Kitobni o'qish: «Маргиналы в социуме. Маргиналы как социум. Сибирь (1920–1930-е годы)»

Mualliflar jamoasi
Shrift:

© Голиков Ю. И., Красильников С. А., Пинкин В. И., Пыстина Л. И., Саламатова М. С., Шейхетов С. В., 2017

© Политическая энциклопедия, 2017

Введение

Понятия «маргинальность», «маргиналы» были введены в науку в конце 1920-х гг. американским социологом Р. Парком и использовались им для изучения вполне конкретной этнокультурной ситуации («личность на рубеже культур»). Позднее значение терминов стало расширяться и одновременно дифференцироваться. Ныне термин «маргинальность» используется практически во всех областях социальных и гуманитарных наук – от политологии до социальной психологии. В предельно общем смысле маргинальность означает утрату индивидом или группой объективной принадлежности к той или иной социальной общности с последующим или без последующего вхождения в другую подобную общность. В современной науке термином «маргинальность» обозначается пограничность, периферийность или промежуточность состояния отдельных лиц, социальных или этнических групп либо общества в целом. В массовом сознании маргинал – это изгой, отверженный, отторгнутый обществом, представляющий для него потенциальную или реальную угрозу.

Маргинальность является порождением и следствием таких общих социальных процессов, как мобильность и связанные с этим миграции, а также дискриминации. Позитивный вариант маргинальности реализуется при перемещении индивида или группы в процессе восходящей мобильности, т. е. перемещений снизу вверх. Негативная маргинальность – это результат вертикальной нисходящей мобильности, т. е. перемещений сверху вниз. Условием для рождения и воспроизводства негативной маргинальности является также существование в обществе различных норм дискриминации и ограничений. Маргинальность поддерживается дискриминациями, основанными на предубеждениях и стереотипах большинства общества по отношению к группам меньшинств или индивидам. Дискриминации создают, в свою очередь, удобную почву и условия для реализации институтами власти мер и насилия в отношении тех, кого признаваемо маркируют маргиналами и применяют принудительные миграции (депортации).

Применительно к целям и задачам исторического анализа необходима конкретизация, операционализация базового понятия «маргинальность». Конкретно-историческое исследование предусматривает работу с моделями и вариантами маргинальности. По своим видам маргинальность может быть представлена как естественная и искусственно создаваемая и поддерживаемая. Естественная маргинальность является производным от объективных процессов социально-экономического или демографического характера и служит источником для формирования «дна», или периферийной зоны, социальной «обочины», которые есть в любой общественной системе. Искусственная маргинальность возникает в обществах прежде всего переходного типа, в которых происходит глобальная реорганизация социальной структуры и создается новая стратификационная система. Для тоталитарных режимов искусственная маргинализация становится органичной частью социальной политики.

Постреволюционная Россия – это общество с избыточной, катастрофичной мобильностью, в значительной степени целенаправленно и искусственно переструктурированное. В периферийное и откровенно дискриминационное состояние политический режим, разделяя население на «своих» и «чужих», переводил целые категории и слои. Возникали и искусственно поддерживались советской властью группы, среди которых одни были лишь слабым аналогом дореволюционных, а другие не являлись ими вовсе. К первой группе можно отнести категории «лишенцев» или спецпереселенцев, ко второй – тылоополченцев.

При изучении постреволюционной маргинальности нами вводятся и используются понятия «повседневная» и «экстремальная» маргинальность. Под первой понимается положение групп, находившихся внутри социума, но испытывавших на себе различные виды ограничений и дискриминаций («нэпманы», «лишенцы», «буржуазные спецы» и др.), под второй – положение категорий и групп репрессированных и поставленных вне социума (спецпереселенцы, ссыльные, заключенные). Кроме того, нами фиксируется наличие двух форм маргинальности – дисперсная (рассредоточенная) и концентрированная («лишенцы» являлись носителями первой, спецпереселенцы – второй). Маргинальные категории и группы типологически разделяются по основаниям, лежавшим в основе их дискриминации и репрессирования: социомаргиналы («кулаки», «нэпманы», «бывшие» в широкой трактовке большевиков и др.), этно-маргиналы (депортированные этносы); конфесс-маргиналы (священнослужители, сектанты); криминогенные образования (уголовные элементы).

Исходя из задач конкретно-исторического изучения «периферийной зоны» постреволюционного общества, представляется возможным ввести также деление на предмаргинальные и «чисто» маргинальные группы. К первым относятся те, кто подвергался ограничениям и дискриминациям, но еще находился внутри социума (священнослужители, предприниматели, «старая» интеллигенция, «кулаки» и др.), ко вторым – те, кто был выведен властью за грань правового общества и получил особый статус (деклассированные элементы, заключенные и т. д.).

Наибольших масштабов процессы маргинализации достигли к окончанию Гражданской войны (1921–1922 гг.). 1920-е гг. являлись периодом существования смешанной, переходной социальной структуры, в которой широкое распространение получили т. н. предмаргинальные группы (с точки зрения форм маргинальность носила повседневный, дисперсный характер). В 1930–1933 гг. маргинальность вновь приняла избыточные и катастрофические для общества размеры и стала реализовываться в «чистых» экстремальных и концентрированных формах. Через систему спецпоселений, согласно официальной статистике, в 1932–1940 гг. прошло более 2,5 млн чел., из которых 1 млн учитывался по графе «убыль» (620 тыс. бежало, 380 тыс. умерло). Другой базовый, а с середины 1930-х гг. ставший основным, источник пополнения маргинальных групп – репрессии в форме лишения свободы. В 1930-е гг. в РСФСР ежегодно осуждалось более 1 млн чел., на 1937–1938 гг. приходится апогей репрессивной политики. Места лишения свободы и спецпоселения являлись тем каналом, через который проходило предположительно столько же лиц призывного возраста, сколько призывалось и проходило позитивную социализацию в Красной армии.

В 1930–1940-е гг. советская маргинальность приобрела системный и устойчиво застойный характер. Маргинальные группы стали статистически весьма значительным, хотя и «теневым» элементом социальной структуры сталинского общества. На полумаргинальном положении находилась основная масса населения, крестьянство, – не только единоличное, но и колхозное, обремененное денежными, натуральными и отработочными повинностями и ограниченное в своей мобильности. Благодаря наличию обширных маргинальных слоев сложилась и ими подпитывалась разветвленная система принудительного труда, ставшая инструментом форсированного освоения ряда регионов севера европейской части страны, Сибири и Дальнего Востока. Маргинальность оказала глубокое деформирующее воздействие на сферу семейно-брачных отношений. Она коснулась как минимум двух поколений нескольких миллионов семей, попавших в зону социального «дна» сталинского общества, что выразилось в подрыве ранее устойчивых семейных отношений, поощрявшемся специфической государственной политикой («сын за отца не отвечает»).

Изучение феномена постреволюционной маргинальности непосредственно связано с выявлением природы как советского общества, так и политического режима. Маргинальность – искусственно поддерживавшаяся и культивировавшаяся сталинским режимом – была порождена взаимоотношениями власти и общества, носившими мобилизационный характер. Наличие маргинальных групп позволяло идеологии и пропаганде воспроизводить в массовом общественном сознании «образ врага» и формировать конфронтационный тип мышления и отношения к маргиналам.

Авторы настоящей книги изучали в рамках 1920–1930-х гг. и территориальных границах Сибирского региона генезис и эволюцию таких маргинальных групп, как «лишенцы», предприниматели-нэпманы, «спецы», подвергшиеся аппаратным «чисткам», ссыльные, крестьяне-спецпереселенцы. Рассмотрены эволюция нормативно-правовой базы осуществления дискриминационно-репрессивной политики государства в отношении перечисленных категорий, динамика численности, состава, источники пополнения, тенденции изменения облика, территориального размещения указанных групп, их статус, социально-бытовое положение, поведенческие стратегии, формы и методы адаптации к изменяющимся условиям или сопротивления государственной политике.

Профессиональных исследований, посвященных анализу возникновения и трансформации маргинальных групп в постреволюционном обществе в советской и постсоветской историографии, сравнительно немного. Ниже приводится краткий обзор наиболее значимых работ и исследовательских подходов отечественных и зарубежных специалистов.

Массовое лишение избирательных прав, в отличие от большей части ограничительно-дискриминационных или репрессивных акций большевистского государства, в советской обществоведческой литературе не замалчивалось, хотя и не относилось к числу приоритетно рассматривавшихся тем. Советские обществоведы в своих построениях опирались на подход В.И. Ленина, который в работе «Пролетарская революция и ренегат Каутский» (1918 г.) рассматривал лишение избирательных прав как меру вынужденную, введенную в ответ на оказывавшееся сопротивление бывших угнетателей. Считая слои населения, подвергавшиеся лишению избирательных прав, немногочисленными, В.И. Ленин не видел причин, по которым Россию можно было отнести к недемократическим государствам1. Эти ленинские установки, став каноническими, впоследствии разрабатывались на фактологическом материале и популяризировались советскими правоведами и историками до конца 1980-х гг.

Правоведами вопросы, касающиеся лишения избирательных прав, рассматривались преимущественно в рамках работ о развитии первых советских конституций. Историки затрагивали их либо в контексте сюжетов о деятельности советов, либо как часть проблемы форм и методов «классовой борьбы» в городе и деревне. Круг этих вопросов был крайне узким – динамика численности «лишенцев» и причины ее изменения, а также возникновение и устранение «перегибов» в ходе лишения избирательных прав. Их обсуждение всегда происходило в русле «классового подхода» – критиковалась техническая сторона, но не сама правомерность применения избирательных ограничений.

В литературе 1920-х гг. злободневным вопросам, связанным с лишением избирательных прав, уделяли внимание как советские правоведы, так и управленцы-практики. В первую очередь следует отметить труды правоведов М. Владимирского, С.М. Бродовича, Г.С. Гурвича, В.И. Игнатьева, М.А. Рейснера, П.И. Стучки о советской Конституции и избирательном праве, в рамках которых анализировались процедуры лишения и восстановления в избирательных правах как части советской избирательной системы2.

В конце 1920-х – начале 1930-х гг. лишение избирательных прав на непродолжительное время стало объектом пристального внимания советских практических работников, что выразилось в появлении ряда публикаций, либо целиком посвященных этой теме, либо затрагивавших ее в связи с регулярно проводившимися перевыборами советов3. Они носили, как правило, агитационно-пропагандистский характер и не отличались высоким уровнем обобщений.

После принятия Конституции 1936 г., формально (но не фактически) отменившей ограничения в избирательных правах граждан, проблемы лишения избирательных прав потеряли свою практическую актуальность, что и объясняет длительное (на несколько десятилетий) отсутствие каких-либо специальных работ о «лишенцах». В 1950–1980-е гг. правоведы в рамках исследований о первой советской Конституции, а историки – о деятельности советов и «уничтожении эксплуататорских классов» неизбежно затрагивали сюжеты, связанные с лишением избирательных прав или «лишенцами», не меняя при этом сложившихся в советском обществоведении стереотипных подходов к оценкам самого явления, но используя модернизированную аргументацию. В отличие от 1920-х гг., в публикациях правоведов этого периода ограничительное избирательное право Конституции 1918 г. рассматривалось в контексте необходимых шагов на пути к «полной советской демократии», продекларированной затем в Конституциях 1936 и 1977 г.4

В исторических исследованиях, проводившихся в 1960–1980-е гг., «лишенцы» не являлись объектом специального изучения. В работах о ликвидации «эксплуататорских классов» лишение избирательных прав трактовалось как один (не главный) из способов вытеснения «капиталистических элементов» на социальную и экономическую периферию5. В публикациях, посвященных советам 1920–1930-х гг., вопросы, связанные с лишением избирательных прав, освещались в качестве «одной из важнейших сторон деятельности» городских и сельских избирательных комиссий и советов. Список таких изданий достаточно велик, однако диапазон рассматривавшихся в них аспектов изучаемой темы, напротив, ограничен: динамика численности «лишенцев», партийно-государственное руководство и контроль над лишением и восстановлением прав. Появились работы и регионального характера6.

В 1990-е гг. «лишенцы» наряду с другими маргинальными группами советского общества стали объектом анализа специалистов сразу в нескольких научных центрах. Они изучались в рамках общих исследований, посвященных дискриминационной и репрессивной политике в советском государстве; рассматривались также отдельные категории «лишенцев» – священнослужители, торговцы, «кулаки» и др. Современные работы основаны преимущественно на обработанных математическими методами массовых источниках (личные дела «лишенцев») и выполнены в основном на региональном материале. Однако главное их достоинство заключается в реализации научного подхода к раскрытию темы.

Впервые вопросы, касающиеся возникновения и истинного положения «лишенцев», динамики законодательства о «лишенцах» и последствий существования этого института, были подняты в 1991 г. петербургским исследователем А.И. Добкиным7. Он попытался также выявить отдельные социально-демографические характеристики облика «лишенцев». В работах Т.И. Славко, В.М. Кириллова, С.А. Красильникова лишение избирательных прав изучалось в контексте всей дискриминационно-репрессивной политики сталинского государства и рассматривалось как пролог к прямым массовым репрессиям8. Данные публикации, не претендуя на всестороннее освещение темы, способствовали углубленному пониманию места данной дискриминационной меры среди прочих.

Во второй половине 1990-х гг. было издано несколько работ, посвященных «лишенцам». Среди них – подготовленный уральскими исследователями сборник, в который вошли источники, позволяющие воссоздать социальный портрет уральского «лишенца»9. В сборнике материалов научной конференции «История репрессий на Урале» лишенным избирательных прав отведена специальная глава10. При этом каждая из категорий «лишенцев» (торговцы, «кулаки», священнослужители, бывшие государственные служащие) рассмотрена отдельно.

Особого внимания заслуживает вышедшая в 1999 г. работа, посвященная лишению избирательных прав в Москве в 1920– 1930-е гг.11 Она характеризуется новизной подхода и наибольшей полнотой освещения проблем, касающихся лишения избирательных прав. В монографии обстоятельно анализируются нормативные акты и делопроизводственная документация московских органов власти, с помощью новейших методов анализа источников поставлены и решены задачи концептуального проектирования источнико-ориентированной базы данных с обоснованием и структурированием ее компонентов, методики проведения и определения репрезентативного объема выборки.

Последнее десятилетие характеризуется как расширением территориального поля проблематики «лишенцев» (работы смоленских, воронежских и других региональных историков)12, так и появлением междисциплинарных работ, в которых рассматриваются в динамике облик, статусные характеристики и адаптационные практики «лишенцев» и шире – «бывших»13.

В западной историографии проблемам, связанным с лишением избирательных прав, внимание уделялось эпизодически. Нельзя назвать исчерпывающим анализ советского избирательного законодательства и самих «лишенцев». Вместе с тем несомненной заслугой зарубежных специалистов является выработка новых подходов к рассматриваемой теме. Еще в 1980-е гг. Э. Кимерлинг, анализируя избирательное законодательство о выборах в Советской России в 1920-е – начале 1930-х гг. и практику применения его на местах, пришла к выводу, что лишение избирательных прав было частью социальной политики большевиков, инструментом «социальной инженерии», одним из методов форсированной модернизации советского общества14. В работах известного американского советолога Ш. Фицпатрик лишение избирательных прав рассматривается в широком контексте динамики социальной стратификации советского общества 1920–1930-х гг.15

Получив в 1990-е гг. возможность работать в российских архивах, западные исследователи расширили круг рассматриваемых вопросов и обогатили свои исследования конкретно-историческим материалом, примером чего служат публикации Г. Алексопулос и Ш. Фицпатрик. Работа Г. Алексопулос посвящена изучению жалоб и заявлений «лишенцев», присылавшихся во ВЦИК16. Ш. Фицпатрик затрагивает проблемы взаимоотношений полноправных граждан и лишенных избирательных прав, а также выживания и адаптации этих слоев в сталинском обществе17.

Одну из самых необычных с точки зрения теории социальной структуры и вместе с тем одну из наименее изученных групп советского общества 1920-х гг. представляют частные предприниматели или, по общепринятой с того времени терминологии, нэпманы. Нетипичность и даже парадоксальность их положения состоит прежде всего в двойственности статуса. Представляя самую состоятельную категорию советского общества, нэпманы должны были бы стоять наверху социальной лестницы. Однако, являясь «лишенцами», т. е. лишенными гражданских прав, не могли принимать участия в выборах, состоять на государственной службе и служить в армии и должны были платить дополнительные налоги и т. д., нэпманы с достаточным на то основанием могут быть приравнены к маргинальным группам советского общества того времени. Необычным был сам тип социальной общности частных предпринимателей: нэпманы не составляли ни экономический класс, ни сословие, ни профессиональную корпорацию. Механизм формирования социальных связей между ними оказался весьма сложным. Человек считался нэпманом в трех случаях: если он владел определенной собственностью, если занимался определенными видами деятельности и если имел соответствующий законодательно определенный статус. Наличие тройной связи между членами группы, с одной стороны, осложняло процессы консолидации, с другой – обусловливало ее сплоченность.

Историю изучения социальной группы нэпманов можно разделить на три этапа: 1922 – конец 1920-х гг., середина 1950-х – конец 1980-х гг., конец 1980-х – настоящее время. В 1920-е гг. изучением нэпманов занимались не историки, а преимущественно экономисты и практические работники государственного и партийного аппарата. Они были близко знакомы с представителями этой группы общества, общались с ними, прекрасно понимали социально-экономические, политические и культурные реалии того времени. Поэтому для этого круга исследователей не составляло труда ответить на многие вопросы (например, о тонкостях послереволюционной предпринимательской деятельности), которые ставили в тупик последующие поколения ученых.

С конца 1950-х гг., когда исследователи опять стали проявлять интерес к периоду нэпа, до середины 1980-х гг. вышло много работ по данной теме, в т. ч. посвященных социальной группе частных предпринимателей. Для историографии этого периода характерны как положительные, так и отрицательные черты. Исследования отразили взгляд на предмет с высоты прошедших десятилетий. Если в 1920-е гг. частное предпринимательство было предметом изучения преимущественно экономистов, то в рассматриваемый период – в основном историков. Профессиональные историки, с одной стороны, лучше разбирались в источниках, использовали различные исследовательские методы, принятые в исторической науке (например, компаративный), с другой – они плохо представляли экономические реалии 1920-х гг. В этот период исследователи слишком доверчиво относились к источникам. Впрочем, это было вполне объяснимо. Подвергать сомнению материалы советских организаций, а именно они составляли основной объем источников, было не принято.

дарственную политику по отношению к частному капиталу, правовое положение частных предпринимателей, отраслевую структуру, масштабы и динамику развития частной промышленности и торговли. И хотя их работы заканчивались традиционными выводами о том, что частный капитал был вытеснен в ходе конкурентной борьбы с государственным и кооперативным сектором, государственная политика по отношению к нэпманам была абсолютно правомерной, очевидно, что это скорее дань идеологии, нежели убеждение самих ученых.

Сибирские историки в рассматриваемый период мало внимания уделяли изучению частного предпринимательства в 1920-е гг. В научной литературе проблемы частного капитала упоминались только в контексте других сюжетов. Так, в четвертом томе пятитомной «Истории Сибири» в разделе, посвященном восстановлению торговли после Гражданской войны, приводятся лишь отрывочные данные об удельном весе частного капитала в торговле Сибири и Дальнего Востока18. Т. Корягина в статье об арендной политике западносибирских совнархозов затрагивала проблему частного капитала в промышленности19. В работе А.С. Московского и В.А. Исупова «Формирование городского населения Сибири в 1926–1939 годах»20 нашли отражение сведения о численности нэпманов. Исследователи привели отрывочные и несопоставимые статистические данные по отдельным годам и отдельным губерниям. По ним невозможно проследить динамику развития социальной группы нэпманов, ее роль в экономике региона, а также выявить специфику сибирского частного предпринимательства. Что же касается таких вопросов, как генезис и структура данной социальной группы, ее самосознание, способы самоорганизации, особенности поведения и культуры и т. д., то они вообще не рассматривались сибирскими учеными.

В конце 1980-х гг. начался новый этап в изучении частного предпринимательства в годы нэпа. Особенностью современной историографии является плюрализм мнений. Исследователи активно используют зарубежный опыт изучения предпринимательства в разных странах. Они лучше разбираются в экономических и социологических вопросах, более критично подходят к анализу источников. Все это, несомненно, благоприятно сказывается на качестве исследований. Для современных работ характерны новые подходы и сюжеты, не типичные для советской историографии. Так, очень плодотворным, на наш взгляд, является подход, позволяющий представить частное предпринимательство 1920-х гг. в контексте истории российского и мирового. Весьма показательной является монография Е. Хорьковой21, автор которой считает нэпманов естественными продолжателями традиций российского предпринимательства. В 1990-е гг. в Москве и Новосибирске в свет вышли работы, в которых частные предприниматели периода нэпа рассматриваются вместе с другими группами населения, которые так же, как и нэпманы, были лишены избирательных прав22. Такой подход позволяет более глубоко проанализировать условия, в которых происходило формирование и развитие социальной группы нэпманов.

В последнее время появилось много исследований, в которых дается анализ частного предпринимательства на региональном уровне23. В 1998 г. в Барнауле вышла обобщающая монография Е.В. Демчик24. В ней исследованы взаимоотношения нэпманов с государством, формы их самоорганизации, динамика частного капитала Сибири на фоне развития общесоюзной экономики. Монография содержит много информации об отраслевой структуре частного капитала и методах предпринимательской деятельности. На ее основании автор приходит к заключению, что частное предпринимательство играло значительную роль в экономической жизни региона. Частный капитал оказывал положительное влияние на возрождение и развитие хозяйства и был гораздо эффективнее государственного и кооперативного. В конце 1920-х гг. частное предпринимательство было ликвидировано сугубо административными методами.

За рубежом история нэпманов разрабатывалась преимущественно американскими историками в исследованиях, посвященных социальной структуре советского общества. Американские исследовательницы Ш. Фицпатрик и Э. Кимерлинг акцентировали внимание на том, что нэпманов отличало от остальных групп населения не только и даже не столько место в системе производства, сколько объем прав и обязанностей. Государство активно участвовало в формировании данной социальной группы25. По поводу статуса нэпманов в советском обществе Ш. Фицпатрик высказала мнение, которое противоречит точке зрения, сформировавшейся в отечественной историографии еще в 1920-е гг. и «дожившей» до наших дней. Советские и российские историки всегда считали нэпманов изгоями. Американская же исследовательница, основываясь на результатах анализа образа жизни рабочих, напротив, оценивает нэпманов как референтную группу, т. к. рабочие стремились им подражать26. Лучшей западной исследовательской работой, посвященной нэпманам, является, на наш взгляд, книга А. Болла «Последние русские капиталисты»27. Автор подробно анализирует государственную политику по отношению к частным предпринимателям, а также динамику частного предпринимательства (в т. ч. отдельных отраслей частного сектора экономики) на протяжении 1920-х гг. Однако сравнительно узкая источниковая база (А. Болл пользовался только материалами периодических изданий, статистических сборников и законодательными актами) предопределила ограниченный характер исследования. Так, А. Болл почти не затрагивает такие аспекты, как история корпоративных организаций нэпманов, внутренняя структура социальной группы частных предпринимателей, культура и менталитет нэпманов28.

Несмотря на появление в последнее время большого количества исследовательских работ, нэпманы как социальная группа еще не стали объектом специального анализа. В большинстве публикаций раскрывается только часть их облика и деятельности. Довольно хорошо изучена государственная политика по отношению к частному капиталу. Однако историки, рассматривая отношение государства к социальной группе нэпманов, оставляют в стороне проблему влияния нэпманов на государство и общество. Слабо изучены культура и быт нэпманов. Поэтому можно сказать, что исследование данного сюжета истории советского общества поможет не только восполнить пробел в описании истории нэпа, но и решить более масштабные проблемы социальной истории, касающиеся состояния социальной структуры советского общества в 1920-е гг. и путей ее трансформации, механизма формирования социальных групп в обществе советского типа и т. д. Кроме того, анализ нэпманов позволит понять особенности отечественного предпринимательства и роль предпринимателей в истории России.

Своеобразной социальной группой послереволюционного российского общества являлись т. н. буржуазные специалисты («спецы») – один из структурообразующих элементов формирования советской интеллигенции. Они занимали довольно высокое положение в сложившейся в 1920-е гг. системе льгот и привилегий, составили основу нового «служилого слоя» – многочисленной группы служащих государственных и хозяйственных органов разных уровней. Как часть «старой» российской интеллигенции и один из источников формирования новой «буржуазные специалисты» изучались преимущественно в рамках советского и постсоветского интеллигентоведения. И сегодня в этих исследованиях центральной остается проблема взаимоотношений власти и интеллигенции; отодвинуты на второй план социальная история интеллигенции, сюжеты, связанные с определением ее места в социальной структуре и системе социальных отношений29.

Новые возможности и перспективы в изучении социальной структуры российского общества после 1917 г. связаны с разработкой таких тем, как политика и методы целенаправленного (насильственного) изменения структуры общества, формирование новой советской сословности и место отдельных социальных групп в этих процессах, социальная мобильность и всеобщая маргинализация. В контексте такого рода исследований можно по-новому взглянуть на «спецов», сыгравших свою роль в процессе трансформации общества, формирования новой социальной структуры.

Важное место в системе мобилизационных мероприятий власти в 1920–1930-е гг. занимали «чистки» партийного и госаппарата. Они были существенным элементом идеологического манипулирования настроениями широких слоев населения, средством социально-психологического воздействия на служащих госаппарата (интеллигенцию), использовались для снятия социальной напряженности и направления недовольства населения в требуемое для власти русло. Массовые «чистки» госаппарата во многом определяли судьбу как отдельных индивидов, так и целых социальных групп и служили инструментом принудительного структурирования общества. В советской историографии «чистки» освещались чаще всего в связи с историей государственного строительства, органов партийно-государственного контроля (РКИ, ЦКК – РКИ) и рассматривались как один из эффективных методов совершенствования партгосаппарата, государственного строительства и т. п. В конце 1980-х – начале 1990-х гг. произошла критическая переоценка многих позиций, в т. ч. феномена «чисток». Появилось много публикаций, в которых освещались в основном политические процессы (становление тоталитаризма), репрессивная политика властей и т. п. Некоторые подходы к изучению «чисток», причин их появления, места и роли в политической и социальной истории советского общества были заимствованы отечественными исследователями у зарубежных специалистов и послужили толчком для перспективных конкретно-исторических разработок30. На современном этапе в отечественной историографии «чистки» рассматриваются прежде всего в контексте формирования сталинского режима. Общепризнанным является тот факт, что утверждение тоталитаризма, становление его социальной базы непосредственно связаны с кадровыми «чистками» государственного и партийного аппарата, процессом выдвижения рабоче-крестьянских представителей в структуры власти всех уровней.

К «темам умолчания» (по аналогии с «фигурами умолчания»), существовавшим в официальной советской историографии, следует отнести историю ссылки (уголовной и политической) в советскую эпоху. В основе замалчивания лежал идеологический запрет на объективное исследование деятельности советской карательной машины, особенно в сталинское время. Но даже в короткий период хрущевской оттепели, когда в публицистике и художественной литературе «приоткрылась» лагерная тематика, ссыльный сегмент репрессивной системы так и остался неактуализированным. Все это усугублялось «перекосом» советской историографии, который выражался в сознательном культивировании весьма обширного и разветвленного научного направления, связанного с реконструкцией истории дореволюционной ссылки, в первую очередь политической. Известен огромный объем публикаций по самым разным аспектам ссылки «царского» периода – от историко-правовых до культурологических. Даже в немногочисленной диссидентской, правозащитной и «самиздатовской» литературе 1960–1980-х гг. ссылка рассматривалась как вторичная по отношению к «жестким» репрессиям (лишение свободы, расстрелы и т. д.), в контексте которых она оказывалась либо «прологом», либо «эпилогом» лагерей и тюрем. Для реконструкции истории постреволюционной ссылки пока не задействован весь потенциал источниковой базы. В отечественных и зарубежных архивах и эмигрантской периодике отложились или были сформированы весьма значительные комплексы документов и материалов по данной тематике. Это фонды центральных партийных и государственных учреждений (ВЦИК и СНК РСФСР, ЦИК и СНК СССР, ОГПУ, НКВД РСФСР и СССР, Наркомюст и др.), фонды деятелей политической эмиграции в зарубежных архивах (Б.И. Николаевского, В.М. Чернова, Л.Д. Троцкого и др.), материалы печатных изданий русской эмиграции («Социалистический Вестник», «Революционная Россия» и др.).

С открытием доступа историков к материалам делопроизводства советских органов власти и управления и спецслужб, а также возможности работать с фондами и материалами политической эмиграции в конце 1980-х гг. начали появляться первые исследования и документальные публикации, посвященные формированию и эволюции высылки и ссылки в послереволюционную эпоху. Своеобразным «мостом» между зарубежной, эмигрантской и новейшей отечественной историографией стали публикации на страницах альманахов и сборников документов и воспоминаний о социалистах (эсерах и меньшевиках) в ссылке31. Тогда же появились первые публикации о знаменитой высылке из страны осенью 1922 г. группы гуманитарной интеллигенции («философский пароход»), оформившиеся впоследствии в целое исследовательское направление по истории репрессий и дискриминаций в отношении «старой» интеллигенции32. В 1992 г. московский историк В.П. Попов опубликовал единственную пока в своем роде таблицу данных об осужденных внесудебными органами ВЧК – ОГПУ – НКВД за 1921–1940 гг., в которой учтены наряду с расстрелянными и заключенными высланные и сосланные по решениям коллегий, особых совещаний, «троек» и других квазисудебных учреждений в составе спецорганов33. В последующие годы вышло несколько публикаций об условиях пребывания в ссылке отдельных крупных политических деятелей (Л.Д. Троцкого и его сторонников, Д.Д. Донского и др.)34. В 2000 г. в Сыктывкаре состоялась региональная (фактически всероссийская по составу участников и тематике) конференция «Политические репрессии в России. XX век», на которой значительное внимание было уделено анализу становления и эволюции советской репрессивной политики и ссылки как составной ее части35. Однако в исследовании высылки и ссылки советского периода до сих пор преобладают разрозненные работы регионального характера, отсутствуют монографические труды. Определенным шагом вперед стало появление тематических сборников документов, представляющих собой введение в научный оборот корпуса источников, хранящихся в ГА РФ в фонде возглавляемой Е.П. Пешковой организации «Помощь политическим заключенным», ориентированной также и на помощь политическим ссыльным36. В некоторой степени данную историографическую лакуну заполняют публикации авторов разделов настоящей монографии37.

Пионерная роль в разработке тематики массовых антикрестьянских репрессий, результатом которых стало появление в стране в начале 1930-х гг. самой массовой маргинальной категории – спецпереселенцев38, принадлежит известным московским историкам-аграрникам В.П. Данилову и Н.А. Ивницкому. В ряде работ периода «перестройки» ими была заявлена, а позже обоснована и развита точка зрения на коллективизацию как на форсированную и принудительную, проводившуюся главным образом «сверху» внеэкономическими, административными и репрессивными методами; составной частью коллективизации была реализация государственной политики, направленной на «ликвидацию кулачества как класса», или «раскулачивание». В работах этих исследователей впервые в отечественной литературе «раскулачивание» было показано как массовая карательная операция в деревне, объектом которой стало не только зажиточное крестьянство («кулаки»), но и часть средних и даже беднейших групп деревни39.

Решающую роль в разрушении закрепленной еще стереотипами сталинского «Краткого курса истории ВКП(б)» парадигмы отечественной советской историографии сыграли, безусловно, документальные публикации первой половины 1990-х гг., принадлежавшие группам региональных историков и архивистов. Благодаря деятельности исследователей Карелии, Урала и Сибири при участии упоминавшихся ранее В.П. Данилова и Н.А. Ивницкого появились тематические документальные научные сборники, посвященные процессам «раскулачивания», возникновению и эволюции категории крестьян-спецпереселенцев в 1930-е гг.40 Эти сборники включают наряду с документами регионального происхождения законодательно-нормативные материалы директивных и карательных органов Центра (Политбюро, СНК и ЦИК СССР, ОГПУ – НКВД). Для специалистов важны материалы делопроизводства, отложившиеся в фондах региональных архивов, которые отражают в основном практику реализации директив Центра, а также источники из фондов федеральных архивов, позволяющие проследить их генезис (инициирование, разработка и принятие). Возможность освоить такой массив источников появилась только в конце 1990-х гг., когда международный исследовательский коллектив историков и архивистов России, США, Канады и Австралии под руководством В.П. Данилова начал издавать сборники «Трагедия советской деревни: Коллективизация и раскулачивание: Документы и материалы. 1927–1939»41. В них впервые в достаточно полном объеме опубликованы секретные постановления центральных органов власти и управления, отражающие антикрестьянскую репрессивную политику сталинского режима. Часть другого серийного издания, также выпускаемого под руководством В.П. Данилова при поддержке Дома наук о человеке (Франция), – «Советская деревня глазами ВЧК – ОГПУ – НКВД. 1918–1939», включает документы ОГПУ, которые дают представление о разработке и осуществлении массовых депортаций крестьянских семей в спецпоселения, а также о формировании самой системы спецпоселений в 1930–1931 гг.42

Большим шагом вперед к раскрытию масштабов депортаций крестьянства в спецпоселения и динамики «кулацкой ссылки» 1930-х гг. стали историко-статистические публикации московского историка В.Н. Земскова. В них впервые были введены в научный оборот материалы репрессивной статистики, отложившиеся в фонде Р-9479 ГА РФ (Отдел спецпоселений ГУЛАГ)43. При всех несомненных достоинствах публикаций автора отличает некритическое отношение к ведомственной статистике ГУЛАГ, на что обратил внимание ныне живущий в США известный демограф С. Максудов44. Он совершенно справедливо поставил под сомнение качество ведомственной статистики спецорганов, которую В.Н. Земсков оценивал как достоверную, поскольку она слагалась из первичной отчетности поселковых и районных комендатур, коменданты которых были заинтересованы в полном и объективном учете репрессированных. Упорство В.Н. Земскова в отстаивании «чистоты» ведомственной статистики выглядит более чем странным, если учитывать, что советская статистика всегда строилась на «лукавых цифрах» (выражение экономиста Г. Ханина и публициста В. Селюнина), в противном случае экономистам и демографам не приходилось бы в течение четырех десятилетий пересчитывать официальную статистику динамики экономики и народонаселения. В свете сказанного вопрос о достоверности карательной статистики, а точнее, о природе, формах и масштабах статистических искажений и деформаций сохраняет свою актуальность.

В середине 1990-х гг. появились крупные исследовательские работы по истории крестьянской ссылки. Среди них следует отметить монографии Н.А. Ивницкого45, Т.И. Славко46, В.Я. Шашкова47, Н.Я. Гущина48, а также П.М. Поляна49 и А.Б. Суслова50, в которых тематика спецпереселенцев рассматривается в контексте государственной репрессивной политики 1930-х – начала 1950-х гг. Несомненным достоинством этих работ следует считать вовлечение в научный оборот огромного по объему и разнообразию эмпирического материала – от решений директивных органов до первичных статистических данных о состоянии и динамике «спецконтингента» в региональных спецпоселениях страны. Вместе с тем даже в единственной на сегодня монографии В.Я. Шашкова, претендующей на исследование «кулацкой ссылки» в масштабах всей страны и за весь период ее существования, отчетливо ощущается «скромное обаяние» документов партийных и карательных органов. В работе В.Я. Шашкова упомянутые органы, крайне негативно охарактеризованные при описании процессов «раскулачивания», вдруг превращаются в «радетелей» спецпереселенцев. «Если в ходе раскулачивания и выселения раскулаченных семей органы ОГПУ и НКВД выполняли репрессивные функции, – пишет историк, – то в местах спецпоселений они сыграли особо позитивную роль в жилищно-бытовом, хозяйственном, медицинском и культурном обслуживании спецпереселенцев. Они являлись генераторами принятия центральными и местными органами Советской власти конкретных мер по улучшению лагерных условий жизни спецпереселенцев»51. Комментарии к цитируемому отрывку мурманского историка излишни.

Среди работ западных исследователей безусловно наиболее значительными являются публикации канадского проф. Линн Виолы. Ей принадлежит приоритет в освещении роли руководства ОГПУ в разработке и осуществлении массовых депортаций крестьян, а также в изучении характера и последствий межведомственных конфликтов при проведении «раскулачивания» (столкновение между наркомом внутренних дел РСФСР В.Н. Толмачевым и секретарем Северного крайкома ВКП(б) С.А. Бергавиновым весной 1930 г.), места спецпоселений в системе ГУЛАГ. Она – первый зарубежный исследователь, выпустивший специальное монографическое исследование, посвященное генезису и эволюции созданной сталинским режимом системы спецпоселений, метко названной «другой Архипелаг»52.

Последнее десятилетие отмечено интенсивным изучением крестьянской ссылки сразу по нескольким направлениям. Это ряд крупных документальных публикаций, позволивших ввести в научный оборот основной корпус директивно-нормативной и отчетной документации, связанной с реализацией политики репрессивного раскрестьянивания, ставшей базовой для последующей сталинской депортационной политики53. Важным вкладом в монографическую разработку проблемы стали труды В.Н. Земскова, Н.А. Ивницкого54. Региональный компонент представлен работами Н.М. Игнатовой, В.В. Мошкина, Е.Н. Чернолуцкой и др.55

Одна из центральных проблем, определяющих перспективы дальнейшего исследования темы крестьян-спецпереселенцев как части маргинальных новообразований сталинской эпохи, связана с выработкой адекватного историческим реалиям понятийного аппарата. Просталинский, основанный на тезисах о «ликвидации кулачества как класса», «трудового перевоспитания кулаков», понятийный аппарат ушел в прошлое, однако новый пока не создан. Исследователям приходится нередко пользоваться прежними терминами, закавычивая их и подчеркивая тем самым их условность: «кулак», «кулацкая ссылка», «раскулачивание» и т. д. На наш взгляд, принципиально важным следует считать введенный в научный оборот термин «раскрестьянивание» как вполне адекватно отражающий те процессы, которые ранее именовались «раскулачиванием»56. Вне поля исследовательских интересов остаются пока генезис идеи создания системы спецпоселений, динамика статусных характеристик крестьян-спецпереселенцев в 1930-е гг., поведение и ценностные ориентации различных групп в составе спецпереселенцев, эволюция их взаимоотношений с органами власти и местным населением, экономика принудительного труда и некоторые другие. В данной монографии (раздел «Спецпереселенцы») делается попытка трактовать некоторые из названных аспектов на основе имеющихся авторских разработок57, нового эмпирического материала из фондов ряда федеральных и региональных архивов.

Предлагаемое читателям исследование базируется на многочисленных массовых источниках, среди которых особое место занимают публикации в периодической печати и личные дела «лишенцев», «вычищенных», спецпереселенцев. М.С. Саламатовой была сформирована база данных на основе обработки и формализации сведений, содержащихся в 2,2 тыс. личных дел лиц, лишенных избирательных прав в г. Новосибирске и трех сельских районах Новосибирского округа. Ввиду того, что личные дела заводились только на «лишенцев», подававших жалобы и ходатайства в избиркомы о восстановлении в правах, анализировалась не вся совокупность городских и сельских «лишенцев», а лишь та ее часть, которая апеллировала к власти. При обработке личных дел «лишенцев» использовалась известная и апробированная методика «унифицированной анкеты». Сведения источника при переносе в базу данных подвергались формализации и кодированию. Для дел городских «лишенцев» были выделены 20 признаков и 122 градации, для сельских – 29 признаков и 210 градаций.

Исследователями впервые широко использовался комплекс массовых источников, сформировавшихся в ходе реализации антикрестьянской государственной репрессивной политики 1930-х – начала 1950-х гг. (списки на высылку, списки на восстановление в избирательных правах спецпереселенцев, личные дела крестьян-спецпереселенцев и, наконец, реабилитационные дела 1990-х гг.). В процессе работы в государственных и ведомственных архивах авторами книги были выявлены, обработаны и подвергнуты формализации данные, содержащие сведения о 3,5 тыс. крестьянских семей, высылавшихся из районов нынешней Новосибирской обл. в 1930–1931 гг., чьи личные дела, заведенные на глав семей, хранятся в ведомственных архивах УВД Томской и Новосибирской областей. Ввиду большого объема массовых источников, привлеченных с целью определения динамики состава и облика крестьян-спецпереселенцев, проводились подсчеты на основе обработки данных 553 личных дел глав семей репрессированных крестьян, что позволило сделать определенные выводы о поведенческих стратегиях крестьян в экстремальных условиях спецпоселений.

Авторы выражают особую признательность за содействие в подготовке данного исследования и дружескую профессиональную поддержку Н.М. Анджиевской и О.А. Орловой.

Раздел I
Маргиналы в социуме

1.1. «Лишенцы»

Советское законодательство в отношении лишенных избирательных прав

Впервые избирательное право в России было введено в годы Первой русской революции законами от 6 августа и 11 декабря 1905 г., а также Положением о выборах в Государственную Думу 1906 г. Выборы не были прямыми: выбирали выборщиков, которые избирали членов Государственной Думы, для рабочих они были многоступенчатыми и проводились по куриям, голосование проходило открыто. Избирательные права предоставлялись всем оседлым гражданам, имевшим недвижимую собственность, землю, платившим налоги, состоявшим на службе в государственных и общественных учреждениях или работавшим на больших промышленных предприятиях; иными словами, «всем тем, кого легко усчитать»58. Для остальных были введены имущественные, налоговые и т. п. цензы. Избирательных прав не имели: женщины, граждане моложе 25 лет, учащиеся и студенты, военные, представители администрации и полиции, инородцы и иностранные подданные, опороченные и привлеченные к суду. Избирательная система царской России не была демократичной, избирательными правами обладали лишь 14 млн из 78 млн крестьян и 750 тыс. из 21 млн рабочих59.

Радикальные изменения в российскую избирательную систему внесла Февральская революция. Положение о выборах в Учредительное собрание60 от 23 сентября 1917 г. провозгласило всеобщее избирательное право. К участию в выборах допускались лица «без различия пола», не моложе 20 лет61, имевшие российское гражданство. Лишались избирательных прав лишь умалишенные, глухонемые, находящиеся под опекой, осужденные, несостоятельные должники, дезертиры, члены царской семьи. Выборы были прямыми. Согласно установленному принципу равных выборов, никто не мог иметь больше одного голоса, и эти голоса были равноценны. Голосование проводилось тайно, путем подачи записок62. К сожалению, опыт выборов в Учредительное собрание в 1917 г. на основе демократичного избирательного права не был закреплен дальнейшей политической практикой.

Большевики изначально не скрывали, что собираются создавать пролетарское, а не демократическое государство. Поэтому, избирая, рабочие имели преимущество перед крестьянами, а представители в прошлом привилегированных классов вообще не получили права на участие в выборах. Отстранение от выборов части населения большевики рассматривали как первоочередную задачу, поскольку она непосредственно была связана с завоеванием и удержанием власти. Уже в декабре 1917 г. Комиссариат внутренних дел издал специальное обращение «Ко всем Советам рабочих, солдатских, крестьянских и батрацких депутатов», в котором рекомендовалось «не избирать в Советы крестьянских депутатов кулаков, торговцев и других эксплуататоров»63. Эта идея нашла отражение в Декларации прав трудящегося и эксплуатируемого народа и в Конституции РСФСР, принятой V Всероссийским съездом Советов 10 июля 1918 г., была окончательно оформлена в виде статьи, предусматривавшей лишение избирательных прав.

Отстранение части населения от выборов путем лишения ее избирательных прав практиковалось и ранее, но до большевиков оно не считалось основанием для ограничения в других политических и социальных правах. Большевики установили прямую зависимость между наличием избирательного и другими правами. В 1918 г. Конституция РСФСР предусматривала только два ограничения в правах («лишенцы» не обладали активным и пассивным избирательными правами и не имели права защищать Советскую республику с оружием в руках)64, в период Гражданской войны число ограничений возросло, а к концу 1920-х гг. их стало более десяти.

Статьей 65 Конституции РСФСР 1918 г. определялось семь категорий лишаемых избирательных прав: а) лица, прибегающие к наемному труду, с целью извлечения прибыли; б) лица, живущие на нетрудовые доходы, как то: проценты с капитала, доходы с предприятий, поступления с имущества и т. п.; в) частные торговцы, торговые и коммерческие посредники; г) монахи, духовные служители церквей и религиозного культа; д) служащие и агенты бывшей полиции, особого корпуса жандармов и охранного отделения, а также члены царствовавшего дома; е) умалишенные и состоящие под опекой; ж) лица, осужденные за корыстные и порочащие преступления на срок, установленный законом или судебным приговором65.

Единого основания для лишения избирательных прав не было. Прежние (существовавшие в царской России) основания большевики как бы перевернули наоборот: теперь мотивами для дискриминации становились не отсутствие, а наличие имущественного ценза, профессиональная деятельность в прошлом или социальное происхождение.

Статья 23 Конституции оговаривала возможность «лишать отдельных лиц или группы прав, которые пользуются ими в ущерб интересам социалистической революции»66. По сути именно эта статья заложила основу для произвола в толковании мотивов к лишению избирательных прав, т. к. позволяла подвести под нее любую группу населения, которая в определенный момент могла, с точки зрения властей, представлять угрозу.

Первые инструкции о выборах (1918, 1921 гг.) обозначали круг «лишенцев» в самом общем виде67. Процедурные вопросы лишения избирательных прав в них были проработаны чрезвычайно слабо, например, ничего не говорилось о составлении списков «лишенцев», документальном обосновании применения меры, возможности восстановления в правах68. В инструкциях, выпущенных ВЦИК до выборов 1925 г., порядок проведения выборов определялся местными инструкциями, разработанными губисполкомами «в соответствии с Конституцией РСФСР и сообразно всей совокупности местных властей»69. Право определять круг «лишенцев» центральная власть передала региональным властям, мотивировав это тем, что они смогут более полно учесть обстановку «классовой борьбы» на местах. По сути, руководство страны позволило региональным властям нарушать избирательное законодательство. До 1925 г. разрешалось дополнять список «лишенцев» «по мере необходимости», самостоятельно толковать статьи Конституции 1918 г. (в ряде регионов, согласно местным инструкциям, представителей интеллигенции лишали избирательных прав «за сочувствие контрреволюции» и т. п.)70.

Инструкцией 1922 г. впервые вводилась процедура обжалования решения избирательной комиссии о лишении избирательных прав: лица, лишенные избирательных прав, в течение трех дней с момента опубликования списка могли выступить с протестом; жалобу надлежало подавать «через орган, действия которого обжаловались»71, и он за 24 часа был обязан переслать заявление вместе со своим заключением по месту назначения. Жалобы подавали в комиссии разных уровней, вплоть до губернской. Согласно инструкции, списки «лишенцев» должны были публиковаться за неделю до перевыборов.

Инструкция 1924 г. положила начало разработке процедуры восстановления в правах [ранее возможность восстановления не предусматривалась, человек, ставший «лишенцем» на любом основании (кроме судебного решения), получал этот статус на неопределенный срок]. Сначала процедура была очень простой, даже примитивной, но само восстановление было возможно только «для лиц, прибегавших ранее к наемному труду, нетрудовому доходу или торговле»72. Им надлежало лишь представить «удостоверения от фабрично-заводских комитетов, сельского общества или местного комитета по принадлежности о том, что данное лицо в настоящее время не эксплуатирует чужого труда, живет на средства, добываемые его личным трудом, и вполне доказало свою лояльность к Советской власти»73.

Инструкция о выборах городских и сельских советов, принятая ВЦИК 13 октября 1925 г., содержала целый ряд нововведений, касающихся определения круга «лишенцев» и технической стороны процедуры лишения избирательных прав. Она намного подробнее, чем ранее, разъясняла, кого следует лишать избирательных прав, но главное – предусматривала предоставление избирательных прав (хотя и со значительными оговорками) крестьянам, ремесленникам, которые использовали наемный труд, применяли труд не более одного взрослого работника или двух учеников74. Впервые избирательные права сохранялись за торговцами, выбиравшими патент первого разряда (торговавшими вразнос)75, вспомогательным персоналом церквей и теми, кто бесплатно выполнял определенные обязанности при церквах76.

Послабление не коснулось лишь бывших полицейских, чиновников царского и контрреволюционных правительств; список лишаемых избирательных прав по ст. 65 п. «д» практически не изменился по сравнению с инструкцией 1924 г.77 Более того, несмотря на сужение круга лишенных избирательных прав в инструкции 1925 г., появилась совершенно новая категория – члены семей «лишенцев», о которой ничего не упоминалось ни в Конституциях РСФСР 1918 и 1925 гг., ни в предыдущих инструкциях о перевыборах в советы78. С введением этой категории лишение избирательных прав стало наследственным. Главу об определении круга лиц, лишенных избирательных прав, завершала ст. 22, строжайше запрещавшая «дополнять перечень лиц, указанных в настоящей главе»79. Ее появление положило конец произвольной трактовке категорий «лишенцев», перечисленных в Конституции 1925 г. и инструкции.

Инструкция 1925 г. внесла существенные коррективы в сам процесс лишения избирательных прав. В ней для каждой категории приводился подробный список документов, на основании которых человека можно было лишить избирательных прав. Значительно большее время (с 7 до 20 дней) отводилось для составления и оглашения списков80. Впервые подробно разъяснялся порядок обжалования решения по лишению избирательных прав в различных инстанциях: срок рассмотрения жалобы комиссиями увеличивался с одних до трех суток, при этом в течение недели заявитель должен был получить ответы от всех инстанций, в т. ч. окружной81.

Само восстановление в избирательных правах не оговаривалось особыми условиями, ходатаи должны были лишь документально подтвердить, что «живут на средства, добываемые личным трудом, и не эксплуатируют чужого труда»82. Подобную процедуру восстановления в правах можно считать упрощенной и относительно гуманной, поскольку она не предусматривала ведение учета предыдущей деятельности.

Вместе с тем либерализация «по-советски» в 1925 г. имела строго очерченные рамки. До вступления в силу указанной инструкции, 8 мая 1925 г. была принята Конституция РСФСР. Несмотря на смягчение политики, статья в Конституции, ограничивавшая в избирательных правах некоторые категории граждан, осталась неизменной83. В Конституцию РСФСР не был внесен пункт о предоставлении избирательных прав крестьянам, нанимавшим рабочую силу, который, по утверждению Ю. Голанда, М.И. Калинин настойчиво предлагал включить в Основной закон84. Не рискнув пойти на уступки крестьянству и не закрепив в Конституции 1925 г. возможность найма рабочей силы, большевики тем самым дали понять, что намерены пересмотреть решения, отражающие смягчение курса в отношении крестьян и торговцев.

Мероприятия по ужесточению политики в экономической и политической сферах в 1926 г. проводились параллельно. Государство приняло ряд мер, призванных вытеснить мелких собственников города и деревни или по крайней мере ухудшить их положение85. Ограничение роста частного сектора в экономике сопровождалось ужесточением в отношении к непролетарским слоям в сфере политики. Одним из инициаторов этого был И.В. Сталин. 15 марта 1926 г. на заседании Оргбюро ЦК он резко осудил избирательную инструкцию ВЦИК, в которой был очерчен более широкий, чем в Конституции РСФСР, круг лиц, пользующихся избирательным правом. Сталин подчеркивал: «У целого ряда наших советских товарищей в последнее время страшно развилась эта готовность пойти на уступки непролетарским элементам»86. По его инициативе было решено создать комиссию под руководством Молотова (далее – комиссия Молотова), которая должна была пересмотреть инструкцию и устранить из нее положение о «расширении круга».

В проекте постановления «Об исправлении избирательной инструкции», представленном комиссией 21 августа 1926 г., и в докладе Молотова на июльском объединенном Пленуме ЦК и ЦКК ВКП(б) в вину как центральным, так и местным советским органам власти ставились «ошибки и извращение партийной линии»87, которые заключались в «неправильном понимании нового курса партии (оживление советов, развитие общественной самодеятельности) в том смысле, что к политической активности должны быть призваны новые слои населения, до сих пор не пользовавшиеся избирательными правами»88.

Инструкция о выборах городских и сельских советов, которую ВЦИК принял 26 ноября 1926 г., в полной мере учитывала замечания и рекомендации, высказанные комиссией Молотова. Эта инструкция существенно отличалась от предыдущих – расширился круг тех, кто мог быть лишен избирательных прав, изменились процедура составления списков «лишенцев», порядок рассмотрения жалоб и восстановления в избирательных правах. В инструкции 1926 г. появилась отдельная глава, посвященная вопросам восстановления в избирательных правах. Глава «О лишении избирательных прав» была дополнена разъяснениями об условиях лишения или нелишения избирательных прав каждой категории. Наиболее подробно комментировались пункты о применении наемного труда крестьянами, кустарями и ремесленниками. С 1926 г. крестьяне и ремесленники лишались избирательных прав за применение наемного труда, если оно не было вынужденным в случаях болезни, мобилизации, избрания на общественную должность с отрывом от производства (для крестьян), а также не диктовалось условиями производства (для кустарей и ремесленников)89. По новой инструкции в полном соответствии с партийными решениями лишались избирательных прав все частные торговцы, вне зависимости от разряда патента, который они выбирали, а также священнослужители и вспомогательный персонал церквей независимо от того, получали ли они за исполнение своих обязанностей вознаграждение90.

Перечень бывших чиновников, которые лишались прав по ст. 69, п. «д» Конституции РСФСР 1925 г., в 1926 г. также претерпел изменения. В соответствии с рекомендациями партии к «лишенцам» отнесли бывших белых офицеров и военных чиновников белых армий, а также руководителей контрреволюционных банд91. В примечании к этому пункту говорилось, что не должны лишаться избирательных прав «те из бывших белых офицеров и военных чиновников, которые впоследствии состояли в рядах Красной армии и Красного флота и принимали активное участие в вооруженной защите советских республик»92. Однако формулировка «активное участие» ввиду ее расплывчатости не раз становилась поводом для многочисленных запросов край- и губисполкомов.

В инструкции 1926 г. по сравнению с предыдущей значительно ужесточились правила восстановления в избирательных правах для всех категорий. Лишенные избирательных прав по ст. 15 могли быть восстановлены только по постановлениям Президиума ВЦИК при условии, что они доказали лояльность по отношению к советской власти и занимаются общественно-полезным трудом93. Для представителей других категорий, имевших пятилетний трудовой стаж и доказавших лояльность советской власти, возможность восстановления связывалась с постановлением краевых, областных или губернских избирательных комиссий94.

Появление новой инструкции, в которой круг «лишенцев» был описан более подробно, чем ранее, вызвало мощную волну запросов из различных ведомств, губ-, обл-, крайисполкомов во ВЦИК, ЦИК СССР и даже ЦК ВКП(б). Они касались определения круга различных категорий «лишенцев» и процедур, связанных с лишением и восстановлением в правах95. Многочисленность запросов во ВЦИК и ЦИК СССР была обусловлена, во-первых, тем, что центральные и местные власти впервые всерьез занялись проблемой лишения избирательных прав, во-вторых, принятием более жесткой инструкции, статьи которой не всегда соответствовали реальности. Краевые или губернские исполкомы могли решить многие вопросы, но предпочитали перестраховаться и сделать запрос во ВЦИК.

Некоторые пункты инструкции оказались непродуманными и создавали проблемы ведомствам или местным властям. Последние подталкивали (иногда и не без успеха) центральные власти к внесению в документ изменений. Лишение избирательных прав было напрямую связано с членством в профсоюзах, кооперативных организациях, предоставлением работы, и в случаях, когда применение этой меры к представителям той или иной категории противоречило интересам ведомств или краевых (областных) властей, они активно вмешивались и, как правило, добивались нужного им решения.

В разъяснениях, дававшихся ВЦИК и ЦИК по вопросам о лишении избирательных прав в 1926–1927 гг., чаще оговаривались «особые» условия и поблажки для крестьян и кустарей, они согласовывались и с ведомствами, и с партийными органами. К принятию решений о лишенных по ст. 69, п. «д» Конституции 1925 г. во ВЦИК относились с большой осторожностью, поскольку полагали, что к «бывшим» лучше причислить лишних, чем наоборот. Но почти всегда, если ведомство или местные власти приводили в качестве аргумента веские прагматические соображения социального или экономического характера, ВЦИК или ЦИК шли в этом им навстречу.

Экономическая и политическая ситуация в 1928/29 г. значительно отличалась от ситуации, в которой проводилась предыдущая кампания. Кризис хлебозаготовок, начавшийся еще в конце 1927 г., проблемы с обеспечением городов продуктами и товарами обусловили принятие решений об административном нажиме на крестьян и нэпманов. Выборы 1928/29 г. проводились в обстановке действия чрезвычайных мер, «решительного наступления на кулака».

К перевыборной кампании 1928/29 г. отдельной брошюрой была издана инструкция о перевыборах, по объему в несколько раз превосходившая некомментированную инструкцию 1926 г. Инструкция, изданная к перевыборам советов в 1928/29 г., производит двойственное впечатление. С одной стороны, очень запутанной выглядит ключевая глава об определении круга «лишенцев». Комментарии к отдельным пунктам инструкции зачастую изменяли смысл этих пунктов. Другого трудно было ожидать, поскольку с конца 1927 г. социально-политическая ситуация в стране существенно изменилась, а относить к «лишенцам» «кулаков», торговцев, «бывших» власти продолжали по инструкции, принятой в других условиях. Попытка вносить сиюминутные изменения через пространные комментарии была объяснимой, но неэффективной. С другой стороны, в ряд глав, регулировавших технические вопросы (о составлении списков, порядке восстановления в правах, рассмотрения жалоб «лишенцев»), были внесены исправления.

Казалось, имея подробную инструкцию, ведомства и исполкомы не должны были испытывать никаких затруднений, тем более что инструкция 1926 г. действовала уже вторую избирательную кампанию. Но с началом избирательной кампании 1928/29 г. с мест и от ведомств во ВЦИК и ЦИК СССР продолжали поступать просьбы разъяснить, уточнить, а иногда и внести изменения в те или иные пункты. Как и в прошлую кампанию, наибольшее количество вопросов вызывали пункты о лишении избирательных прав за применение наемного труда и торговлю, а также «бывших» и священнослужителей. В основном это были незначительные вопросы, связанные с лишением избирательных прав небольших групп граждан, например членов и председателей бывших полковых судов и судов обществ офицеров96, бывших директоров отделений обществ попечительства в тюрьмах, бывших служащих речной полиции97, сборщиков утильсырья98, членов различных сект и приверженцев языческих верований99 или даже отдельных лиц. Трудно понять, чем было обусловлено появление многочисленных запросов, ведь пункты инструкции не претерпели изменений с 1926 г. Вероятнее всего, в этом проявлялось нежелание местных властей и ведомств брать на себя ответственность за то, что не все «классовые враги» оказывались «лишенцами».

В целом центральное руководство осталось довольно проведением выборной кампании 1928/29 г. Недовольство вызывали состояние учета «лишенцев» и возросший поток жалоб. Не случайно после подведения итогов избирательной кампании вновь активно начали обсуждаться проекты изменения инструкции, передачи учета адморганам – милиции.

Вопрос о необходимости постоянного учета «лишенцев» и о передаче этой работы адморганам возникал не раз. Особенно настойчиво НКВД пытался ввести это новшество накануне кампании 1928/29 г., но не добился соответствующего решения. В ходе кампании 1928/29 г. НКВД сообщал о неудовлетворительной постановке учета «лишенцев» на местах и отмечал «единодушное стремление местных работников о сосредоточении функций по учету лишенцев в адморганах»100. Справедливости ради отметим, что местные советские органы в основной массе действительно желали переложить эту тяжкую обязанность на адморганы, о чем неоднократно писали во ВЦИК101. В 1929 г. сразу после окончания избирательной кампании НКВД вернулся к вопросу об учете «лишенцев». В СНК РСФСР был направлен проект циркуляра «О порядке учета лиц, лишенных избирательных прав». В предварительном письме нарком внутренних дел в категорической форме требовал передачи ведения учета «лишенцев» административным органам102. Столь активная позиция наркомата была обусловлена, на наш взгляд, стремлением навести порядок в сфере учета «лишенцев», а также продемонстрировать свою политическую важность в момент острейшего противостояния с ОГПУ.

Хотя местные власти не возражали против возложения функции учета «лишенцев» на адморганы, а НКВД очень настойчиво добивался этого, ВЦИК и СНК тянули с принятием решения. Только 30 октября 1929 г. появился циркуляр Президиума ВЦИК, согласно которому ответственными за постоянный учет «лишенцев» становились административные органы103.

В начале 1930 г. руководство страны предприняло попытки навести «порядок» в лишении избирательных прав. Руководству ВЦИК и ЦИК давно были известны серьезные нарушения, допускавшиеся при лишении избирательного права и осуществлении связанных с ним дополнительных ограничений, но реальные меры по их устранению были приняты только весной 1930 г. Центральная избирательная комиссия СССР срочно разработала предложения для исправления сложившегося положения. Так, 1 марта 1930 г. А.С. Енукидзе (секретарь ЦИК СССР, одновременно секретарь фракции ВКП(б) Президиума ЦИК СССР) направил лично Сталину «Докладную записку по вопросу о лишенцах». Одновременно от имени фракции ВКП(б) Президиума ЦИК СССР в Политбюро ЦК ВКП(б) поступила «Докладная записка о лишении избирательных прав и о лишенцах» с проектом постановления Президиума ЦИК СССР по этому вопросу.

В «Докладной записке…», направленной Сталину, детально освещались положение «лишенцев», а также нарушения в сфере избирательного законодательства и дополнительные ограничения, которые сопутствовали лишению избирательных прав. В ней сообщалось о незаконном расширении круга «лишенцев» местными властями. По мнению автора записки, такое было возможно, в частности, потому что лишением избирательных прав руководили все (рабочие бригады, домоуправления), кроме избирательных комиссий, обязанных заниматься этим по закону. Енукидзе обвинял местные власти и ведомства в незаконном расширении списка дополнительных ограничений, связанных с лишением избирательных прав. Отлично зная ситуацию, он очень точно и ярко описал большинство ограничений для городских и сельских «лишенцев». В «Докладной записке…» предлагалось запретить местным властям произвольно расширительно толковать категории «лишенцев», а также «каким бы то ни было органам и общественным организациям, не предусмотренным в избирательной инструкции Президиума ЦИК СССР, включать граждан в списки лишенцев»104, вводить дополнительные ограничения для «лишенцев», кроме установленных законом, дать «лишенцам» возможность работать и восстанавливаться в избирательных правах.

В документе, направленном в Политбюро ЦК ВКП(б), кратко излагались проблемы, перечисленные в «Докладной записке…», но особо акцентировалось внимание на несоблюдении сроков рассмотрения жалоб и положении детей «лишенцев», выросших при советской власти. Последняя проблема, по мнению Енукидзе, требовала срочного разрешения, т. к. «по действующему избирательному законодательству лишаются все иждивенцы лишенцев, в т. ч. и дети, достигшие, например, сейчас избирательного возраста, и таким образом создается особый контингент лишенцев, как бы по наследственному признаку»105.

Несмотря на гуманность предложений, названные документы не были свободными от демагогии. Во всех бедах «лишенцев» и нарушениях избирательного законодательства обвинялись прежде всего местные власти. Однако вопрос о дополнительных ограничениях прав «лишенцев», например, был порожден ведомственными распоряжениями, о которых отлично знали и ЦИК, и ВЦИК.

Момент для «исправления ошибок» в сфере лишения избирательных прав был выбран исключительно удачно, по времени он практически совпал с появлением статьи Сталина «Головокружение от успехов», и в этом было отражение «борьбы» центральной власти за восстановление законности как при коллективизации, так и при лишении избирательных прав.

Предложения, содержавшиеся в проекте, представленном в Политбюро ЦК фракцией ВКП(б) Президиума ЦИК СССР, в целом были воплощены в постановлении ЦИК СССР от 22 марта 1930 г. об устранении нарушений избирательного законодательства в СССР106. В нем местным властям категорически запрещалось расширительно толковать категории «лишенцев», а также предписывалось руководствоваться исключительно избирательным законодательством СССР и союзных республик. Для рассмотрения заявлений и жалоб «лишенцев» всем инстанциям отводилось три месяца. Составлением списков могли заниматься только избирательные комиссии, а в сельской местности – только РИК. Постановление категорически запрещало вводить дополнительные ограничения прав «лишенцев»: выселение из квартир и городов, огульное лишение заборных книжек, медицинской помощи, права застройки, исключение детей из школ. Было запрещено распространять меры, направленные против «кулаков», на всех сельских «лишенцев».

10 апреля 1930 г. ВЦИК выпустил аналогичное постановление об устранении нарушений избирательного законодательства, отличавшееся от упомянутого выше более подробным разъяснением каждого пункта. Согласно этому документу, все исполкомы должны были создать специальные окружные и районные комиссии для скорейшего рассмотрения жалоб и заявлений «лишенцев», а также проверить правомерность включения граждан в списки «лишенцев». Эту работу предстояло завершить в двухмесячный срок. К 10 мая всем краевым, областным исполкомам, а также наркоматам и кооперативным центрам РСФСР надлежало представить «исчерпывающие доклады о мероприятиях, принятых ими во исполнение настоящего постановления»107. Как и можно было предположить, проверки в регионах выявили массу нарушений избирательного законодательства. Ни за два, ни за три месяца проверить списки «лишенцев», а главное, разобрать их жалобы и ходатайства на восстановление не удалось. Пересмотр дел и рассмотрение многочисленных жалоб продлились до начала новой избирательной кампании 1930/31 г. Проверявшие выявили нежелание местных властей, считавших вопрос о «лишенцах» не первостепенным по важности, исправлять свои ошибки. Большой объем работы пришлось выполнить сотрудникам Центральной комиссии при ВЦИК. Только до 1 мая 1930 г. на ее адрес поступило 20 400 жалоб, на конец июня было рассмотрено 8950 жалоб, было восстановлено 54,7 % «лишенцев», этот показатель в среднем по областям составлял 52,3 % и по краям – 59,9 %, в ряде территорий 66–74 % (данные на период рассмотрения дел областными, краевыми комиссиями)108.

Кампания по пересмотру списков и рассмотрению жалоб «лишенцев» позволила составить представление об истинном состоянии дел в сфере лишения избирательных прав. Чем бы ни руководствовалась центральная власть, начиная эту кампанию, демагогическими соображениями или благими пожеланиями – своей цели она в основном, как нам представляется, достигла: наиболее вопиющие нарушения были ликвидированы. Удалось также наладить постоянный учет и поставить «лишенцев» под жесткий контроль. Тем, кто находился на учете как «лишенец», было сложно скрыться самим либо утаить свое положение.

О необходимости изменения инструкции 1926 г., поскольку она явно не отражала реалий ситуации, стали говорить задолго до начала перевыборной кампании 1930/31 г. Инструкция о перевыборах в советы, утвержденная Президиумом ВЦИК 20 октября 1930 г., была достаточно лаконичной и кроме собственно статей включала лишь несколько наиболее существенных примечаний. В ней при составлении пунктов о найме труда, владении «промысловыми и промышленными предприятиями», сдаче внаем сельскохозяйственных машин, аренде земель и т. д. было учтено постановление СНК от 21 мая 1929 г. «О признаках кулацких хозяйств». Согласно постановлениям ЦИК СССР от 22 марта 1930 г. и ВЦИК от 10 апреля 1930 г., инструкция 1930 г. по-новому трактовала статус членов семей109. Были изменены и технические процедуры, связанные с лишением и восстановлением в правах. Ведение учета поручалось административным органам и избирательным комиссиям. Усложнялась процедура проверки документов при составлении списков административными органами. Вместе с тем была упрощена процедура рассмотрения жалоб – согласно инструкции 1930 г., жалоба могла рассматриваться только в одной инстанции, и если ходатай был удовлетворен решением, то дело не передавалось в вышестоящие избирательные комиссии110.

Выборы 1930/31 г. не вызвали серьезных нареканий со стороны центральных властей и привлекли внимание лишь ВЦИК111. После их завершения в основном рассматривались недостатки в работе по учету «лишенцев» и контролю их передвижения112. Казалось бы, проблемы, связанные с передачей функции по выявлению и учету «лишенцев» адмотделам НКВД, должны были отойти на второй план. Так бы, наверное, и случилось, но осенью 1930 г. в результате межведомственной борьбы между ОГПУ и НКВД республиканские НКВД были расформированы, а их обязанности оказались рассредоточены между различными наркоматами.

По постановлению ВЦИК от 8 июня 1931 г. ведение учета «лишенцев» вновь возлагалось в сельской местности – на сельские, в городах – на городские советы, в городах, имеющих районы, – на районные. Руководить учетом «лишенцев» должны были президиумы ЦИК автономных республик, краевых и областных исполнительных комитетов113. На практике контроль учета, а также рассмотрение жалоб «лишенцев» были возложены на орготделы край- и облисполкомов114. Эти новации негативно повлияли на состояние учета и делопроизводства. В сводках, поступивших во ВЦИК в 1931–1933 гг., сообщалось, что на местах вновь стали накапливаться «залежи» жалоб «лишенцев»115.

В первой половине 1930-х гг. для властей оставались актуальными две проблемы, связанные с «лишенцами»: их учет и восстановление в правах. 30 октября 1931 г. ВЦИК издал постановление «О запрещении государственным учреждениям и организациям требовать от граждан предоставления справок о наличии избирательных прав», в котором, с одной стороны, пресекалась практика центральных учреждений и местных органов власти «требовать с граждан предоставления соответствующих справок»116, с другой – предполагалось возбуждать уголовные дела в отношении лиц, «давших ложные сведения о наличии у них избирательных прав и пользующихся в связи с этим правами, им не принадлежащими»117.

К этому же периоду относятся документы, касающиеся восстановления в избирательных правах «кулаков», их детей и тылоополченцев. Постановлением Президиума ЦИК СССР от 3 июля 1931 г. определялись условия восстановления в избирательных правах «выселенных кулаков»118. Принятое 17 марта 1933 г. постановление ЦИК СССР разрешало досрочно восстанавливать в избирательных правах детей «кулаков», находившихся как в местах ссылки, так и вне их, и достигших совершеннолетия, при условии, что они занимались общественно полезным трудом и добросовестно работали119. Постановление ЦИК СССР от 27 мая 1934 г. определяло порядок восстановления в гражданских правах «кулаков»120.

Инструкция, утвержденная Президиумом ВЦИК 27 сентября 1934 г. перед выборами 1934/35 г., подводила итог изменений законодательства о «лишенцах». Она мало отличалась от инструкции 1930 г., коррективы коснулись терминологии и содержания главы о ведении учета «лишенцев». В инструкции 1930 г. отсутствовало понятие «кулак», но приводились основные экономические характеристики крестьянского хозяйства, владелец которого мог быть лишен избирательных прав. В инструкции 1934 г. все было названо своими именами: пункты инструкции 1930 г. о «земледельцах, скотоводах, имеющих промысловые и промышленные заведения с механическими двигателями»121, заменены пунктом о «кулаках», к которым уже применены дискриминационные меры, – «кулаки, выселенные за противосоветские и противоколхозные выступления из пределов сел и поселков, в которых они ранее проживали»122. Глава о ведении учета и составлении списков «лишенцев» была изменена в соответствии с решением о передаче функций учета Советам (сельским, городским или районным)123. В главе о порядке восстановления в избирательных правах были учтены постановления ЦИК СССР, вышедшие с 1931 по 1934 г.

Конституция СССР, принятая 5 декабря 1936 г., провозгласила полную победу социализма в стране и ликвидацию эксплуататорских классов. Согласно ст. 135, вводилось всеобщее избирательное право: «Все граждане, достигшие 18-ти лет, независимо от расовой и национальной принадлежности, вероисповедания, образовательного ценза и оседлости, социального происхождения, имущественного положения и прошлой деятельности, имеют право участвовать в выборах и быть избранными, за исключением умалишенных и лиц, осужденных судом с лишением избирательных прав»124. Почему лишение избирательных прав было отменено в 1936 г.? Отвечая на этот вопрос, современные исследователи обращают внимание на то, что эта мера выполнила свои функции – общество стало управляемым и подконтрольным. Как образно выразились В.И. Тихонов, В.С. Тяжельникова и И.Ф. Юшин, лишение избирательных прав являлось «инструментом преобразования советского общества», который стал ненужным, как только работа по преобразованию была завершена125. Лишение избирательных прав исчерпало себя и по другим причинам: оно являлось относительно мягкой дискриминационной мерой, применение которой не означало лишения человека свободы. К 1936 г. необходимость в подобного рода действиях отпала, поскольку государством были отработаны куда более жесткие репрессивные меры. Неслучайно, что в середине 1930-х гг. лишение избирательных прав как конституционная мера было отменено и начались широкомасштабные репрессии. С экономической точки зрения «лишенцы» ничего не приносили стране (в отличие от спецпереселенцев и заключенных). Однако можно ли сказать, что феномен «лишенчества» канул в лету в 1936 г. и власти забыли о бывших «лишенцах»? До середины 1950-х гг. анкеты, которые люди были обязаны заполнять при устройстве на работу, поступлении в вуз и т. д., содержали вопросы: «Были ли вы или ваши родители лишены избирательных прав, в каком году и по каким причинам? Были ли вы или ваши родители восстановлены в избирательных правах и в каком году?»126 Таким образом, даже прежний правовой статус человека играл важную роль в сталинском обществе и после отмены самого института «лишенчества» влиял на его судьбу.

Практика применения избирательного законодательства в отношении «лишенцев» в Западной Сибири с начала 1920-х гг. по 1936 г

В начале 1920-х гг. сибирские власти, согласно предписаниям сверху, издавали собственные инструкции, в которых учитывались местные особенности. В 1921 г. Сибревком выпустил «Временную инструкцию по выборам в советы». В ее главе об избирательном праве в оговоренный в Конституции 1918 г. список категорий граждан, которые должны были лишаться избирательных прав, дополнительно были включены: «д) комсостав Колчаковской милиции и все сотрудники Колчаковской контрразведки… з) состоящие менее года на службе в Советских учреждениях и в Красной армии, бывшие офицеры и чиновники Колчаковской армии, а также служащие и чиновники учреждений Колчаковского правительства»127. Это новшество оправдывалось условиями только что закончившейся Гражданской войны. Впрочем, уже в 1922 г. в циркуляре о проведении выборов «колчаковские» категории были исключены из списка подлежащих лишению избирательных прав128. В отличие от других регионов, власти которых весьма произвольно трактовали Конституцию и заметно расширяли круг лишаемых избирательных прав129, в Сибири особых нарушений не было. Процедурные вопросы, связанные с составлением и оглашением списков, восстановлением в правах, в местных инструкциях начала 1920-х гг. вообще не оговаривались.

По инструкциям 1922, 1924 и 1925 г. составление списков «лишенцев» возлагалось на членов сель-, вол- или горизбиркомов. Однако в Сибири этим занимались члены избирательных комиссий, как правило, в городах, да и то не во всех. В деревнях же вопрос о составе списков зачастую решался либо непосредственно на перевыборных собраниях, либо на общих сельских сходах. «Списки лишенных избирательного права повсеместно рассматривались на общих сельских собраниях, где таковые и составлялись по каждому сельсовету отдельно», – сообщал 12 ноября 1924 г. в своем докладе «о перевыборах сельсоветов и райисполкома в Анжеро-Судженском районе» секретарь райкома РКП(б) Муравник130. Типичное явление первой половины 1920-х гг. – отсутствие в отдельных селах категории «лишенцев»131.

В первой половине 1920-х гг. местные власти, не располагая подробными инструкциями и не имея опыта, по своему усмотрению определяли круг «лишенцев», не всегда в соответствии с официальными документами и Конституцией. Местные органы лишали избирательных прав «прибывших в деревню недавно», а также пожилых людей132. В сводках нередко встречаются сведения о причислении к «лишенцам» глухонемых, слепых, инвалидов, «замеченных в самогонокурении, а иногда и просто в пьянстве»133, приводятся также данные о сохранении прав тем, кому, согласно закону, они не должны были предоставляться134.

В целом же в этот период нарушения при лишении избирательных прав не носили массового характера. Это подтверждается, в частности, малочисленностью жалоб со стороны неправильно лишенных. Как отмечалось в отчете Славгородского уездного комитета РКП(б), за 1925 г. «количество жалоб, по сравнению с прошлой кампанией, значительно увеличилось, если в прошлый раз с города поступило одно заявление, а с уезда ни одного, то в эти перевыборы пришлось разбирать поступивших с города 14 и с уезда 17»135. Конечно, эти показатели несопоставимы с теми, которые станут характерными для будущего: в кампанию 1926/27 г. поток жалоб увеличится в десятки раз, а в 1928/29 г. – достигнет 1,5–2 тыс. на каждый округ.

В первой половине 1920-х гг. ввиду малочисленности самих «лишенцев» и поступавших от них заявлений о неправильном лишении жалобы разбирались практически сразу. Возможно, из-за отсутствия отработанных норм каждый избирком представлял себе процедуру восстановления в правах по-своему и поступал сообразно обстоятельствам. В 1925 г., когда в инструкции уже оговаривался порядок восстановления, в деревнях в нарушение норм продолжали восстанавливать в правах не после подачи заявления в избирком, а непосредственно на перевыборном собрании или сельском сходе136.

Отсутствие в начале 1920-х гг. пристального интереса самих граждан к лишению их избирательных прав объяснялось тем, что первоначально эта мера не подразумевала особых ограничений, помимо невозможности служить в Красной армии и принимать участие в выборах в советы. Кроме того, «лишенцы» не испытывали жесткого прессинга, поэтому сами и окружающие относились к подобному ограничению относительно спокойно. По крайней мере борьба за восстановление в правах не доходила до угроз, террористических актов по отношению к членам избиркомов, как это будет позже.

С появлением новой инструкции ВЦИК от 4 ноября 1926 г. вопросу лишения избирательных прав местные власти стали уделять значительно больше внимания. Их заботило прежде всего то, как толковать некоторые пункты инструкции. Наибольшее количество вопросов породило введение в круг категорий, которые лишались избирательных прав, бывших белых офицеров. Ранее, в 1925 г., возникал вопрос о лишении избирательных прав министров и товарищей министров в правительстве Колчака, занимавших ответственные должности при Сибревкоме. Но тогда речь шла всего о нескольких, хотя и ценных сотрудниках137. Инструкция 1926 г. ставила сибирские власти перед необходимостью лишать избирательных прав бывших белых офицеров, давно работавших в советском аппарате. На местах полагали, что поскольку бывшие белые офицеры и военные чиновники в связи с амнистией к десятой годовщине Октябрьской революции были сняты с особого учета ОГПУ, то они автоматически восстанавливались в правах138. Однако, как следовало из разъяснений ВЦИК, амнистия бывших белых офицеров не означала выведения их из круга «лишенцев»139. Более того, на просьбу Сибкрайисполкома о предоставлении избирательных прав бывшим белым офицерам, не служившим в Красной армии, но являющимся ценными работниками, ВЦИК ответил отказом, сославшись «на большие политические затруднения и осложнения в профсоюзах»140. Однако Сибкрайисполком проявил настойчивость в своем нежелании причислять к «лишенцам» бывших белых офицеров, а также увольнять их с работы и исключать из профсоюзов. Получив разъяснение, он подключил к решению вопроса Сибкрайком. Уже на следующий день секретарь Сибкрайкома С.И. Сырцов направил телеграмму в ЦК ВКП(б) на имя С.В. Косиора, в которой просил сделать исключение для 1608 бывших белых офицеров и военных чиновников белых армий, не служивших в Красной армии, но работавших «учителями, врачами, агрономами и другими активными работниками в советском аппарате», и указал, что их «огульное лишение избирательных прав нарушает нормальную работу аппарата Края»141. Решительное отстаивание своих сотрудников властями края возымело действие, и ЦК ВКП(б) дал указание ВЦИК разрешить в отдельных случаях предоставлять избирательные права бывшим белым офицерам, не служившим в Красной армии, при условии их лояльного отношения к советской власти, членства в профсоюзах и наличия пятилетнего трудового стажа142. Вероятно, особая заинтересованность краевых руководителей в положительном решении данного вопроса объясняется тем, что в Сибири, в отличие от многих других регионов, очень остро всегда стояли проблемы с квалифицированными специалистами. И найти быстро замену бывшим белым офицерам просто не представлялось возможным. В сохранении этих кадров были заинтересованы и сами руководители, и коллективы, писавшие об этом в многочисленных ходатайствах.

С принятием новой инструкции у избиркомов всех уровней возникали трудности в связи с определением круга «лишенцев». В первую очередь это касалось категорий крестьян, использующих наемный труд, и торговцев. Можно было изначально предположить, что с изменением инструкции ошибки при лишении будут допускать сельизбиркомы и горизбиркомы, но, к сожалению, их не избежали даже окризбиркомы. Как указывал 20 февраля 1927 г. в докладе о результатах обследования работ по подготовке перевыборов по Кузнецкому округу ответственный инструктор Сибкрайисполкома И. Хамармер, «в части лишения избирательных прав во всех округах дело обстоит не совсем благополучно. Кузнецкий окризбирком этой частью недостаточно твердо руководил, что видно хотя бы из того, что в своем постановлении от 24 января 1927 г. окризбирком признает, что для нее (комиссии) не ясны отдельные пункты инструкции по части лишения избирательных прав, и это рассылается в районы и райизбирком. Читая, что сам окризбирком не в состоянии хорошо разобраться в инструкции, усыпили свою внимательность к этому вопросу, мол, округ не знает кого лишать, ну, а мы люди маленькие, с нас и не спросится»143.

Что же в таком случае можно было ожидать от нижестоящих избиркомов? Нам остается только догадываться об истинных масштабах нарушений при лишении избирательных прав. Если окризбиркомы, которые были обязаны давать разъяснения нижестоящим избиркомам, разбирать на них жалобы и контролировать их деятельность, сами с трудом разбирались в инструкции, то что следовало ожидать от всех остальных? Не случайно на заседании Сибкрайизбиркома 14 февраля 1927 г. отмечалось, что «районные избирательные комиссии с трудом разбираются в 15–16 статьях [статьи об определении круга «лишенцев». – М. С.] инструкции ВЦИК»144. Председатели отдельных сельизбиркомов даже выражали несогласие с необходимостью лишать избирательных прав крестьян145.

Общая некомпетентность членов избиркомов всех уровней создавала массу проблем. Чтобы ориентироваться в постоянно изменяющемся избирательном законодательстве и знать все тонкости инструкций, были необходимы квалифицированные, образованные работники, но таковые имелись в основном лишь в ряде окризбиркомов и крайизбиркоме.

В кампанию 1926/27 г. сибирские власти впервые стали уделять серьезное внимание технической стороне выборов – составлению списков «лишенцев», разбору жалоб, ведению учета. При составлении списков избиркомы, как правило, не укладывались в срок и не могли собрать документальных подтверждений для лишения146.

Новой в эту кампанию для избиркомов была задача по ведению учета «лишенцев». Вышестоящие избиркомы и партийные органы отмечали недостатки в этой области, но никаких особых мер пока не предпринимали. Например, на заседании пленума Омского окружкома ВКП(б) 12 января 1927 г. отмечалось, что «учет лиц, лишенных избирательных прав в Омске, имеет бессистемный, случайный характер»147. Работники партаппарата недоумевали, как можно вести учет «лишенцев», если количество избирателей «имеет значительные расхождения в материалах ЦСУ, по сведениям Статбюро количество взрослого населения г. Омска – 70 923 чел., по сведениям городской избирательной комиссии – 47 111 чел., и по сведениям райизбиркомов – 43 726 чел.»148.

Важнейшей стороной деятельности избиркомов всех уровней, связанной с «лишенцами», был разбор жалоб на неправильное лишение и ходатайств о восстановлении в избирательных правах. В кампанию 1926/27 г. количество подаваемых жалоб резко возросло по сравнению с предыдущей. В среднем опротестовывали свое лишение около 20–25 % лишенных прав (имеется в виду подача заявлений в окризбиркомы)149. По данным из 15 округов, окризбиркомами было удовлетворено 2338 жалоб, доля восстановленных составила 10–63 %150. Что касается райизбиркомов, то по ним имеются только отрывочные сведения о количестве поданных жалоб. Проверявший работу райизбиркомов в Кузнецком округе И. Хамармер, в то время ответственный инструктор Сибкрайисполкома, в докладе от 20 февраля 1927 г. отмечал, что в разных районах было восстановлено от 28,3 до 39,3 %151.

Деятельность избиркомов по лишению избирательных прав в кампанию 1926/27 г. точно охарактеризована в обзоре Сибкрайкома ВКП(б) от 20 марта 1927 г. – «на местах существовала полная неразбериха»152. И с этим определением трудно не согласиться. Местные власти по сути оказались не готовы к реализации положений инструкции 1926 г. ни в определении круга «лишенцев», ни в техническом обеспечении этой работы.

Определение круга «лишенцев» создавало едва ли не главную проблему для избиркомов всех уровней при подготовке к проведению выборов в 1928/29 г. Хотя теперь инструктирование работников сель-, рай- и горизбиркомов вышестоящими избиркомами проводилось гораздо тщательнее, чем раньше, ошибок избежать не удавалось. Как и до этого, встречаются в равной мере ошибки и курьезные, и от непонимания инструкции и вполне сознательные нарушения153.

Особенностью перевыборной кампании 1928/29 г. стала настоящая охота за «недолишенными» «кулаками», открытая при выявлении «лишенцев». Если ранее в сводках примерно в равных долях была представлена информация о «недолишении» и «перелишении», то теперь преобладала информация о «нелишенных кулаках». Донесения акцентировали внимание на фактах «недолишения», об этом писали даже особые отчеты. Инструкторы СКИК, исходя из статистических данных, высчитали, что в Новосибирском, Бийском, Барнаульском, Омском, Рубцовском, Славгородском округах число лишенных избирательных прав «кулаков» не совпадает с количеством зажиточных хозяйств. В Новосибирском округе, по мнению функционеров, было «недовыявлено примерно 2000 кулаков»154, в Бийском округе «по приблизительным подсчетам недовыявлено, недолишено около 7000 кулаков»155.

В ходе рассматриваемой кампании ВЦИК и крайизбирком при лишении избирательных прав стали придавать большее значение составлению списков, учету «лишенцев» и разбору их жалоб. Включение в списки людей без необходимого документального подтверждения было массовым и основным нарушением. Как отмечалось в сводке Барнаульского окружкома от 26 декабря 1928 г., «особо распространенным явлением является лишение без документов, подтверждающих необходимость лишения права голоса того или иного гражданина, в одном из районов из числа лишенных (87 человек), только на 6 человек имеются соответствующие документы»156. Особенно много нарушений допускали сельизбиркомы. В сводке о перевыборах Сибкрайизбиркома от 9 февраля 1929 г. как типичный пример называлось «составление списков… путем опроса населения»157. Впрочем, и в городах ситуация была далека от нормальной. Там также часто лишали прав по «заявлениям граждан» (фактически по доносам соседей, сослуживцев, знакомых и т. д.). Но для городов главную проблему создавали организации, которые, будучи обязаны предоставлять необходимые документы, не спешили этого делать. Из окружных и краевых сводок следует, что организации либо вообще не подавали списки, либо задерживали их158.

В условиях неуклонного роста численности «лишенцев» и количества нарушений при лишении прав увеличивался и поток жалоб.

Упорство, с которым многие «лишенцы» боролись за свои права в кампанию 1928/29 г., объяснялось, в частности, тем, что условия их существования становились невыносимыми из-за дополнительного ограничения прав во всех социальных сферах. К тому времени стремление некоторых представителей власти урезать права «лишенцев» достигло своего апогея. Сибирское руководство пыталось даже несколько умерить пыл особо ретивых местных работников. Так, Сибкрайисполком распоряжением от 8 марта 1929 г. запретил исключать детей «лишенцев» из школ 1-й и 2-й ступеней и рекомендовал вернуть к учебе всех исключенных ранее, а «в отношении лиц, лишенных избирательных прав, и их детей, обучающихся в ВУЗах и техникумах, установить индивидуальный подход»159.

В ходе данной кампании, как и предыдущей, общекраевая статистика о поступлении и рассмотрении жалоб не велась. По данным Сибкрайизбиркома, за первую половину 1929 г. по 312 из 785 рассмотренных им жалоб было принято положительное решение. Среди заявителей преобладали представители «применявших наемный труд», но лишь 24 % из них были восстановлены в правах; за ними следовала группа бывших белых офицеров, из которых было восстановлено почти 60 %; наименьшая доля восстановленных приходилась на категорию «служащих религиозных культов» (всего 4 %)160. Окризбиркомы, стремясь занизить цифры, часто предоставляли недостоверную информацию о количестве поступивших жалоб, в них скапливалось много заявлений (от нескольких сотен в Омском до 1,5 тыс. в Ачинском), которые не рассматривались по нескольку месяцев161.

Проблемами, связанными с «лишенцами», власти целенаправленно занялись между избирательными кампаниями 1928/29 г. и 1930 г. Сибкрайадмотдел подробно объяснил всем нижестоящим административным отделам их обязанности, а также задачи и объем учета «лишенцев». При передаче делопроизводства из гор- и райсоветов в соответствующие административные органы выяснилось реальное положение с учетом и жалобами. По единодушному мнению представителей адморганов всех уровней, делопроизводство, касающееся «лишенцев», находилось в удручающем состоянии. Начальник Барнаульского окрадмотдела отмечал: «Фактически и дел-то никаких не существовало, а были официальные и неофициальные бумажки о лишении избирательных прав такого-то»162. Адморганы еще не успели принять каких-либо мер по улучшению ситуации с учетом, списками, жалобами, когда вышло постановление ЦИК от 22 марта 1930 г. Создание комиссий по пересмотру списков ускорило работу в этом направлении.

31 марта 1930 г. по решению Сибкрайисполкома была организована краевая комиссия «для быстрейшей проверки списков лиц, лишенных избирательных прав и рассмотрения жалоб на неправильное лишение прав»163. Тем же решением предписывалось не позднее 10 апреля 1930 г. создать аналогичные окружные, городские и районные комиссии. Всю работу в крае предполагалось завершить к 1 июня.

При пересмотре списков специально созданными комиссиями выяснилось, что значительная часть «лишенцев» отсутствует на месте. Городские и районные комиссии, столкнувшись с этой проблемой, не знали, что делать с этими «мертвыми душами». Председатель краевой комиссии по пересмотру списков «лишенцев» дал указание всем окрисполкомам «списки лиц, лишенных избирательных прав, но выехавших из пределов города и о которых никаких материалов кроме списка нет, пересмотру не подвергать. Выделить эти списки с той целью, что возможны случаи, когда отдельные из них могут выявиться»164. Комиссии обнаружили также отсутствие документов, являющихся основанием для лишения избирательных прав. В информационном отчете о выполнении директивы о полном пересмотре списков лиц, лишенных избирательных прав в Сибирском крае от 20 июня 1930 г., отмечалось, что в делах нет справок административных, налоговых, судебных органов, личные дела «лишенцев» в сельской местности зачастую представляют собой «только выписку из постановлений бедняцких собраний и заявления отдельных граждан, непроверенные сельсоветами»165.

Каковы были итоги работы комиссий по пересмотру списков и дел «лишенцев» и как ее оценивали вышестоящие органы власти? Комиссии по пересмотру списков и дел не уложились в отведенные им три месяца; сроки продлевались неоднократно, сначала до 15 июля, затем до 1 сентября 1930 г. Но и к сентябрю, к моменту реорганизации округов, работа была далека от завершения. Как сообщал 10 сентября 1930 г. начальник ЗСКАУ, «к моменту ликвидации округов в районах имеется большое количество нерассмотренных дел. Дела рассматриваются безобразно медленно, в работе допускается волокита, жалобщики своевременно не уведомляются о рассмотрении дела, крайне плохо поставлено оформление дел»166.

Сибкрайком дал невысокую оценку работе краевой комиссии по проверке списков «лишенцев» и отметил целый ряд серьезных недостатков. Однако в целом краевой комиссией было сделано очень много: с 1 апреля по 20 сентября 1930 г. она рассмотрела 4333 жалобы, по ним 29 % «лишенцев» были восстановлены в правах. Нерассмотренными остались 8774 жалобы167.

Объем проделанной работы районными комиссиями по пересмотру списков и жалоб «лишенцев» оказался весьма значительным. По сведениям инструкторов ЦИК СССР, проверявших работу комиссий по пересмотру списков «лишенцев», на 1 июля «райкомиссиями было рассмотрено 61 755 лишенцев, из них исключено из списков 15 414 лишенцев, или 24,9 % от общего числа рассмотренных, городскими комиссиями рассмотрено 10 413 лишенцев, исключено из списков – восстановлено 4089, или 39,3 %»168.

Результаты проверки в некоторых городах и районах стали откровением даже для краевого руководства. Например, выяснилось, что из 5057 «лишенцев», значившихся по списку Новосибирска, «2715 человек не проживают в городе и местожительство неизвестно; 617 человек – восстановлено; 343 человека – оказались одни и те же лица занесенными в списки по несколько раз и выявлено неправильностей в порядке нумерации списков; осталось реально в списках лишенцев – 1382 человека»169.

К началу выборной кампании 1930 г. комиссии по пересмотру списков «лишенцев» закончили работу. Они рассмотрели огромное количество списков, жалоб, заявлений и тем самым помогли избирательным комиссиям. Главной особенностью этой кампании явилось то, что она совпала с началом широкомасштабной акции по «раскулачиванию» крестьян.

В кампанию 1930 г. после многочисленных проверок и работы комиссий по пересмотру списков лиц, лишенных избирательных прав, у избиркомов не должны были возникать проблемы, связанные с «лишенцами». В городах составлением списков занимались горадмотделы, и дела обстояли неплохо и со сроками составления, и с документальным обоснованием лишения. Горадмотделы весь 1930 г. вели тщательную проверку и к началу выборной кампании опубликовали списки. В деревне положение с составлением списков было гораздо сложнее. Как отмечается в докладной записке инструктора ЗСКИК от 28 ноября 1930 г., сельсоветы с опаской приступали к составлению списков «лишенцев» и направляли в райадмотделы старые списки (т. е. списки, проверенные комиссией)170. Но от сельизбиркомов требовали, чтобы они выявляли новых «лишенцев». Райкомы ВКП(б) возмущались, что «РАО предлагают при пересмотре дел лишенцев считать лишенцами тех, на кого достаточно документов… поэтому сельизбиркомы вместо организации работы по выявлению новых эксплуататоров сели за подбор материалов на тех, кто уже сосланы или распроданы»171. Райадмотделы и райизбиркомы, в свою очередь, недоумевали и с трудом понимали «требования момента». Найти новых «лишенцев» было трудно, т. к. всех, кого можно было отнести к ним, уже выявили и лишили прав еще в начале 1930 г., а позже часть из них восстановили. Чтобы выйти из трудного положения, сель- и райизбиркомы включали в списки крестьян, уже восстановленных в правах краевыми или окружными комиссиями, считая, что в их отношении было принято неправильное решение172.

В 1931 г. ведение учета «лишенцев» вновь передавалось сельсоветам в сельской местности, райсоветам в городах, имевших районы, и горсоветам в городах, не имевших их. Руководство по учету в Западной Сибири возлагалось на Президиум ЗСКИК. На практике контроль ведения учета, а также рассмотрение жалоб лиц, лишенных избирательных прав, осуществлял орготдел крайисполкома. Ведение учета в 1930-е гг. стало более упорядоченным (по крайней мере, в городах), чем в 1920-е гг.

Перевыборная кампания 1934 г. проходила в условиях дефицита информации о ее ходе. Ранее в вышестоящие комиссии каждая окружная, районная, городская комиссия направляла подробные отчеты, а проверяющие инструкторы, уполномоченные – докладные записки. Крайисполком отмечал: «…чтобы судить достоверно о ситуации[,] информации с мест недостаточно»173. Сложившееся положение, как нам представляется, было результатом потери интереса власти к проблемам «лишенцев».

Следует признать, что эта кампания 1934 г., последняя перед ликвидацией самого института «лишенчества», прошла без особых нарушений в сфере лишения избирательных прав. Возникали лишь отдельные проблемы с определением круга «лишенцев», рассмотрением жалоб и заявлений от них. Власть, имея 15-летний опыт, смогла наладить систему выявления лиц, подлежащих лишению избирательных прав, и их учет. Можно считать, что кампания 1934 г. завершила оформление практики лишения различных групп населения избирательных прав.

По завершении выборной кампании 1934 г. единственной проблемой, связанной с «лишенцами», оставалось содержание в порядке делопроизводства по ним. Как и ранее, ситуация была непростая. Крайисполком пытался навести соответствующий порядок. Была создана даже специальная картотека по прохождению дел через краевую комиссию. Постановлением ЗСКИК от 20 января 1935 г. орготдел последнего обязан был к «1 января 1936 г. тщательно проверить картотеку по прохождению дел, установив окончательную задолженность РИК и горсоветов как по жалобам, направленным на непосредственное их рассмотрение, так и по делам, запрошенным для рассмотрения в крайисполкоме»174.

Орготдел крайисполкома, в свою очередь, дал указания райисполкомам и горсоветам привести делопроизводство в порядок. Отмечалось, что некоторые решения по ходатайствам горсоветами и РИК приняты неверно (в 1934 г. крайисполкомом было отменено 24 % решений, в 1935 г. – 16 %)175.

Судя по тому, что в 1936 г. выходили абсолютно аналогичные распоряжения орготдела ЗСКИК, ситуация в этом секторе делопроизводства в лучшую сторону не изменилась. Современные историки могут судить об этом и по состоянию хранящихся в архиве самих личных дел «лишенцев». До конца существования института «лишенчества» не был наведен порядок в делопроизводстве «лишенцев» и работе по рассмотрению жалоб. В 1936 г., как и ранее, фиксировались факты, когда ходатайства лежали без движения по нескольку лет176.

Численность, состав и структура «лишенцев»

Данные о численности «лишенцев» публиковались в официальных сборниках с материалами перевыборных кампаний. Однако это не означало, что статистика была достоверной. В начале 1920-х гг.

«лишенцам» не уделяли пристального внимания по причине незаинтересованности в этом властей, и сведения собирались выборочно, для иллюстрации общих тенденций. Данные о трех избирательных кампаниях (1925, 1926/27 и 1928/29 г.) считаются наиболее полными и относительно достоверными, в сборниках о выборах в советы приводились и сведения по «лишенцам» отдельных категорий и регионов. В этот период властям было важно знать подлинную численность «лишенцев», но поскольку те скрывались, а избирательные комиссии вели списки крайне небрежно (в них не включались вновь лишенные и не исключались восстановленные в избирательных правах), в полной достоверности официальной информации приходится сомневаться. В 1930-е гг. власти сознательно начали фальсифицировать данные о подлинной численности «лишенцев».

В начале 1920-х гг. публичная избирательная статистика практически не уделяла «лишенцам» внимания. В сводках о выборах содержались какие угодно сведения (о депутатах, участии в выборах населения, съездах и т. п.), но только не об интересующей нас категории. Не было разработано единых статистических форм по учету категорий «лишенцев», и данные о численности в архивных и опубликованных материалах значительно разнятся. Согласно официальной статистике, доля «лишенцев» в сельской местности составила в 1922 г. 1,4 %, в 1923 г. – 1,3 % (около 7 % в городах). В 1924 г. в РСФСР не имело избирательных прав 843 217 чел. Среди них преобладали торговцы, предприниматели и лица, живущие на нетрудовой доход, – 76,9 % в городах и 37,6 % в сельской местности. За ними следовали лишенные прав по политическим мотивам – 11,7 и 30,1 % соответственно. Духовенство составляло 5,2 % в городах и 20,5 % в сельской местности. На категории лишенных по суду и душевнобольных 4,7 % приходилось в городах, в сельской местности – 9,4 %177.

Впервые подробная статистика по «лишенцам» в целом и их отдельным категориям по всем регионам и стране появилась лишь в ходе кампании 1925/26 г. В эту кампанию в СССР насчитывалось 1 млн 40 тыс. «лишенцев» (1,63 % от числа избирателей). Самую многочисленную категорию по-прежнему составляли «торговцы и посредники» (43,3 %); доля «живущих на нетрудовые доходы» достигала 14 %, лишенных за применение наемного труда – 3,8 %, духовенства – более 15 %; лишенных по политическим мотивам – 9 %. Введенная в 1925 г. категория членов семей «лишенцев» пока была немногочисленной – 6,5 % от общей численности178. В сельской местности удельный вес «лишенцев» равнялся 1,18 %, тогда как в городах – 5,1 %179. По РСФСР показатели были чуть ниже общесоюзных: 1,0 % в деревне и 4,8 % в городах, или в целом 700 621 чел.; пропорции по категориям в целом совпадали с общесоюзными180. В Сибирском крае лишенными избирательных прав оказались 32 931 чел. (0,9 % от взрослого населения), при этом на селе лишили прав всего 0,52 %, а в городах – 3,5 %; эти показатели оказались существенно ниже, чем в РСФСР и СССР. Пропорции по категориям не отличались от общероссийских181.

Итоги выборов 1926/27 г. и по стране, и по РСФСР продемонстрировали значительное увеличение численности «лишенцев». Если в городах РСФСР в 1925 г. было лишено избирательных прав 4,8 %, то в 1927 г. – 6,9 % (590 тыс. чел.), в сельской местности доля «лишенцев» возросла соответственно с 1,0 до 3,3 % (1 млн 390 тыс. чел.)182. Общая же численность «лишенцев» по стране достигла 3 млн чел., тогда как в предыдущую кампанию она составляла 1 млн 40 тыс. чел.183 Динамика отчетливо прослеживается в численности всех, без исключения, категорий. Наиболее заметно увеличилась категория членов семей «лишенцев», в РСФСР в деревнях ее доля составляла 39,5 %, а в городе – 32,9 % от всех «лишенцев». В городах самой многочисленной продолжала оставаться категория «торговцев и посредников» – 43,6 %184. В Сибирском крае численность «лишенцев» выросла более значительно, чем в среднем по стране, – с 32 тыс. до 141 тыс. чел., или в 4 раза; среди взрослого населения доля этой группы достигала 3,48 %. Пропорции категорий в регионе и стране в целом совпадали, исключение составляла категория бывших белых офицеров и полицейских – в стране она равнялась 6,5 %, в Сибири – 9,5 %, при этом в городах достигала 17,5 %185.

В 1928 г. общая численность «лишенцев» в стране увеличилась с 3 млн 38 тыс. до 3 млн 716 тыс., или на 22 %. В городах их доля возросла на 17 %, в сельской местности – на 24 %186. В РСФСР «лишенцев» стало почти на 500 тыс. чел. больше (по сравнению с 1927 г.), всего их насчитывалось 2 млн 433 тыс.187 В Сибирском крае численность «лишенцев» возросла более значительно, чем в целом по стране, – со 141 тыс. до 218 тыс. чел., или на 54,5 %188. Самой многочисленной в стране оставалась категория членов семей «лишенцев»: в городах – 35 %, в деревне – 49,1 %, в сибирской деревне доля членов семей составляла 55,9 % и превышала общероссийские показатели. Остальные категории увеличились в абсолютном выражении, но соотношение между ними не изменилось189. Значительный рост численности «лишенцев» в кампанию 1928/29 г. происходил в условиях действия прежней инструкции и, следовательно, относительной стабильности круга категорий, подлежащих лишению избирательных прав. И хотя изменения в инструкции в сторону расширительного толкования пунктов все-таки произошли, увеличение численности «лишенцев» объясняется большей тщательностью в выявлении «лишенцев» местными властями.

Итоги выборов кампании 1930/31 г. выявили снижение численности «лишенцев». В 1931 г. в РСФСР официально значилось 1 млн 842 тыс. лиц, лишенных избирательных прав (меньше по сравнению с предыдущей кампанией более чем на 500 тыс.)190. По официальной статистике, численность «лишенцев» значительно сократилась как в городах, так и в сельской местности. Если в сельской местности доля «лишенцев» за 1929–1931 гг. снизилась с 3,9 до 3,5 %, то в городах – с 7,2 до 4,6 %191. Столь резкое уменьшение показателей официально объяснялось как «следствие проведенных работ на местах в 1930 г. комиссиями по пересмотру списков лишенных избирательных прав, исключивших значительное количество лиц, неправильно включенных в списки лишенцев местными органами»192. В сельской местности численность лишенных за применение наемного труда увеличилась в 2 раза (с 10,5 до 20,1 %); доля членов семей понизилась всего на 5 % (с 49,1 до 44,5 %); в городах на 10 % сократилась численность категории членов семей (с 35 % в 1929 г. до 25 % в 1931 г.) и на 6 % выросла доля осужденных. Все остальные категории изменились не столь существенно – в пределах 2–3 %193. Подчеркнем, что это данные официальной статистики. Однако насколько они достоверны? Допустим, что в городах во время проведения мероприятий, связанных с ликвидацией нарушений в сфере лишения избирательных прав, численность могла сократиться за счет неправильно лишенных (в ряде городов они составляли около трети), которые были восстановлены в правах, а также детей «лишенцев». Но трудно даже предположить, каковы могли быть источники уменьшения численности «лишенцев» во время проводившегося «раскулачивания» и высылок «кулаков» в сельской местности. По официальным данным, численность «лишенцев» в деревне в рассматриваемый период сократилась на 330 тыс. Это вызывает недоумение и сомнение в достоверности сведений. Хотелось бы обратить внимание на то, что ранее в статистических сборниках по итогам выборных кампаний в главе о «лишенцах» приводились сведения (в процентном и абсолютном выражениях) по республике в целом и отдельным категориям, а также таблицы по отдельным регионам, городам. В сборнике за 1930/31 г. опубликованы лишь сведения о «лишенцах» по всей республике, данные по отдельным регионам и городам отсутствуют. Кроме того, категории охарактеризованы относительными показателями. И это при том, что все остальные сведения, касающиеся депутатов, участия избирателей и т. д., в целом и по отдельным территориям приведены в абсолютном выражении. Все это наводит на мысль о фальсификации сведений о численности «лишенцев». Впрочем, подтверждение тому, что данные о численности «лишенцев» не очень «точные», можно найти и в статье секретаря Всероссийского Центризбиркома П. Зайцева, в которой подводились итоги избирательной кампании 1930/31 г. Понижение доли «лишенцев» автор объяснял тем, что «часть лишенцев (раскулаченные и высланные кулаки) не нашла отражения в статистике»194.

По официальной статистике, к 1934 г. численность «лишенцев» значительно сократилась по сравнению с 1930 г. По СССР их доля в городах составила 2,1 %, в сельской местности – 2,6 %, по РСФСР – 1,9 и 2,6 % соответственно195. В статье председателя Всероссийского Центризбиркома, посвященной итогам выборов, приводились общие данные о «лишенцах» и официальная трактовка причин сокращения этой группы – «в связи с огромным ростом и укреплением социализма в стране из года в год резко снижается общее число эксплуататорских элементов, лишаемых советской конституцией избирательных прав»196. Говорилось также, что уменьшение численности произошло за счет восстановления в правах детей «лишенцев», «за счет бывших полицейских и других элементов в связи с их естественной убылью» и тех «лишенцев», которые воспользовались правом, данным им советским государством, – своим честным трудом обрели право стать полноценными гражданами (в качестве примера называли «тылоополченцев, работающих на крупных стройках»)197.

Однако вызывает сомнение и сам факт снижения численности «лишенцев», и показатель – 2,5 % (доля «лишенцев» по стране). Почему-то итоговые документы выборов 1934/35 г. зафиксировали лишь относительные, а не абсолютные цифры с распределением по категориям. Информация о значительном сокращении численности «лишенцев» в первой половине 1930-х гг. представляется недостоверной, особенно если иметь в виду масштабы «раскулачивания» и репрессий – жертвы этих процессов автоматически должны были попасть в число «лишенцев». Исходя из данных о «лишенцах» и зная общую численность взрослого населения страны или любого региона, нетрудно подсчитать численность «лишенцев». В 1950-е гг. она была названа: «В 1935 г. число лиц, лишенных избирательных прав, составляло 2,5 % от общего числа взрослого населения, т. е. немногим больше двух миллионов человек»198. Получается, что власти сообщали «чистую правду» о том, что численность «лишенцев» резко сокращалась (в 1934 г. «лишенцев» в стране было на 1 млн меньше, чем в 1927 г.). Однако отметим любопытную особенность этой статистики, на которой акцентировали внимание и в 1930 г.: сведения о «лишенцах» приводились только в процентах и по стране в целом. Вместе с тем, судя по разрозненным архивным данным, в отдельных городах и районах численность «лишенцев» далеко не везде сокращалась, напротив, в течение 1930-х гг. она оставалась стабильной. Например, в таких сибирских городах, как Анжеро-Судженск, Тюкалинск, Омск, Новосибирск, в 1934 г. по сравнению с 1931 г. этот показатель в абсолютном выражении почти не изменился (в Новосибирске он даже вырос), но его удельный вес в численности взрослого населения городов сократился199. В ряде городов, рабочих поселков, а также Москве, Ленинграде численность «лишенцев» действительно снизилась200.

Мы полагаем, что в первой половине 1930-х гг. сведения о реальной численности «лишенцев» в стране были фальсифицированы. В пользу этой версии свидетельствуют косвенные данные: в 1934–1935 гг. в стране насчитывалось не менее 1,5–2 млн спецпереселенцев и заключенных201. При этом их совокупная численность постепенно увеличивалась. Поскольку представители названных категорий входили в число лиц, лишенных избирательных прав, то общая численность «лишенцев» должна увеличиваться тоже. Спецпереселенцы и заключенные были вообще исключены из официальной статистики «лишенцев», властями учитывались лишь те из них, кто «оставался на воле». К сожалению, в архивах нам не удалось найти сведений о численности «лишенцев» в декабре 1936 г., на момент ликвидации самого института «лишенчества», а также восстановленных к этому времени. Но совершенно очевидно, что официальная статистика не имеет ничего общего с реальными данными о «лишенцах» 1930-х гг., которые остаются для нас неизвестными.

Источники формирования, демографические, социальные и культурные характеристики «лишенцев»

Изучение сибирских городских «лишенцев» проводилось на материале г. Новосибирска. В 1925–1930 гг. Новосибирск являлся центром Сибирского края и Новосибирского округа, а в 1930–1937 гг. – центром Западно-Сибирского края и Новосибирского района. В 1920–1930-е гг. это был типичный крупный сибирский город. Поэтому на основе анализа данных, касающихся новосибирских «лишенцев», можно создать модель, которая поможет изучению этой группы в других крупных сибирских городах.

Исследование сельских «лишенцев» проводилось на примере трех районов Новосибирской области – Кочковского, Мошковского и Черепановского. В 1925–1930 гг. они входили в состав двух округов – Новосибирского (Мошковский и Черепановский районы) и Каменского (Кочковский р-н).

Тенденции изменения численности лишенных избирательных прав, типичные для сельской местности страны, республики и Сибирского края, получили полное отражение в рассматриваемых Новосибирском и Каменском округах. В 1926/27 г. в Новосибирском округе насчитывалось 9010 «лишенцев» (3 % от взрослого населения округа), в Каменском – 6469 (3,2 % от взрослого населения округа), в Сибирском крае – 102 489 (2,9 % от взрослого населения края)202. В 1929 г. численность «лишенцев» в этих округах значительно выросла и составила в Новосибирском округе – 14 226 чел. (4,2 % от взрослого населения), в Каменском – 7685 (4 %), в Сибирском крае – 165 866 (4,4 %)203. Достоверные сведения о численности лишенных избирательных прав в кампанию 1930/31 г. и в 1934 г. отсутствуют, официальная статистика показывала уменьшение относительных показателей в 1931 г. до 3,5 %204, в 1934 г. – до 2,6 %205.

Изучение «лишенцев» г. Новосибирска и Новосибирской обл. базировалось на документах личных дел 1412 городских и 716 сельских «лишенцев». Была осуществлена районированная серийная случайная 20 %-ная выборка личных дел сельских «лишенцев» Кочковского, Мошковского и Черепановского районов. Таблицы 1–17 и Приложения составлены на основе электронной базы данных, полученных путем обработки указанного массива личных дел городских и сельских «лишенцев». Оговоримся, что личные дела заводились только на «лишенцев», которые подавали жалобы на неправильное лишение избирательных прав или ходатайствовали о восстановлении в правах. Данное обстоятельство очень существенно, поскольку жалобы и ходатайства подавали «лишенцы», имевшие определенные шансы на восстановление.

Доля женщин среди городских «лишенцев» составляла менее одной пятой части (17,8 %). Во второй половине 1920-х гг. она была просто мизерной: из 349 чел., подававших апелляции на восстановление в избирательных правах в 1926–1929 гг., женщины составляли лишь 5 %. В первой половине 1930-х гг. удельный вес заявительниц женского пола увеличился до 22 %. Это объясняется в первую очередь тем, что с выходом постановления ЦИК СССР от 22 марта 1930 г. женщины получали реальный шанс на индивидуальное восстановление206, тогда как ранее они восстанавливались лишь в случае удачной апелляции глав семей. Большинство горожанок (64 %) были причислены к «лишенцам» не за собственные деяния, а как члены семей «лишенцев». Основанием для лишения избирательных прав женщин считалось занятие торговлей (32,5 %). За эксплуатацию наемного труда 2 % представительниц женского пола были лишены избирательных прав и 1,5 % оказались административно-ссыльными.

Среди сельских «лишенцев» доля женщин была существенно ниже, чем среди городских, и составляла лишь 7 % от общей численности изучаемой группы. Как и среди городских «лишенцев», женщины-сельчанки лишались избирательных прав в основном как члены семей (73 %). Это были матери, жены, дочери, снохи глав семей, которые по разным причинам подавали заявления на восстановление в правах отдельно от мужчин. «За эксплуатацию наемного труда», т. е. как «кулаки», оказались лишенными избирательных прав 10 % женщин. В отличие от горожанок женщины в сельской местности редко лишались избирательных прав за занятие торговлей (4 %, как правило, торговля велась совместно с мужем). Даже сдача жилья внаем (нетрудовые доходы) являлась более распространенным мотивом для лишения прав женщин-сельчанок (8 %). Как «священнослужители» были лишены прав 4 % женщин – бывшие монахини, вернувшиеся в 1920-е гг. на свое прежнее место жительства. В двух категориях «лишенцев» – «бывших» и владельцев сельскохозяйственных «предприятий» – женщины отсутствовали.

По возрасту женщины, лишенные избирательных прав как в городе, так и в деревне, были в среднем моложе мужчин-«лишенцев», поскольку являлись их женами, дочерьми, снохами. В 1930 г. около трети женщин, лишенных избирательных прав, были моложе 30 лет. Однако по уровню грамотности женщины-«лишенки» в городе и деревне значительно уступали мужчинам. Так, среди горожанок, лишенных избирательных прав, доля неграмотных достигала 40 % (среди мужчин – лишь 10 %), малограмотных или имевших начальное образование – 45, среднее – 10, среднеспециальное и высшее – 3 %. Среди сельских жительниц-«лишенок» неграмотных было 64,5 % (мужчин в 3 раза меньше – 19 %), малограмотных – 19, с начальным образованием – 12, со средним и среднеспециальным – 3 %. То, что образовательный уровень у женщин в изучаемой группе был невысоким, отражало реалии того времени. Так, согласно данным Всесоюзной переписи 1926 г., в городских поселениях Новосибирского округа неграмотные женщины составляли 40,2 %207, в сельских поселениях – 81,7 %, т. е. даже больше, чем в изучаемой группе208. Представительницы молодого поколения, лишенные избирательных прав, и в городе, и в деревне были более образованными, чем их матери. Дочери городских «лишенцев», получив среднее образование, старались устроиться на работу в советские учреждения или на предприятия. Дочери «кулаков», приехавшие из сельской местности, имели начальное образование, что позволило им устроиться на предприятия.

Занятия большинства женщин рассматриваемой группы как в городе, так и в деревне, были традиционными – ведение домашнего хозяйства и воспитание детей, участие в полевых работах (для сельчанок). В начале 1920-х гг. в связи с тяжелым материальным положением семьи горожанкам пришлось заняться торговлей, как правило, мелкой или мельчайшей, по патентам первого разряда или беспатентной, торговали преимущественно продуктами и старыми вещами. Были случаи, когда женщины, организовав мелкую торговлю, со временем расширяли дело и обзаводились лавками и магазинами. Деревенские жительницы, в отличие от горожанок, самостоятельной деятельностью (например, торговлей) почти не занимались. Дочери «кулаков» после лишения избирательных прав и высылки родителей старались всеми возможными способами устроиться в городе в качестве прислуги, нянь, рабочих на заводах; практически никто из них позже не остался жить в той же деревне.

Сельские и городские «лишенцы» различались по возрастной структуре: среди первых выше доля старших возрастных групп (старше 50 лет) – 26,6 % против 19 %, а доля молодых людей до 30 лет, напротив, ниже – 17,2 % против 21 % (табл. 1). Это свидетельствовало не о том, что в деревне членов семей лишали избирательных прав меньше, а о том, что дети «лишенцев»-сельчан реже подавали заявления о своем персональном восстановлении в правах – ждали, когда восстановят главу семьи. В городе, напротив, обычным явлением была подача заявлений детей о восстановлении в избирательных правах отдельно от своих родителей. В этом смысле в сельской местности сохранялась и соблюдалась определенная патриархальность.

Среди «лишенцев» Новосибирска и сельских районов Новосибирской области преобладали люди наиболее социально активных возрастов – 1881–1900 гг. рождения (те, кому в 1930 г. было от 31 до 50 лет, они составляли соответственно 56,1 и 60 %). На эту тенденцию впервые обратил внимание А.И. Добкин. Изучая списки «лишенцев» Ленинграда и Свердловска за 1927 и 1929 гг., он отметил, что «родившиеся в 1874–1889 годы составляют по 40 % в каждом из списков, что вдвое превышает долю этих возрастов среди взрослого населения указанных городов. Удельный вес родившихся в 1890-е годы среди лишенцев в полтора раза выше, чем среди всего взрослого населения»209. Аналогичное исследование, проведенное нами по материалам Новосибирска, выявило совпадение доли людей старше 55 лет среди «лишенцев» и всего взрослого населения города. Удельный вес родившихся в 1876–1895 гг. (от 55 до 35 лет) среди «лишенцев» был в 1,4–1,6 раза (в разных группах) выше, чем среди взрослых горожан. Представителей молодежи (от 18 до 30 лет), напротив, среди лишенных избирательных прав насчитывалось в 2–3 раза меньше, чем среди городских жителей210. Таким образом, тенденция, выявленная А.И. Добкиным по данным, относящимся к Свердловску и Ленинграду, подтверждается и на материалах Новосибирска.

Таблица 1

Возрастная структура сельских и городских «лишенцев» (в %)


Причины преобладания среднего поколения среди городских «лишенцев» А.И. Добкин объясняет тем, что «социально и профессионально сложившимся людям было сложнее вписаться в новую жизнь и разорвать связи со своей семьей и средой, чем представителям более молодых поколений»211. С этим утверждением можно согласиться, поскольку молодое поколение хорошо понимало, какие занятия перспективны при новой власти, и старалось выбрать именно их. Кроме того, у молодых людей, выросших уже при советской власти, не могло быть тех «прегрешений», которые были у людей старше 30 лет, они не служили в белых армиях, полиции, не владели торговыми заведениями и т. п. Представители молодого поколения оказывались лишенными прав чаще по «наследственному признаку», а не за собственную деятельность.

Аналогичная ситуация складывалась и в сельской местности. При сравнении с данными Всесоюзной переписи 1926 г. выясняется, что удельный вес людей средних возрастов среди взрослого сельского населения (старше 18 лет) был значительно ниже, чем среди представителей изучаемой группы «лишенцев». При этом особенно выделяется группа 40–50-летних: среди взрослого населения она составляла 16,72 %, а среди «лишенцев» – 32,3 %, т. е. почти в 2 раза больше. Среди «лишенцев»-сельчан и всего взрослого сельского населения почти одинаковые доли имели 30–40 и 55–60-летние. Лиц до 30 лет в группе сельских «лишенцев» было в 2 раза меньше, чем среди взрослого населения212. Подобное соотношение возрастных групп – не случайность. Причина преобладания среди сельских «лишенцев» лиц 1881–1890 гг. рождения очевидна: именно они являлись главами хозяйств и в 40–50 лет имели выросших детей в качестве работников и достаточный опыт для ведения хозяйства, могли расширять посев, увеличивать размеры хозяйства.

Таким образом, в городе и деревне в равной мере лишенными избирательных прав в первую очередь оказались люди, находившиеся на пике социальной и хозяйственной активности. Их власть сознательно старалась исключить из жизни общества.

Городские «лишенцы», как правило, указывали в анкетах место своего рождения. Сельские «лишенцы», в отличие от городских, могли не давать подобную информацию, поэтому в 23 % случаев неизвестно, были они коренными сибиряками или приехали из других регионов.

Большинство в исследуемой группе «лишенцев» Новосибирска и сельских районов составляли неместные уроженцы. Достоверно известно, что лишь 29 % городских и 37 % сельских «лишенцев» родилось в Западной Сибири. Коренные жители ни в одной из категорий не доминировали, кроме категории «членов семей» (44 % – в городе и 82 % – в сельской местности).

Среди сельских и городских «лишенцев» больше всего было выходцев из Европейской России. В группе горожан прибывшие из Волго-Вятского региона составляли 11 %, Уральского – 9,5, Поволжского – 9, Центрального – 9, Белорусского – 7 %, а в группе сельских «лишенцев» доля уроженцев Урала не превышала 1,5 %, а Поволжья – 4 %. Лидировали выходцы из Центрального (8,5 %) и Центрально-Черноземного (8 %) регионов. Среди сельских «лишенцев» достаточно много было родившихся на Украине и в Белоруссии, в частности, удельный вес мигрантов из Донецко-Приднепровского региона составил 6 %, из Юго-Западного – 5 и Белорусского – 4 %. Сибирские демографы отмечают традиционно значительную роль в формировании сельского населения Сибири аграрных переселенцев из европейской части России и Украины, Белоруссии213. Среди горожан-«лишенцев» были представители и других регионов России (или регионов бывшей Российской империи) – Закавказского, Северо-Кавказского, Прибалтийского, Привиленского – от 0,5 до 2,5 %. Среди новосибирских «лишенцев» встречались даже бывшие подданные иностранных государств – Австро-Венгрии, Германской империи, Китая. В группе сельских «лишенцев» уроженцы удаленных регионов не выявлены.

Большинство крестьян, причисленных позже к «кулакам», владельцам «сельскохозяйственных предприятий» или торговцам, переселились в Сибирь до 1914 г., во время столыпинской реформы. Среди бывших полицейских, ремесленников, торговцев было много бывших крестьян, которые приехали в край из Центральной России в поисках лучшей доли, но, не сумев обосноваться в деревне, стали жителями города. Бывшие белые офицеры оказались в Сибири в основном во время Гражданской войны и в силу разных причин осели в Новониколаевске. Полностью из неместных жителей состояла категория административно-ссыльных.

Городские и сельские «лишенцы» довольно значительно различаются по национальному составу (табл. 2). Этнический состав сельских «лишенцев» характеризовался меньшим разнообразием, чем городских. Кроме того, среди городских «лишенцев» значительную долю (8,5 %) составляли евреи, в то время как среди сельских они отсутствовали. Этнические различия между сельскими и городскими «лишенцами» во многом определялись концентрацией определенных этнических групп – выходцев из западных регионов. Главная особенность в том, что мигранты из Украины и Белоруссии среди «лишенцев»-горожан включали преимущественно евреев, а среди сельчан – украинцев и белорусов.


Таблица 2

Этническая структура городских и сельских «лишенцев» (в %)


Удельный вес представителей конкретной национальности среди «лишенцев»-сельчан и всего сельского населения был примерно одинаковым (по переписи 1926 г.): русские – 84,6 и 78 % соответственно, украинцы – 11,5 и 9,5 %, белорусы – 3,5 и 3,7 %214. Это свидетельствует о том, что при лишении избирательных прав власть не проводила сознательной дискриминации по этническому принципу.

В литературе высказывались мнения о том, что при лишении избирательных прав дискриминации подвергались национальные меньшинства. На этот факт указывает, в частности, Элиза Кимерлинг, анализировавшая национальный состав «лишенцев» Украины215. А.И. Добкин также отмечал, что в Ленинграде и Свердловске «доли евреев, немцев, китайцев, греков среди лишенцев в несколько раз превышают доли соответствующих этнических групп в населении тех же местностей»216. Данные о национальном составе городских «лишенцев», на первый взгляд, подтверждают вывод о дискриминации национальных меньшинств при лишении избирательных прав: среди «лишенцев» русских было всего 80 %, среди населения Новосибирска – 86 %, а евреев, украинцев, белорусов – гораздо больше, чем доля этих национальных групп в населении Новосибирска217. Однако при более пристальном изучении вырисовывается другая картина. Дело в том, что в составе «лишенцев» была категория, состоявшая почти полностью из неместных жителей – административно-ссыльных. В этой категории было 27 % евреев и 12 % украинцев, проживавших до ссылки на Украине и в Белоруссии, население которых по этническому составу значительно отличалось от населения Сибирского региона. Поэтому сравнение населения города и всей изучаемой группы «лишенцев» по национальному составу некорректно. Анализ этнического состава «лишенцев» (без административно-ссыльных) и городских жителей, по данным 1926 и 1929 г., позволяет сделать вывод о том, что при лишении избирательных прав ни одна из национальностей не ущемлялась218.

В целом можно утверждать, что и в городе, и сельской местности при лишении избирательных прав сознательная дискриминация национальных меньшинств не проводилась. В ряде регионов страны «национальный вопрос» при лишении прав стоял остро. В 1929 г. журнал «Советское строительство» опубликовал статью о катастрофической ситуации с лишением избирательных прав евреев в т. н. местечках. Как отмечал ее автор И. Вейцблит, местный советский работник, значительная часть населения этих местечек (до 40 %) была связана с торговлей и потому подлежала лишению избирательных прав. Здесь была весьма значительной численность «лишенцев», в составе которых преобладали евреи219. Местные власти, конечно, лишали евреев избирательных прав за торговлю или как членов семей, а не по национальному признаку. Однако факт оставался фактом – именно евреи составляли значительную часть «лишенцев» ряда западных регионов СССР. Подчеркнем, что эта ситуация не была характерна для других регионов страны, в т. ч. и для Сибирского, где преобладало русское население.

Изучение «лишенцев» по признаку сословной принадлежности дает возможность не только определить их положение в социальной иерархии царской России, но и проверить правомерность тезиса большевиков о том, что лица, лишенные избирательных прав, являлись «классовыми врагами пролетарского государства» и, следовательно, принадлежали к «эксплуататорским классам». Хотя очевидно, что к 1917 г. сословное деление не в полной мере соответствовало реальной социальной структуре общества, тем не менее до революции т. н. эксплуататорские классы включали в себя немало представителей привилегированных сословий. Поэтому логично предположить достаточно высокую долю дворянства, купечества и духовенства среди «лишенцев», по крайней мере, она была значительно выше, чем среди обычного населения.

По сословной принадлежности городские и сельские «лишенцы» значительно различались. Среди первых было много представителей различных сословий. Вместе с тем основная масса как городских, так и сельских «лишенцев» до революции не имела никакого отношения к т. н. эксплуататорским классам; лишь 5 % первых и 0,8 % вторых «лишенцев» до 1917 г. принадлежали к привилегированным сословиям (табл. 3). Абсолютное большинство сельских «лишенцев» до революции принадлежало к крестьянскому сословию. Исключение составили два бывших белых офицера, относившиеся к сословию мещан, и три священника, представлявшие бывшее привилегированное сословие духовенства. Однако формальное отнесение почти всех сельских «лишенцев» к крестьянству не позволяет увидеть соотношение социальных групп среди них. Выяснить же реальную картину невозможно из-за крайней противоречивости сведений, содержащихся в личных делах сельчан, лишенных избирательных прав. Власти, часто используя термин «исторический кулак», автоматически причисляли преобладающую часть крестьян к дореволюционным зажиточным слоям деревни. Сами же крестьяне, напротив, категорически опровергали подобный перенос статуса, поскольку считали, что были «вечными середняками» или даже бедняками. Установить истину без документального подтверждения чаще всего невозможно.


Таблица 3

Структура новосибирских «лишенцев» по бывшей сословной принадлежности (в %)


На сословном происхождении городских «лишенцев» остановимся подробнее. Как отмечалось выше, 5 % от всей изучаемой группы до 1917 г. принадлежало к привилегированным сословиям. На самом деле в данной категории доминировали выходцы из низших сословий города и деревни. При этом среди подававших заявления на восстановление в правах во второй половине 1920-х гг. доля представителей привилегированных сословий достигала 10 %, мещанства – 46 %. В первой половине 1930-х гг. ситуация радикально изменилась: выходцы из крестьянства составляли 73 %, мещанства – 23,5, дворянства, купечества и духовенства – 3,5 %. Такие перемены были обусловлены изменением состава категорий «лишенцев»: во второй половине 1920-х гг. одну из самых многочисленных категорий составляли бывшие белые офицеры, среди которых доля представителей привилегированных ранее и низшего городского сословий была выше, чем среди всех прочих; среди других категорий было меньше т. н. бывших, в первой половине 1930-х гг. в группе «лишенцев» преобладали торговцы, «кулаки» и члены их семей, которые, как правило, представляли самое многочисленное российское сословие – крестьянство.

Уровень грамотности и образования у городских и сельских «лишенцев» разительно различался. Образование в значительной степени определяло степень социальной активности горожанина того времени, и новосибирские «лишенцы» обязательно указывали, когда и где его получали. Сельчане не считали эту характеристику важной, указывали – «грамотный», «малограмотный», некоторые не заполняли соответствующую графу. На наш взгляд, по уровню грамотности и образования эти группы сравнивать некорректно. Применительно к сельским «лишенцам» можно говорить лишь об уровне грамотности, а к городским – об уровне грамотности и образования. Поэтому городских и сельских «лишенцев» по данному показателю рассмотрим отдельно.

Уровень грамотности и образования у новосибирских «лишенцев» можно оценить как достаточно высокий для того времени. Высокий уровень грамотности (образования) отличал ходатайствовавших о восстановлении в правах во второй половине 1920-х гг. (табл. 4).

Неграмотные в изучаемой группе составляли около 3 %, в самом Новосибирске их было в 7 раз больше (по данным Всесоюзной переписи населения 1926 г.). Уровень образования «лишенцев» для рассматриваемого периода был необычайно высоким – 69 % закончили средние или высшие учебные заведения.

В первой половине 1930-х гг. среди ходатайствовавших о восстановлении в правах значительную часть составляли бывшие «кулаки» и мелкие торговцы. Это не могло не сказаться на показателях грамотности (образования) всей группы «лишенцев»: они значительно снизились по сравнению с 1920-ми гг. Теперь неграмотные составляли почти 20 %, «лишенцы» с начальным образованием – 55, имевшие среднее и высшее образование – лишь 26 %. Впрочем, если сравнить горожан и «лишенцев» по уровню образования на основе данных переписи 1939 г., то вторые окажутся более образованными: лишь 19,3 % новосибирцев имели среднее и высшее образование220, тогда как среди «лишенцев» этот показатель был выше на 6,7 %.


Таблица 4

Структура новосибирских «лишенцев» по уровню грамотности и образования (в %)


Уровень грамотности сельских «лишенцев» можно оценить как достаточно высокий для рассматриваемого периода. Неграмотных было 22,5 %, об образовании 6,8 % «лишенцев» нет сведений, они, вероятнее всего, были неграмотными. Отсюда, в общей сложности, неграмотные составляли около 30 %. Для сравнения укажем, что, по данным переписи 1926 г., в Новосибирском округе неграмотными оставались 63,5 % сельских жителей обоего пола, мужчин – 44,2 %221 (необходимо учитывать, что основную массу сельских «лишенцев» составляли мужчины). Таким образом, неграмотных среди сельских «лишенцев» было примерно в 1,5 раза меньше, чем среди всего населения округа. При этом малограмотные (умевшие читать и расписываться) преобладали, их было 37,5 %, имевших начальное, сельское образование – 30, лиц со средним, среднеспециальным или высшим – лишь 3,2 %.

Показатель уровня грамотности зависел прежде всего от пола и возраста. Неграмотных женщин среди сельских «лишенцев» было в 3 раза больше, чем мужчин (64,5 и 19 % соответственно). Чем моложе были «лишенцы», тем реже среди них встречались неграмотные и малограмотные, основная масса молодежи имела начальное образование. Среди старшего поколения, напротив, преобладали неграмотные (табл. 5).


Таблица 5

Распределение сельских «лишенцев» по годам рождения и уровню грамотности (в %)


Вопреки предварительным представлениям, уровень грамотности среди «лишенцев» практически не зависел от места рождения: он оказался почти одинаковым как у выходцев из Европейской России и западных регионов, так и у старожильческого населения.

Анкеты и заявления, сохранившиеся в личных делах «лишенцев», позволяют узнать не только основные социально-демографические характеристики изучаемой группы, но и судьбы ее представителей за 25–30-летний период – с начала века до момента подачи ими заявления о восстановлении в правах. Имеется уникальная возможность на основе личных документов проследить жизненные перипетии этих людей во время войн и революций, их сложную адаптацию к новой советской действительности. К сожалению, судьбы тех, кто оказался в конце 1920-х – 1936 гг. среди неполноправных советских граждан, как правило, известны лишь до подачи ими заявлений в избирательные комиссии, и проследить дальнейший жизненный путь этих людей не представляется возможным. Занятия части «лишенцев» до 1915–1917 гг. не удалось выяснить либо по причине неполноты данных, имеющихся в личных делах, либо потому, что первые сведения о них (родившихся в 1905–1915 гг.) касаются лишь начала их учебы или работы. Временные рамки, заданные анкетами, которые заполняли сами «лишенцы», были следующими: до Первой мировой войны (до 1911 г. и с 1911 по 1914 г.), во время мировой войны, Февральской и Октябрьской революций, Гражданской войны, в 1920-е гг.

Большинство городских «лишенцев» акцентировало внимание на своих занятиях в 1920-е гг., поэтому мы разбили этот период на несколько временных отрезков.

Занятия «лишенцев»-горожан с начала века и до момента лишения прав власть интересовали больше, чем занятия сельчан. Пункт о занятиях был включен в карточку «лишенца», но на него отводилось так мало места, что все записи обычно ограничивались кратким перечислением типа «хлебопашество», «торговля» и т. п. Поэтому главным источником информации о занятиях представителей изучаемой группы на протяжении 20–25 лет, предшествовавших лишению прав, являются ходатайства крестьян о восстановлении в правах. Некоторые «лишенцы» рассказывали о своей судьбе, описывали основные моменты биографии, заслуги перед новой властью. Конечно, апелляции сельских жителей не содержат подробных сведений по годам и месяцам, как дела городских «лишенцев», но они позволяют составить общее представление о занятиях их авторов. Вся информация о занятиях сельских «лишенцев» объединена в пять таблиц, относящихся к следующим периодам: до Первой мировой войны, годы Первой мировой войны, революций и Гражданской войны, нэпа, первая половина 1930-х гг. В отдельные периоды занятия части сельских «лишенцев» (от 8,7 до 30 % от совокупности) неизвестны.

До начала Первой мировой войны как городских, так и сельских «лишенцев» отличает постоянство в занятиях (Прил. I, табл. 1; Прил. II, табл. 1). Будущие городские «лишенцы» служили в государственных учреждениях, были торговцами, занимались предпринимательством, хлеборобством, домашним хозяйством, кустарным или единоличным трудом, работали по найму на заводах. Сменили свои занятия учащиеся различных учебных заведений (34 %), служившие в армии (46 %) и карательных органах (60 %). Выпускники учебных заведений устроились на государственную службу (55 %), были призваны в армию (6 %), работали по найму, на заводах, занимались единоличным или кустарным трудом. Девушки после окончания учебных заведений, как правило, выходили замуж и вели домашнее хозяйство.

Большая часть сельских «лишенцев» занималась крестьянским трудом (79 %), остальные учились (8,3 %), работали по найму (5,3 %), занимались торговлей и предпринимательством (1,7 %), работали в государственных учреждениях и церкви (по 1 %), служили в карательных органах, занимались кустарным трудом (по 0,6 %) (Прил. II, табл. 1). Именно до 1914 г. более трети сельских «лишенцев» рассматриваемой группы – те, кто переехал из-за Урала в Сибирь и занялся крестьянским трудом.

Тех, кто постоянно служил в карательных органах, даже до 1914 г. было очень немного. Оставившие службу в полиции или жандармерии до Первой мировой войны устраивались работать по найму или на фабрики. Отслужившие в армии, как правило, возвращались к своим прежним занятиям в государственные учреждения, на фабрики, опять занимались хлеборобством. Некоторые крестьяне (14 %), главным образом переселенцы, не смогли обустроиться на земле и были вынуждены работать по найму у зажиточных односельчан или, освоив рабочие профессии, трудиться на фабриках, в мастерских; лишь немногие крестьяне в этот период были призваны в армию (Прил. I, табл. 1).

В годы Первой мировой войны судьбы будущих городских и сельских «лишенцев» складывались по-разному. Более 75 % будущих сельских «лишенцев» занимались прежним трудом, а 45 % городских сменили свое занятие (Прил. I, табл. 2; Прил. II, табл. 2).

Подчеркнем, что перемены в судьбах только 32 % городских и 14,3 % сельских «лишенцев» были связаны с мобилизацией на фронт. Первая мировая война внесла значительные коррективы в жизнь, в первую очередь, выпускников учебных заведений, а также работавших в государственных учреждениях, по найму, на фабриках и в мастерских, занимавшихся хлеборобством и единоличным трудом.

Война обусловила смену занятий части будущих городских «лишенцев». Например, женщины, потерявшие кормильца семьи, были вынуждены заняться торговлей или работать по найму, лица, служившие до войны в государственных учреждениях, чтобы не идти на фронт, поступали в полицию и жандармерию и благодаря этому освобождались от призыва. Однако смена занятий могла быть и не связана с войной. Так, по данным о сельских «лишенцах», более половины ранее учившихся, а также треть торговавших занялись крестьянским трудом.

В годы войны, как и прежде, постоянными занятиями оставались ведение домашнего хозяйства (ему были верны 96,5 %) и хлебопашество (им занимались 60 и 85,8 % городских и сельских «лишенцев» соответственно). Торговлей и предпринимательством продолжали заниматься 57 % городских и 9 % сельских «лишенцев», работали на фабриках и железных дорогах 54 % горожан. В селе продолжали работать при церкви 85,7 % от численности трудившихся здесь и ранее.

Нельзя не отметить, что в этот период служба в карательных органах, торговля и предпринимательство, а также работа в церкви не стали более привлекательными для будущих как городских, так и сельских «лишенцев». В целом до 1917 г. видами деятельности, за которые впоследствии будут лишать избирательных прав, занимались лишь 4,5 сельских и 5 % городских «лишенцев».

Подробный анализ мы провели на материалах некоторых категорий городских и сельских «лишенцев». Для этого были выбраны наиболее многочисленные и интересные группы для города и деревни. Среди городских «лишенцев» таковыми являлись «торговцы, торговые посредники и предприниматели» и «бывшие белые офицеры», сельских – «эксплуататоры наемного труда» и «владельцы сельскохозяйственных предприятий».

Торговцы, торговые посредники и предприниматели Новосибирска

Согласно ст. 69 п. «б» Конституции РСФСР 1925 г., избирательных прав лишались «живущие на нетрудовые доходы, как-то: проценты с капитала, доходы с предприятий, поступления с имущества»223. Среди «лишенцев»-новосибирцев их было немного. В массиве документов нам не удалось найти ни одного личного дела «жившего на проценты с капитала». Местные власти в статистических расчетах объединяли данную категорию с категорией торговцев и торговых посредников, лишаемых избирательных прав на основании ст. 69 п. «в» Конституции РСФСР 1925 г. Зачастую это происходило потому, что «живущие на нетрудовые доходы» оказывались лишенными избирательных прав сразу по нескольким статьям инструкции (за предпринимательство, торговлю, сдачу в аренду помещений).

Категория торговцев, посредников и «живших на нетрудовые доходы» в городах страны была самой многочисленной – от 38 до 70 %224. Она была самой представительной и среди «лишенцев»-новосибирцев как во второй половине 1920-х, так и в первой половине 1930-х гг.; в разные годы ее доля колебалась от 35 до 85 %225. Торговцы и предприниматели в исследуемой группе составляли 29 %. Во второй половине 1920-х гг. лишь 12 % их представителей подали апелляции о восстановлении в правах, а в первой половине 1930-х гг. – уже 35 %. По своему составу данная категория была чрезвычайно разнородной. К ней причислялись предприниматели (в т. ч. бывшие, занимавшиеся предпринимательством до революции), управляющие, приказчики у купцов (хотя последних, если следовать букве закона, не следовало относить к «лишенцам», поскольку они являлись наемными работниками), а также граждане, сдававшие квартиры, помещения внаем. Бóльшую часть составляли те, кто вел торговлю. При этом в изучаемой группе доминировали мелкие торговцы. Около четверти торговали без патентов, 52 % выбирали патенты первого разряда, 15 % – второго, 8 % – третьего и лишь 2 % – четвертого и пятого разрядов. Напомним, что согласно расписанию разрядов торговых предприятий, введенному Положением о государственном промысловом налоге от 24 сентября 1926 г., к первому разряду относилась торговля на базарах, рынках и других местах, производимая с рук, земли, лотков, ящиков и т. п., «помещений, переносимых вместе с товаром одним человеком»; ко второму – торговля единоличная или с помощью одного члена семьи, на базарах, рынках и в других местах с рук или в переносимых и перевозимых помещениях, а также в небольших постоянных помещениях площадью не более 5 кв. м и недоступных для входа внутрь покупателей; к третьему – розничная торговля всяким товаром, которую обслуживали не более 4 чел., к четвертому – розничная торговля, обслуживаемая 5–8 чел., а также полуоптовая торговля при числе обслуживающих ее лиц не более пяти; к пятому разряду – оптовая и полуоптовая торговля, обслуживаемая не более 15 чел.; к шестому – все предприятия, своими размерами превышающие предыдущий разряд226. В исследуемой нами группе доминировали лица, занимавшиеся мелкой и мельчайшей торговлей (т. е. те, кто торговал без патентов или по патентам первого разряда). В основном торговали продуктами или, как указывали сами неполноправные члены общества, «съестными припасами» – бакалеей, выпечкой, печеным хлебом, сладостями, овощами. Лишь 15 % занимались продажей непродовольственных товаров – одежды, лекарств, обуви и т. д.

Среди торговцев пятую часть составляли женщины, большинство из которых торговало вразнос пирогами, семечками и другими продуктами, эта торговля в основном была беспатентной или с выборкой патента первого разряда. Как указывали в своих заявлениях женщины, их заставила торговать безработица или отсутствие главы семьи. Лишь немногие занимались торговлей и предпринимательством с отцами или мужьями.

В этой категории люди среднего возраста (от 30 до 50 лет) составляли 65 %, более 50 лет – 23, моложе 30 лет – 12 %. Хотя предпринимательство и торговля теоретически могли обогатить человека, молодые люди считали эти занятия социально малоперспективными, что, видимо, объясняет невысокий процент молодежи среди торговцев и предпринимателей. При том что подавляющую часть этой категории составляли представители среднего и старшего поколений, из них лишь единицы имели дореволюционный опыт торговли и предпринимательства. Большинство занялось торговлей в годы нэпа.

Значительная часть торговцев и предпринимателей (74 %) – неместные уроженцы, среди них было много выходцев из Центрального, Волго-Вятского, Белорусского, Поволжского и Уральского регионов. На 80 % эта категория состояла из русских, однако довольно значительную долю составляли евреи (7 %) и татары (5 %), что неудивительно, поскольку для данных национальностей традиционно характерны эти занятия (табл. 7).

Таблица 7

Структура разных категорий новосибирских «лишенцев» по этническому принципу (в %)


По своей бывшей сословной принадлежности подавляющая часть торговцев относилась к крестьянству (77 %) и низшему городскому сословию – мещанству (22 %), лишь единицы представляли привилегированные до революции сословия (табл. 8).


Таблица 8

Структура разных категорий новосибирских «лишенцев» по бывшей сословной принадлежности (в %)


Образовательный уровень этой категории по сравнению с другими, был невысоким (табл. 9). 19 % составляли неграмотные (особенно много неграмотных женщин-торговок), 70 % – лица с начальным или сельским образованием и лишь 11 % – со средним и высшим образованием. В непростой ситуации начала 1920-х гг. низкий уровень образования, отсутствие или утрата определенной специальности значительно осложняли поиск работы, поэтому многие занялись торговлей вынужденно.

Рассматриваемая категория выделяется среди других низкой общественной активностью. Лишь 23 % принадлежавших к ней «лишенцев» занимали какие-либо выборные должности и менее 50 % состояли когда-либо в профсоюзах. Членами профессиональных союзов являлись люди, либо случайно занимавшиеся торговлей, из-за безработицы или иных причин, либо бывшие предприниматели и торговцы, которые в годы советской власти работали в советских учреждениях и на предприятиях. Остальные представляли т. н. неорганизованное население, которое в 1920-е гг., а тем более в 1930-е гг. с трудом вписывалось в новую советскую действительность.


Таблица 9

Структура разных категорий новосибирских «лишенцев» по образовательному уровню (в %)

Бывшие белые офицеры Новосибирска

В 1926 г. помимо бывших полицейских и жандармов к лишенным избирательных прав по ст. 69 п. «д» Конституции 1925 г. были причислены бывшие белые офицеры и военные чиновники, а также служившие в милиции у Колчака (исключение составляли те, кто работал в милиции Временного правительства). Следует отметить, что во второй половине 1920-х гг. в таких сибирских городах, как Омск, Красноярск, Томск, Новосибирск, доля бывших белых офицеров среди лишенных избирательных прав была существенно выше, чем в городах страны. В среднем в городах страны их удельный вес не превышал 5 %227, тогда как в Новосибирске в 1927 г. – 24, в 1929 г. – 7 %, всю первую половину 1930-х гг. он оставался неизменным и не превышал 6 % от совокупности «лишенцев»228. Очень крупные показатели, характеризующие сибирские города, являются региональной спецификой и объясняются тем, что в крае после окончания Гражданской войны осело много бывших белых офицеров.

Во второй половине 1920-х гг. среди апелляций от новосибирских «лишенцев» заявления бывших белых офицеров составляли 54 %. Большинство заявителей было восстановлено в правах в 1927–1928 гг. В 1930-х гг. бывшие белые офицеры обращались в комиссии в основном по поводу их вторичного лишения прав (4 %).

Бывшие белые офицеры и военные чиновники исследуемой группы были представлены в основном родившимися в 1881–1900 гг. (88 %), т. е. к моменту лишения избирательных прав они находились в самом социально активном возрасте (в 1927–1928 гг. им было по 27–46 лет). Доля лиц старше 50 лет достигала лишь 10 %.

Как и в большинстве рассматриваемых категорий, в данной группе превалировали несибирские уроженцы (72 %). Практически все они впервые оказались в Сибири в годы Гражданской войны. Многие бывшие белые офицеры родились в Центральном, Северо-Западном, Волго-Вятском, Донецко-Приднепровском и Белорусском регионах, но больше всего было выходцев с Урала и Поволжья. Этим объясняется и довольно пестрый национальный состав: хотя большинство составляли русские (88 %), встречались также украинцы (4 %), белорусы (3 %), немцы, евреи, русины, чехи, венгры (все вместе 5 %) (см. табл. 7).

По такой характеристике, как прежняя сословная принадлежность, бывшие белые офицеры и военные чиновники также существенно отличались от других категорий (см. табл. 8). Как и следовало ожидать, среди бывших белых офицеров доля представителей привилегированных сословий и мещанства была существенно выше, чем в других категориях, хотя немало оказалось белых офицеров крестьянского происхождения.

По образовательному уровню, как и по происхождению, бывшие белые офицеры значительно отличались от остальных категорий «лишенцев». Они составляли самую образованную группу среди «лишенцев» (см. табл. 9). Лишь 13 % в ней имели начальное образование (преимущественно служившие в милиции Колчака), остальные были образованными специалистами. Разумеется, власти не могли игнорировать этот факт при рассмотрении ходатайств бывших белых офицеров.

Очень многие бывшие белые офицеры состояли в профсоюзах (98 %) и активно участвовали в общественной жизни (89 %), антирелигиозных кампаниях и кампаниях по ликвидации неграмотности, читали лекции, организовывали различные кружки, библиотеки и т. д. Судя по апелляциям, они очень старались «вписаться» в новую жизнь, боялись оказаться «чуждыми» в советском обществе. К 1927 г., когда бывшие белые офицеры оказались лишенными избирательных прав, значительная их часть вполне приспособилась к жизни в послереволюционном обществе. Однако в 1930-е гг. преобладающая часть этой группы была лишена избирательных прав вторично, их начали «вычищать» из советского аппарата, в дальнейшем увольняли, исключали из профсоюзов. Позже многие из них стали жертвами репрессий.

«Эксплуататоры наемного труда»

Лишенные избирательных прав за использование наемного труда («кулаки») не являлись самой многочисленной категорией в сельской местности ни во второй половине 1920-х, ни в первой половине 1930-х гг. В 1925–1926 гг. в целом по стране их было 3,7 %, в 1927 г. – 11,1, в 1929 г. – 10,5, в 1931 г. – 20,1 %229. В Сибирском крае доля этой категории была несколько выше, чем в целом по стране: в 1927 г. она составляла 14,4 %, в 1929 г. – 16,2 % от общей численности «лишенцев»230.

Как отмечалось выше, в разные периоды советское избирательное законодательство причисляло к «кулакам» не одни и те же группы крестьян. До 1926 г. применение сезонного наемного труда не каралось лишением избирательных прав. Позже список «признаков» т. н. кулаков стал увеличиваться. Наконец, в постановлении ЦИК и СНК СССР от 23 февраля 1930 г., вводившем в действие новое Положение о едином сельскохозяйственном налоге на 1930/31 г., «кулаками» назывались практически все категории сельских «лишенцев», включая «владельцев промышленных предприятий», торговцев, «сдающих внаем жилье» и даже служителей религиозного культа. Если исходить из духа и логики последнего документа, то всех сельских «лишенцев» можно рассматривать как некую единую группу.

Деление сельских «лишенцев» на категории было очень условным. У нас наибольшие трудности возникали при разделении крестьян на «эксплуататоров наемного труда», владельцев сельскохозяйственных «предприятий» и торговцев, потому что крестьянин, торговавший на рынке или имевший лавку, вел хозяйство и мог использовать наемный труд. Владельцы сельскохозяйственных «предприятий» также имели хозяйства и, как правило, прибегали к наемному труду и т. д. При анализе личных дел сельских «лишенцев» выяснилось, что избирательные комиссии обычно выделяли главное основание для лишения и уже «под него» собирали доказательства. При причислении к торговцам обычно указывали вид и размер торговли (патент, доходность, налогообложение и т. п.), к владельцам сельскохозяйственных «предприятий» – род, доходность, налогообложение «предприятия», иногда год приобретения, применение наемного труда. К «классическим кулакам» относили тех, кто использовал для сельскохозяйственных работ наемный труд и сдавал внаем сложные сельскохозяйственные машины. В соответствии с этим подбирались и нужные доказательства: договоры о найме труда (или свидетельские показания), карточки неземледельческих заработков, сведения о доходности и т. п.

К категории «кулаков» нами отнесены сельские «лишенцы», которым вменяли в вину эксплуатацию наемного труда и сдачу внаем сельскохозяйственных машин. Эти два основания для лишения прав практически всегда сопутствовали друг другу, редко прав лишали по одному из них. По двум пунктам лишили 88,5 % представителей данной группы, только за эксплуатацию наемного труда – 9,7, за сдачу внаем сельскохозяйственных машин – 1,8 %.

В изучаемой нами группе сельских «лишенцев» «эксплуататоры наемного труда и сдававшие внаем сельскохозяйственные машины» были самой многочисленной категорией: в 1920-е гг. они составляли 35 % от общей численности группы, в 1930-е гг. – 66 %. До 1926 г. никто из них не подвергался дискриминационной мере. Впервые в кампанию 1926/27 г. за это был лишен избирательных прав 1 %. Пик в лишении прав за эксплуатацию наемного труда и сдачу внаем машин пришелся на перевыборные кампании 1928/29 г. (33 %) и 1930 г. (31 %). В дальнейшем доля повторно лишенных «эксплуататоров» сократилась и составила в 1931 г. 12 %, в 1932 г. – 7, в 1933 г. – 14 %. Поиск «кулаков» не прекращался, и в 1934 г. он дал еще 2 % «лишенцев».

Среди «кулаков» превалировали мужчины, женщины составляли лишь 1,4 % от категории. Ситуация, когда женщина являлась главой хозяйства, была совершенно нетипичной и складывалась лишь ввиду отсутствия (утраты) мужа или взрослых сыновей. В этом случае, как верно отметил В.П. Данилов, женщина оказывалась скорее эксплуатируемой и была вынуждена нанимать работников231. В своем ходатайстве Евдотья Егоровна Каргина, лишенная прав «за эксплуатацию наемного труда», с возмущением писала: «После смерти мужа жила с малолетними детьми в такой бедности[,] работала больше лошади и исплотировала [так в документе. – М. С.] только саму себя»232.

Вполне ожидаемо, что во главе зажиточных хозяйств стояли представители преимущественно среднего и старшего поколений, т. е. те, у кого были взрослые (подрастающие) дети-работники и опыт ведения хозяйства. Не случайно, что те, кому в 1930 г. было от 30 до 49 лет, составляли 64,2 %, от 50 до 80 лет – 27,4, а молодые хозяева – лишь 8 % (табл. 10).


Таблица 10

Возрастная структура разных категорий сельских «лишенцев» (в %)


* Учитывались бывшие белые офицеры, а также бывшие служащие полиции и жандармерии царской России.

Более четверти «кулаков» не указали в ходатайствах места своего рождения, поэтому не ясно, кто преобладал в этой категории – коренные жители или мигранты. Достоверно известно, что около трети «кулаков» являлись старожилами, родились в Сибири. Как правило, их родственники жили в одной деревне. В 1929–1930 гг. в вину «кулакам» нередко ставилась зажиточность хозяйств их дедов или прадедов. Мигранты из центральных и западных регионов в данной группе составляли 42,2 %. Более всего было выходцев из Европейской России (в основном из Центрального и Центрально-Черноземного регионов). Доля мигрантов из Украины и Белоруссии достигала почти 15 %. Большая часть «кулаков» оказалась в Сибири в начале века, во время столыпинской реформы.

Поскольку выходцев из западных регионов было достаточно много, то и национальный состав «кулаков» оказался весьма разнородным. В этой категории преобладали русские (83,6 %), доля украинцев составляла 11,8 %, белорусов – 4,8 % (табл. 11).


Таблица 11

Структура разных категорий сельских «лишенцев» по национальности (в %)


До революции все «кулаки» принадлежали к самому массовому российскому сословию – крестьянству. Однако выяснить реальное социальное соотношение в группе невозможно. Сами «эксплуататоры наемного труда» решительно опровергали свое «кулацкое» происхождение и, напротив, утверждали, что до революции были батраками, бедняками или «вечными середняками». Многие подробно описывали, что именно крайняя бедность, нужда и малоземелье заставили их переселиться из родных мест в Сибирь. Однако избирательные комиссии придерживались прямо противоположного мнения о социальном происхождении лишенных прав за эксплуатацию наемного труда. Официальные лица, как правило, утверждали, что и сами крестьяне, и их родители являлись «кулаками». Поскольку каждая из сторон доказывала выгодные ей дореволюционные происхождение и положение, даже приблизительно нельзя определить соотношение социальных групп. Уровень грамотности «кулаков» можно оценить как сравнительно высокий, неграмотные составляли около трети (достоверно известно, что неграмотных было 25,5 %, но необходимо также учесть тех, о которых сведения отсутствуют, но они также, вероятнее всего, были неграмотными). Поскольку в данной категории преобладали мужчины, то показатели корректнее сравнить с данными по мужскому населению. Так, среди взрослых мужчин Новосибирского округа в сельской местности неграмотных было 44,2 %, т. е. примерно на 11 % больше, чем в рассматриваемой группе. Не оканчивавшие школу, но умевшие читать и с трудом писать (малограмотные) «кулаки» составляли 41 %. Около четверти окончили до революции церковноприходские школы (табл. 12).


Таблица 12

Структура разных категорий сельских «лишенцев» по уровню грамотности (образования) (в %)


Личные дела крестьян позволяют составить достаточно полное представление об их семьях и хозяйствах, поскольку содержат подробную информацию об уровне доходности хозяйства, наличии в нем сельскохозяйственных машин и использовании наемного труда. Для характеристики хозяйств «кулаков» мы выделили следующие показатели: количество едоков в семье, работников, рабочего и молочного скота, площадь посева, наличие сельскохозяйственных машин (сдача их внаем), применение наемного труда.

Специалисты по аграрной истории неоднократно отмечали зависимость уровня крестьянского хозяйства от состава семьи (количества едоков и работников). В.А. Ильиных, например, отмечает, что «демографическая дифференциация крестьянства (различия отдельных хозяйств по размеру и составу семьи) во многом детерминировала его имущественную дифференциацию»233. В среднем на семью приходилось 5,1 едока и 2,23 трудоспособных работника (табл. 13, 14). По данным историков, примерно столько насчитывало середняцкое, но отнюдь не зажиточное крестьянское хозяйство (по данным В.П. Данилова, «хозяйство типично середняцкой группы имело 5,7 едока и 3–4 полных работника, (1–2 работника, 2–3 работницы, 1–2 подростка)»234.

Крестьянские хозяйства, причисленные к «кулацким», были очень разными по количеству едоков и работников (см. табл. 13, 14). По этим показателям лишь менее трети хозяйств условно можно отнести к зажиточным: 28,5 % хозяйств имели более семи едоков, 26,1 % – трех и более работников. Встречались, конечно, огромные семьи, например, в Кочковском районе в 1928 г. семья М.С. Аболмосова имела 18 едоков и десять работников235, М.Е. Бондарева – 14 едоков и пять работников236. В основном в семьях было от четырех до семи едоков (65,9 %) и два взрослых работника (ок. 60 %).


Таблица 13

Количество едоков в семьях сельских «лишенцев» разных категорий (в %)*


* Количество едоков и работников в семье подсчитано по окладным листам за 1927–1928 гг. или, при их отсутствии, на момент лишения избирательных прав (высылки).


По оценке В.П. Данилова, «при экстенсивном характере крестьянского хозяйства посевная площадь относилась к числу основных показателей размеров его земледельческого производства» (хотя, по его мнению, группировать хозяйства только по этому признаку нельзя)237. В среднем хозяйство сельского «лишенца», причисленного к «кулакам», засевало 7,9 дес. посева, в Сибирском регионе это соответствовало уровню середняцкого, а не зажиточного хозяйства. На середняцкое хозяйство Юго-Западной Сибири приходилось 8,2 га238 посева (7,52 дес.).

Хозяйства, засевавшие свыше 10 дес. (такие власти могли отнести к числу зажиточных), имели 23 % представителей рассматриваемой нами группы, при этом более 16,1 дес. – лишь 1,7 % (табл. 15). Впрочем, посев их не превышал 20 дес., единственным исключением было хозяйство Т.А. Гурашкина (Кочковский р-н) – в 1927 г. в нем засевалось 24 дес.239 Основная масса причисленных к «кулакам» (68,5 %) засевала от 4 до 10 дес., при этом самую многочисленную группу составляли те, кто сеял от 7,1 до 8 дес.


Таблица 14

Количество трудоспособных работников в хозяйствахсельских «лишенцев» разных категорий (в %)*


* См. прим. к табл. 13.


Таблица 15 Посевы разных категорий сельских «лишенцев» (в %)*


* Количество посева учитывалось по окладным листам и динамике хозяйств (по наибольшему значению, зафиксированному в документах, как правило, в 1927–1928 гг.).


Как отмечает В.П. Данилов, «распределение рабочего скота как основной тягловой силы в сельскохозяйственном производстве того времени являлось одним из главных факторов имущественной и социальной дифференциации крестьянства»240. В среднем на одно хозяйство в изучаемой группе приходились 2,18 лошади и 2,07 коровы (табл. 16, 17), что в целом близко к показателям среднего сибирского хозяйства. В районах Юго-Западной Сибири на одно середняцкое хозяйство приходились 2,3 лошади и 2,8 коровы241.

Хозяйств, которые имели более двух лошадей и коров и которые условно можно было бы отнести к зажиточным, в изучаемой группе было около четверти (более двух лошадей – 23,2 % и более двух коров – 25,6 % хозяйств). Нами выявлены лишь три представителя хозяйств, владевших пятью лошадьми, и один, в хозяйстве которого насчитывалось шесть лошадей242. Хозяйства с пятью коровами также были редкостью. В изучаемой группе известно шесть владельцев пяти и один – шести коров243. Как правило, в хозяйстве «кулаков» имелись две лошади (62,3 %) и одна-две коровы (74,1 %). В 1929–1930 гг. примерно четверть хозяйств сократила количество скота. Таким образом, по основным показателям (количество едоков, работников, посева, рабочего и молочного скота) около двух третей хозяйств, принадлежавших лицам рассматриваемой категории, относились к типично середняцким, не более трети – к зажиточным (даже с учетом, что часть скота и посева крестьяне могли скрывать от налогообложения).


Таблица 16

Количество рабочего скота в хозяйствах разных категорийсельских «лишенцев» (в %)*


* Количество скота учитывалось по окладным листам и динамике хозяйств (по наибольшему значению, зафиксированному в документах, как правило, 1927–1928 гг.).


Таблица 17

Количество коров в хозяйствах разных категорий сельских «лишенцев» (в %)*



* Количество коров учитывалось по окладным листам и динамике хозяйств (по наибольшему значению, зафиксированному в документах, как правило, 1927–1928 гг.).


Обеспеченность сложными сельскохозяйственными машинами, сдача их внаем и применение в хозяйстве наемного труда – важнейшие характеристики материального положения представителей изучаемой группы, поскольку данные показатели служили формальным основанием для лишения прав и давали возможность причислить крестьян к категории «кулаков». По статистике того времени, 68,7 % сложных сельскохозяйственных машин принадлежали крестьянам-середнякам244, поэтому включение владельцев техники в разряд зажиточных крестьян было явно надуманным.

Следует признать, что хозяйства, квалифицированные как «кулацкие», в среднем были неплохо обеспечены сельскохозяйственными машинами. Те, у кого не было никаких машин, составляли 9,7 %, владельцы машин в совместном пользовании с родственниками или соседями – 43,3, в единоличном пользовании – 47 %. На хозяйство в среднем приходилось 1,4 сельскохозяйственной машины. Самыми распространенными машинами в крестьянских хозяйствах представителей изучаемой группы являлись конные молотилки (30,8 %), косилки всех видов (26,2 %), жнейки (25,1 %), конные грабли (8,3 %). Все остальные машины – сеялки, веялки, сноповязалки, триеры – встречались значительно реже. Тракторы и паровые молотилки крестьяне-«лишенцы» не использовали. Конные молотилки, как самые дорогостоящие машины, находились в основном в совместном пользовании нескольких хозяев.

Возможно ли было сдавать имевшиеся в хозяйствах машины внаем? Большая часть крестьян в принципе оспаривала такую возможность, поскольку, во-первых, примерно 50 % из них имели машины на два-три хозяйства, что исключало возможность сдачи внаем – «свое еле успевали обработать»; во-вторых, значительная часть (до 40 %) машин была произведена и куплена до революции и к концу 1920-х гг. пришла в «ветхость и полную негодность». Как заметил один из крестьян Мошковского района, «в колхоз машину не взяли за ветхостью, и я ее сдал в утильсырье, но почему-то комиссия решила, что кто-то бы ее мог взять внаем»245. Владельцы новых машин обосновывали невозможность сдачи внаем экономической нецелесообразностью – «невыгодно разбивать свою машину»246.

Признавали факт сдачи внаем 7,7 % крестьян, отрицали даже факт сдачи 83,8 %. Однако первые категорически не соглашались с суммой дохода, которую они якобы получили от сдачи в наем сельскохозяйственных машин. Так, Ф.О. Ермилов (Черепановский р-н) писал, что «молотилкой заработал 4 рубля 50 копеек, а написали будто 200 рублей»247, И.З. Кабанов (Черепановский р-н) признавал, что заработок от жнейки составил 5 руб., сельсовет посчитал, но по подсчетам сельсовета выходило не менее 80 руб.248 Доход от сдачи машин в среднем составлял 27 руб., а максимальный не превышал 87 руб. В 1928–1929 гг. избирательные комиссии хотя и завышали доход от сдачи внаем машин в несколько раз, не выходили за рамки реальных сумм (в пределах 100 руб.), начиная с 1930 г. они записывали суммы, нередко превышавшие всю доходность хозяйств (от 200 до 800 руб.). Некоторые крестьяне доказывали невозможность заработать такие деньги на машинах, даже если бы они работали весь сезон. В 20 % случаев власти не обременяли себя даже вычислением суммы дохода от предполагаемой сдачи внаем сельскохозяйственных машин и писали просто – «эксплуатировал машины на стороне».

Более 90 % крестьян, лишенных избирательных прав за «сдачу внаем сельскохозяйственных машин», были дискриминированы без каких-либо документальных обоснований и подтверждений. Лишь в 7,7 % дел «кулаков» имелись карточки неземледельческих заработков или иные документы. Все остальные были лишены прав незаконно на основании свидетельских показаний или голословных утверждений руководства сельсовета. По инструкции 1930 г. лишению избирательных прав подлежали лишь «систематически сдававшие внаем сложные сельскохозяйственные машины»249. Ни в одном из личных дел, просмотренных нами, доказательств этой «систематичности» не было.

Так же огульно крестьян обвиняли в применении наемного труда. Из всей группы ни один человек не согласился с тем, что постоянно использовал наемный труд; лица, обвиненные в этом властями, составляли 11,5 %. Доля крестьян, подтвердивших применение сезонного наемного труда, достигала 34 %, а категорически опровергавших факт применения сезонного наемного труда – 54,4 %. Во всех просмотренных нами личных делах имеется лишь восемь трудовых договоров с указанием срока сезонного найма.

В ходе изучения дел мы выявили особенность найма труда в крестьянских хозяйствах: подтверждали факт найма сезонного труда, как правило, главы не зажиточных, а небольших (в лучшем случае середняцких) хозяйств. Последние обосновывали необходимость найма своей инвалидностью, болезнью, службой в армии сына или главы семьи, занятостью на выборной должности, смертью жены (мужа) и т. п. Те из крестьян, кто признавал факт найма труда, в основном нанимали бороноволока [работника-подростка. – М. С.], поденных рабочих или няню для малолетних детей. Приведем несколько характерных случаев: Я.В. Колпащиков (Черепановский р-н) ежегодно нанимал сезонного работника, поскольку в результате ранения во время Первой мировой войны250 стал инвалидом; жена М.Ф. Кузина (Черепановский р-н) в 1924 г. нанимала батрака ввиду отсутствия главы семьи (служил в Красной армии)251; К.П. Крисковец (Черепановский р-н) нанимал бороноволока, т. к. «землю взяли, надо было сеять, а сына забрали в армию»252; И.Т. Малахов (Черепановский р-н), оставшийся после смерти жены с четырьмя малолетними детьми, нанимал на полгода няню253. Напомним, что эти и другие аналогичные ситуации особо оговаривались избирательными инструкциями: крестьяне, использовавшие наемный труд в подобных случаях, не должны были лишаться избирательных прав.

Зажиточные многодетные хозяйства, где было, как правило, достаточно рабочих рук, лишь в редких случаях нуждались в привлечении наемного труда. Один из крестьян Мошковского района писал: «Нынче дорого нанимать батраков, своими руками в хозяйстве обходимся»254. Конечно, крестьяне не всегда отвечали правдиво на вопрос об использовании наемного труда, поскольку знали, что эксплуатацию рабочей силы советская власть никогда не приветствовала.

Нельзя отрицать того, что в обыденности в деревне широко использовался скрытый наем, не фиксировавшийся документально. Ведущие отечественные специалисты по аграрной истории констатируют в этот период «массовый недоучет наемного труда благодаря сохранению его скрытых форм»255. Причем в Сибири наемный труд применялся, как считают историки, даже в большей степени, чем в среднем по РСФСР. В частности, Н.Я. Гущин отмечал, что в 1927 г. в Сибири процент крестьянских хозяйств, нанимавших рабочих, был в 1,8 раза выше, чем в среднем по РСФСР256. В том же году к найму рабочих на срок два месяца и более в крае прибегали, по мнению В.П. Данилова, 81,3 % зажиточных хозяйств257. Наем рабочих рук официально фиксировался крайне редко, поэтому при сборе документального подтверждения этого сельсоветы испытывали трудности.

Тем не менее лишение избирательных прав по пункту «эксплуатация наемного труда» в сельской местности происходило, как правило, с грубейшими нарушениями избирательного законодательства. Крестьяне лишались прав незаконно, поскольку при отсутствии документальных подтверждений все обвинения строились на свидетельских показаниях.

Восстановиться в избирательных правах крестьянам, причисленным к категории «кулаков», было достаточно сложно. К середине 1930-х гг. были удовлетворены лишь 30,2 % ходатайств.

Владельцы сельскохозяйственных «предприятий»

К какой категории «лишенцев» относились владельцы сельскохозяйственных «предприятий»? В ст. 69 Конституции РСФСР 1925 г. имелся пункт «б» о лишении прав «лиц, живущих на нетрудовой доход, как то: проценты с капитала, на доходы с предприятий». Но можно ли владельцев мельниц, крупорушек, маслобоек относить к этой категории? Очевидно, что на этих предприятиях должен был применяться наемный труд, и тогда их владельцы могли лишаться прав как «лица, прибегающие к наемному труду», т. е. по ст. 69, п. «а» Конституции РСФСР 1925 г. До 1926 г. избирательные инструкции не проясняли этого вопроса. Разработчики инструкции 1926 г., хотя и не уточнили его, но ввели в ст. 15 формулировку об «отдельных категориях граждан, которые не могут пользоваться избирательными правами». В ст. 15, п. «б» интересующая нас группа оговаривалась особо: «Земледельцы, имеющие наряду с земледельческим хозяйством собственные или арендованные промысловые и промышленные заведения и предприятия (мельницу, крупорушку, маслобойку и т. п.), ведущиеся с применением постоянного или сезонного наемного труда»258. В 1930 г. эта категория была причислена к «кулакам». Положение о едином сельскохозяйственном налоге от 23 февраля 1930 г., принятое постановлением ЦИК и СНК СССР, наличие в хозяйстве мельницы, крупорушки, маслобойни, шерсточесалки трактовало как признак «кулацкого» хозяйства259.

Выше мы говорили о тонкой грани, разделявшей категории «эксплуататоров наемного труда», владельцев «предприятий», живших на нетрудовые доходы, и торговцев. Владельцы сельскохозяйственных «предприятий» представляли своего рода промежуточную категорию между «кулаками» и владельцами промышленных предприятий. Следует, однако, иметь в виду, что сельскохозяйственные «предприятия» по их размерам и получаемому доходу нельзя в полной мере считать предприятиями.

В изучаемой нами группе сельских «лишенцев» владельцы сельскохозяйственных «предприятий» составляли 14,3 %. В кампанию 1926/27 г. лишили прав 6,2 % представителей этой категории, в 1928 г. – 44,3, в 1929 г. – 33, в 1930 г. – 10,3, в 1931 г. – 4,1, в 1932 г. – 1, в 1934 г. – 1 %. По сути, еще в 1920-е гг. такой дискриминации подверглись все, кто имел хотя бы небольшую долю в сельскохозяйственном «предприятии». В 1930-е гг. лишали прав за выдуманные избирательными комиссиями «предприятия». В группу владельцев «предприятий» включали крестьян, делавших валенки, – как владельцев пимокатных мастерских, или имевших сепаратор – как хозяев «маслобойных заводов» и т. д.

Среди «владельцев», в отличие от большинства категорий сельских «лишенцев», не было ни одной женщины. Хозяевами мельниц, крупорушек, шерсточесалок являлись исключительно мужчины. По основным изучаемым социально-демографическим характеристикам владельцы сельскохозяйственных «предприятий» в целом мало отличались от «кулаков». Обе категории были близки по возрастному составу. Среди владельцев сельскохозяйственных «предприятий» преобладали люди среднего возраста – 63,9 %, хозяев старше 50 лет было 27,7 %, молодых хозяев до 30 лет – 8,2 % (см. табл. 10).

Можно было бы предположить, что среди «владельцев» окажется больше, чем среди представителей других категорий, сибиряков не в первом поколении, ведь чтобы построить мельницу или другое «предприятие», нужны капиталы, которых не было у бедных переселенцев. Однако в группе указавших место своего рождения коренные жители составили около трети, т. е. не больше, чем среди «кулаков». В данной категории, как и в других, наибольшей была доля выходцев из Европейской России (29,8 %) и западных регионов (из Украины – 10,3 %, Белоруссии – 3 %). Следует иметь в виду, что примерно 25 % «владельцев» не указали места своего рождения, поэтому мы не можем точно установить, кого было больше в этой группе – старожилов или мигрантов. По национальному составу данная категория не имела особой специфики. В ней преобладали русские – 87,6 %, украинцы составляли 9,3 и белорусы – 3 % (см. табл. 11).

Представители категории «владельцы» принадлежали к самому массовому дореволюционному сословию – крестьянству. Их реальное социальное положение до революции неизвестно. Применительно к «владельцам» власти категорически настаивали на формулировке «исторически богатый», имея в виду, что они и ранее являлись зажиточными крестьянами. Однако, по анкетам большинства «владельцев», они обзавелись «предприятиями» в годы советской власти и вообще были середняками или даже бедняками.

По уровню грамотности «владельцы» выделялись на фоне представителей других «крестьянских» категорий. Так, среди «владельцев» неграмотные составляли 16,5 %, тогда как среди «кулаков» и торговцев – около 25 %. Большинство «владельцев» просто имели навыки чтения и письма. Начальное образование получили 24,7 % (см. табл. 12).

На протяжении рассматриваемого периода владельцы сельскохозяйственных «предприятий» занимались тем же, что и обычные крестьяне. До революции, судя по ходатайствам, все они трудились на земле, часть переселенцев до обзаведения собственным хозяйством работала по найму. Лишь пятеро владели мельницами еще до революции. С началом Первой мировой войны «владельцы», как и другие крестьяне, оказались на фронте (12,4 %). В Гражданской войне участвовали 17,5 % представителей данной категории. Трудно сказать, каким было доминирующее отношение этой группы крестьян к новой власти в 1917–1920 гг. Как утверждали позже сами «владельцы», они поддержали новую власть, хотя избирательные комиссии, напротив, обвиняли их в изначальной враждебности к Советам. Власти подозревали «владельцев» в «контрреволюции» значительно чаще, чем всех остальных крестьян, и здесь логика власти очевидна: раз крестьянин богатый, значит, должен выступать против советской власти. Действительно, среди «владельцев» численность служивших в армии Колчака и участвовавших в Колыванском восстании была выше, чем среди других «крестьянских» категорий. Однако все не столь однозначно. Среди «владельцев» доля тех, кто сражался на стороне Колчака, составляла 5,1 %, участвовал в Колыванском восстании – 4,1 %. При этом в Красной армии служили 12,4 % и участвовали в партизанском движении 4,1 % отнесенных к рассматриваемой категории. Поэтому говорить о резком неприятии советской власти «владельцами» не приходится.

После окончания Гражданской войны «владельцы» вернулись к своим хозяйствам, именно в этот период большинство обзавелось мельницами, маслобойнями, шерстобитками и прочими «предприятиями». В годы нэпа 12,4 % «владельцев» занимали различные выборные должности. Свое не очень активное участие в общественной жизни преобладающая часть представителей категории объясняла постоянной занятостью на мельнице или другом «предприятии».

Во второй половине 1920-х гг. большая часть владельцев сельскохозяйственных «предприятий» была лишена прав. В 1928–1929 гг. у них конфисковали имущество (одно- и двухпоставные мельницы и часть других предприятий). Не дожидаясь дальнейшего развития событий, некоторые «владельцы», распродав оставшееся имущество, предпочли уехать в город. Многим из них не удалось устроиться на предприятия, и они стали работать извозчиками, плотниками и т. д. Как ни парадоксально, но конфискация «предприятий» в конце 1920-х гг. спасла часть «владельцев» от тюрем и спецпоселений. Этой участи не избежали те представители категории, кто остался в деревнях: в 1930 г. они первыми попали под «раскулачивание». Очень многие были арестованы, а их семьи высланы на спецпоселение (затем глав семей отправляли из лагерей в спецпоселки для соединения с семьями); некоторых выслали вместе с семьями. Такая же судьба была у всех «владельцев», вновь выявленных в 1930-е гг.

До 1928 г. в одной семье «владельцев» в среднем насчитывалось 6,07 едока и 2,12 работника; они засевали 6,21 дес., имели 1,9 лошади и 1,6 коровы (см. табл. 13–17). Таким образом, это были типично середняцкие хозяйства260. По уровню они достаточно сильно различались: 16 % хозяйств имели лишь одного взрослого работника, 28,9 % сеяли менее 4 дес., 39,2 % имели одну корову и 34 % – одну лошадь. Однако 66 % хозяйств «владельцев» имели двух взрослых работников, 60,8 % «владельцев» засевали в среднем 4,1–10 дес., 43,4 % имели две коровы, 44,3 % – две лошади. Были и более зажиточные хозяйства: 12 % имели трех и 1 % – четырех работников, 10,3 % «владельцев» засевали свыше 10 дес., 16,4 % – имели трех коров и более, 20,6 % – трех лошадей и более. Для значительной части хозяйств, владевших сельскохозяйственными «предприятиями» (особенно тех, кому принадлежала лишь часть, или это «предприятие» было небольшим), доход от сельского хозяйства был главным источником средств. Однако были хозяйства, для которых количество посевной площади или коров и лошадей не являлось основными показателями их благосостояния. Для определения уровня состоятельности этих хозяйств важнее выяснить получаемый ими доход от «предприятий».

В изучаемой группе мельники составляли 63 %, владельцы шерсточесалок и кожевенных «предприятий» по 9,3, маслобоек (маслобойные заводы) – 8,2, крупорушек, кирпичных заводов, смолокуренно-скипидарных производств – по 2, пимокатных мастерских – 3 %, 1 чел. имел паточный завод. При этом 64 % имели «предприятия» в единоличном владении, а 36 % – в совместном.

Доходы от сельскохозяйственных «предприятий» у большинства крестьян были небольшими, и их скорее можно считать дополнительной, а не основной статьей дохода в хозяйстве. Так, 59 % имели доход от «предприятий» менее 500 руб., при этом 5 % – до 100 руб., 36,1 % – от 101 до 300 руб., 19,6 % – от 301 до 500 руб., около 25 % – от 501 до 1 000 руб. (при этом 9,3 % – от 501 до 600 руб., 7,2 % – от 601 до 700 руб., 2 % – от 701 до 800 руб., 3 % – от 801 до 900 руб., 2 % – от 901 до 1000 руб.). Больше 1 тыс. руб. дохода получали немногие «владельцы» – 6,2 %, при этом всего у четырех мельников доход составлял около 1,5 тыс. руб. Например, двухпоставная мельница М.С. Крутских (Черепановский р-н) приносила дохода 1420 руб.261, мельница О.И. Кузнецова (Черепановский р-н) – 1 440 руб.262 В изучаемой группе самый большой доход (3530 руб.) в 1927 г. получал от своего маслодельного завода Ф.В. Кияница (Кочковский р-н)263. Доход 9,3 % «владельцев» неизвестен, что объясняется, возможно, «недоработками» в данном вопросе властей, как правило приписывавших или значительно завышавших доходы крестьян-владельцев от «предприятий».

Еще одно основание для лишения избирательных прав представителей этой категории – применение наемного труда «предприятием». Постоянное использование наемного труда признавали 11,3 % «владельцев» (в основном на больших мельницах и маслобойных заводах). Категорически отвергали обвинение в этом 14,4 % «владельцев», не отрицали, что привлекали на свои «предприятия» сезонных рабочих, – 21,6, отрицали даже временный наем (они утверждали, что работу выполняли силами своих семей) – 18,6 %. Не использовали наемный труд 8 % «владельцев», о трети других «владельцев» в делах сведений нет.

Около половины «владельцев» признавали применение наемного труда в той или иной степени (от нескольких дней до лет). Многие мельники писали, что не могли обойтись без наемных рабочих по «природным» условиям (затопило мельницу или, напротив, высохла река и нужно было делать запруду и т. п.). О.И. Кузнецов (Черепановский р-н) писал в ходатайстве: «Нанимал работников по необходимости, поскольку подтапливало берег и его нужно было укреплять»264. И.В. Космынин (Черепановский р-н) отмечал: «Нанимал рабочую силу из-за того, что река высохла и было нужно делать запруду»265.

Причисляя крестьян к «кулакам», власти иногда испытывали сомнения в правильности своего решения, но они уверенно делали это, когда речь заходила о «владельцах». В расчет не принималось, что по доходам от хозяйств и «предприятий» около половины «владельцев» представляли середняцкие хозяйства. Приведем характерный пример «семейного предприятия». Пятеро братьев Мазаловых (Кочковский р-н) в наследство от отца получили мельницу: доля каждого составляла пятую часть от этой мельницы; младший брат уехал в город учиться еще в 1926 г. и передал свою долю старшему брату, в результате доход каждого из владельцев составлял от 110 до 220 руб. Хозяйства братьев, за исключением старшего, относились к маломощно-середняцким. Суммарный доход от сельского хозяйства и мельницы Мазаловых колебался в пределах 267–487 руб.266, т. е. они не попадали в группу зажиточных267.

Восстановиться в избирательных правах владельцам сельскохозяйственных «предприятий» было значительно сложнее, чем «кулакам» или торговцам. Власти были уверены, что все ставшие «лишенцами» «владельцы» имели зажиточные хозяйства, и переубедить их в обратном в конце 1920-х гг., а тем более в 1930-е гг. было невозможно. Удалось восстановиться 9,7 % «владельцев», в частности, в Мошковском р-не, где либеральнее всего относились к этой группе, – 17, в Кочковском – 10,7 %. В Черепановском р-не не восстановили ни одного «владельца» (см. табл. 6).

Жизненная стратегия «лишенцев»: тактика поведения

Достоверно узнать о поведении, жизненной стратегии, взаимоотношениях с окружающими и представителями власти людей, причисленных последней к числу неполноправных граждан, чрезвычайно сложно. Очевидно, что проникнуть в сознание, понять мотивы поведения тех, кто добивался своего восстановления в правах 70–75 лет назад, нам не удастся. Проанализировав ходатайства и жалобы «лишенцев», мы постараемся выяснить, насколько удачной была их адаптация к новой социальной действительности, как складывалась судьба, какова была тактика поведения разных категорий и групп «лишенцев» при обращении в избирательные комиссии, какие факторы влияли на восстановление в правах городских и сельских «лишенцев». Для подробного рассмотрения жизненных перипетий нами выбраны две самые массовые категории городских и сельских «лишенцев»: «эксплуататоры наемного труда» и «торговцы, торговые посредники» и категории с наиболее драматичной судьбой – священнослужители и бывшие белые офицеры. Дети «лишенцев» вызывают особый интерес, поскольку им предстояло сделать сложнейший жизненный выбор: остаться с родителями и обречь себя на прозябание или отречься от них и попытаться адаптироваться к советской действительности.

Как сложились судьбы крестьян, причисленных советской властью к числу изгоев – «кулаков»? Большинство т. н. кулаков основную часть жизни занимались хлеборобством. Судя по ходатайствам, тяжелым испытанием для части этих крестьян явилось переселение в Сибирь. Многие не ожидали тех трудностей, с которыми они столкнулись на новом месте: непростые отношения со старожильческим населением, другая климатическая зона (для приехавших с Украины, из Центрально-Черноземного региона), нехватка хорошей пахотной земли, отсутствие сельскохозяйственного инвентаря и проч. Поэтому далеко не все смогли сразу адаптироваться на новом месте, некоторые нанимались батраками. Результатом огромного трудолюбия и желания работать на земле стало обзаведение переселенцев хозяйствами. Мирное хозяйствование прервалось войнами: сначала Первой мировой, затем Гражданской. В годы Первой мировой войны 14 % будущих «кулаков» сражались на фронтах, некоторые получили увечья, попали в плен. Во время Гражданской войны в Красной армии служили 10,3 % (одного из крестьян, будущего «лишенца» П.П. Можарова даже наградили орденом Красного Знамени268), в армии Колчака – 1,4, в партизанском движении участвовали 4,2 и в Колыванском восстании – 1,1 %. После окончания Гражданской войны участники сражений вернулись к своим хозяйствам, занялись землепашеством. К тому времени хозяйства пришли в упадок и, как писали сами крестьяне, только к 1923–1924 гг. они начали «вставать на ноги». В 1920-е гг. некоторые крестьяне стали «культурниками». Один из крестьян Мошковского района А.А. Базуев так описывал причины, по которым занялся внедрением новых методов в сельское хозяйство: «Во время империалистической войны мне пришлось побывать в Австрии и Румынии и познакомиться с заграничной культурой сельского хозяйства. Когда вернулся, стал развивать культуру в своем хозяйстве»269. До 1927 г., когда Базуева впервые лишили избирательных прав, он расширял и внедрял многопольный посев, испытывал новые сорта, выписывал журналы, сотрудничал с «Крестьянской газетой». Все «культурники» были лишены избирательных прав в первую очередь, уже в 1927–1928 гг. Многие крестьяне, хотя и не являлись «культурниками», активно участвовали в кооперативном движении. В основном они были рядовыми членами товариществ и артелей, но около 2 % из них вошли в руководство разных кооперативных организаций (чаще всего маслоартелей). Например, С.П. Денисенков сначала был председателем правления Алексеевского общества потребителей, затем работал председателем правления Алексеевского кредитного товарищества, в 1928 г. избран членом правления Новосибирского окружного союза сельскохозяйственных кредитных кооперативов270.

Начиная с 1928 г. часть крестьян, лишенных избирательных прав, в надежде обрести их вновь начала сокращать свои хозяйства. В 1929 г., когда были лишены прав более трети представителей группы, этот процесс приобрел массовый характер, свыше 40 % сельских «лишенцев» сократили свое хозяйство. Одни крестьяне (самые дальновидные) уже в 1929 г. перебрались в город к детям или купили там дома и устроились на работу. Другие, стремясь восстановить справедливость, чаще всего писали ходатайства в разные избирательные комиссии. Третьи, как И.А. Абраменко и Л.А. Абраменко (Мошковский р-н), пытались расправиться с председателем сельсовета (сельизбиркома), который, по их мнению, неправильно лишил их избирательных прав, за что и были осуждены в 1929 г.271

В 1930 г. крестьяне, лишенные избирательных прав в 1927–1930 гг., подверглись «раскулачиванию». Около 7 % крестьян рассматриваемой группы были осуждены, а их семьи высланы на спецпоселение. Остальные вместе с семьями были отправлены на спецпоселение, часть из них сбежала по дороге или в первый год высылки. Некоторым, скрыв свое прошлое, удалось устроиться в городах, на новых стройках.

В 1931 г. крестьяне изучаемой группы, не попавшие под «раскулачивание», продолжали вести единоличное хозяйство, но чаще были вынуждены вступить в колхозы. В 1931–1934 гг., в условиях продолжавшихся поисков «кулаков» власти лишали избирательных прав в первую очередь крестьян, не желавших вступать в колхозы. Немало оказалось тех, кто, проработав в колхозах один-два года, был отнесен к «кулакам». Причины причисления к «кулакам» были порой нелепые: вспоминали всех дальних родственников крестьян, «раскулаченных» ранее, отдаленные (дореволюционные) события (например, «нанимал бороноволока в 1909 году»). Случались и казусы: Г.К. Еремина лишили избирательных прав за то, что он якобы в 1928 г. держал батрака; при проверке выяснилось, что это был его внук272. Из колхозов «кулаков» исключали по надуманным обвинениям, с формулировками «за вредительство колхозу», «злостное нежелание работать», «воровство»273 и т. д.

Большая часть крестьян, лишенных избирательных прав в 1931–1934 гг., была выслана на спецпоселение. Некоторые смогли опровергнуть принадлежность к «кулакам»; другие уехали в города; судьбы многих неизвестны.

В первой половине 1930-х гг. основная масса крестьян изучаемой группы продолжала оставаться на спецпоселении. Немногие из них по разным причинам были возвращены со спецпоселений; позже они работали в колхозах, но чаще предпочитали устраиваться на предприятия, в шахты, поскольку возможности вернуть конфискованное имущество у них не было.

Адаптация к советской действительности горожан, причисленных к категории «торговцев и торговых посредников», протекала очень сложно. Лишь для немногих в исследуемой группе торговля была профессией (Прил. I, табл. 8–12). При том что группа была весьма разнородной и включала самые разные слои нэповского общества – демобилизованных красноармейцев и домашних хозяек, рабочих, оставшихся без работы, бывших служащих государственных учреждений и инвалидов, входивших в нее отличало одно – отсутствие постоянной работы. До занятия торговлей причисленные к «торговцам или торговым посредникам» поменяли много занятий: работу по найму, на предприятиях, иногда даже в советских учреждениях, кустарный и единоличный труд. Большинство представителей категории, получив патент, но не имея оборотных средств, занималось очень мелкой торговлей. Как писали многие «лишенцы», «торговля была не для прибыли, а лишь чтобы прокормить семью». Многих в торговле постигала неудача, поэтому они сдавали патенты и вновь начинали искать работу.

Для крестьян, оказавшихся в городе, торговля также не была основным занятием. Судя по имеющимся в делах окладным листам, в их хозяйственной жизни торговля носила вспомогательный, сезонный характер (в зимний период) и служила дополнительным источником существования. Она велась чаще всего в течение небольшого срока без выборки патента.

В рассматриваемой группе были горожане, для которых торговля (или «получение нетрудовых доходов») являлась вспомогательным занятием. Чаще всего они работали на предприятиях или в советских учреждениях, но, стремясь улучшить материальное положение семьи, организовывали торговлю или, чаще, сдавали свободные помещения (комнаты, дома). При этом торговлей, которая была беспатентной и, за редчайшим исключением, мелочной, занимались свободные члены семьи (жены, родители, дети).

Лишь незначительная часть представителей изучаемой категории занималась торговлей или предпринимательством не от случая к случаю, а на протяжении нескольких лет. Одни из них до революции имели отношение к торговле, они были служащими или приказчиками торговых предприятий, продавцами, портными и т. п. Например, И.А. Шалыгин до революции был приказчиком, затем стал членом товарищества по аренде столовой «Деловой клуб»274. К.П. Монсаров также начинал приказчиком, в начале 1920-х гг. он уже владелец аптеки, в 1930-е гг. – продавец в магазине275. А.Г. Чурапанов до революции продавал фрукты, в начале 1920-х гг. стал владельцем небольшой лавки с незначительным оборотом, в 1926 г. – заведующим складом276. И.С. Лазебников до революции был учеником в аптеке, в начале 1920-х гг. открыл собственную аптеку и был ее владельцем вплоть до своего разорения в 1930 г.277 Другие (крестьяне, наемные работники, извозчики и т. п.), напротив, до революции не имели никакого отношения к торговле, но, начав торговлю в начале 1920-х гг., со временем смогли ее расширить. Это занятие оставалось для них основным на протяжении 1920-х гг. Приведем несколько характерных примеров: И.П. Порховников до революции был портным (наемным работником), в начале 1920-х гг., продолжая быть портным, открыл торговлю, а в 1924 г. уже имел магазин готового платья в Новосибирске, в 1928 г. ему пришлось закрыть дело278. Е.Г. Готовцев, будучи до революции гончаром, в начале 1920-х гг. продавал собственную продукцию, затем расширил дело и обзавелся магазином, где уже продавал другие товары279. Значительно реже встречалось, что бывшие предприниматели в 1920-е гг. возобновляли свою дореволюционную деятельность. Так, Д.Я. Сухих до революции имел небольшую гостиницу, в 1920-е гг. он был владельцем постоялого двора280. М.А. Хавкин, в прошлом крупный торговец (с отцом имели несколько магазинов, в т. ч. в городском торговом корпусе), в 1920-е гг. владел магазином281.

Некоторые представители анализируемой категории в советские годы никакого отношения к торговле не имели, они были лишены избирательных прав исключительно за дореволюционную деятельность. Эту группу составляют преимущественно бывшие управляющие, владельцы магазинов и небольших заводов, которые, будучи научены горьким опытом национализации своих предприятий, в 1920-е гг. предпочли не восстанавливать свое дело. Они сочли за благо работать в советских или кооперативных учреждениях бухгалтерами, налоговыми инспекторами и т. п.

Судьбы людей, причисленных к категориям т. н. бывших (в первую очередь бывшие белые офицеры), представляют особый интерес в силу их яркости и незаурядности. Поскольку в основном это были люди высокообразованные, то в своих ходатайствах они зачастую высказывали отношение к власти, окружающим, меняющейся действительности и т. д.

Как ни парадоксально, но большинство бывших служащих карательных органов царской России, живших в городе, вполне вписалось в постреволюционное советское общество, хотя, казалось бы, у этих людей в связи с их прошлой деятельностью должны были возникнуть проблемы и с трудоустройством, и вообще с адаптацией к новому строю. Даже несмотря на сделанное ВЦИК в 1921 г. предупреждение о необходимости соблюдать осторожность при предоставлении этим людям более или менее ответственной работы («каждая ошибка в этом отношении будет дискредитировать советскую власть в глазах широких трудящихся масс»282), бывшие полицейские продолжали работать в советском аппарате. Возможно, это объясняется тем, что они занимали лишь низшие посты в полиции и жандармерии.

Судьбы бывших полицейских были очень разными. Некоторые, оставившие службу в карательных органах еще до революции, позже работали по найму, рабочими на заводах, занимались кустарным или единоличным трудом. Те же, кто служил в полиции и жандармерии до 1917 г., сразу после революции или в годы Гражданской войны устроились в советские учреждения, на предприятия или служили в Красной армии. Отдельные представители изучаемой категории работали в советской пенитенциарной системе. Например, М.А. Росляков до революции был урядником, при Колчаке – милиционером, при советской власти – волостным милиционером, а затем агентом уголовного розыска, в 1930-е гг. – сотрудником для наблюдений за порядком в магазине № 1 «Сибторга»283, Н.О. Юряев с 1911 по 1922 г. работал в тюрьме надзирателем, затем стал кондуктором на транспорте284. Некоторые устраивались сторожами, писарями, почтальонами, машинистами, завхозами и т. п. П.И. Филатов до 1917 г. был унтер-офицером жандармерии, затем – десятником на лесозаготовках, раздатчиком топлива, отличившись на работе, стал заведовать работами лесоучастка285. Встречались люди, которые не меняли мест работы на протяжении всей жизни, и хотя формально они не служили в карательных органах, власть лишила их прав «за то, что были осведомителями». В подтверждение сказанного приведем следующий пример: Н.И. Трудолюбов проработал на телеграфе 42 года, начал работать рассыльным, а кончил заведующим складом Сибпочтеля; в 1928 г. его лишили избирательных прав за то, что в 1911 г. он, выполняя служебное поручение, передал три письма в особый отдел286.

Среди сельских «лишенцев» большая часть бывших полицейских советскую власть не воспринимала враждебно, двое в годы Гражданской войны даже служили в Красной армии287, никто из них не воевал в белых армиях. Во время Гражданской войны и в годы нэпа все бывшие служащие полиции и жандармерии занимались сельским хозяйством. К сожалению, неизвестно, что стало с этими людьми в 1930-е гг. Достоверные сведения имеются лишь о судьбах двух бывших полицейских. Так, В.С. Ивашутин после ранения в Первой мировой войне начал слепнуть, в 1930-е гг. находился на иждивении у дочери288. В.И. Енин был осужден в 1930 г., семью выслали в Нарым289. С достаточной степенью уверенности можно сказать, что судьбы остальных также сложились трагически, поскольку уже в 1928–1929 гг. «бывшие», будучи обложенными индивидуальным налогом, не смогли его уплатить. В дальнейшем их имущество конфисковали, самих либо судили, либо выслали на спецпоселение.

Адаптация к новой действительности в Сибири в 1920-е гг. у многих бывших белых офицеров проходила довольно успешно, но, к большому сожалению, мы не знаем, что произошло с бывшими белыми офицерами в изучаемой группе в 1930-е гг., кто из них пострадал при «чистке» советского аппарата, кто подвергся репрессиям. Однако мы можем проследить их жизненный путь до момента лишения избирательных прав – в дореволюционный период, во время Гражданской войны и 1920-е гг. До Первой мировой войны они, являясь типичными представителями интеллигенции того времени, либо учились в гимназиях, реальных училищах, университетах (некоторые за границей), либо работали в государственных учреждениях, частных фирмах, занимались частной практикой. Эти люди, как правило, не были кадровыми военными. Многие из них попали на фронт по мобилизации, некоторые же во время войны продолжали работать на прежних местах. Наиболее молодые по возрасту были призваны в 1915–1917 гг.: из-за нехватки младшего командного состава сразу после окончания учебных заведений их отправляли в школы прапорщиков; здесь они становились офицерами военного времени. Известны и те, кто до войны работал учителем, агрономом, врачом, бухгалтером, инженером. В 1914 г., будучи мобилизованными, они оказались на фронте, прошли всю войну. В конце 1917 г., после выхода России из войны их постепенно начали демобилизовывать, однако многие, так и не успев устроиться на работу, были практически сразу мобилизованы вновь, теперь уже в белые армии. Чиновники, ранее работавшие в государственных учреждениях, с установлением белых режимов становились либо чиновниками военного времени, либо мобилизованными в армии. Показательно, что в рассматриваемой группе почти не было добровольно вступивших в белые армии (этот факт приводили сами бывшие белые офицеры, а также он подтверждался ОГПУ при выдаче справок с характеристикой и заключением о желательности восстановления в избирательных правах). После мобилизации в белые армии некоторые из рассматриваемой группы, не желая участвовать в Гражданской войне, дезертировали либо добровольно перешли на сторону Красной армии. Иногда в Красной армии служили и те, кто был пленен красными. Бывшие красноармейцы составляли около 51 % от всей группы. Формально эти люди не подлежали лишению избирательных прав, но поскольку инструкция 1926 г. не разъясняла, что следует понимать под «активным участием в защите Советской республики», в 1927 г. местные власти посчитали необходимым отнести их к «лишенцам», но позже исправили свою ошибку. Участие бывших белых офицеров в защите Советской республики можно было назвать активным лишь условно, поскольку большинство из них не было на фронте и прослужило в Красной армии от трех месяцев до одного года. Часть бывших белых офицеров не служила в Красной армии из-за болезней (эпидемий) и наказание не отбывала.

С приходом Красной армии одна часть военных чиновников смогла сразу устроиться на работу в советские учреждения, другая же понесла наказание. Бывшие белые офицеры, не служившие в Красной армии, были осуждены и в 1920–1921 гг. оказались в концентрационных лагерях или тюрьмах. Лишь пятеро из рассматриваемой группы эмигрировали и вернулись в Россию в годы нэпа.

Советская власть, подвергнув репрессиям 27 % представителей данной группы, позже посчитала возможным использовать их профессиональные навыки: в 1921–1922 гг. практически все из них приступили к трудовой деятельности. Поскольку бывшие белые офицеры, как правило, имели специальное образование, они либо устраивались по своей прежней специальности, либо приобретали новую. При этом несколько человек начали или продолжили обучаться в вузах после 1921–1922 гг., чему, как отмечали они в заявлениях, «способствовала советская власть». После Гражданской войны бывшие белые офицеры и военные чиновники рассматриваемой группы продолжили работать учителями, врачами, инженерами, ветеринарами, агрономами, бухгалтерами. Примерно пятую часть от всей группы составляли те, кто к моменту лишения их избирательных прав занимал ответственные посты: Г.П. Брейденбах был краевым инженером Сибири290, В.Н. Беляев занимал пост краевого специалиста по коневодству291, Ф.Ф. Вержбович с 1927 г. являлся помощником краевого прокурора292, Н.А. Дьяконов возглавлял транспортный отдел Унсансиба293, М.В. Ляхницкий был заместителем заведующего отделом Сибирского краевого отдела труда и уполномоченным комиссариата труда по Сибири294, А.Э. Розенталь – начальником Карской экспедиции, затем заведующим транспортным отделом Комитета Северного морского пути295, А.В. Патрикеев – народным судьей296, В.Н. Чистяков – старшим следователем Сибкрайсуда и следователем по важнейшим делам297, Г.А. Цымбал – заведующим издательским отделом газеты «Советская Сибирь»298, А.И. Яременко – инженером и производителем работ постройки Дворца труда299 и т. д. К категории бывших белых офицеров и военных чиновников относились профессора Г.Г. Христиани, Б.И. Александровский и др., некоторые преподаватели техникумов и вузов, журналисты «Советской Сибири» и «Известий ЦИК СССР»300.

В 1920-е гг. новая власть успешно использовала профессиональные навыки этой группы «бывших», но своего отношения к ним не изменила. К ее представителям сохранялось подозрительное отношение со стороны коллег, писавших на них жалобы, доносы. Особую настороженность проявляли к бывшим крупным чиновникам, членам небольшевистских партий, а также вернувшимся из эмиграции. Так, на В.И. Европеуса (до 1915 г. вице-губернатор Саратовской губернии, в годы советской власти работал в правлении Сибсельхозбанка) в 1927 г., когда его лишили избирательных прав, с места работы поступила характеристика, более походившая на донос: «В настоящее время, вращаясь среди “бывших людей”, ведет антисоветскую агитацию»301. Приведем еще один показательный пример: известный журналист Г.А. Вяткин в 1918–1919 гг. «принимал участие в правосоциалистической печати, где поместил несколько статей контрреволюционного содержания, за что был 5 августа 1920 г. судим Омским Ревтрибуналом»302, в дальнейшем он довольно успешно работал преподавателем русского языка и литературы в Коммунистическом университете Сибири и в Высшей военной школе Сибири, заведовал Омским отделением редакции газеты «Советская Сибирь», был секретарем редакции журнала «Сибирь» и техническим редактором журнала «Сибирские огни», состоял штатным корреспондентом «Известий ЦИК СССР» и являлся автором нескольких книг. В 1928 г., когда Г.А. Вяткин ходатайствовал о восстановлении в избирательных правах, ОГПУ в первую очередь вспомнило не его литературные заслуги, а «контрреволюционные статьи» и враждебную настроенность по отношению к советской власти, а также тот факт, что Ревтрибунал приговорил его к расстрелу303. Вполне вероятно, что Вяткина не восстановили бы в избирательных правах, если бы не положительные отзывы о его деятельности В.Д. Вегмана и Г.В. Круссера – известных советских работников.

Многие бывшие белые офицеры остро ощущали недоверие к себе со стороны власти и реально оценивали ситуацию. Об обреченности своего положения некоторые из них высказывались в апелляционных заявлениях. Одни недоумевали: если советская власть считала их «чуждыми», почему длительное время им доверяли воспитание молодого советского поколения (об этом писали учителя, преподаватели техникумов), руководство некоторыми сферами и т. д. Другие даже обвиняли советскую власть в двуличии – использовала их знания и опыт, а когда они стали не нужны, «выкидывала» из жизни, говорили, что проще было их убить или выслать еще во время Гражданской войны, а не обманывать десять лет.

Люди, причисленные городскими избиркомами к категории священнослужителей, как правило, были с очень непростыми судьбами. Многие из них отчаянно пытались вписаться в новую действительность, некоторые – спасти семьи. Вопреки нашим предположениям, работа в церкви не являлась постоянным занятием даже для части священников. Одни из них сняли с себя сан еще до 1917 г. Например, С.П. Козьмодемьянский, как и его отец, был сельским священником, но в 1910 г. в его селе сгорела церковь и он стал преподавать в школе, с 1916 г. даже работал по найму, с 1919 г. трудился в землеустроительных ведомствах304. Другие, напротив, работали в государственных учреждениях, но, не желая идти на фронт в 1914 г., стали священниками, а после окончания войны сняли с себя сан; большинство из них затем работало в советских учреждениях. Так, С.В. Архангельский, родившийся в семье священника, до Первой мировой войны преподавал в гимназии, в 1914 г. стал священником, в 1918 г. вновь занялся учительством305; П.П. Прощепальников до 1914 г. работал в государственном учреждении, с 1914 по 1919 г. – священником, в 1920-е гг. стал заведующим биржей труда306. Некоторые священники оставили службу в церкви в начале 1920-х гг., когда не так сложно было восстановиться в правах (достаточно было самого факта снятия сана), устроились на работу в советские учреждения. Например, Ф.А. Шестаков с 1914 по 1924 г. являлся священнослужителем, затем устроился корректором на работу в газету «Советская Сибирь»307.

Священники, служившие в церкви и до революции, и в годы советской власти, подверглись жестоким испытаниям. В 1930-е гг. они были вынуждены отречься от сана и работали по найму либо становились безработными, позже одними из первых оказались репрессированными. Так, М.Ф. Артюхов, закончив духовную семинарию, до 1930 г. был священником, но в связи с гонениями на семью решил отречься от сана в надежде, что хотя бы его дети будут восстановлены в избирательных правах и смогут устроиться на работу. В начале 1930-х гг. в уже преклонном возрасте Артюхов занимался тяжелым физическим трудом, поскольку не мог найти работу с другими условиями, соответствующую возрасту и образованию. Позже он был арестован, осужден и вскоре скончался308.

Работу в качестве вспомогательного персонала в церквах люди воспринимали как временную. До этого они работали по найму, иногда низшими техническими служащими в советском аппарате, на предприятиях, занимались единоличным трудом. В череде этих занятий была и временная работа в церкви в качестве псаломщиков, пономарей, хористов (тем более что до 1926 г. последние не лишались избирательных прав). Проработав при церкви от нескольких месяцев до нескольких лет и устроившись на предприятие, в мастерскую или какое-то советское учреждение, эти люди бросали службу в церкви.

Сельские священники служили в церквах в основном с начала века, и внешние катаклизмы не внесли каких-либо изменений в их занятия. В конце 1920-х гг. они были обложены непосильным налогом, который не смогли выплатить, и их имущество распродали. К сожалению, дальнейшая судьба этих людей, как правило, неизвестна.

Среди псаломщиков и дьяконов были те, кто до революции и в годы нэпа служил при церкви и имел свое небольшое хозяйство, поскольку вознаграждения за службу в церкви не хватало для содержания семьи, и те, кто до революции занимался сельским хозяйством или работал по найму и лишь в годы нэпа стал служить при церкви. При этом некоторые из них в годы Гражданской войны активно поддерживали советскую власть и участвовали в партизанском движении. Так, И.В. Головко переселился в Сибирь в 1909 г., имел бедняцкое хозяйство, во время революции поддержал советскую власть, в годы Гражданской войны партизанил, в 1920-е гг. занимался сельским хозяйством, в 1922 г. после смерти своего отца, служившего в церкви дьяконом, стал сам дьяконом, продолжая заниматься сельским хозяйством. В 1930 г. он был выслан в Нарым309. Хозяйства псаломщиков и дьяконов, хотя в основном считались середняцкими или бедняцкими, были, как правило, обложены индивидуальным налогом. В 1930 г. около трети вспомогательного персонала выслали на спецпоселение310. А.И. Копылова «по старости и болезни» вернули со спецпоселения, он жил у дочери на иждивении311.

Председатели и члены различных религиозных общин (в изучаемой группе это церковные старосты православных общин, руководители групп иеговистов и евангельских христиан, а также начетчики и председатели общин баптистов) никогда в церквах не служили и вознаграждения за свой труд не получали. Свои обязанности в общине они выполняли в свободное время, основным их занятием всегда было сельское хозяйство. Позже эти люди, как и псаломщики и дьяконы, были индивидуально обложены налогом и за его неуплату лишились имущества, а сами оказались на спецпоселении312.

Судьбы детей городских и сельских «лишенцев» служат яркой иллюстрацией того, как власть стремилась разрушить ценности традиционного общества, разъединить поколения, нарушить устойчивость семейных отношений. Попытки представителей этой категории адаптироваться к советской действительности носили драматичный характер, поскольку людям зачастую приходилось разрывать отношения с самыми близкими – родителями, супругами.

Дети городских «лишенцев» всеми возможными способами старались дистанцироваться от занятий своих родителей. Никто из изучаемой группы детей «лишенцев» не пошел по стопам родителей. Большинство постаралось использовать возможность, данную им постановлением ЦИК СССР от 22 марта 1930 г., – порвав связь с родителями, стать полноправными гражданами. При этом сам факт самостоятельного заработка детей «лишенцев» не убеждал избирательные комиссии в их материальной независимости. Для восстановления в правах было необходимо жить отдельно от родителей, а еще лучше вообще не поддерживать отношений с семьей. Для некоторых выполнение последнего условия давалось с явным трудом и было личной трагедией, т. к. их родители нуждались в помощи, лечении, но все ссылки на то, что родители находились на их иждивении, а не наоборот, не влияли на мнение избирательных комиссий. Дети «лишенцев» стояли перед серьезной дилеммой: бросить родителей на произвол судьбы и восстановиться в избирательных правах или остаться с родителями и обречь себя на прозябание.

Воспринимая факт своего рождения в семье «лишенца» как личное несчастье, некоторые дети «лишенцев» старались «искупить вину». Они, стремясь зарекомендовать себя с самой лучшей стороны, становились «ударниками», членами профсоюзов, активно участвовали в общественной жизни; в их личных делах встречаются лишь положительные характеристики с работы. Предприятия зачастую не увольняли детей «лишенцев», даже зная о сокрытии ими своего происхождения и их бегстве от «раскулачивания». Более того, они давали самые лестные отзывы о таких людях, о качестве их работы и настойчиво просили избирательные комиссии восстановить их в избирательных правах. Факт сокрытия пpoисхождения власти, конечно, не приветствовали, но дети «лишенцев» могли устроиться на работу, только солгав. Однако, когда выяснялось, что дети «лишенцев» стали членами комсомола или даже ВКП(б), их ожидало не только показательное разоблачение и исключение из партии или комсомола, но и увольнение с работы, даже уголовное наказание. Например, сын расстрелянного «кулака» К.П. Филиппов в 1930-е гг. был «ударником» на заводе, вступил в профсоюз и даже в партию, в 1935 г. его разоблачили и приговорили к трем годам лишения свободы313.

В 1930-е гг. значительная часть детей сельских «лишенцев» вместе с родителями оказалась на спецпоселении и была вынуждена работать вместе с ними. Девушки выходили замуж и пытались уехать с места высылки. Треть детей «лишенцев» никогда не была на спецпоселении: одних взяли родственники, оставшиеся в деревне, другие, избежав ссылки, вместе с родителями смогли уехать на стройки и шахты. Препятствиями для их устройства на стройку или завод даже при дефиците рабочих рук были неполноправный статус и отсутствие необходимой квалификации. Многие сначала нанимались на временную тяжелую работу и лишь позднее, получив квалификацию, становились шахтерами, рабочими. Судя по представленным грамотам, книжкам ударников и прекрасным отзывам руководства шахт и заводов, дети «лишенцев» работали не просто хорошо, а «ударно». Они были образцами трудолюбия и всеми силами стремились «влиться в рабочий класс». Получив жестокий жизненный урок, никто из них не хотел работать на земле, продолжать дело родителей (по меньшей мере, они не высказывали подобного желания в ходатайствах о восстановлении в правах).

Дочерям сельских «лишенцев» адаптироваться в городе в начале 1930-х гг. было очень трудно. Свою трудовую деятельность они начинали чаще всего с работы прислуги, няни. Снохи высланных «кулаков» (особенно недавно оказавшиеся в их семьях) пытались развестись с высланными мужьями, отмежеваться от «чужой» семьи, чтобы на них не распространялся «кулацкий» статус.

Восстановление в правах: тактика поведения «лишенцев»

Ходатайства и жалобы «лишенцев» достойны самого подробного и внимательного изучения. Благодаря им можно представить доводы, которые, с точки зрения «лишенцев», должны были убедить комиссии в необходимости восстановить человека в правах, а также реакцию на них и предпочтения представителей власти в вопросе о том, кто был достоин избирательных прав.

Какие факторы влияли на восстановление в правах городских «лишенцев»? Отметим, что абсолютная зависимость между восстановлением в правах и какими-либо факторами не установлена, хотя определенные закономерности выявить удалось.

Анализ данных о восстановлении в правах представителей разных возрастных групп позволил выяснить интересную закономерность: молодежь и пожилых людей избирательные комиссии восстанавливали значительно чаще, чем представителей средних возрастов. Среди лиц 1861–1886 гг. рождения доля восстановленных в правах составляет от 52 до 75 %, среди представителей молодежи – 88, престарелых – 90 % (1850–1860 гг. рождения). Вероятно, это не случайность, а проявление целенаправленной политики государства: людей средних возрастов сознательно выключали из активной социальной жизни; для молодежи, напротив, делали послабления с целью разорвать связь поколений. Пожилых людей восстанавливали, видимо, из сострадания, поскольку большинство из них – больные и инвалиды – никакого вреда новой власти нанести уже не могли.

Как отмечалось, при лишении прав власть не проводила сознательной дискриминации национальных меньшинств. При рассмотрении заявлений о восстановлении в правах национальность не учитывалась. Бывшая сословная принадлежность формально также мало влияла на удачный исход дела при подаче ходатайства. Восстановленных в избирательных правах выходцев из крестьянства оказалось менее всего – 63 %, представителей других сословных групп – от 75 до 82 %. Примерно в равных долях восстанавливали выходцев из непривилегированных и привилегированных сословий, кроме представителей бывших аристократических фамилий (их были единицы). В деле князя С.П. Волконского имеется переписка краевой избирательной комиссии и ОГПУ по поводу его восстановления. Сам князь не признавал наличия мотивов для лишения его прав (владений никогда не было, в белой армии не служил), избирком также склонялся к его восстановлению, поскольку никаких прегрешений перед советской властью, кроме происхождения, не было. Однако ОГПУ считало по-другому; в справке, направленной в избирком, отмечалось: «Волконского как бывшего князя в восстановлении в правах следует воздержаться»314. Граф Апраксин более трех лет также без видимых оснований числился в списках «лишенцев», но к своему 78-летию ему все-таки удалось добиться справедливости315.

Уровень образования (грамотности) городских «лишенцев» учитывался избиркомами в ходе рассмотрения ходатайств. Это не означает, что неграмотных и с начальным образованием «лишенцев» не восстанавливали в правах вовсе, но среди тех, у кого было среднее и высшее образование, восстановленных больше. Так, неграмотных «лишенцев» было восстановлено 66 %, «лишенцев» с начальным образованием – 74, со средним – 85 и с высшим – 93 %. Объясняется это прежде всего тем, что образованные «лишенцы» могли правильно составить ходатайство, оперативно отреагировать на действия избирательной комиссии; кроме того, очень многие образованные «лишенцы» работали в советских учреждениях или на предприятиях и больше соответствовали требованиям для восстановления.

Можно предположить, что членство в профсоюзах и активная общественная деятельность «лишенцев» должны были положительно влиять на решение об их восстановлении в правах. Действительно, 87 % состоявших в профсоюзах и 86 % занимавших выборные должности получили положительный ответ. Однако членство человека в профсоюзах и то, что он занимал выборную должность, для избирательных комиссий не имело решающего значения при восстановлении в правах. Были восстановлены в правах 63 % «лишенцев», не являвшихся членами профсоюзов, и 72 % – не занимавших выборные должности.

Формально претендующий на восстановление в правах представитель любой категории «лишенцев» должен был иметь пятилетний стаж общественно-полезной деятельности, лояльно относиться к советской власти и состоять членом профсоюза. Однако, как отмечалось выше, в ряде случаев избирательные комиссии восстанавливали в правах тех «лишенцев», которые не отвечали этим требованиям. Факторы, которые, с точки зрения здравого смысла, должны были положительно или, напротив, отрицательно влиять на исход дела, не оказывали решающего воздействия. Известны факты восстановления в правах после первой подачи ходатайств «лишенцев», чьи шансы на восстановление были минимальными, например торговцев, не имевших необходимого стажа. Были примеры другого свойства: раз за разом отклонялись ходатайства крестьян – бывших «кулаков» или церковных старост, вместе с тем их характеристики отвечали всем условиям для восстановления. В чем причина столь странных решений избирательных комиссий?

Анализ заявлений и ходатайств городских «лишенцев» создает впечатление, что при восстановлении в правах немаловажную роль играла линия поведения, избранная «лишенцами». «Раскаяние» в своей деятельности, отказ от прошлого или родственников, ссылка на болезнь, инвалидность, особые обстоятельства имели успех в 94,5 % случаев. К такой тактике прибегали особенно часто в своих заявлениях многие из категорий бывших белых офицеров, полицейских, торговцев, иждивенцев. Ходатайства же, в которых «лишенцы» пытались доказать несправедливость примененной к ним дискриминационной меры, настаивали на своей правоте, обвиняли власть, в большинстве не получали положительного результата (были удовлетворены лишь 23 % подобных жалоб). Их составляли в основном бывшие «кулаки», пытавшиеся убедить в неправомерности причисления их хозяйств к «кулацким». К 1934–1936 гг., имея все условия для восстановления (стаж на производстве, ударный труд, членство в профсоюзе), они продолжали настаивать на том, что были лишены прав необоснованно, но избирательные комиссии отказывали им в восстановлении в правах с формулировками: «контрреволюционно настроен» или «враждебно настроен». Не могли добиться восстановления в правах церковные старосты, прихожане, не отказавшиеся от своего права на веру, хотя по инструкции они вообще не входили в круг «лишенцев».

Для городских и сельских «лишенцев» лишение избирательных прав было связано со многими негативными последствиями, но жители сельской местности воспринимали эту дискриминационную меру особенно болезненно, поскольку отсутствие избирательных прав влекло за собой «раскулачивание», выселение из жилья, конфискацию имущества и т. д. Поэтому ходатайства сельских «лишенцев» о восстановлении в правах пронизаны человеческим горем, болью о собственной судьбе, а также судьбах членов своих семей, своих хозяйств. В 1935–1936 гг. крестьяне, давно жившие на спецпоселении или работавшие на предприятиях, в шахтах, упорно требовали справедливости – признания властями ошибки при лишении их прав, при этом они подробно перечисляли все экспроприированное имущество (до последней курицы и ягненка).

Какие доводы приводили сельские «лишенцы», надеясь обрести избирательные права? Желая восстановиться в избирательных правах, более трети опровергали саму правомерность их лишения. Каждая категория приводила в свою пользу характерные для нее доводы. Это было отрицание или эксплуатации наемной рабочей силы, получения прибыли в результате деятельности сельскохозяйственных «предприятий» и использования машин, или факта торговли, или исполнения религиозных обязанностей. Около 15 % всех сельских «лишенцев», признавая доводы «в пользу» лишения их прав, пытались оправдаться. Особенно часто ссылались на вынужденные обстоятельства крестьяне, обвиненные в эксплуатации наемного труда, и торговцы, предприниматели. Первые доказывали, что прибегнуть к найму труда их заставили служба в армии, собственная нетрудоспособность, болезнь, отсутствие рабочих рук в хозяйстве, выполнение обязанностей, связанных с выборной должностью. Торговцы и предприниматели же приводили в качестве основного оправдания безработицу, отсутствие средств и возможности прокормить себя и свою семью. Крестьяне, обвиненные в извлечении прибыли из сельскохозяйственных «предприятий» и от сельскохозяйственных машин, и торговцы упрекали власть в значительном преувеличении их дохода или размеров хозяйства.

Были такие заявления, в которых авторы утверждали свой бедняцко-середняцкий статус или трудовой характер хозяйства (14 %). На этом прежде всего настаивали крестьяне, обвиненные в эксплуатации наемного труда, владении сельскохозяйственными «предприятиями» и извлечении прибыли от сдачи в аренду сельскохозяйственных машин, т. е. «кулаки». Иногда подобное встречается и в заявлениях торговцев, священнослужителей и т. п. Около 10 % сельских «лишенцев» мотивировали необходимость своего восстановления наличием трудового стажа или успехами в труде. Чаще всего этот довод встречается в заявлениях «лишенцев» и их детей, которые заработали трудовой стаж на заводах и предприятиях либо на спецпоселении. Мотивация экономической независимостью (6 %) встречается исключительно в заявлениях членов семей «лишенцев». На сочувствие со стороны власти рассчитывали 9 % сельских «лишенцев», ссылавшихся на болезнь, инвалидность, старость.

Наиболее вескими основаниями для восстановления сельские «лишенцы» считали «особые заслуги перед советской властью». Такие заслуги, по мнению крестьян, имели те, кто занимал выборные должности (16 %). Еще 15 % сообщали в заявлениях о защите советской власти с оружием в руках (служба в Красной армии их самих или близких родственников, участие в партизанском движении). В заявлениях всегда особо подчеркивалось бывшее бедняцкое или батрацкое происхождение (12 %), часто с подробным описанием прошлого: тяжелая жизнь семьи, безземелье, засилье помещиков (работа батраками). Наконец, членство в ВКП(б) самих или близких родственников также представлялось сельским «лишенцам» серьезным доводом в пользу обоснования необходимости восстановления, но лишь менее 2 % могли «похвалиться» членством в ВКП(б) или ВЛКСМ.

Какие факторы при рассмотрении ходатайств избирательные комиссии принимали во внимание, а какие игнорировали вовсе? Насколько совпадали представления сельских «лишенцев» и властей всех уровней об условиях, необходимых для восстановления в правах? Факторы, напрямую влиявшие на восстановление в правах, на материалах, характеризующих сельских «лишенцев», не выявлены. Однако удалось проследить, что среди и сельских, и городских «лишенцев» больше всего было восстановлено в правах представителей крайних возрастных групп – старше 70 и моложе 25 лет:

Грамотному крестьянину было проще писать жалобы, собирать разные документы для восстановления в правах; однако избирательные комиссии не доверяли сведениям, изложенным в жалобах и ходатайствах «лишенцев». Видимо, поэтому уровень грамотности сельских «лишенцев» не оказывал положительного влияния на исход дела при разбирательствах. Так, среди восстановленных в правах неграмотных было 33 %, грамотных – 29, имевших начальное образование – 38, среднее – 36 %. Прослеживается зависимость между долей восстановленных и мотивом, который они указывали в заявлении.



Бесспорно важным условием для принятия избирательными комиссиями положительного решения являлось членство в ВКП(б) или ВЛКСМ. Сам факт членства в правящей партии по меньшей мере гарантировал внимательное разбирательство, которое в 78 % случаев оканчивалось удовлетворением жалобы. Достаточно высокими шансы на восстановление в правах были также у имевших пятилетний трудовой стаж. Однако 30 % сельских «лишенцев», имевших необходимый стаж и зарекомендовавших себя «ударниками», в просьбе о восстановлении было отказано со ссылкой либо на «антисоветские настроения», либо на недостаточную активность в общественной работе. Те, кто заявлял о своей экономической независимости от главы семьи, имели неплохие шансы на восстановление в правах. Вышедшее 22 марта 1930 г. постановление ЦИК СССР давало возможность молодежи восстановиться, порвав отношения с родителями.

Избирательные комиссии не очень серьезно относились к сведениям заявителей об «активной поддержке» советской власти, о службе в Красной армии, участии в партизанском движении, занимаемых ими выборных должностях. Лишь 40 % положительных решений было связано с учетом этих данных. Среди тех, кто не служил в Красной армии и не занимал выборные должности, восстановленных было не намного меньше – 29 и 27 % соответственно. Крестьян, рассчитывавших доказать «нечуждость» советской власти своим бедняцко-батрацким происхождением, также ожидало разочарование: было удовлетворено менее трети жалоб, в которых упоминался этот мотив к восстановлению.

Наиболее часто заявители писали об отсутствии оснований для лишения прав, доказывали трудовой или середняцкий характер хозяйства, привлечение дополнительной рабочей силы объясняли вынужденными обстоятельствами. Однако избирательные комиссии все это, как правило, не учитывали: более 75 % таких жалоб было отклонено. Удивительно, но заявления с апелляцией к состраданию, сочувствию властей, с призывами пожалеть, а также ссылки на преклонный возраст и болезни, инвалидность имели положительный исход в 50 и 37 % случаях соответственно. Обращения, в которых выражено желание «строить социализм вместе со всеми», «не быть отбросом общества», составляют десятую часть массива. Они написаны преимущественно молодыми «лишенцами» и наглядно демонстрируют, что их авторы успешно усвоили навязывавшиеся штампы. Однако положительное решение получала менее чем половина заявителей.

Большая часть сельских «лишенцев» добивалась своего восстановления на протяжении всей первой половины 1930-х гг., вплоть до 1936 г. Восстановление в правах большинства сельских «лишенцев» в немалой степени затруднялось тем, что в случае признания неправомерности лишения избирательных прав и «раскулачивания» имущество полагалось вернуть. Каждое подобное решение местные власти воспринимали «в штыки».

В общей сложности избирательные комиссии восстановили 31,2 % сельских «лишенцев». Наиболее высокий процент восстановленных среди сельских и городских «лишенцев» был в категории «членов семей». В сельской местности, в отличие от города, к восстановлению «бывших» и священнослужителей относились крайне настороженно и положительные решения в отношении их принимались чрезвычайно неохотно. Так, из «бывших» восстановили лишь 7 %, а из священнослужителей – 3,7 %. Из «крестьянских» категорий с особым «пристрастием» относились к владельцам сельскохозяйственных «предприятий» (владельцы мельниц, шерсточесалок, маслобойных заводов и пр.). Их было восстановлено менее 10 % (в Черепановском р-не – ни одного). Те, кто вел торговлю, у властей также не вызывали сочувствия, поэтому доля восстановленных в этой категории составила лишь 27,08 % от подававших апелляции. Легче было восстановиться «кулакам», хотя среди них восстановленные составляли всего 30 %, (в Мошковском р-не – 40 %).

Анализ ходатайств показывает, что каждая категория и группа городских и сельских «лишенцев» придерживалась своей линии поведения. Например, «эксплуататоры наемного труда», жившие в городе, чаще всего вообще отрицали сам факт найма рабочей силы (81 %) или отстаивали свой трудовой статус (70 %). Те, кто признавал факт найма работников, объясняли его необходимость спецификой ремесла, сложными обстоятельствами (болезнь, инвалидность, отсутствие в семье достаточного количества взрослых работников, вынужденный отъезд и т. п.). Многие, указывая в заявлениях биографические данные, подчеркивали свое пролетарское или бедняцкое происхождение (27 %). Крестьяне перечисляли тяготы, сопровождавшие их при переселении в Сибирь, трудности работы по найму у старожилов, обзаведения хозяйством. Практически все особо отмечали свои заслуги перед советской властью, которые, по их мнению, выражались в службе в Красной армии, участии в партизанском движении, активной поддержке всех мероприятий советской власти, исправной уплате налогов, занятии выборных должностей и честном исполнении обязанностей. Однако на членов избирательных комиссий подобные аргументы действовали слабо. Многие подававшие апелляции (62 %) указывали на имеющийся пятилетний трудовой стаж, членство в профсоюзах и положительные характеристики с работы. Авторы 7 % апелляций обращали внимание на старость, тяжелую болезнь, инвалидность. Большинство не соглашалось с выдвигаемыми против них обвинениями и считало лишение их прав незаслуженным. Лишь в 12 % ходатайств «лишенцы» признавались в своих прежних «ошибках» или «заблуждениях».

1.Ленин В.И. Полное собрание сочинений. Т. 37. С. 104–105.
2.Владимирский М. Организация советской власти на местах. М., 1920; Бродович С.М. Советское избирательное право. Л., 1925; Гурвич Г.С. Основы советской Конституции. М., 1929; Стучка П.И. Учение о советском государстве и его Конституции СССР и РСФСР. Л., 1929; и др.
3.Киселев А. Как избирать в Советы. М., 1927; Яковлев Я. Классовая борьба в деревне в связи с перевыборами в Советы. М., 1927; Каврайский Б., Хамармер И. Уроки классовой борьбы: Итоги выборов Советов Сибири. 1928–1929 гг. Новосибирск, 1929; Зайцев П. Кого и почему советская власть лишает избирательных прав. М., 1930; и др.
4.Филимонов В.Г. Первая советская Конституция. М., 1960; Лепешкин А.И. Советы – власть трудящихся. 1917–1936 гг. М., 1966; Портнов В.П., Славин М.М. Этапы развития советской Конституции. М., 1982; Чистяков О.И. Конституция РСФСР 1918 г. М., 1984.
5.Трифонов И.Я. Классы и классовая борьба в начале нэпа (1921–1925 гг.). Л., 1969; Архипов В.А., Морозов Л.Ф. Борьба против капиталистических элементов в промышленности и торговле. 20-е – начало 30-х гг. М., 1978.
6.См., напр.: Боженко Л.И. Соотношение классовых групп и классовая борьба в сибирской деревне. Томск, 1969; Гущин Н.Я., Ильиных В.А. Классовая борьба в сибирской деревне (1920-е – середина 1930-х гг.). Новосибирск, 1987; Андреев В.П. Руководство Коммунистической партией городскими советами РСФСР (1926–1937). Томск, 1990; и др.
7.Добкин А.И. Лишенцы. 1918–1936 гг. // Звенья: Ист. альманах. М.; СПб., 1992. Вып. 2. С. 600–628.
8.Славко Т.И. Кулацкая ссылка на Урале. 1930–1936 гг. М., 1995; Кириллов В.М. История репрессий на Урале. 1920-е – начало 1950-х гг. (на материалах Нижне-Тагильского района): автореф. дис… д-ра ист. наук. Екатеринбург, 1996; Красильников С.А. На изломах социальной структуры: Маргиналы в послереволюционном российском обществе (1917-й – конец 1930-х гг.). Новосибирск, 1998.
9.Социальный портрет лишенца (на материалах Урала): сб. документов. Екатеринбург, 1996.
10.История репрессий на Урале: Идеология, политика, практика (1917– 1980-е гг.). Нижний Тагил, 1997. С. 86–135.
11.Тихонов В.И., Тяжельникова В.С., Юшин И.Ф. Лишение избирательных прав в Москве в 1920–1930-е гг.: Новые архивные материалы и методы обработки. М., 1998.
12.См.: Валуев Д.В. Социальные дискриминации в политике советской власти: возможности и перспективы исследования // История сталинизма: репрессированная российская провинция. Мат-лы межд. научн. конф. Смоленск, 9–11 октября 2009 г. М., 2011. С. 529–537; Бахтин В.В. Лишение избирательных прав (на материалах Воронежской области) // Там же. С. 538–545; Морозова Н.М. Лишение избирательных прав на территории Мордовии в 1918–1936 гг.: автореф. дис. … канд. ист. наук. Саранск, 2005.
13.Смирнова Т.М. Бывшие люди Советской России. Стратегии выживания и пути интеграции. 1917–1936 годы. М., 2003; Саламатова М.С. Адаптация «лишенцев» в советском обществе // История сталинизма: репрессированная российская провинция. Мат-лы межд. науч. конф. Смоленск, 9–11 октября 2009 г. М., 2011. С. 563–570. Она же. Выборы в Советской России: законодательство и практика реализации (1918–1936 гг.) Новосибирск, 2016.
14.Kimerling E. Civil Rights and Social Policy in Soviet Russia. 1918–1936 // The Russian Review. 1982. January.
15.Фицпатрик Ш. Классы и проблемы классовой принадлежности в Советской России в 20-е гг. // Вопросы истории. 1990. № 8; Fitzpatrick S. Ascribing Class: the Construction of Social Identity in Soviet Russia // Journal of Modern History. 1993. № 4.
16.Alexopoulos G. Right and Passage: Marking Outcasts and Marking Citizens in Soviet Russia, 1926–1936: Ph.D. diss. Chicago, 1996.
17.Fitzpatrick S. Everyday Stalinism. Ordinary Life in Extraordinary Times: Soviet Russia in the 1930s. Oxford, 1999.
18.История Сибири. Л., 1968. Т. 4.
19.Корягина Т. Арендная политика западносибирских совнархозов в первые годы восстановительного периода (1921–1923) // Вопросы истории Сибири. 1965. Вып. 2.
20.Московский А.С., Исупов В.А. Формирование городского населения Сибири. 1926–1939. Новосибирск, 1986.
21.Хорькова Е. История предпринимательства и мещанства в России. М., 1998.
22.Тихонов В.И., Тяжельникова В.С., Юшин И.Ф. Лишение избирательных прав…; Саламатова М.С. Лишенные избирательных прав в Новосибирске в 1927–1936 // Корни травы. М., 1996.
23.Демчик Е.В. Частный капитал на Алтае в 20-е годы // Предпринимательство на Алтае. XVII век – 1920-е годы. Барнаул, 1993; Килин А. Частное торговое предпринимательство на Урале в годы нэпа. Екатеринбург, 1994; Лютов Л. Частная промышленность в годы нэпа. Саратов, 1994; Ильиных В.А. Коммерция на хлебном фронте. Государственное регулирование хлебного рынка в условиях нэпа (1921–1927). Новосибирск, 1992; Он же. «Масляная война» 1923–1928 гг. в Сибири. Новосибирск, 1996; Винокуров М., Суходолов А. Золотопромышленность Сибири // ЭКО. 1996. № 5; Они же. Экономика Сибири. 1900–1928. Новосибирск, 1996.
24.Демчик Е.В. Частный капитал в городах Сибири в 1920-е годы: От возрождения к ликвидации. Барнаул, 1998. Она же. Частный капитал Сибири в 20-е годы XX века: учебное пособие. Барнаул, 2005.
25.Kimerling E. Civil Rights; Фитцпатрик Ш. Классы и проблемы классовой принадлежности; Fitzpatrick S. Ascribing Class…
26.Fitzpatrick S. New Perspectives on the Civil War // Party, State and Society in the Russian Civil War. Bloomington, 1985.
27.Ball A. Russia’s Last Capitalists // The Nepmen 1921–1929. Berkeley, 1987.
28.Ibid.
29.В последнее время все чаще обращается внимание на необходимость изучения профессиональных групп интеллигенции как сообщества лиц интеллектуального труда с определенными качественными характеристиками, своей системой ценностей, профессионально-этическими представлениями и т. д. Например, появились работы, в которых рассматриваются вопросы технократического мировоззрения российского инженерства, корпоративность как форма сохранения технической культуры, реалии повседневной жизни как старой, так и новой (советской) генерации инженеров и т. п. Предпринимаются попытки анализа социального статуса инженеров – в дореволюционной России, в советском обществе 1920–1930-х гг. См., напр.: Чебоксарова Т.Г. Производственная повседневность технической интеллигенции Западной Сибири в годы нэпа: автореф. дис… канд. ист. наук. Омск, 2007; Пыстина Л.И. К вопросу о технократических взглядах российских инженеров в 1920-е гг. // Общество. Интеллигенция. Репрессии. Новосибирск, 2009. С. 87–99; Штернберг С. Инженеры Сталина. Жизнь между техникой и террором в 1930-е гг. М., 2011.
30.Западная историография проблемы «чисток» в СССР имеет длительную традицию. Она различается по подходам, в частности к разработке теории «чисток». Большинство западных историков подчеркивает связь между «чистками» на рубеже 1920–1930-х гг. и процессом становления сталинского режима. При этом одни склонны рассматривать «чистки» широко, в общем контексте – как весь спектр репрессивной политики (политики террора). Другие, в частности основоположники и последователи концепции тоталитаризма, – как средство укрепления личной власти Сталина. З. Бжезинский вообще охарактеризовал политический строй в СССР как «перманентную чистку». По его мнению, иррациональные по сути, «чистки» все же носили функцию превентивной защиты режима. Ш. Фицпатрик связывает «чистки» с политической борьбой между сталинской и бухаринской группами, но прежде всего с растущим аппетитом на власть формирующейся новой элиты (главным образом выдвиженцы). Общепризнанными являются представления о слабости социальных связей в послереволюционном российском обществе, разрушении традиционной социальной структуры, преобладании процессов маргинализации и деклассирования, интенсивной социальной мобильности широких слоев населения, а также активном вмешательстве власти в регулирование социальных процессов.
31.Беседа с Б.А. Бабиной // Минувшее: Ист. альманах. М., 1990. Вып. 2; Янсен М. Е.М. Тимофеев и другие члены ЦК ПСР после процесса 1922 г. // Там же. М., 1989. Вып. 7; В борьбе за политрежим // Звенья: Ист. альманах. 1991. Вып. 1.
32.Красильников С.А. Высылка и ссылка интеллигенции как элемент советской карательной политики (1920–1930-х гг.) // Дискриминация интеллигенции в послереволюционной Сибири (1920–1930 гг.). Новосибирск, 1994; Главацкий М.Е. «Философский пароход»: год 1922-й: Историографические этюды. Екатеринбург, 2002; Толерантность и власть: Судьбы российской интеллигенции: Тез. докл. междунар. конф., посвящ. 80-летию «философского парохода». Пермь, 2002.
33.Попов В.П. Государственный террор в Советской России в 1920–1940 гг. // Отеч. архивы. 1992. № 2.
34.Волкогонов Д.А. Ссылка и депортация // Троцкий: Политический портрет. М., 1992. Кн. 2; Дмитрий Дмитриевич Донской / Сост., автор введения и комментариев Я.А. Яковлев. Томск, 2000.
35.Политические репрессии в России. XX век: Материалы регион. науч. конф. Сыктывкар, 2001.
36.«Дорогая Екатерина Павловна…» Письма женщин и детей. Письма в их защиту. 1920–1936 / Сост. Л. Должанская, И. Осипова. СПб., 2005; Изгнанники в своей стране. Письма из советской ссылки 1920–1930-х годов / Сост. О.Л. Милова. М., 2008; Заклейменные властью: Анкеты, письма, заявления политзаключенных в Московский Политический Красный Крест и Помощь политзаключенным, во ВЦИК, ВЧК – ОГПУ – НКВД. URL: http://pkk.memo. ru/ (дата обращения: 17.11.2016).
37.Красильников С.А. Ссылка в 1920-е годы // Минувшее. М.; СПб., 1997. Вып. 21; Он же. Послереволюционная ссылка по документам отечественных и зарубежных архивов // Маргиналы в советском обществе 1920–1930-х годов: Историография, источники. Новосибирск, 2001; Пинкин В.И. Административная ссылка в Сибири и органы местного управления в 1920-е годы // Проблемы истории местного управления Сибири XVI–XX веков: Мат-лы III регион. науч. конф. Новосибирск, 1998; Он же. Культурная миссия ссыльных-«политиков» в провинции в 20-е гг.: инерция традиции // Сибирская провинция и центр: Культурное взаимодействие в XX веке. Новосибирск, 1997.
38.По численности заключенные стали преобладать над спецпереселенцами только с середины 1930-х гг.
39.Данилов В.П., Ивницкий Н.А. О деревне накануне и в ходе сплошной коллективизации // Документы свидетельствуют: Из истории деревни накануне и в ходе коллективизации. 1927–1932 гг. М., 1989; Данилов В., Ильин А., Тепцов Н. Коллективизация: как это было // Урок дает история. М., 1989.
40.Из истории раскулачивания в Карелии. 1930–1931. Петрозаводск, 1991; Раскулаченные спецпереселенцы на Урале. 1930–1936. Екатеринбург, 1993; Спецпереселенцы в Западной Сибири. 1930 – весна 1931. Новосибирск, 1992; Спецпереселенцы в Западной Сибири. Весна 1931 – начало 1933 г. Новосибирск, 1993; Спецпереселенцы в Западной Сибири. 1933–1938. Новосибирск, 1994; Спецпереселенцы в Западной Сибири. 1939–1945. Новосибирск, 1996.
41.Трагедия советской деревни: Коллективизация и раскулачивание: Документы и материалы: В 5 т. 1927–1939. Т. 1: Май 1927 – ноябрь 1929. М., 1999; Т. 2: Ноябрь 1929 – декабрь 1930. М., 2000; Т. 3: 1931–1933. М., 2001; Т. 4: 1934–1936. М., 2002; Т. 5. Кн. 1. 1937. М., 2004; Т. 5. Кн. 2. М., 2005.
42.Советская деревня глазами ВЧК – ОГПУ – НКВД. 1918–1939: Документы и материалы: В 4 т. Т. 3: 1930–1931. М., 2003.
43.Земсков В.Н. Спецпереселенцы // СОЦИС. 1990. № 11; Он же. «Кулацкая ссылка» в 30-е годы // Там же. 1991. № 10; Он же. Судьба «кулацкой ссылки» (1930–1954) // Отеч. история. 1994. № 1; Он же. Спецпоселенцы в СССР. 1930–1960. М., 2003.
44.Максудов С. О публикациях в журнале «Социс» // СОЦИС. 1995. № 9. С. 114–118. См. ответ В.Н. Земскова: Земсков В.Н. К вопросу о масштабах репрессий в СССР // Там же. С. 118–127.
45.Ивницкий Н.А. Коллективизация и раскулачивание (начало 30-х годов). М., 1994; Он же. Репрессивная политика советского государства в деревне (1928–1932). М., 2002.
46.Славко Т.И. Кулацкая ссылка на Урале. 1930–1936. М., 1995.
47.Шашков В.Я. Раскулачивание в СССР и судьбы спецпереселенцев (1930–1954). Мурманск, 1996.
48.Гущин Н.Я. «Раскулачивание» в Сибири (1928–1934 гг.). Новосибирск, 1996.
49.Полян П.М. Не по своей воле… История и география принудительных миграций в СССР. М., 2001.
50.Суслов А.Б. Спецконтингент в Пермской области (1929–1953 гг.). Екатеринбург; Пермь, 2003.
51.Шашков В.Я. Раскулачивание… С. 260.
52.Виола Л. ОГПУ, раскулачивание и спецпереселенцы // Крестьяноведение: Теория. История. Современность. М., 1999; Viola L. The Other Archipelago: Kulak Deportation to the North in 1930 // Slavic of Stalinist Planning and the World of the Special Villages. Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. 2003. № 4 (1). Она же. Крестьянский ГУЛАГ: мир сталинских спецпоселений. М., 2010.
53.История сталинского ГУЛАГа. Конец 1920-х – первая половина 1950-х гг. Собр. документов: В 7 т. М., 2004. Т. 5: Спецпереселенцы в СССР; Политбюро и крестьянство: высылка, спецпоселение. 1930–1940: В 2 кн. М., 2005, 2006.
54.Земсков В.Н. Спецпоселенцы в СССР. 1930–1960. М., 2003; Ивницкий Н.А. Судьба раскулаченных в СССР. М., 2004.
55.Мошкин В.В. Ссылка крестьян на север в 1930–1933 гг. На материалах Ханты-Мансийского автономного округа. Нижневартовск, 2008; Чернолуцкая Е.Н. Принудительные миграции на советском Дальнем Востоке в 1920– 1950-е гг. Владивосток, 2011.
56.Обоснование использования термина «раскрестьянивание» в новейшей литературе по крестьяноведению сделано новосибирским историком В.А. Ильиных. См.: Ильиных В.А. Политика раскрестьянивания в Сибири // Хроникально-документальный сборник. Вып. 1: Этапы и методы ликвидации крестьянского хозяйства. 1930–1940. Новосибирск, 2000.
57.Красильников С.А. Спецпереселенцы: правовое положение в бесправном обществе // Гуманитарная наука в Сибири: Соросовские лауреаты. История. Археология. Культурная антропология и этнография. М., 1996; Он же. На изломах социальной структуры. Маргиналы в послереволюционном российском обществе (1917 – конец 1930-х гг.). Новосибирск, 1998; Он же. Серп и Молох. Крестьянская ссылка в Западной Сибири в 1930-е годы. М., 2003.
58.Водовозов В. Как выбирать в Государственную Думу. СПб., 1906. С. 4.
59.Чистяков О.И. Конституция РСФСР 1918 г. М., 1984. С. 158.
60.Собрание узаконений (СУ) Временного правительства. 1917. № 169. Ст. 916.
61.Там же. № 111. Ст. 612.
62.Там же. Ст. 612, 614.
63.Собрание узаконений РСФСР (СУ РСФСР). 1917. № 12. Ст. 179.
64.Конституция (Основной закон) РСФСР, принятая Пятым Всероссийским съездом Советов 10 июля 1918 г. // Декреты Советской власти. М., 1959. Т. 2. С. 561–562. Разд. II. Ст. 19.
65.Там же. Ст. 65.
66.Там же. Ст. 23.
67.СУ РСФСР. 1918. № 86. Ст. 901.
68.Там же.
69.Там же. 1921. № 11. Ст. 71.
70.Лепешкин А.И. Советы – власть народа. 1917–1936 гг. М., 1966. С. 187.
71.СУ РСФСР. 1922. № 56. Ст. 706. Гл. II, п. 14.
72.Там же. 1924. № 71. Ст. 695. Гл. III, п. 15.
73.Там же.
74.СУ РСФСР. 1925. № 79. Ст. 603. Гл. III, ст. 18, п. «а».
75.Там же. П. «г».
76.Там же. П. 19, прим.
77.Там же. Ст. 20.
78.Там же.
79.Там же. Ст. 22.
80.Там же. Гл. II, ст. 14, 16.
81.Там же. Гл. IV, ст. 30, 31.
82.Там же. Гл. III, ст. 17.
83.Там же. № 30. Ст. 218. Гл. VI, ст. 69.
84.Голанд Ю. Политика и экономика // Знамя. 1990. № 3. С. 44.
85.Подробнее см.: Голанд Ю. Кризисы, разрушившие НЭП. М., 1998. С. 40–43.
86.Известия ЦК ВКП(б). 1926. № 16/17. С. 2.
87.РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 85. Д. 19. Л. 83.
88.Там же. Д. 102. Л. 72.
89.СУ РСФСР. 1926. № 75. Ст. 577. Гл. II, ст. 15, п. «а», «д».; ст. 16, п. «а», «г».
90.Там же. Ст. 16, п. «ж»; ст. 15, п. «м».
91.Там же. Ст. 15, п. «к».
92.Там же. Ст. 15, п. «к», прим.
93.Там же. Гл. III, ст. 18.
94.Там же. Ст. 19.
95.ГА РФ. Ф. 1235. Оп. 104. Д. 23. Л. 321–349; Ф. 3316. Оп. 16 а. Д. 265. Л. 63–70; и др.
96.ГА РФ. Ф. 1235. Оп. 105. Д. 144. Л. 281–284.
97.Там же. Оп. 106. Д. 235. Л. 182–186.
98.ГА РФ. Ф. 3316. Оп. 16 а. Д. 421. Л. 25; Д. 416. Л. 48.
99.Там же. Л. 147, 149, 250–289.
100.ГА РФ. Ф. 1235. Оп. 107. Д. 223. Л. 7 об.
101.Там же. Д. 214. Л. 77–94.
102.ГА РФ. Ф. 1235. Оп. 107. Д. 211. Л. 211–211 об.
103.Там же. Д. 212. Л. 28.
104.Там же. Ф. 3316. Оп. 2. Д. 918. Л. 14.
105.Там же. Л. 4.
106.Известия ЦИК СССР и ВЦИК. 1930. № 81. 23 марта.
107.ГАНО Ф. Р-1347. Оп. 1. Д. 2425. Л. 9.
108.ГА РФ. Ф. 3316. Оп. 16 а. Д. 448. Л. 27–28.
109.СУ РСФСР. 1930. № 54. Ст. 654. Гл. II, ст. 16, п. «р».
110.Там же. Гл. III, ст. 18.
111.Зайцев П. Итоги перевыборов Советов // Сов. строительство. 1931. № 3. С. 105–114.
112.ГА РФ. Ф. 1235. Оп. 106. Д. 235. Л. 146.
113.ГАНО. Ф. Р-1347. Oп. 1. Д. 2425. Л. 161.
114.Там же. Л. 162.
115.ГА РФ. Ф. 1235. Оп. 112. Д. 23. Л. 2–15.
116.СУ РСФСР. 1931. № 69. Ст. 491.
117.Там же. П. 3.
118.Собрание законов СССР (СЗ СССР). 1931. № 44. Ст. 298.
119.Там жe. 1933. № 21. Ст. 117.
120.Там же. 1934. № 33. Ст. 257.
121.СУ РСФСР. 1930. № 54. Ст. 654. Гл. II, ст. 15, п. «б», «в».
122.Там же. 1934. № 36. Ст. 226. Гл. II, ст. 15, п. «к».
123.Там же. Гл. III, ст. 18.
124.Конституция СССР, утвержденная постановлением VIII Чрезвычайного Съезда СССР от 5 декабря 1936 г. Ст. 135.
125.Тихонов В.И., Тяжельникова В.С., Юшин И.Ф. Лишение избирательных прав в Москве в 1920–1930-е годы. М., 1998. С. 49.
126.Голицын С. Записки уцелевшего // Дружба народов. 1990. № 3. С. 165.
127.ГАНО Ф. П-1. Oп. 1. Д. 169. Л. 12.
128.Там же. Ф. Р-1960. Oп. 1. Д. 645. Л. 12.
129.Лепешкин А.И. Советы… С. 187.
130.ГАНО. Ф. П-2. Oп. 1. Д. 156. Л. 160.
131.Там же. Д. 134. Л. 104–105 об.
132.Там же. Л. 7.
133.ГАНО. Ф. Р-1228. Oп. 1. Д. 67. Л. 15.
134.Там же. Ф. П-2. Oп. 1. Д. 431. Л. 7.
135.Там же. Д. 134. Л. 159.
136.ГАНО. Ф. П-2. Oп. 1. Д. 156. Л. 160.
137.Там же. Ф. Р-47. Oп. 1. Д. 233. Л. 73.
138.ГА РФ. Ф. 1235. Оп. 105. Д. 174. Л. 255, 270.
139.Там же. Л. 265.
140.РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 85. Д. 5. Л. 147.
141.Там же.
142.Там же. Л. 148.
143.ГАНО. Ф. П-2. Oп. 1. Д. 1392. Л. 43.
144.Там же. Д. 1775. Л. 35.
145.Там же. Д. 1882. Л. 43.
146.Там же. Ф. Р-47. Oп. 1. Д. 499. Л. 62 об.
147.Там же. Ф. П-2. Oп. 1. Д. 1381. Л. 245.
148.Там жe.
149.Там же. Д. 1803. Л. 242.
150.Там же.
151.Там же. Д. 1390. Л. 44.
152.Там же. Д. 1803. Л. 241.
153.Там же. Д. 2582. Л. 8; Д. 2790. Л. 50; Д. 2583. Л. 6.
154.ГАНО. Ф. П-2. Oп. 1. Д. 2577. Л. 226.
155.Там же. Л. 228.
156.Там же. Д. 2582. Л. 7.
157.Там же. Д. 2483. Л. 6.
158.Там же. Д. 2577. Л. 107.
159.ГАНО. Ф. Р-47. Оп. 1. Д. 694. Л. 73.
160.Шеблецов Л. Лишение избирательных прав и учет лишенцев в РСФСР // Сов. строительство. 1930. № 3. С. 91.
161.ГАНО. Ф. П-2. Oп. 1. Д. 2577. Л. 8, 54.
162.ГАНО. Ф. П-3. Оп. 3. Д. 183. Л. 117.
163.Там же. Ф. Р-1347. Oп. 1. Д. 2425. Л. 6.
164.Там же. Л. 39.
165.Там же. Л. 28.
166.Там же. Л. 63.
167.ГАНО. Ф. П-3. Оп. 3. Д. 107. Л. 50.
168.ГА РФ. Ф. 1235. Оп. 108. Д. 659. Л. 49.
169.ГАНО. Ф. Р-1347. Oп. 1. Д. 2425. Л. 142.
170.ГАНО. Ф. Р-1347. Oп. 1. Д. 248. Л. 131 об.
171.Там же. Д. 227. Л. 36.
172.Там же. Д. 108. Л. 141.
173.Там же. Ф. П-3. Оп. 7. Д. 583. Л. 116 об.
174.ГАНО. Ф. Р-1347. Oп. 1. Д. 2425. Л. 159.
175.Там же.
176.Там же. Ф. П-3. Оп. 10. Д. 899. Л. 411.
177.Бродович С.М. Советское избирательное право. Л., 1925. С. 53.
178.ГА РФ. Ф. 3316. Оп. 20. Д. 918. Л. 60.
179.Там же. Л. 61, 62.
180.Выборы в Советы в диаграммах. М., 1927. С. 12, диаграммы 1, 5, 6.
181.Итоги выборов в Советы РСФСР в 1925–1926 гг. М., 1926. С. 17.
182.ГА РФ. Ф. 1235. Оп. 104. Д. 23. Л. 334.
183.Там же. Ф. 3316. Оп. 20. Д. 918. Л. 60.
184.Выборы в Советы… С. 5.
185.Итоги выборов в Советы в 1927 г. М., 1927. С. 44.
186.ГА РФ. Ф. 3316. Оп. 20. Д. 918. Л. 60–62.
187.Итоги выборов в Советы РСФСР в 1929 г. М., 1930. Вып. 1. С. 93.
188.Там же. С. 35–37.
189.Там же. С. 94; Вып. 2. С. 43.
190.Итоги выборов в Советы РСФСР в 1930–1931 гг.: Стат. справочник. М., 1931. С. 31.
191.Там же. С. 31–32.
192.Там же. С. 32.
193.Там же. С. 31–32.
194.Зайцев П. Итоги перевыборов Советов // Сов. строительство. 1931. № 3. С. 112.
195.Выборы в Советы в Союзе СССР. 1934–1935 гг. М., 1935. С. 19–20.
196.Зайцев П. Итоги выборов в Советы // Сов. строительство. 1935. № 2. С. 12.
197.Там же.
198.Василенков П.Г. Избирательная система СССР. М., 1956. С. 23.
199.ГА РФ. Ф. 1235. Оп. 112. Д. 7. Л. 12.
200.Там же. Л. 14.
201.См.: Ивницкий Н.А. Репрессивная политика советской власти в деревне (1928–1933 гг.). М., 2000; Красильников С.А. На изломах социальной структуры. Маргиналы в послереволюционном российском обществе (1917– 1930-е гг.). Новосибирск, 1998.
202.Итоги выборов в Советы РСФСР в 1929 г. Вып. 1. С. 84–86; Каврайский В., Хамармер И. Уроки классовой борьбы. Новосибирск, 1929. С. 105.
203.Итоги выборов в Советы РСФСР в 1929 г. Вып. 1. С. 84–86.
204.Итоги выборов в Советы РСФСР в 1930–1931 гг. С. 31.
205.Выборы в Советы в СССР 1934–1935 гг. С. 83.
206.Известия ЦИК СССР и ВЦИК. 1930. 23 марта.
207.Сибирский край. Стат. справочник. Новосибирск, 1930. С. 16.
208.Сибирский край. Стат. справочник. Новосибирск, 1930. С. 48.
209.Добкин А.И. Лишенцы: 1918–1936 гг. // Звенья: Ист. альманах. М.; СПб., 1992. С. 606.
210.Данные о возрастной структуре взрослого населения г. Новосибирска см.: Сибирский край. С. 18–19.
211.Добкин А.И. Лишенцы… С. 606.
212.Сибирский край. С. 18–19.
213.Население Западной Сибири в XX веке. С. 153.
214.Население Западной Сибири в XX веке. С. 153.
215.Kimerling Е. Civil Rights and Social Policy in Russia, 1918–1936 // Russian Review. 1982. Vol. 41.
216.Добкин A.И. Лишенцы… С. 606.
217.Город Новосибирск и район: Экон. справочник. Новосибирск, 1932. С. 106.
218.Там же.
219.Вейцблит И. Лишенцы в еврейских местечках и колониях // Сов. строительство. 1930. № 3. С. 92–97.
220.Новосибирск. 100 лет. События. Люди. Новосибирск, 1993. С. 189.
221.Сибирский край. С. 48.
223.СУ РСФСР. 1925. № 30. Ст. 218. Гл. VI, ст. 69, п. «б».
224.ГА РФ. Ф. 3316. Оп. 20. Д. 918. Л. 61.
225.ГАНО. Ф. Р-1228. Oп. 1. Д. 356. Л. 42; Д. 660. Л. 421; Ф. Р-1347. Оп. l a. Д. 2429. Л. 17–21.
226.См.: Байда Е.В. Социальный портрет лишенных избирательных прав за занятие торговлей // История репрессий на Урале: идеология, политика, практика (1917–1980-е гг.). Екатеринбург, 1996. С. 89.
227.ГА РФ. Ф. 3316. Оп. 20. Д. 918. Л. 61.
228.ГАНО. Ф. Р-1228. Оп. 1. Д. 356. Л. 42; Д. 660. Л. 421; Ф. Р-1347. Оп. 1 а. Д. 2429. Л. 17–21. 94
229.ГА РФ. Ф. 3316. Оп. 2. Д. 918. Л. 62; Итоги выборов в Советы РСФСР в 1930–1931 гг. С. 31.
230.Итоги выборов в Советы РСФСР в 1929 г. С. 86.
231.Данилов В.П. Советская доколхозная деревня: население, землепользование, хозяйство. М., 1977. С. 54.
232.ГАНО. Ф. Р-400. Oп. 1. Д. 219. Л. 5.
233.Ильиных В.А. Крестьянское хозяйство в Сибири (конец 1890 – начало 1940-х гг.): тенденции и этапы развития // Крестьянская семья и двор в Сибири в XX веке: проблемы изучения. Новосибирск, 1999. С. 34. 100
234.Данилов В.П. Советская доколхозная деревня: социальная структура, социальные отношения. М., 1979. С. 328.
235.ГАНО. Ф. Р-440. Oп. 1. Д. 359. Л. 11.
236.Там же. Д. 400. Л. 8.
237.Данилов В.П. Советская доколхозная деревня… С. 297.
238.Сибирский край. С. 314.
239.ГАНО. Ф. Р-440. Оп. 1. Д. 721. Л. 7.
240.Данилов В.П. Советская доколхозная деревня… С. 32.
241.Сибирский край… С. 314.
242.ГАНО. Ф. Р-440. Оп. 1. Д. 432. Л. 14.
243.Там же. 1. Д. 721. Л. 7.
244.Данилов В.П. Советская доколхозная деревня… С. 46.
245.ГАНО. Ф. Р-400. Oп. 1. Д. 208. Л. 18.
246.Там же. Д. 618. Л. 5.
247.ГАНО. Ф. Р-489. Oп. 1. Д. 390. Л. 4.
248.Там же. Д. 501. Л. 6.
249.СУ РСФСР. 1930. № 54. Ст. 654. Гл. II, ст. 15, п. «в».
250.ГАНО. Ф. Р-489. Oп. 1. Д. 592. Л. 8.
251.Там же. Д. 658. Л. 21.
252.Там же. Д. 640. Л. 15.
253.Там же. Д. 773. Л. 2.
254.Там же. Ф. Р-400. Oп. 1. Д. 457. Л. 4.
255.Данилов В.П. Советская доколхозная деревня… С. 144.
256.Гущин Н.Я. «Раскулачивание» в Сибири (1928–1934 гг.). Новосибирск, 1996. С. 28.
257.Данилов В.П. Советская доколхозная деревня… С. 156.
258.СУ РСФСР. 1926. № 75. Ст. 577. Гл. II, ст. 15, п. «б».
259.См.: Политика раскрестьянивания в Сибири. Новосибирск, 2000. С. 19.
260.Сибирский край. С. 314.
261.ГАНО. Ф. Р-489. Oп. 1. Д. 648. Л. 16.
262.Там же. Д. 661. Л. 23.
263.Там же. Ф. Р-440. Oп. 1. Д. 752. Л. 6.
264.Там же. Ф. Р-489. Oп. 1. Д. 661. Л. 17.
265.Там же. Д. 626. Л. 8.
266.Там же. Ф. Р-440. Oп. 1. Д. 596, 597, 598, 599, 600.
267.Н.Я. Гущин относил к среднеобеспеченным хозяйства с доходностью до 400 руб. – Гущин Н.Я. «Раскулачивание»… С. 49.
268.ГАНО. Ф. Р-489. Oп. 1. Д. 839. Л. 8.
269.Там же. Ф. Р-400. Oп. 1. Д. 30. Л. 4.
270.Там же. Д. 151. Л. 16.
271.ГАНО. Ф. Р-400. Oп. 1. Д. 8. Л. 4.
272.Там же. Ф. Р-489. Oп. 1. Д. 178. Л. 11.
273.Там же. Ф. Р-440. Oп. 1. Д. 614. Л. 8.
274.ГАНО. Ф. Р-1347. Oп. 1 а. Д. 1807. Л. 1–6.
275.Там же. Д. 1024. Л. 2–8.
276.ГАНО. Ф. Р-1347. Oп. 1 а. Д. 1801. Л. 3–12.
277.Там же. Д. 926. Л. 4–6.
278.Там же. Д. 1256. Л. 7–8.
279.Там же. Д. 407. Л. 2–14.
280.Там же. Д. 1574. Л. 5.
281.Там же. Д. 1728. Л. 2–15.
282.СУ РСФСР. 1921. № 62. Ст. 440.
283.ГАНО. Ф. Р-1347. Oп. 1 а. Д. 1404. Л. 8.
284.Там же. Д. 807. Л. 3–4.
285.Там же. Д. 1704. Л. 2.
286.ГАНО. Ф. Р-1347. Oп. 1 а. Д. 1651. Л. 3–5.
287.Там же. Ф. Р-489. Oп. 1. Д. 812; Ф. Р-400. Oп. 1. Д. 542.
288.Там же. Ф. Р-400. Oп. 1. Д. 195. Л. 3.
289.Там же. Д. 436. Л. 12.
290.ГАНО. Ф. Р-1347. Oп. 1 а. Д. 206. Л. 2–4.
291.Там же. Д. 140. Л. 2.
292.Там же. Д. 267. Л. 5.
293.Там же. Д. 499. Л. 7.
294.Там же. Д. 1002. Л. 3.
295.Там же. Д. 1258. Л. 12.
296.Там же. Д. 1398. Л. 9.
297.Там же. Д. 1760. Л. 11.
298.Там же. Д. 1796. Л. 3.
299.Там же. Д. 1897. Л. 5.
300.Там же. Д. 30, 967, 1532, 1749.
301.Там же. Д. 504. Л. 5.
302.Там же. Д. 319. Л. 8.
303.Там же.
304.ГАНО. Ф. Р-1347. Oп. 1 а. Д. 761. Л. 2–7.
305.Там же. Д. 116. Л. 4.
306.Там же. Д. 1361. Л. 8.
307.Там же. Д. 1882. Л. 5.
308.Там же. Д. 104. Л. 2–8.
309.Там же. Ф. Р-440. Oп. 1. Д. 714. Л. 3.
310.ГАНО. Ф. Р-489. Oп. 1. Д. 1133; Ф. Р-400. Oп. 1. Д. 56, 81, 380.
311.Там же. Д. 610. Л. 8.
312.Там же. Ф. Р-400. Oп. 1. Д. 43, 65, 140, 223.
313.ГАНО. Ф. Р-1347. Oп. 1 а. Д. 1708. Л. 14.
314.ГАНО. Ф. Р-1347. Oп. 1 а. Д. 298. Л. 2.
315.Там же. Д. 58. Л. 12.

Bepul matn qismi tugad.

Yosh cheklamasi:
0+
Litresda chiqarilgan sana:
11 may 2021
Yozilgan sana:
2017
Hajm:
889 Sahifa 82 illyustratsiayalar
ISBN:
978-5-8243-2182-1
Mualliflik huquqi egasi:
АНО "Политическая энциклопедия"
Yuklab olish formati: