Kitobni o'qish: «Казанский альманах. Гранат»
© Татарское книжное издательство, 2017
© Мушинский А. Х., сост., 2017
* * *
время собирать камни…
Евгений Евтушенко.
Идут белые снеги
Классика
* * *
Идут белые снеги,
как по нитке скользя…
Жить и жить бы на свете,
да, наверно, нельзя.
Чьи-то души, бесследно
растворяясь вдали,
словно белые снеги,
идут в небо с земли.
Идут белые снеги…
И я тоже уйду.
Не печалюсь о смерти
и бессмертья не жду.
Я не верую в чудо.
Я не снег, не звезда.
И я больше не буду
никогда, никогда.
И я думаю, грешный, —
ну, а кем же я был,
что я в жизни поспешной
больше жизни любил?
А любил я Россию
Всею кровью, хребтом —
её реки в разливе
и когда подо льдом,
дух её пятистенок,
дух её сосняков,
её Пушкина, Стеньку
и её стариков.
Если было несладко,
я не шибко тужил.
Пусть я прожил нескладно —
Для России я жил.
И надеждою маюсь —
полный тайных тревог, —
что хоть малую малость
я России помог.
Пусть она позабудет
про меня без труда,
только пусть она будет
навсегда, навсегда…
Идут белые снеги,
как во все времена,
как при Пушкине, Стеньке
и как после меня.
Идут снеги большие,
аж до боли светлы,
и мои, и чужие
заметая следы…
Быть бессмертным не в силе,
но надежда моя:
если будет Россия,
значит, буду и я…
1965
О Евгении Евтушенко читайте: Эдуард Трескин «Евтушенко в гостях у казанского баритона в Праге»
Камень влюблённых – гранат
Старшее поколение хорошо помнит, а младшие легко могут найти в Инете один из первых доступных жителям СССР зарубежных фэнтезийных фильмов – «Привидения в замке Шпессарт». А вспомнилась мне эта немецкая комедия 1960 года по мотивам сказки Вильгельма Гауфа только потому, что название замка имеет прямое отношение к нашей сегодняшней теме. «Спессартин» («шпессартин») – так именуется один из популярных видов граната, обнаруженный когда-то именно в Баварии, близ местечка Шпессарт.
Обычно полагают, что гранат – камень красного цвета. Между тем существует четырнадцать его разновидностей. Вот самые распространённые: пироп (классический, огненно-красный), альмандин (красный, фиолетовый или коричневый), спессартин (красноватый, розовый и жёлто-бурый), андрадит (бурый, жёлтый и зеленовато-бурый), гроссуляр (светло-зелёный или зелёно-бурый), уваровит (изумрудно-зелёный); гессонит (оранжевый или медово-жёлтый). У всех разновидностей с зелёным оттенком имеется и общее имя – «оливин».
Слово «гранат» в переводе с латинского означает «зёрнам подобный». Но так называть камень стали лишь в XIII веке, до этого он у каждого народа именовался по-своему: у римлян, например, – «карбункул», на Руси – «вениса», «червец» или «червчатый яхонт».
Гранат – не просто драгоценный или (в зависимости от вида) полудрагоценный камень. Он используется в качестве абразива, полупроводника, кристалла для лазера… Но более всего, разумеется, ему бывают рады ювелиры. Ещё в древности гравёры Рима, Греции, стран Востока создавали прекрасные гранатовые геммы – вырезали на поверхности отшлифованного камня изображения богов, портреты властителей или просто близких мастеру людей.
Гранату, как и другим драгоценным камням, с давних времён приписывали магические и лечебные свойства, что отражено во многих легендах. По Ветхому Завету, Ной во время потопа, чтобы не заблудиться в кромешной тьме, освещал себе дорогу огромным красным гранатом. А другая старинная история гласит, что у моря, вдалеке от людского взора, живёт женщина-змея (ехидна), во лбу которой горит кроваво-красный карбункул. Отправляясь купаться, она оставляет его на берегу. Смельчаку, который сумеет выкрасть камень, ехидна должна раскрыть тайны подземных кладов. Но сколько храбрецов ни пыталось похитить карбункул, никому не удалось уйти от его опасной хозяйки. Поэтому альмандин (а именно о нём идёт речь) так редок и дорог.
Подобно алой розе – «эмблеме любви» – красный гранат всегда считался камнем влюблённых; совершенно не случайна его роль в одном из самых знаменитых романтических произведений русской литературы – «Гранатовом браслете» Куприна. Считается, что у этого камня сильная энергетика, он способствует сильным чувствам; и в их числе – вдохновению, важному для творческих людей: артистов, художников, музыкантов, писателей. Многие из них его высоко ценили. Известно, что Гёте подарил прекрасный гранатовый гарнитур – ожерелье, брошь, серьги, два браслета и кольцо – Теодоре Ульрике Софии фон Леветцов, в которую был влюблён; на гарнитур ушло 460 гранатов. А великий чешский композитор Сметана ещё раз признался в любви своей жене – после многих прожитых вместе счастливых лет – с помощью ожерелья из крупных гранатов.
Что касается лечебных качеств, то уже в эпоху крестовых походов он считался защитой от болезней и ранений, и на пальце рыцаря часто можно было встретить перстень с гранатом. Славяне верили, что самоцвет помогает роженицам и страдающим бесплодием женщинам, а индусы – что он поддерживает иммунитет. В средневековой Европе это был мужской камень, оберег и исцелитель ран. К нашим же дням образовался солидный список «показаний» к ношению украшений из граната: повышенная температура, воспалительные процессы, аллергия, головная боль, кожные, желудочно-кишечные, сердечно-сосудистые, лёгочные заболевания, а также стрессы и депрессии.

Нельзя сказать, что среди литераторов – особенно среди поэтов – гранат был столь же популярен, как алмаз или жемчуг. Что отчасти объясняется наличием «конкурентов», сходных с гранатом по внешним признакам, – например, рубина, с которым губы возлюбленной древние стихотворцы обыкновенно и сравнивали. А слово «гранат» если и появлялось в их стихах, то, как правило, означало дерево, от плодов и зёрен коего камень получил своё имя. Тем не менее в восточной поэзии гранату тоже нашлось место – как ясной метафоре. Вот Омар Хайям:
Я – словно старый дуб, что бурею разбит;
Увял и пожелтел гранат моих ланит.
Всё естество моё – колонны, стены, кровля,—
Развалиною став, о смерти говорит.
(Перевод О. Румера)
Вот средневековый арабский поэт ас-Саиаубари.
Посмотри: дугою льётся охлаждённое вино,
Словно жертвенная кровь, шипит и пенится оно,
Влажный блеск его родился в самом сердце самоцветов,
Не вино – гранат расплавленный с водою заодно!
(Перевод С. Ахметова)
Что касается прозы, то гранат не раз упоминается – правда, под псевдонимом «яхонт» (этим понятием раньше объединяли гранат и рубин) – и в «Тысяче и одной ночи» (как свидетельствуют Аладдин, Али-Баба и Синдбад-мореход), и в романе В. фон Эшенбаха «Парцифаль», и в «Гаргантюа и Пантагрюэле» Ф. Рабле, и в рассказах о Холмсе («Голубой карбункул», «Знак четырёх») А. Конан Дойла, и в сказках и «Портрете Дориана Грея» О. Уайльда. В русской литературе – в «Вешних водах» И. Тургенева, рассказах Н. Лескова, поэзии В. Майкова, И. Дмитриева. И, кстати, у уже упоминавшегося Куприна в повести-легенде о любви простой девушки и царя Соломона «Суламифь», где гранат носит старинное имя «анфракс».
Суламифь заслушивалась его, когда он рассказывал ей о внутренней природе камней, о их волшебных свойствах и таинственных значениях. «Вот анфракс, священный камень земли Офир (легендарная библейская страна, богатая драгоценностями. – Ред.), – говорил царь. – Он горяч и влажен. Погляди, он красен, как кровь, как вечерняя заря, как распустившийся цвет граната, как густое вино из виноградников энгедских, как твои губы, моя Суламифь, как твои губы утром, после ночи любви. Это камень любви, гнева и крови. На руке человека, томящегося в лихорадке или опьянённого желанием, он становится теплее и горит красным пламенем. Надень его на руку, моя возлюбленная, и ты увидишь, как он загорится. Если его растолочь в порошок и принимать с водой, он даёт румянец лицу, успокаивает желудок и веселит душу. Носящий его приобретает власть над людьми. Он врачует сердце, мозг и память…»
И в заключение – сонет португальца Камоэнса, высоко ценимого Пушкиным и, судя по тексту, знавшего толк в камнях. (Поясним, что фольгу, упоминаемую поэтом, подкладывали под гранат, чтобы усилить его сияние).
О нимфа, неприступна и строга,
Ты словно вся из камня и металла:
В копне волос, что золотом упала
На мрамор лба, как солнце на снега,
В рубинах рта, где зубы – жемчуга,
В смарагдах дивных глаз, в горящих ало
Гранатах щёк – холодный блеск кристалла,
Бездушность глыбы, мёртвая фольга.
Рука – слоновой кости. В стройной шее
На алебастре высвечены вены —
Лиловый плющ, что в извести увяз.
Ты вся из камня. И всего страшнее,
В тебя влюбившись, осознать мгновенно,
Что это сердце твёрже, чем алмаз.
(Перевод В. Резниченко)
Камень влюблённых – гранат
Продолжение темы: А. Куприн «А все-таки «Гранатовый браслет» – был».
Ольга Иванова.
Сююмбика
Главы из романа
к 500-летию казанской царицы Сююмбики

Продолжаем публиковать отрывки из трилогии Ольги Ивановой «Повелительницы Казани». В предыдущих выпусках мы давали главы из романов «Нурсолтан» и «Гаухаршад». Сегодня знакомим читателя с главной героиней третьей книги – «Сююмбика»
Часть IV
Глава 11
ДЖИЕН пришёл в Казань в солнечный пятничный день. Любимый праздник ждали с нетерпением, столица уже накануне переполнилась гостями, прибывшими издалека. Ближние родственники казанцев, проживавшие в окрестных селениях, съезжались поутру. По улочкам и слободам разносился весёлый скрип деревянных колёс, кони, украшенные яркими лентами, тащили арбы и подводы, позванивая вплетёнными в густые гривы колокольчиками. В повозках чинно восседали нарядные мужчины и женщины. Рядом дети, словно воробышки, щебетали и крутили головами, им никак не сиделось на месте. Молодые снохи не могли сдержать радостных улыбок, поглядывали по сторонам, узнавая родные места, но не забывали следить за корзинами с угощением. А в корзинах завёрнутые в вышитые полотенца пышные лепёшки, пироги со сладкой начинкой, тушки вяленых гусей, истекавший мёдом бавырсак. Готовились угощения женщинами загодя, и везли их снохи в родительский дом, откуда ушли совсем недавно. Шла их семейная жизнь в соседних аулах и даругах, но везли они к родному порогу сладкую выпечку, что говорила сама за себя: «Хорошо мне живётся с избранным мужем, сладок сон в приветливом доме, храним Всевышним мой покой».
В слободах слышался оживлённый говор, широко распахивались ворота для дорогих гостей, и приветствия звучали отовсюду. В домах сородичей ожидали накрытые дастарханы, девушки выносили тазы и кумганы с водой, предлагали освежиться с дороги, смыть пыль и усталость от долгого сидения в арбе.
Ещё до полуденного моления народ повалил на Ханский луг. Гости из аулов устраивались на траве, расстилали скатерти со снедью. Степняки из Ногаев и хаджитарханских земель выделялись шатрами, составленными в круг. Внутри круга выстилали белый войлок, рассаживали всех представителей рода от мала до велика.
Сююмбика-ханум в окружении свиты проходила меж радующихся, принаряженных людей. Тут и там встречались давно не видевшие друг друга родственники. Старики обнимались, вытирали скупые слёзы, зрелые мужчины сдерживались, степенно кивали, в знак приветствия одобрительно похлопывали друг друга по плечу. А женщины хвалились детьми, вылавливали их по одному из шумных, с визгом носящихся по поляне ватаг. Казанскую ханум узнавали повсюду, кланялись ей. Старейшины рода почитали госпожу радушными приветствиями, их подхватывали десятки голосов. Перед каждым кругом Сююмбика останавливалась, прижимала руки к груди и приветствовала кого почтительным кивком, а кого доброжелательной улыбкой и гостеприимными словами. Бунчук ногайского рода, который вёл корни от легендарного Идегея, ханум заметила издалека. С лёгким волнением вошла Сююмбика в круг близких ей по крови ногайцев, низко поклонилась, так что на голове качнулся высокий калфак, расшитый золотом и жемчугами. Навстречу поднялся старейший мурза Байтеряк и протянул госпоже традиционную чашу с кумысом. Эта древняя деревянная чаша с неровными, будто обгрызенными краями хранилась в роду, как самая ценная реликвия. По преданию из неё пил сам Идегей. С суеверным трепетом Сююмбика приняла чашу, приникла губами к почерневшему от времени дереву, ощутила знакомый кисловато-жгучий вкус ногайского кумыса. Не пила она никогда напитка более желанного и вкусного, и старая эта чаша, овеянная славой легенд, придавала привычному кумысу вкус волшебный и пьянящий. Дочь Юсуфа пила и не могла насладиться вдосталь.
А впереди уже раздавались громогласные призывы, глашатаи собирали борцов и зрителей на борьбу курэш:
– Курэш! Начинается битва сильнейших батыров!
– Спешите на майдан!
Казанская госпожа поторопилась в ханский шатёр, но в роскошном пристанище повелителя нашла лишь жён и детей Сафы. Она опустилась на ковёр к щедрому дастархану, приняла из рук аякчи1 кубок с вишнёвым шербетом, незаметно склонилась к оказавшейся рядом хатун:
– Фируза-бика, повелитель не появлялся?
Младшая жена покачала головой:
– Говорят, отправился с крымцами на охоту.
– Это в Джиен?! – изумилась Сююмбика. – Кто же будет вручать призы лучшим батырам и джигитам?
Ей уже не сиделось в шатре, до беспечного ли времяпровождения, когда царственный супруг презрел любимейшее у казанцев празднество. Она хотела поспешить в Кабан-Сарай, где Сафа-Гирей предавался азартной охоте. Думала броситься в ноги властительному супругу и умолять не оскорблять казанцев и их гостей своим отсутствием. На берегу гарем повелителя ожидал роскошный струг с беседкой из стеклянных витражей, ханум думала отправиться к охотничьей резиденции на нём, но увидела скачущих всадников. Впереди, погоняя белоснежного жеребца камчой, мчался Сафа-Гирей. Она издалека сердцем угадала любимого. Хан, как влитой, сидел на великолепном скакуне, и сам он был красив, словно Юсуф из обожаемой ею поэмы. Сююмбика прижала руки к груди, она безмолвно наблюдала, как повелитель спрыгнул с коня, бросил поводья нукеру, взглянул в её сторону, но не подошёл, только коротко кивнул в знак приветствия. Глаза ханум налились невольными слезами, но она не позволила им пролиться, лишь смотрела вслед Сафа-Гирею и его крымцам, быстро исчезающим в праздной толпе. Необъяснимое отчуждение, разлучавшее супругов в последние дни, не исчезло, а Сююмбика так надеялась, что прекрасный праздник вновь сблизит их, рассеет чёрные тени, которые нависли над ними. Она не позволила себе предаваться печали, статус старшей госпожи призывал оставаться хозяйкой Джиена, и Сююмбика, скрепив сердце, отправилась на курэш.
Бек Тенгри-Кул раскинул свой шатёр неподалёку от майдана. Айнур склонила голову, чтобы не задеть высоким головным убором полог, и выбралась на поляну. Её кайната2, ханский улу-ильчи3 Тенгри-Кул, и супруг, мурза Данияр, разглядывали жеребца в окружении любопытных зевак. Бек выставлял красавца-ахалтекинца на скачки, и Айнур задержалась полюбоваться конём. Великолепного этого скакуна привезли из далёких пустынь, где проживало племя огузов-теке4. Издавна через их барханные земли проходили караванные пути, и семя древних бактрийских лошадей, жеребцов персидских, ассирийских и египетских земель примешивалось к благородной крови аргамака. Всё лучшее вобрал ахалтекинец в себя, стал он гибок, быстр, вынослив, резв и благороден. Айнур была рада, что беку удалось приобрести для скачек этого жеребца, а иначе её супруг собирался участвовать в состязании на гнедом карабахе. Горбоносый горячий скакун пугал нежную жену мурзы, и не раз она вспоминала, какая молва ходит о карабахах: «Кто едет на горбоносом коне – идёт в открытую могилу». От скакуна внимание Айнур отвлёк вездесущий Хайдар. Братишка заслышал призывы на курэш, затянул потуже кушак и устремился к майдану. Айнур на ходу перехватила мальчика:
– Подожди меня.
Хайдар с видом мужского превосходства покосился на сестру:
– Не дело женщины смотреть на мужчин, оставайся с ребёнком.
Айнур засмеялась, потянула сорванца за ухо.
– Мой сыночек спит, и за ним смотрят няньки. А ты ответишь за свою дерзость!
Хайдар неуловимым движением вывернулся, споро поднырнул под руку сестры и был таков. А Айнур, забыв о своём положении, как девчонка, бросилась вслед за ним и налетела на важного вельможу. Смеясь, она поправила сбившийся калфак, но слова извинения замерли на устах. Айнур побледнела, обмерла, но никак не могла оторвать взгляда от сузившихся глаз Мухаммад-бека. Он узнал её сразу, и напрасно молодая женщина поторопилась прикрыть покрывалом пухлые губы и точёный подбородок. Быстрым взглядом бек окинул богатые одежды Айнур, поймал за руку и зашептал с жаром:
– Вот где ты укрылась от меня, желанная! Но я доберусь до тебя, от Мухаммад-бека никто не спрячется, даже за порогом знатности и могущества…
Она вырвалась, бросилась к шатру и укрылась за пологом, пытаясь унять стук рвавшегося из груди сердечка. В шёлковой обители царил покой, нянька покачивала расписную зыбку, ласково напевала колыбельную. Даже с порога Айнур была видна тёмная головка сына Акморзы. Мальчик родился полгода назад, и уже сейчас бек Тенгри-Кул называл его продолжателем славного древнего рода. С тех пор, как Айнур поселилась в доме улу-ильчи, она позабыла о страшившем её Мухаммад-беке. Тенгри-Кулу удалось отбить семью Айнур от нукеров влиятельного сановника и укрыть в своём поместье. Только недавно они вернулись в Казань, посчитали, что опасность миновала. А оказалось, беда не ушла, она выжидала, ходила кругами и вот настигла беспечную жертву. Айнур всхлипнула. Она не знала, как поведает о случившемся мужу, но сказать следовало. А может, стоило вновь укрыться в поместье улу-ильчи от вездесущего волчьего взора могущественного похитителя? Айнур более не рискнула покинуть шёлковое пристанище, так и сидела у колыбели сына, грустила и предавалась печальным мыслям. А за пляшущими на ветру стенами шатра уже начиналось состязание батыров.
Под улюлюканье толпы на майдан вышло полсотни пар. В одних шароварах с обнажёнными мускулистыми торсами борцы, пригнувшись и зажимая в руках широкие пояса, двинулись друг к другу. Зрители восторженно закричали, замахали руками, они торопились поддержать своих любимцев, выказать им свою поддержку. Первая схватка была яростной, но недолгой. Победители остались в кругу, побеждённые отошли в сторону. Ещё схватка – и опять круг сузился наполовину, выпуская с майдана побеждённых. Не прошло и часа, как в кругу остались два борца – казанский воин Корычтимер и ногаец Айтуган-батыр. Борцы долго примерялись друг к другу, ходили по кругу, делали молниеносные, обманные броски и тут же отскакивали. Толпа, не в силах сдерживаться, оглушительно свистела и ревела. Наконец терпения не хватило у степняка, Айтуган ринулся на казанца и сжал его в страшных объятиях крепкого пояса. Синими буграми вздулись жилы на шее батыра, пот катился крупными горошинами по лицу и спине. Казалось, победа ногайца совсем близка, но никто и не понял, как, словно скользкий угорь, вырвался из объятий Айтугана Корычтимер. Молниеносный бросок – и ногаец на спине. Толпа взорвалась криками, даже голосистые карнаи не могли перекрыть восторгов казанцев и разочарований кочевников.
А вдали уже призывно забили барабаны, глашатаи бросили в небо резкие призывы, начинались скачки, и народ зазывали на главное развлечение Джиена…
Глава 12
Казанская ханум вернулась во дворец одна, повелитель после скачек вновь отправился в Кабан-Сарай. Сююмбика подошла к распахнутому окну. Буйствующий в летнем цветении сад зазывал прохладой тенистых беседок, манил каменными тропами, теряющимися в таинственных поворотах. Где-то там, в густой зелени лиан, притаился грот, созданный искусными руками зодчего из земель ляшских. Сафа-Гирей лично следил за созданием тайного уголка, чтобы однажды поразить свою любимую.
Сююмбика прикрыла глаза, как же явственно ей вспомнился тот вечер, когда гаремный ага принёс госпоже изысканное приглашение. Разлука была невыносимо долгой, Сафа-Гирей с весны уехал с инспекцией по даругам, а по прибытии зазвал ханум в ночной сад. Мечтавший поразить любимую, хан был неистощим на выдумки, и она, едва нога ступила на садовую дорожку, услышала печальную, завораживающую музыку флейты. Огоньки разноцветными светлячками указывали путь к гроту, и женщина отправилась по нему, едва удерживая трепет от предвкушения встречи с супругом.
– Любимый, – шептала она, – как же я соскучилась, любимый мой.
Ханум всё убыстряла шаг, пока не увидела грот, расцвеченный китайскими фонариками. А флейта не утихала, плакала и зазывала. Она огорчилась, увидев сквозь кисею занавеси лишь одного флейтиста, в гроте, кроме музыканта, не было никого. Должно быть, она слишком торопилась на встречу, на которую повелитель вовсе не спешил. Сююмбика замешкалась на входе, но ага низко поклонился и откинул кисею, приглашая госпожу войти. Уют каменному гроту придавал горящий камин, непривычный для восточного глаза, и раскиданные по полу шкуры, мягкие с длинным ворсом, удивили ханум. Здесь не было ничего знакомого, обыденного для дворцового быта, только облик флейтиста в накрученной чалме напоминал, что Сююмбика находится в ханском саду, а не в заморской стране. Музыкант опустил флейту, склонил голову, она не смотрела на него, а он вдруг заговорил низким, чувственным голосом:
Сто тысяч раз кинжал любви
полосовал мне тело,
Разлука бросила в шипы,
в сто тысяч ран одела.
Но даже и среди шипов, тебя благословляя,
О нежном аромате роз влюблённо
сердце пело.
Сююмбика в гневе свела брови, хотела оборвать дерзкого, а встретилась со смеющимися глазами мужа. Он откинул флейту и подхватил её, бросившуюся к нему, на руки:
– Накажи несчастного влюблённого, повелительница! Брось его сердце в огонь этого очага, спали дотла его душу, но дай, Сююм, насладиться сладостью твоих губ…
Сююмбика вздохнула. Та встреча случилась в начале лета, сейчас же летняя пора катилась к закату, но не успели остыть в памяти ханум горячие ласки мужа в том созданном по воле любви гроте. Минуло лишь два месяца, а Сафа перестал смотреть в её сторону. Ханум предприняла тайное расследование, допросила евнухов, прислужниц и не нашла за словами слуг счастливой соперницы. Женщины на ложе господина не задерживались подолгу, повелитель никого из них не выделял. Оставалась лишь одна соперница – власть, которую Гирей так боялся потерять. Только этим могла объяснить ханум внезапное охлаждение супруга. Повелителю, опасавшемуся смут и переворота, стало не до любовных встреч. Госпожа не ведала, как оказалась близка в догадках об истинной причине отстранённости Сафа-Гирея, и как прав был хан, который угадывал за льстивостью казанских вельмож вероломство созревающего заговора.
Управляющего тайными делами Мухаммад-бека томили раздумья. И беспокоили его не только мысли об участии в готовящемся перевороте, подумывал он о незавершённом деле, которое не давало спокойно спать. Не раз высокая должность бека позволяла проделывать тёмные и беззаконные делишки. Он укрывал их за высокопарными словами «сделано во имя интересов великого ханства». Царедворец умело расправлялся со своими личными врагами, присваивал их имущество и пополнял собственную казну крупными взятками и незаконно отнятым товаром у бесправных купцов. Кто мог перечить блистательному Мухаммад-беку, которому покровительствовал сам улу-карачи Булат-Ширин, и кто посмел бы противиться, рискуя быть обвинённым в соглядатайстве и измене Казанскому ханству? Бек изощрённо продумывал любую интригу. В его остром изворотливом уме рождалась стройная цепь действий, никогда не дающая сбоев. Он мог с лёгкостью прижать богатого торговца и разорить захолустного мурзу. Но сейчас перед ним стоял враг, который не уступал Мухаммад-беку ни в знатности рода, ни в могуществе, ни в своём влиянии на повелителя. Светлейший улу-ильчи Тенгри-Кул осмелился бросить вызов беку, когда увёл у него добычу, а управляющий тайными делами давно считал её своей. Больше года назад, когда Мухаммад-бек впервые увидел Айнур, бедную сироту, проживавшую в лачуге деда-гончара, он не знал препятствий для обладания прелестным созданием. Вольная дочь Казани, несмотря на свою бедность, не могла уподобиться участи невольницы, но для могущественного бека, не раз преступавшего закон, не существовало невозможного. Неведомыми для вельможи путями бек Тенгри-Кул возвысил дочь гончара до высот, недостойных её происхождения, и посчитал, что этим защитил Айнур от посягательств могущественного сановника.
Мухаммад-бек в раздумье поглаживал крашенную хной бородку; во многом расчёт улу-ильчи был правилен. Беку Тенгри-Кулу стоило только припасть к ногам повелителя с жалобой на управляющего тайными делами, и Сафа-Гирей не преминет воспользоваться давно ожидаемым случаем. Мухаммад-бек был умён и чувствовал неприязнь повелителя ко всем ставленникам улу-карачи Булат-Ширина. Хан не вступал в открытую борьбу, хранил хрупкость перемирия, заключённого с казанским диваном. Но жалоба улу-ильчи на произвол ближайшего человека из свиты ширинского эмира только поможет подставить подножку оппозиции. Жертвой же, положенной на алтарь ханской интриги, мог стать он – Мухаммад-бек. Во что тогда обернётся его могущество, если в борьбе столкнутся сам повелитель и глава дивана?
Но пока Мухаммад-бек бездействовал, и Тенгри-Кул не пытался навредить вельможе. Соглядатаи управляющего тайными делами доносили господину об очередном исчезновении Айнур из Казани. Мог ли бек Тенгри-Кул знать, что никто в столице не минет вездесущего ока управляющего тайными делами. Эту женщину не могли сокрыть и воды Итиля! О, как она влекла его! Мухаммад-бек дёрнул ворот, он чувствовал, что задыхается. Лицо Айнур не исчезало из воображения, оно возникало всякий раз, такое пленительное и беззащитное. Она стала ещё прекрасней, девушка превратилась в женщину, которая влекла зрелого вельможу с силой необузданной страсти. Но он заставлял себя быть терпеливым и не совершал безрассудных поступков, шаги эти грозили опасностью, пахли опалой, зинданом, а то и смертью. И управляющий тайными делами затаился, он ждал, делал вид, что равнодушен к дому бека Тенгри-Кула и давно позабыл девчонку из Гончарной слободы. Успокоенная его бездействием и Айнур зажила прежней жизнью. А бек всё ждал.
Столица в эти месяцы кипела страстями, сходными со страстями бека Мухаммада. Ханство – этот аппетитный гусь на золотом блюде – сделалось желанной добычей в среде высокопоставленных властителей. К Казани тянул руки турецкий султан, который желал укрепить над Северной жемчужиной ореол своего господства. И послушный воле великого османа крымский хан Сагиб помогал ему. А сколько претендентов, мечтавших о власти над Казанью, таилось в сибирских и ногайских улусах. Да и касимовский ставленник московских князей Шах-Али спал и видел себя на троне казанском. Хана Сафу не покидало ощущение зыбкой почвы под ногами, и он спешил зазвать к себе новых крымцев. Те устремлялись на берега Итиля с семьями и скарбом и приносили с собой лишь знатные имена и славу своих предков. Они прибывали в Казань в ожидании жирного куша, и Сафа-Гирей давал приют всем, одаривал поместьями и землями, отнятыми у казанских вельмож. Своим произволом хан лишь подталкивал нерешительных казанцев к участию в мятеже.
Столица закипала, как большой котёл, недовольства выплёскивались через край, и действия высокопоставленных вельмож не заставили себя ждать. Ханика Гаухаршад и улу-карачи Булат-Ширин в пору великой опасности их благополучию отправили в Москву тайное посольство. Казанцы просили помочь в свержении гиреевского захватчика, и Русь не заставила себя ждать. Давно уже юный великий князь, которого митрополит Макарий умело подогревал своими проповедями, готовился ринуться в битву. На западных границах княжества заключили мирный договор с Литвой, и это развязало руки московского государя. Весной 1545 года Иван IV направил войска на Казань.
В дни ожидаемых потрясений Мухаммад-беку донесли о желании улу-ильчи Тенгри-Кула спрятать своё семейство от тягот осады в вятском поместье. Вот тогда и настал долгожданный беком час. Сотник Тимур, вызванный господином, возник, словно из-под земли.
– Твоё время пришло, – только и произнёс Мухаммад-бек. А пересечённое шрамом лицо военачальника осветила мрачная улыбка. Тимур ждал этого момента, жаждал восстановить утерянное доверие бека. Дочь гончара Айнур стала как кость в его горле, из-за неудачи, связанной с ней, он не раз чувствовал на себе недовольство господина. А вот теперь ей не уйти!
Поклонившись, начальник нукеров спросил:
– Сколько взять людей?
– Тебе известно, какую охрану направил улу-ильчи. Возьми с собой вдвое больше! Не оставляй в живых никого, мне нужна только она, остальных…
Мухаммад-бек помолчал, сверля выжидающее лицо Тимура. Он словно ждал, что верный башибузук сам закончит фразу, но сотник не осмеливался, и тогда бек произнёс с притворным вздохом:
– В такое смутное время что угодно может случиться.
– Истинная правда, господин, – понимающе кивнул мужчина. – Урусы идут.
Выйдя за порог приёмной, Тимур расправил плечи, взгляд его вновь приобрёл жёсткость и беспощадность. Он отдал распоряжение властным голосом. Воины поспешно вывели коней, проверили вооружение, вскочили в сёдла, готовые следовать за начальником. Но Тимур остановил чиновника – доверенное лицо самого Мухаммад-бека. Мурза Кутлук всегда служил в канцелярии и не видел ни одной битвы, и сейчас лицо чиновника было в полной растерянности. Господин повелел ему тайно доставить письмо в лагерь приближавшихся урусов, а мурза, умевший показать свою доблесть на пирах и в беседах, сейчас сник, он опасался этой поездки в стан неверных. Кутлук завидел собирающихся нукеров и поспешил к сотнику Тимуру, которого знал как отважного воина.
– Мне дано поручение господина. Я должен следовать в земли черемисов навстречу войску. – Голос мурзы дрогнул, стал совсем тихим: – Мне нужно сопровождение. Вы отправляетесь в дорогу, возьмите меня с собой, юзбаши.
Тимур с презрением сощурился, уловив нотки страха в голосе Кутлука. «Господин дал важное поручение болвану, который может завалить его. Но дело господина и моё дело, возьму этого канцелярского писаку с собой. Как только исполню повеление светлейшего бека, сопровожу мурзу». Мысли пронеслись мгновенно, воины уже ожидали в сёдлах, подводили скакуна, и ему раздумывать было некогда.
– Письмо с вами, мурза? – строго спросил сотник.
Кутлук торопливо похлопал по кожаному мешочку, висевшему на шее:
– Здесь. Со мной должна поехать охрана, но вам я доверяю больше.
– Тогда вперёд, – приказал Тимур. – Нам нужно спешить!
Мухаммад-бек услышал дробный стук копыт отряда, который умчался добывать для него желанную женщину. Он не поднялся, не выглянул вослед, а потому не увидел уехавшего с ними тайного посланника. Бек пребывал в приподнятом расположении духа, он достал запретное вино, приложился к чаше. Управляющий тайными делами ханства не мог знать, что судьба уже занесла над ним карающий меч, а это ничтожное происшествие, случившееся минуту назад во дворе, готовилось стать смертным приговором многим могущественным заговорщикам.
От автора. Из истории Казани: Cююмбика
Приблизительно в эти годы, пять веков назад, в Ногайской Орде у могущественного владетеля улуса Юсуфа родилась дочь, которую назвали Сююмбикой. Девочке этой предстояло сыграть видную и трагическую роль в судьбе большого и сильного государства. Её жизнь прозвучала печальным аккордом конца эпохи великого Казанского ханства.
Но в тот год, когда её, юную, пятнадцати лет от роду, везли в Казань для вступления в брак с семнадцатилетним ханом Джан-Али, Сююмбика не могла предугадать, как сложатся их отношения. Должно быть, брак виделся ей гармоничным и лучезарным. Не всем степным княжнам светил союз с правителем такого богатого и обширного ханства с его каменными городами и великолепными базарами, плодородными землями и полноводными реками. Но, как свидетельствует переписка тех времён, дочь Юсуфа не нашла счастья в браке со своим первым мужем. Хан Джан-Али подвергал её унижениям и не даровал привилегиями, которые полагались первой ханше государства. Спустя два года в результате переворота Джан-Али был убит, и на трон Казани был приглашён крымский солтан Сафа-Гирей, уже однажды возглавлявший ханство, но изгнанный правящей верхушкой страны.
Новый хан Сафа взял вдовствующую ханум в жёны. И случилось то, что крайне редко происходило в царственных кругах: брак был заключён по обоюдной горячей любви. Для Сююмбики наступила пора расцвета. В эти годы в Казанском ханстве особо отмечался благоприятный период для развития всех искусств, градостроительства, поэзии. Это время творений великого Мухаммадьяра, которому Сююмбика особо покровительствовала. В Казани она славилась как благодетельница, радеющая о благополучии и просвещении народа, и щедрая покровительница поэтов. Под её рукой изысканные искусства и творческие начала раскрывались во всей своей красе. Это был период, который можно смело назвать золотым веком страны. Но эти же годы процветания и независимости дали толчок к заложенному ещё ранее процессу падения государства, обострению тех причин, которые, в конце концов, и привели Казанское ханство к гибели.
Счастливый брак Сююмбики и Сафа-Гирея омрачался лишь отсутствием детей. Прошло около десяти лет, прежде чем царица смогла подарить любимому мужу сына, названного Утямышем. И именно его, в обход двух старших сыновей от брака с ханшей Фатимой, Сафа-Гирей провозгласил своим наследником. Он словно предчувствовал свою раннюю смерть, которая случилась на 42-м году жизни. Маленький Утямыш-Гирей стал ханом в три года, а Сююмбика была провозглашена регентшей государства.
В крайне сложное время пришлось ханум взять в руки бразды правления. С одной стороны стояли всем недовольные казанские князья, которым не нравилось, как крымец Сафа управлял страной; с другой – сгущались тучи на границах с Московским государством. Молодой царь Иван представлял собой серьёзную угрозу, в Москве за многие десятилетия бесконечных военных конфликтов с Казанью назрело время кардинального решения проблемы. Русских правителей уже не устраивал путь мирных переговоров, они желали в корне уничтожить государство, которое так долго истязало их кровопролитными и разрушительными набегами.
Сююмбике перед лицом этой страшной угрозы не на кого было опереться, кроме оставленной Сафа-Гиреем крымской гвардии во главе с огланом Кучуком. Но крымцы блюли лишь свои интересы, Казань для них была чужой, их грабительское отношение к стране вызывало в казанцах ненависть.
К тому времени и само ханство оказалось в глухой блокаде русских полков: в города больше не приходили караваны, не плыли суда, не скакали гонцы. Даже к отцу с просьбой о помощи не смела воззвать казанская ханум, ведь все её посланники перехватывались на границах.
Да и мог ли в тот период истории кто-либо противостоять русскому царю, стремительно набиравшему силу и опыт? Ногайский беклярибек Юсуф, отец Сююмбики, и сам предпочитал жить с Иваном IV в мире, опасаясь за свой улус. Не могла дать достойный отпор и Казань, раздираемая противоречиями, несогласованностью правящей верхушки, тяжёлыми последствиями блокады.
В некоторых трудах наших современников я с удивлением обнаружила оценку событиям того времени. Во всём виноватой авторы сделали Сююмбику, назвали её женщиной развратной, блудливой и властной, из-за которой и случилась катастрофа и падение государства. Достойно сожаления, что авторы этих работ не удосужились изучить все те немногие документы периода Казанского ханства, не обратили внимания, как издалека шла цепь событий, которая и привела к трагическому концу. Правление Сююмбики пришлось на время неизбежной развязки, когда спасти ханство можно было, – если это вообще было возможно, – лишь общими слаженными усилиями. А взаимопонимания и согласия не было в первую очередь среди главных князей страны, а ведь именно они управляли ханством. Без ведома высокого дивана не воплощалось в жизнь ни одно важное решение. Именно по решению высокопоставленных вельмож Сююмбика с сыном была выдана русскому царю, когда он потребовал того от Казани.
Не могу обойти стороной и огульные обвинения Сююмбики в разврате и блуде. По-видимому, современные «судьи» Сююмбики опирались на некий труд русского летописца, который, по его же словам, много лет был в казанской неволе. Итак, они взяли на веру свидетельства невольника, всей душой ненавидевшего своих поработителей. Можно ли им доверять? Многими историками отмечается, каким негативом и враждебностью дышат строки летописи. Автор этого труда все трагические события, случившиеся в Казани, в том числе и смерть хана Сафы описывает в злопыхательских тонах. Мог ли простой невольник быть свидетелем так называемого нравственного падения царицы, или он воспользовался чёрными сплетнями, или недобрыми слухами, которые с радостью домыслил и преувеличил в своих записках? Я в этом случае сослалась бы на народный фольклор, легенды о Сююмбике, где в глазах народа она предстаёт женщиной высоконравственной, любящей Казань и любимой казанцами.
История скрыла от нас казанские документы тех времён, всё истлело в огне пожарищ, когда гибла столица великого ханства. И по иронии судьбы осталась эта летопись русского невольника, но ещё и память народная, которая бережно сохранила в своих недрах образ степной амазонки, женщины очень красивой и гордой, покровительницы муз, принесённой в жертву мнимого благополучия горячо любимой ею страны.
Сухие исторические факты гласят, что после падения ханства суждено было Сююмбике прожить ещё несколько лет. Но жизнь эта стала для неё адом. Иваном IV она была выдана замуж за касимовского хана Шах-Али, ненавидимого всеми казанцами. По воле насмешливой судьбы, какой обоюдной была любовь между Сююмбикой и Сафой, такой же сильной и обоюдной стала ненависть между нею и Шах-Али. Ей не дали растить сына, оставили мальчика в Москве, где и крестили, и Сююмбика потеряла смысл всей жизни. Ничего более не радовало её, и, возможно, лишь ненависть к Шах-Али давала ей силы бороться с ним. В архивах сохранились письма касимовского хана, который жаловался царю Ивану, что Сююмбика покушалась на его жизнь, пыталась отравить. В свою очередь до отца Сююмбики доходили слухи, что Шах-Али издевался над его дочерью, покалечил её, отрезав нос. Дело дошло до того, что царь позволил послам ногайского правителя прибыть в Касимов и лично убедиться в том, что Сююмбика находится в полном здравии. Но просьбу Юсуфа отпустить дочь в Ногаи царь Иван отклонил.
Казанская царица Сююмбика закончила свою жизнь в полной безвестности. Шах-Али не позволил похоронить её в усыпальнице, где должен был покоиться сам вместе со своими жёнами. На её могилу не был установлен даже погребальный камень. Смерть её оказалась подобной гибели Казани. Но так же, как со временем возродился прекрасный город, я посчитала своим долгом по возможности более подробно воскресить в памяти потомков светлый облик незаурядной женщины. Пусть мой роман и является плодом литературного творчества, но он зиждется на исторических фактах, и личность Сююмбики соответствует прекрасному и благородному образу, сохранившемуся в памяти народной.
Андрей Казанский.
У памятника чудесного, вечного…
Державинский праздник-2017
К Державинскому празднику

Лауреат премии Альбина Нурисламова. Фото Ольги Юхновской

В рядах зрителей – аншлаг
К Державинскому празднику 2017 года наконец-то погода смилостивилась, дожди и холода прекратились, и с утра 14 июля солнце засветило на всю мощь, обласкав своими добрыми лучами нового лауреата Республиканской литературной премии им. Гавриила Державина казанского писателя-прозаика Альбину Нурисламову (литературный псевдоним Альбина Нури). Она была выдвинута сразу двумя организациями: Национальной библиотекой Республики Татарстан и Союзом писателей Татарстана, что произошло в истории Державинки впервые.

Гавриил Державин беседует с Екатериной Великой у памятника себе, чудесного, вечного…
На суд Комитета были представлены две книги автора – сборник «Цена вопроса» (Татарское книжное издательство, 2016) и роман «Вычеркнутая из жизни» (издательство «ЭКСМО», 2017). Премия была присуждена за сборник «Цена вопроса», поскольку, согласно Положению о Премии, на соискание выдвигаются книги, изданные в течение последних пяти лет, но не позднее чем за год до представления.
Празднество началось в Казани, а главная его часть традиционно состоялась в Лаишеве. Вручение награды проходило в торжественной, приподнятой обстановке, с участием руководства республики, литературной общественности Татарстана, деятелей культуры РТ и многочисленных СМИ. На мероприятие приехали гости из Москвы, Нижнего Новгорода и других городов и областей России. Состоялся большой костюмированный концерт, на котором прозвучали интересные диалоги Гавриила Романовича Державина, потомка мурзы Багрима, великого поэта, государственного деятеля России, и императрицы Екатерины II – «патша-эби», что по-татарски означает «бабушка-царица». Были великолепные концертные номера: арии из опер, популярные народные песни, танцы, выступление чтецов.
В ответном слове Альбина Нурисламова сказала, что получение Державинской премии – большая честь для писателя, а также поблагодарила организации, выдвинувшие её кандидатуру: Национальную библиотеку РТ, которая приняла решение о выдвижении на общем собрании в рамках апрельской «Библионочи-2017», и Союз писателей Республики Татарстан.
На празднике выступил руководитель секции русскоязычной литературы и художественного перевода Союза писателей республики Ахат Мушинский. Он сравнил литературный путь Нурисламовой со стремительным взлётом истребителя вертикального взлёта, у которого два равносильных крыла: реализм и мистицизм.
– За пять лет, – сказал он, – прошедших с первой публикации в «Казанском альманахе», она выпустила шесть книг, стала членом Союза писателей Татарстана, её теперь с удовольствием печатают не только в Татарском книжном издательстве, но и в крупнейшем российском издательстве «ЭКСМО». Новый успех – Державинская премия. От всей души поздравляем лауреата! Кстати, члена редколлегии «Казанского альманаха» и нашего постоянного автора.
Праздники праздниками, а жизнь больше состоит из будней. Надо работать, надо подтверждать уровень… На грядущий год Нурисламова сдала в родной Таткнигоиздат сборник реалистических рассказов.
Андрей Казанский
Балкон с кружевными занавесками
Молодые чиновники подсмеивались и острились над ним, во сколько хватало канцелярского остроумия. <…>
Но ни одного слова не отвечал на это Акакий Акакиевич, как будто бы никого и не было перед ним. <…>
Только если уж слишком была невыносима шутка, когда толкали его под руку, мешая заниматься своим делом, он произносил: «Оставьте меня, зачем вы меня обижаете?» И что-то странное заключалось в словах и в голосе, с каким они были произнесены.
Н. В. Гоголь. «Шинель»
Балкончик в её новой квартире совсем крохотный – двоим будет тесно, толком не повернёшься, а уж три человека смогут поместиться, только если встанут в ряд, плечом к плечу. Но это совсем не важно: главное, что балкон есть, а выходить туда всё равно, кроме Лизы, некому.
Заботливый муж с ямочкой на подбородке, похожий на Алена Делона; дети – непременно мальчик и девочка… Собственная просторная квартира с большой кухней, вид из окна на парк или детскую площадку, уютный аромат корицы и яблок… Широкий балкон, утопающий в цветах, невесомые кружевные занавески, которые колышутся на лёгком ветерке…
Таким было счастье в понимании Лизы.
Со временем идиллическая эта картина менялась. Из неё выпадали целые куски: годам к тридцати поблёк и выцвел образ будущего мужа, к сорока пропала надежда родить. Желанная квартира съёжилась в размерах – много ли нужно одной? Вид из окна перестал иметь значение. И только балкончик с белыми занавесками и цветами в красивых ящиках застрял в воображении, закрепился прочно и стал чем-то вроде маяка.
Выбирая будущую квартиру, Лиза первым делом спрашивала, есть ли балкон. Один из вариантов был, как сказала риелтор Эльмира, «просто шикарный за такие деньги». Тихий район недалеко от центра, третий этаж, свежий ремонт. И хозяева порядочные, и документы собраны. Но она всё равно отказалась, краснея и еле дыша под уничижительным Эльмириным взглядом. Балкона-то не было!
Лет пятнадцать назад в здании заводского управления, где на тот момент трудилась Лиза, сделали ремонт. Перекрасили стены, поменяли мебель, выбросили оставшееся с советских времён барахло. Собирались отправить на свалку и уродливые прямоугольные ящики для цветов из коричневого пластика.
Лиза не позволила. Притащила домой, в свою комнатку в заводском общежитии, и долго, вечерами напролёт, колдовала над ними: расписывала, украшала каждый на свой лад – ракушками, узорами из цветного солёного теста, камушками. Обновлённые, похорошевшие, скучали они на антресолях, терпеливо дожидаясь своего часа. Иногда Лиза забиралась на табуретку, снимала ящики с верхотуры, рассматривала и представляла, что в какой из них высадит: в этот – герань, сюда – вьюны, а вот тут станут расти любимые фиалки.
Балкон, которого не было, становился всё наряднее и краше.
Мечта – вернее, то, что осталось от её первоначального варианта – сбылась, когда Лизе стукнуло пятьдесят. Помимо юбилея произошли два печальных события, имевших прямое отношение к исполнению желания. Так часто бывает в жизни: плохое тянет за собой хорошее, и наоборот.
Событие первое – Лизу выгнали из общежития, в котором она жила с того дня, как окончила институт и устроилась на завод в Казани, вопреки бабушкиному желанию отказавшись вернуться в Алексеевское.
Завод закрылся ещё в начале девяностых, но в течение двадцати пяти лет никому не было дела до живущих в блочной пятиэтажке бывших заводчан. Лиза из своего планового отдела перешла на работу в АХЧ – административно-хозяйственную часть торгового центра.
– Оссподи, АХЧ! – закатывала глаза бабушка. – Ну и названьице! Будто чихнул кто-то.
Гром грянул внезапно – в один из самых обычных дней, как это всегда и случается. Погоду худо-бедно можно спрогнозировать, чтобы принять соответствующие меры, но человеческую подлость, жадность или глупость – почти никогда.
Впрочем, в данной ситуации виноватых, кроме Лизы, не было.
Ей объяснили – и привели при этом железобетонные аргументы – что поскольку она имела несчастье быть уволенной с несуществующего уже в природе предприятия, то и жить в принадлежавшем ему общежитии не имеет права.
– Неужели вы всех нас выселите? У многих ведь дети… – робко, вполголоса возмутилась Лиза, как обычно, подумав не о себе, а о других.
Тут и выяснилось, что пока она расписывала цветочные ящики, её соседи занимались приватизацией своих комнат. Теперь они были собственниками, а собственников вытурить невозможно. Лизе же и ещё нескольким таким же неразумным надлежит освободить помещение.
Наверное, можно было как-то оспорить это, куда-то пойти, кому-то что-то доказать, но Лиза понятия не имела, куда, кому и что. Поэтому ей ничего не оставалось как отправиться вместе со своими ящиками, занавесками и прочими пожитками к бабушке, в Алексеевское.
Анне Иосифовне было восемьдесят восемь лет. Бабушкой она стала в тридцать восемь, что окончательно и бесповоротно испортило её и без того непростой характер. Дочь, из-за легкомыслия которой свершился сей досадный факт, Анна Иосифовна именовала не иначе как «эта вертихвостка». Когда Лиза была совсем крошкой, она думала, что маму так зовут. Она любила её – немного искусственной, теоретической что ли, почти выдуманной любовью, а ещё сильно, до слёз, жалела, и при этом боялась найти в себе хоть какое-то сходство с родительницей.
Отца своего Лиза не знала, мать попала под машину, когда ей было два года. Всё, что делала «эта вертихвостка», было достойно порицания. Даже дорогу нормально не смогла перейти – угодила под колёса. Так что главной задачей воспитания Анна Иосифовна считала искоренение малейшего сходства внучки с непутёвой матерью.
И всё-таки «вертихвостка» так и норовила высунуться в самый неожиданный момент, поэтому никакого доверия к Лизе не было. Бабушке приходилось постоянно держать руку на пульсе.
Когда внучка приезжала из Казани навестить её, у них каждый раз происходил такой разговор:
– Лиза, пойди, вымой руки! – кричала Анна Иосифовна. Она была глуховата.
– Конечно, бабуль, я и сама собиралась, – послушно отзывалась та и шла в ванную.
– Собиралась она… – Анна Иосифовна двигалась следом, караулила возле двери: – С мылом вымыла?
Бабушка инспектировала внучку пункт за пунктом, критиковала и поучала. Надела ли тёплые штаны? А шерстяные носки? Намазала ли нос оксолиновой мазью от ОРВИ? Джинсы – это дурной тон. Юбка в клетку противопоказана женщинам с фигурой типа «груша». Только человек с полным отсутствием вкуса мог купить куртку такого вызывающего цвета. Длинные волосы после сорока пяти – это неприлично.
Дедушка, бывший фронтовик, умер восемь лет назад. Анна Иосифовна горевала и негодовала. Лизе казалось, она посчитала его смерть предательством и обиделась.
Это был добросердечный, улыбчивый, молчаливый человек. Отказать любимой внучке мог только в одном случае: когда девочка просила его рассказать «про войну». Отказ был категоричен и твёрд, хотя, по мнению Лизы, поведать деду было о чём: и наград не счесть, и даже настоящий боевой револьвер имеется.
Востроносый наган, заботливо завёрнутый в мягкую тряпочку, лежал в дальнем ящике шкафа. Тут же, рядом, – патроны в коробке. Время от времени дед доставал оружие из шкафа, чистил и смазывал. Лиза в таких случаях всегда вертелась рядом и, как заворожённая, смотрела на револьвер в дедушкиных руках.
Руки у него были добрые и чуткие, совершенно необыкновенные: они мастерили поделки из палочек, шишек, кусочков ткани; ремонтировали мебель и технику, чинили обувь, рисовали забавные картинки, пришивали оторванные пуговицы, гладили Лизу по волосам. Представить себе, поверить в то, что эти же самые руки поднимали оружие, бестрепетно направляли его на живого человека, Лиза не могла. Наверное, дедушка и сам не мог. Поэтому и молчал про то далёкое время.
– Дедуль, а как твой пистолет стреляет?
– Во-первых, Лисёнок, – дед часто называл внучку этим ласковым прозвищем, – это не пистолет, а револьвер. А если точнее, наган из семейства револьверов. Называется он так, потому что его придумали братья Леон и Эмиль по фамилии Наганы. А во-вторых, видишь круглую штуковину? Это барабан. – Дедушка нажал на кнопку с левой стороны. – Видишь, барабан выбрасывается в сторону, и патроны – их всего семь штук – вставляются вот сюда, в гнёзда. – Он показал Лизе, как это делается, и ловким движением вернул барабан на место. – Теперь нужно взвести курок, прицелиться и посильнее нажать на спусковой крючок – вот на эту хитрую закорючку.
– Ой, дедуль, всё равно ничего не пойму!
Лиза любила деда больше всех на свете, с ним единственным ей было легко и спокойно. Страшно представить, как она будет жить без него с бабушкой – в закрытом коконе квартиры, в поминутном напряжении.
Однако до этого не дошло, поскольку сразу вслед за первым случилось событие номер два. Бабушка умерла.
Лиза мучилась совестью. Во-первых, потому что считала себя плохим, дурным человеком: она не хотела жить с бабушкой – а та взяла и освободила её от этой необходимости, и теперь укоризненно глядела на внучку с большого портрета в тяжёлой деревянной раме.
Второе проистекало из первого: жить в бабушкиной квартире было невыносимо. Лиза слышала её голос, вопрошающий, чистыми ли руками она режет картошку для супа. Чувствовала укоризненный взгляд, когда лень было пропылесосить палас. Видела застывшую в дверном проёме, заледеневшую от негодования высокую фигуру, если собиралась поесть перед телевизором в большой комнате.
Воспоминания гнали прочь, толкали в спину. Кроме всего прочего, в квартире, где прошло всё её детство, отсутствовал балкон. Так Лиза решилась на переезд.
Сорваться с насиженного места, продать квартиру в Алексеевском и купить в Казани было равносильно полёту на Луну. Но она сделала это гигантское усилие, гордилась собой и казалась сама себе дерзкой и отчаянной. Чувство было непривычным и вызывало неловкость, как новое платье чересчур смелого покроя.
Впервые войдя полноправной хозяйкой в своё новое жилище, Лиза с восторгом оглядела каждый угол. Не страшно, что «трёшка» превратилась в «однушку», ведь тут ей предстояло ощутить, что такое свобода. А разве свобода может стеснить?
Она, как зачарованная, бродила по комнате, кухне, прихожей, и, немного стыдясь себя самой, нежно гладила стены. Это место было волшебным: оно принадлежало ей – только ей одной!
У Лизы было немного денег, и она принялась вдохновенно тратить их на обустройство своего гнезда.
«Отложи»! – стучался в уши командирский голос покойной бабушки.
– Ты умерла! Тебя нет! – громко проговорила Лиза, впервые в жизни осмелившись открыто перечить ей, и затолкала портрет Анны Иосифовны подальше в шкаф.
Первой вещью, которую она приобрела, были занавески из белого тюля, кружевные и воздушные. Лиза повесила их на застеклённом балконе. Стояла, глядя на двор сквозь тончайшую завесу, и чувствовала, что абсолютно, до самого донышка, счастлива. От этого пронзительного, сладостного ощущения внутри неё пела туго натянутая звонкая струна, покалывало кончики пальцев и хотелось смеяться.
Некоторые растения были немедленно высажены в ящики, хотя, конечно, делать это лучше по весне. Ничего, говорила себе Лиза, на будущий год весь балкон будет в зелени и цветах.
Стояло лето – благодатная, долгожданная пора. Отпуск у Лизы закончился, но впервые она ничуть не грустила по этому поводу. На работе все удивлялись, глядя на неё. Она помолодела лет на десять, походка стала танцующей и лёгкой, а взгляд – загадочным и сияющим. Все думали, что Лиза наконец-то нашла мужчину. Как говорится в подобных случаях, запрыгнула в последний вагон.
А она приходила домой – в свой собственный тихий рай. Готовила ужин, заваривала чай. Отправлялась с чашкой на балкон, усаживалась на табуреточку и не спеша выпивала ароматный напиток, вприкуску с шоколадом, наслаждаясь каждым мгновением.
Так продолжалось до тех пор, пока соседи с верхнего, пятого, этажа не вернулись из деревни. Случилось это в конце августа.
Раздался крякающий, подвизгивающий треск – распахнулось окно:
– Духотища! – услышала Лиза громкий женский голос. – Упрела вся!
– И воняет, как будто сдох кто-то! – откликнулся мужчина.
– Щас просквозим. – Женщина говорила ещё что-то, но уже из глубины квартиры, слов было не разобрать.
– Эх, мать честная! – проговорил её собеседник и чиркнул спичкой.
В воздухе поплыл запах сигаретного дыма. Лиза поспешно закрыла балконное окно и ушла в комнату.
Села на диван, глядя прямо перед собой, и просидела так почти час. Её хрустальный мирок не рухнул, но пошатнулся: она чувствовала себя Робинзоном, который вдруг обнаружил, что на его остров высадились людоеды.
С возвращением соседей ежевечерний ритуал потерял всякое очарование. Лиза открывала форточку в кухне, балконную дверь и окно – иначе было слишком жарко. Продолжала выходить на балкон, но почти всегда ей приходилось ретироваться обратно: соседи беспардонно вторгались в её уединение.
Они держали окна нараспашку, говорили, не пытаясь понижать голоса, смотрели телевизор, включая звук так громко, что Лизе было слышно каждое слово. Скорее всего, эти двое и не подозревали о её существовании, а вот Лиза знала, что у них кончилась туалетная бумага или мыло, была в курсе того, что они едят на ужин, когда собираются навестить внуков.
Мужчину звали Петром, его спутницу – Дорой. Странное, непривычное имя, которое муж во время ссор превращал в дуру, неподдельно восторгаясь собственным остроумием. Супруги постоянно собачились по пустякам, но дружно объединялись против зятя, которого оба терпеть не могли.
Несколько раз Лиза видела их в подъезде: крупные тела, мясистые руки, крепкие затылки. Шлёпанцы Доры звонко щёлкали по пяткам. Петра сопровождал едкий запах табачного дыма: сигарета, казалось, росла из угла его рта, и правый глаз был вечно прищурен. От обоих волнами шло ощущение животной силы и непробиваемого здоровья.
«Ничего, скоро наступят холода», – уговаривала себя Лиза, надеясь защититься от соседей плотно закрытым стеклопакетом.
Но вскоре случилось страшное. Пётр выбросил очередной окурок, он залетел к Лизе и прожёг тюль. Кружевная занавеска была безнадёжно испорчена: в ней появилась бурая бесформенная дыра.
Лиза не могла заставить себя искать в происшедшем хорошее и думать: слава богу, не случилось пожара. Она с болью глядела на испорченную завесь, сквозь которую ей так нравилось смотреть на мир, и плакала.
А затем вытерла слёзы, сняла обезображенную занавеску и отправилась к соседям. Они должны были увидеть, что натворили, – и извиниться, и пообещать больше не делать ничего подобного. Лиза не собиралась предъявлять претензии, требуя купить новую вещь. Она лишь надеялась, что Пётр и Дора, чувствуя свою вину, станут вести себя тише.
Звонок коротко дзинькнул, но дверь долго не открывали. Лиза хотела было позвонить ещё раз: не слышат, наверное. Но в ту же минуту перед ней возникла Дора. Колоссальная, фундаментальная, Человек-Гора.
– Ну? – коротко прогудела она.
В прихожей сытно пахло жареной картошкой.
За спиной Доры надрывался телевизор: в новостях, по обыкновению, сетовали на беспросветную жизнь украинского народа.
– Добрый вечер! – пискнула Лиза. – Я ваша соседка снизу.
– Ну? – опять спросила Дора, не меняя интонации.
– Видите ли… вы…точнее, ваш муж, – заговорила Лиза, путаясь в словах, сама ощущая все эти беспомощные многоточия. – Сигарета упала и прожгла мою занавеску.
Она наконец-то договорила и теперь в доказательство протягивала Доре тюлевый комочек. Та стояла, недвижимая и невозмутимая, расставив ноги, как боец на ринге. Молчание длилось несколько секунд, а потом Лизу завалило словесным камнепадом:
– И чё ты мне свою тряпку тычешь? Сама прожгла, а мы виноваты? Умная такая, что ли? Иди, ищи дураков в другом месте! Ишь ты, курица!
Бац – и дверь захлопнулась у Лизы перед носом. Ей показалось, что её облили ледяной водой. Руки и ноги онемели, горло сжалось, уши заложило.

Она вернулась к себе, прижимая к груди изувеченную занавеску, заперла дверь и остаток вечера слушала, как Дора и Пётр на все лады костерят «стерву» и «прощелыгу» с нижнего этажа, которая «припёрлась», чтобы содрать с них кучу денег за дырявую тряпку.
Лиза выбросила занавеску в мусорное ведро, закрыла балконное окно, которое было теперь беспомощно-голым, и решила, что больше ни за что не станет открывать его – по крайней мере, пока Дора и Пётр не уедут в свою деревню.
Её крошечный мирок стал ещё меньше.
Нужно просто перестать обращать на них внимание! Но штука была в том, что, приняв такое решение, она никак не могла его выполнить. Как в притче про Ученика, который искал просветления, получил от Мастера совет никогда не думать про белых обезьян, и с тех пор думал о них постоянно. Она поневоле прислушивалась, готовилась к худшему – и худшее было тут как тут.
Обычно Лиза ложилась рано: в десять старалась уже быть в постели. В её квартире слышалось лишь тиканье часов – зато наверху кипела жизнь.
Всегда так было или началось лишь после её визита?
Она не могла вспомнить, как ни старалась.
Соседи с грохотом раскладывали диван, обрушивая его прямо на голову Лизе. Телевизор не смолкал ни на минуту. Дора и Пётр, похоже, специально расходились по разным углам квартиры и перекрикивались друг с другом. По полу стучали пятки, половицы скрипели и стонали, что-то падало, громыхало, трещало…
Лиза лежала, уставившись в потолок, не смыкая глаз, и слушала эту какофонию, а за полночь, когда шум стихал, уснуть не получалось, как ни старайся. Разгуляла сон, как говорила бабушка.
Прошла неделя, минула вторая. Всё повторялось вечер за вечером, ночь за ночью. Лиза крутилась в кровати, кое-как засыпала под утро и с трудом просыпалась под хлопотливый звон будильника. Вставала с чумной головой и плелась на работу. В середине третьей недели, когда соседи не угомонились и в час ночи, Лиза не выдержала.
На сей раз дверь отворилась быстро – Дора будто караулила возле неё. Вид у женщины был торжествующий, и это не оставляло сомнений, что она ждала прихода соседки.
– Вы не могли бы вести себя потише? Уже поздно, – проговорила Лиза, опустив приветствие. Она осатанела от бессонницы и, должно быть, поэтому говорила отрывисто, не запинаясь.
Дора сладострастно усмехнулась, предвкушая скандал, и пошла в атаку:
– Тебе чего надо, а? Мы чё, песни поём? Гулянки у меня тут? Пенсионеры – живём, никого не трогаем! Вы поглядите-ка! Ходит и ходит!
За её спиной вырос муж. У него был большой вислый нос и круглые совиные глаза, подбородок зарос пегой щетиной. Пётр с хрустом поскрёб его и равнодушно оборонил:
– Чё тут у вас?
Дора подбоченилась и вдруг выдала:
– Так ты, может, к мужу моему таскаешься, на ночь глядя?
– Чего несёшь-то? – изумился тот.
Лиза онемела от неожиданности.
– Знаем мы таких! – гаркнула Дора. – Мышь мышью, а к чужому мужику подбирается!
Лиза больше ничего не смогла произнести, не сумела опровергнуть сказанного Дорой и попросту сбежала.
У себя она снова заперлась на все замки, но дом больше не был её крепостью. Казалось, эти стены предали Лизу, и не было на свете места, которое приняло бы её. Не было человека, который захотел бы ей помочь.
В ту ночь она быстро уснула – точнее, мятущееся сознание заволокло темнотой, и она ухнула в какую-то яму. Там, в запредельном мире, явились ей во сне дед и бабушка.
Bepul matn qismi tugad.