми участниками деятельности, включая Международный комитет Красного Креста, отражает лишь желание ООН очертить круг участников гуманитарной деятельности, оставив за собой право определять – кто может быть включен в состав гуманитарной системы ¹³⁸. Во многом это обуславливается ростом гуманитарных организаций, число которых на настоящий момент превысило 5000, которые конкурируют за донорское финансирование.

Еще в 2009 г. Пан Ги Мун заявил: «В последние 20 лет существенно увеличилось число субъектов, занимающихся оказанием гуманитарной помощи, а также ужесточился контроль за их деятельностью. Ненадлежащие действия одного субъекта неизбежно скажутся на репутации и работе других. Поэтому все субъекты гуманитарной деятельности должны неизменно соблюдать гуманитарные принципы и придерживаться высочайших стандартов поведения и дисциплины» ¹³⁹. Здесь ставится вопрос о репутации акторов, которая увязывается с гуманитарной идентичностью, основанной на декларативной приверженности гуманитарным принципам. Репутация важна лишь в силу доступа к ресурсам. На состоявшейся в Центре Вудро Вильсона в октябре 2021 г. дискуссии, посвященной будущему гуманитарной деятельности, Уильям Стэйгер, руководивший службой персонала Агентства по международному развитию США (USAID) в период с 2012 по 2017 г., заявил: «Фраза, которую экономисты использовали бы для описания современной системы гуманитарной помощи, – закрытый рынок. Он состоит из относительно небольшого числа игроков, в основном это учреждения ООН и международные НПО. Сложившаяся на настоящее время система препятствует появлению новых участников… Выделение средств тем или иным организациям не зависит от показателей ее эффективности. Доноры, в том числе и USAID, минимизируя риски, выделяют средства лишь тем организациям, с которыми они взаимодействовали в прошлом» ¹⁴⁰. Таким образом, принципиальность ООН – не более чем попытка выступить в качестве «привратника», определяющего кто достоин пирога, а кто нет. Это особенно важно в условиях, когда финансирование со стороны традиционных доноров медленно, но неуклонно снижается, а потребности в донорских средствах растут.

Цель гуманитарной системы ООН – координация, но не доставки и оказание помощи, эта задача не предполагается даже в перспективе. В Стратегическом плане Управления по координации гуманитарных вопросов (УКВГ) на 2023–2026 гг. указывается на проблемы координации гуманитарного сообщества в районе гуманитарного реагирования: развертывание гуманитарных миссий без учета потребностей; самостоятельность гуманитарных организаций, имеющих независимое финансирование; доноры, предпочитающие работать с доверенными организациями и требующие немедленных результатов; наличие в зоне реагирования организаций, использующих негуманитарные источники финансирования. Но предложения, направленные на разрешение этих проблем, увязываются с необходимостью долгосрочного, несвязанного финансирования ¹⁴¹. В этом и заключается сложность координации любой сетевой структуры, когда сама возможность сети подразумевает добровольное согласие на взаимодействие и обмен доступными участникам взаимодействия ресурсами.

Какими же ресурсами обладают гуманитарные организации, в том числе и ООН? Допустимо предположить, что гуманитарные НПО и гуманитарные структуры ООН могут предложить персонал, который обладает определенными компетенциями в вопросах оказания помощи, логистические возможности, возможности доступа к пострадавшему или находящемуся в опасности. По сути, они выступают в качестве каналов, по которым, по цепочкам контрактов и субподрядов между учреждениями ООН, международными НПО, национальными или местными организациями гражданского общества, протекают донорские средства. Именно доноры делают существование гуманитарной системы возможным, определяя ее параметры, приоритеты и характер финансирования; а некоторые исследователи обосновано утверждают, что доноры являются ключевыми бенефициарами гуманитарной системы. Британский исследователь Моника Краузе настаивает на том, что доноры покупают «акт предоставления услуги» ¹⁴², а представитель Центра международного сотрудничества Университета Нью-Йорка Эбби Стоддарт заявляет, что гуманитарная помощь зависит от небольшой, эксклюзивной донорской базы, которая предоставляет ограниченные ресурсы, а следовательно, ее применение неизбежно носит ограниченный характер, когда помощь направляется в регионы, имеющие политическое значение для группы доноров ¹⁴³. Даже те, кто не ставит под сомнение намерение гуманитарного сообщества – оказывать помощь пострадавшим, – увязывают деятельность гуманитариев с реакцией донорского сообщества, предполагая, что помощь оказывается таким образом, чтобы она была замечена и оценена сообществом доноров. Позитивная оценка доноров ведет к повышению рейтинга и, как следствие, объемов финансирования той или иной организации ¹⁴⁴. Выступая на брифинге в Совете Безопасности ООН в 2021 г., генеральный директор Международного комитета Красного Креста Р. Мардини указывал на сложившуюся зависимость от доноров, как одну из ключевых проблем современной гуманитарной системы, подчеркивая, что подобная зависимость ведет к политизации гуманитаризма, когда помощь используется для оправдания и легитимации политических, экономических и военных целей, преследуемых государствами и негосударственными акторами ¹⁴⁵. Это заявление не является откровением, оно подчеркивает инструментальный характер гуманитарной помощи и гуманитарного сообщества.

Попытки ООН координировать гуманитарное сообщество обусловлены лишь тем, что на данный момент организация выступает, в силу целого ряда причин, наиболее предпочтительным каналом доведения донорских средств до вторичных получателей. Ее роль как гуманитарного координатора возможна лишь при условии поддержания должных объемов финансирования. И если позиция ведущих западных стран, которые контролируют Управление по координации гуманитарных вопросов, предпочитая использовать его в качестве «привратника», определяющего кто может быть отнесен к гуманитарному сообществу, какой вид деятельности может достоин называться гуманитарным, объяснима и понятна, то позиция России вызывает вопросы.

В отечественной Концепции гуманитарной политики России за рубежом содержится указание на то, что «Россия оказывает помощь иностранным государствам, пострадавшим от стихийных бедствий, техногенных катастроф и террористических актов, стремится повышать эффективность деятельности в области чрезвычайного гуманитарного реагирования за рубежом, укреплять потенциал в области реагирования на кризисные ситуации. Наша страна поддерживает создание эффективных форматов взаимодействия в указанной области под эгидой ООН и других международных универсальных и региональных организаций» ¹⁴⁶. Подобные заявления показывают, что Россия не рассматривает гуманитарную помощь как действенный внешнеполитический инструмент, а склонна соглашаться со сложившейся на данный момент инфраструктурой, которая показывает низкую эффективность в деле оказания помощи, но весьма эффективна в плане продвижения политических интересов тех, кто устанавливает «правила игры» и контролирует их соблюдение. Более того, заявления о поддержке инициатив в области «создания эффективных форматов взаимодействия», содержащиеся в цитируемой Концепции, можно рассматривать как постулирование пассивной позиции, согласие принять тот формат и механизм взаимодействия, который кем-то и в чьих-то интересах будет оценен как эффективный.

В опубликованном в марте 2023 г. программном документе USAID, третьем в этом тысячелетии, содержится следующее утверждение: «в настоящее время USAID предоставляет международную помощь на сумму около 30 млрд долларов, но, учитывая масштаб сегодняшних проблем, одной лишь помощи никогда не будет достаточно. Устойчивый прогресс требует от нас мобилизации коллективных действий, формирования новых связей с организациями частного сектора и местными субъектами…» ¹⁴⁷ Агентство настаивает на формировании системы, которая не только будет компенсировать недостатки сложившейся гуманитарной системы ООН, но и, прежде всего, будет формировать сетевые структуры поддержки внешнеполитических инициатив США, выступающих в качестве структурного элемента зарождающегося мирового порядка.

Трудно оспорить заявление, содержащееся на портале USAID: «…гуманитарная помощь выходит за рамки деятельности по реагированию на стихийные бедствия и традиционной деятельности по уменьшению опасности бедствий» ¹⁴⁸, однако согласие с заявлением предполагает принятие определенных мер. Эти меры должны быть, прежде всего, направлены на преодоление сложившегося парадокса: у России есть ресурсы, но нет органа, ответственного за стратегическое планирование их применения, координирующего деятельность множества организаций в сфере гуманитарного реагирования, анализирующего ход и результаты гуманитарной деятельности. Более того, нет нормативной основы для выработки политики в этой области. Положение об оказании гуманитарной помощи иностранным государствам не способствует превращению гуманитарной помощи в действенный инструмент по реализации национальных интересов России. Наоборот, оно лишь закрепляет практику ситуативного реагирования. Второе направление деятельности, не менее, а возможно и более, важное – усилия, направленные на разоблачение сущности глобальной гуманитарной системы и предложение альтернативы, которая может быть воспринята и разделима теми, кто не испытывает восторга от сложившегося положения дел, и которая будет способствовать продвижению и реализации национальных интересов России.