Kitobni o'qish: «История политических учений»

Введение

Данное учебное пособие помогает учащимся расширить и углубить свои знания, выходя за формальные рамки учебной программы, так как оно призвано в двояком смысле дополнить традиционный курс «Истории политических учений». В нем, с одной стороны, шире раскрыты обозначенные в стандартной учебной программе темы, а с другой – намечены новые сюжеты, идеи и направления политической мысли, в том числе и те из них, которые лежат за пределами европейской традиции, но важны в социально-политическом контексте современной России.

Освоение культурно-исторической традиции никогда и ни для кого не было легким делом. Но для сегодняшнего студента-бакалавра эта задача осложняется еще и необходимостью освоить огромный массив информации в крайне сжатые сроки. В этой ситуации возникает угроза потеряться в деталях истории политических учений, не понять ее узловых точек. Отсюда вытекает растущее значение сжатых, но содержательных обзоров истории политической мысли. Цель данного учебного пособия состоит в том, чтобы предложить студентам-бакалаврам общую, но, конечно, далеко не полную картину истории политических учений начиная с Древнего мира и заканчивая только что минувшим столетием.

Политические учения всегда были органической частью истории обществ и культур, в лоне которых они возникали. Поэтому изучение истории политических учений есть, помимо прочего, один из способов освоения мирового культурно-исторического опыта. Но и для прагматически ориентированной политической науки (political science) история политических учений есть важнейший резерв новых идей и оригинальных решений. Можно получить власть или нажить деньги, удачно используя «политические технологии», но для формирования творческого (альтернативного) мышления, абсолютно необходимого в нестандартных и кризисных ситуациях и далеко выходящего за личный властно-коммерческий интерес, этого уже недостаточно. Необходимо уметь разрабатывать новые технологии, а зачастую действовать и вообще без всяких технологий, только на основе того, что древние называли мудростью, сочетающей в себе ум и совесть.

Традиционно курс истории политических учений строится на соответствующих материалах Западной Европы и России. Это оправдано не только тем, что современная политическая наука есть порождение европейской традиции, но и тем, что российская история есть прежде всего часть европейской истории.

Однако времена меняются. В эпоху глобализации и мультиполярного мира, в особенности для полиэтнической и поли-конфессиональной России, все более актуальным оказывается идейное и культурное наследие других регионов мира. Новый мир открывает нам новые аспекты идейной традиции, которые мы порой не замечаем из-за власти стереотипов, довлеющих над нашим сознанием. Но привычные понятия политики и политической науки давно уже не поспевают за скоростью исторических перемен. Какой смысл мы сегодня вкладываем в термины либерал, консерватор, экстремист, реформист, демагог, догматик? А что в наши дни следует понимать под левым, правым, прогрессивным, реакционным, западным, восточным, традиционным, современным? Эти и многие другие понятия и стереотипы, которые успешно работали еще двадцать-тридцать лет тому назад, сегодня все чаще «хромают». Мир стоит перед колоссальной мировоззренческой ломкой, перед драматичными переменами во всех сферах жизни, включая политику.

В связи с этим важно подчеркнуть, что история политических учений выходит далеко за рамки истории самой политической науки. Предметом истории политических учений являются любые теоретически оформленные взгляды на политику. Некоторые авторы проводят различие между «историей политических учений» и «историей политической мысли», указывая на то, что первое понятие является более узким по своему объему, чем второе¹. Действительно, политическая мысль отнюдь не всегда теоретически оформлена, а именно это мы имеем в виду, когда говорим об учениях (теориях, доктринах и т. п.). В данной книге мы, однако, будем употреблять данные выражения как синонимы, подразумевая теоретический статус анализируемых идей о политике. Правда, эти идеи не всегда излагаются в научных трактатах и с университетской кафедры. В явном или скрытом виде следы политических учений можно встретить в правовых документах, программах партий и программных выступлениях глав государств, и даже в политических памфлетах, в публицистике.

В этом смысле «политическое учение» есть двуликое понятие. Оно соединяет в себе два смысла: политическую теорию и политическую идеологию.

Теория претендует на истину, она стремится дать картину общества и политики как они есть сами по себе, независимо от интересов и представлений отдельных лиц и социальных групп. При этом политические учения по-своему выражают господствующие в данный исторический период научные подходы и парадигмы. Они дают сообразные с духом времени ответы на вечные вопросы политической теории: о сущности политической власти, природе государства, наилучшей форме правления и т. д. Идеологическая же составляющая политических учений, напротив, выражает отношение различных социальных групп (классов, сословий и т. д.) к государству, политическому режиму, общественному строю.

Но упомянутая двойственность концепта «политическое учение» есть не всегда его недостаток, но также преимущество, потому что искусственное разведение научных и идеологических претензий какой-либо политической доктрины может привести к непониманию ее реальной политической роли.

Поскольку история идей – это органическая часть истории людей, она так или иначе привязана к общим этапам человеческой истории, в особенности истории политической. В данном учебном пособии мы воспроизводим общепринятое деление исторического процесса на древность, Средневековье, Новое и Новейшее время, сознавая условность, а также известную европоцентричность данной схемы.

В соответствии с упомянутой общей периодизацией материал учебного пособия разделен на четыре раздела (учебных модуля), первый из которых посвящен политическим учениям Древнего мира, включая как восточную, так и западную традицию. Второй раздел (учебный модуль) охватывает средневековые политические учения арабского Востока и Западной Европы, а также Византии и Руси. Третий раздел (учебный модуль) составляют политические учения европейского Нового времени, куда мы включаем российскую философско-политическую традицию ХVIII – начала ХХ в. Наконец, четвертый раздел (учебный модуль) посвящен политическим учениям XX в., среди которых в данном пособии рассматриваются западные политические учения, а также политическая мысль арабского Востока, Африки и Латинской Америки. Особая глава посвящена политической философии русской эмиграции и советской политической мысли.

В рамках упомянутых больших этапов истории политической мысли мы выделяем различные традиции, школы и направления, представленные ключевыми фигурами и сочинениями. Членение глав по параграфам производится в зависимости от разных исторических периодов, стран или тематических блоков.

В конце каждой из глав пособия приводятся контрольные вопросы и задания, темы рефератов или образцы тестовых заданий, а также список рекомендуемой литературы. Сверх того книга снабжена системой подстрочных примечаний, а также кратким словарем избранных терминов, понимание которых может вызвать затруднения у студентов первых курсов обучения.

Книга написана авторским коллективом:

В. Г. Доманов – глава 6.

И. А. Иванников – глава 7, § 7.1; глава 9, § 9.2.

М. С. Константинов – глава 8.

А. А. Контарев – глава 7, § 7.2, 7.3; глава 9, § 9.1.

А. В. Кореневский – глава 4.

Р. Ф. Патеев – глава 3; глава 10, § 10.1.

М. А. Петров – глава 1; глава 10, § 10.2, 10.3.

С. П. Поцелуев – введение; главы 2, 5; заключение.

Общая редакция – доктор политических наук С. П. Поцелуев.

Раздел I. Политические учения Древнего мира

Глава 1. Политические учения в государствах Древнего Востока

Без преувеличения можно сказать, что зарождение политической мысли синхронно генезису цивилизации. Развитие властно-управленческой надстройки в обществе требовало осмысления и идеологического обоснования. И любая концепция объяснения и оправдания власти как феномена и как конкретной системы господства-подчинения в архаическом обществе в какой-то степени выступала как продукт зарождающейся политической мысли. Вместе с тем, говоря о древнейших обществах, нужно учитывать, что применительно к ним правомерно говорить лишь об элементах политической мысли, но никак не об особом жанре и направлении интеллектуальной деятельности.

В условиях первичных цивилизаций для зарождения самого жанра политического трактата длительное время попросту не было условий. Процесс политогенеза там шел исключительно медленно, в силу чего существующие политические порядки осознавались многими поколениями жителей как неизменные и единственно возможные. Сохранившиеся в мифологии туманные упоминания о временах, когда все было иначе, воспринимались как часть преданий о сотворении мира и поэтому не оставляли места каким-либо «эволюционным» идеям. Сама система властных практик в представлениях народов, создавших первые цивилизации, принципиально не вычленялась из единого комплекса социальных отношений. Стоит отметить, что подобное целостное представление в том или ином виде было присуще всем доиндустриальным обществам, но для цивилизаций ранней древности характерно в наибольшей степени.

Сама общественная стратификация, сколь бы сложной и многоступенчатой она ни была, осмыслялась в категориях общинных представлений, согласно которым отношения господства-подчинения являлись разумной и справедливой формой разделения труда в едином, тесно спаянном коллективе. Такому представлению нисколько не противоречила сакрализация власти, активно развивавшаяся еще задолго до возникновения государственности.

Дело в том, что в архаическом социуме отсутствовало строгое разделение сакрального и профанного. По сравнению с другими видами деятельности власть/управление просто обладали большей сакральностью, но не абсолютной монополией на священное и магическое. В то же время сверхъестественная природа власти – особенно на ранних этапах политогенеза*² – накладывала на правителя больше обязанностей, чем давала прав. Выступая как царь-жрец, он был жестко ограничен требованиями ритуала, который не отделялся от исполнения властных функций.

Присущую древнейшим очаговым цивилизациям статичную картину мира длительное время не нарушали и внешнеполитические контакты. Отсутствие на начальных этапах политогенеза устойчивого межцивилизационного контакта, четких границ между нарождающимися цивилизациями и варварской периферией мешало видению существующих потестарно-политических систем^* в сравнительной перспективе. А существовавшие у «варваров» порядки интеллектуальной элите древнейших цивилизаций были попросту неинтересны.

Ситуация начинает меняться по мере развития государство-образующих процессов вширь и вглубь. Расширение государственных границ, приведшее к возникновению сначала много-общинных, а затем и полиэтничных социальных организмов, создало потребность в качественно новых практиках государственного управления, не имеющих прочных корней в предшествующей традиции. Наращивание дистанции (не только иерархической, но и пространственной) между управляющими и управляемыми, адаптация новых политических практик, неуклонное повышение роли войн и, соответственно, насильственных путей приобретения власти – все это создало значительные предпосылки для развития политической мысли как самостоятельной области интеллектуального творчества.

Разумеется, процесс этот шел достаточно медленно, и даже в своей кульминации политическая мысль Древнего, равно как и Средневекового Востока (за редким исключением, о чем будет сказано особо) не утратила своего «комплексного» характера. Рассуждения на политические темы традиционно вплетались в ткань сочинений теологического или этико-нравоучительного характера. Но если в цивилизациях ранней древности власть имущие должны были следовать высшим предначертаниям, которые были в принципе уже известны, то в эпоху поздней древности волю высших сил следовало правильно уяснить и суметь осуществить на практике. При этом даже в устах конфликтующих сторон неизменной оставалась апелляция к древней традиции, смысл которой якобы был со временем утрачен или искажен.

1.1. Политические идеи в древних литературных памятниках Месопотамии, Египта и Ирана

Древний Шумер. Цивилизация Древней Месопотамии (Шумера и Аккада), целиком принадлежащая к эпохе ранней древности, несмотря на достаточно солидное письменное наследие, не оставила сочинений, которые даже с долей условности можно было бы отнести к политическим трактатам. Вместе с тем эволюцию политических идей, нашедших отражение в шумерских и аккадских текстах, невозможно понять вне исторического контекста.

Древнейший пласт текстов, имеющих отношение к сфере политического, представляет собой так называемые царские надписи, являющиеся своего рода реляциями, адресованными богам-покровителям и потомкам, о выдающихся свершениях данного правителя: победе в пограничной войне, храмовом и гражданском строительстве или введении новых законов.

Неизменным элементом подобных надписей были формулы, определяющие отношения правителя с богом. Ценность подобных документов заключается в том, что они наглядно демонстрируют не просто сакральную природу власти, но и ее исключительно ритуализированный характер. Политические действия и решения правителя, по сути, представляют собой формы богослужения, предполагающие использование всех доступных ресурсов социума.

Отдельный интерес представляют надписи правителя Лагаша Уруинимгины (устар. Урукагины), запечатленные на специальных конусах. В них уже зафиксированы масштабные реформы (которые можно назвать контрреформами), а также ситуации отступления от богоустановленных порядков предшественниками Уруинимгины.

Самым знаменитым произведением шумерской (шумеро-аккадской) литературы является эпос о Гильгамеше [Эпос о Гильгамеше, 1961]. Данное легендарное произведение строится вокруг личности, признаваемой большинством специалистов исторической науки, – жреца и военного вождя города Урука, жившего около 2800–2700 гг. до н. э.

Текст памятника передавался длительное время изустно и дошел до нас как сборник разновременных преданий. Несмотря на некоторую противоречивость образа Гильгамеша, это эпическое произведение, как считается, отражает как политико-правовые реалии, так и соответствующие идеалы Древнего Шумера. Можно сказать, что перед нами одно из древнейших сочинений, отразивших концепцию верховной царской власти.

Существовавшая в Шумере система господства-подчинения предстает перед нами во всей ее противоречивости, сочетая в себе автократическое начало, связанное с царской властью, и традиции общинной демократии, длительное время сохранявшиеся в шумерских номах. Причем соотношение деспотического и общинно-демократического начал меняется на протяжении поэмы – сначала юный Гильгамеш, полный буйных сил, угнетает жителей Урука, но под воздействием дружбы с Энкиду отказывается от тиранических методов правления. Еще более зримо двойственный характер власти древнего Урука проявляется в совете, который держит Гильгамеш с городскими старейшинами и народом, когда решается жизненно важный для города вопрос о том, принять ли зависимость от правителя города Киша или оказать ему вооруженное сопротивление. В итоге, заручившись поддержкой народного собрания (а вовсе не старейшин), Гильгамеш возглавляет оборону и не только успешно отражает нападение кишского царя Агги, но и берет его в плен.

Ключевое значение для утверждения идеологии становящейся деспотической системы, развивавшейся в эпоху III династии Ура, имел так называемый «Царский список». В нем (возможно, впервые в человеческой истории) письменно засвидетельствована доктрина сакральности царской власти, воплощенной в особой субстанции – «нам-лугаль». Именно обладание данным свойством харизматического характера, имевшим одновременно материальную и идеальную природу, давало право на власть и в то же время обосновывало ее деспотический характер.

В поздневавилонский период в жанре дидактической литературы, восходящем еще к шумерской эпохе, появляется произведение, которое можно рассматривать как политический трактат, – так называемое «Поучение», адресованное абстрактному правителю. В данном произведении неизвестный автор предпринял попытку наставить монарха в делах государственного управления, отталкиваясь от негативных примеров, связанных с правителями прошлых эпох. Трактат построен как серия предостережений: «Если царь сделает так-то, то случится то-то и то-то». К этому же дидактическому жанру принадлежит еще один памятник политической мысли Междуречья – «Поучение Ахикара», представляющий собой сборник афористических наставлений царского приближенного Ахикара своему племяннику, пытавшемуся погубить своего дядю, но потерпевшему в этом неудачу и выданному родственнику «на воспитание».

Важным памятником, зафиксировавшим значительные изменения в государственном строе и идеологии, является кодекс вавилонского царя Хаммурапи (1792–1750 до н. э.). Созданное путем завоеваний, Вавилонское царство представляло собой достаточно крупную по тем временам региональную державу. Одной из главных задач принятого при Хаммурапи свода законов было идеологическое конституирование политически единой Месопотамии и, что особенно важно, нового качества царской власти. Во введении к законам провозглашается иерархическая реформа пантеона, во главе которого раз и навсегда ставится бог Мардук, а сам царь провозглашается исполнителем его воли на Земле.

Далее следует перечисление заслуг царя перед всеми номами его царства, их богами, и тем самым отдельно обосновывается власть над каждым из них. Мы видим, что, несмотря на достаточно длительные традиции деспотической власти в Двуречье, даже могущественный верховный царь должен был идеологически оформлять свое владычество как своего рода личную унию с каждым номом^* царства. Само по себе введение в действие кодекса рассматривается как царское благодеяние для всех подданных.

Введение унифицированных норм, заменявших массу местных традиций и обычаев, а также установление принципов ответственности должностных лиц не только перед царем, но и перед законом, отразило значительную эволюцию государственности в Двуречье. Единообразными в законах Хаммурапи выглядят и социальные градации. Субъектами права в кодексе признаются две категории подданных: лично свободные общинники – главы семей (авилумы) и царские служащие (мушкенумы). Таким образом, всякого рода местные династы и представители аристократии не составляют для законов отдельной правовой категории, что закладывало основы регулярного государства, целиком опиравшегося на профессиональную бюрократию.

И согласно законам Хаммурапи это государство выглядит почти что всепроникающим: регламентации подвергаются поземельные отношения, торговые и ростовщические сделки. При этом государственная опека далеко не всегда оборачивается дополнительными тяготами для простого общинника. Напротив, многие законы имеют выраженную социальную направленность, защищая массу подданных от злоупотреблений как госслужащих, так и частных лиц. Можно сказать, что с точки зрения идеологии законы Хаммурапи являются одними из первых и наиболее последовательных манифестов этатизма^*, возникших в обществе, где самодержавно-бюрократической тенденции пришлось преодолевать традиции общинной автономии.

Древний Египет. В отличие от древнего Междуречья, политические системы которого длительное время сохраняли общинно-номовый характер, препятствовавший развитию самодержавной власти, генезис древнеегипетских политических институтов с самых ранних этапов протекал в русле сакрально-монархической традиции. Как предполагает ряд исследователей, еще на стадии раздробленности, предшествовавшей объединению Египта под властью единой династии (около ХХХI в. до н. э.), сложился прообраз политической системы, отвечавшей всем представлениям о восточной деспотии^*.

Сакральный статус правителя был закреплен уже в древнейшем письменном произведении, дошедшем к нам из Египта, – «Текстах пирамид». Согласно им фараон, имевший божественные черты при жизни, в загробном царстве восседает рядом с богами и, возможно, становится равным им.

Ценным источником, отражающим особенности политической идеологии Древнего Египта, являются заупокойные надписи, найденные в захоронениях древнеегипетских вельмож. В текстах данных памятников четко вырисовывается нравственный облик идеального сановника, преданно служащего своему фараону и считающего главными достижениями своей жизни правильно выполненные царские поручения. Со временем заупокойные надписи превратились из коротких биографических сводок в развернутые повествования, составившие особый жанр древнеегипетской литературы – поучения.

В последующие эпохи (Среднего и Нового царства) поучения древних вельмож рассматривались как эталон жанра. Наиболее известны поучения элефантинского наместника Хархуфа и везира фараона Исеси (V династия) Птаххотепа.

Последнее можно рассматривать как своеобразный древнейший кодекс идеального бюрократа. В частности, там можно встретить такие наставления сановникам, желающим сделать карьеру: «Гни спину перед начальниками [своими] и будет процветать дом твой… Когда не сгибается рука для приветствия, плохо это для противопоставляющего себя [таким образом] начальнику»; «Скрывай свои мысли; будь сдержан в речах своих [досл.: контролируй рот твой]… Да скажешь ты нечто значительное, пусть скажут знатные, которые услышат [тебя]: “Сколь прекрасно вышедшее из уст его!”» [История всемирной литературы, 1983, с. 63]. Идеалом чиновника для Птаххотепа служит писец – как высококомпетентный и опытный бюрократ, знающий свое дело и людей, перед которыми он выступает олицетворением власти. Владение приемами карьерного продвижения для Птаххотепа не означает абсолютизации сервилизма и отрицания моральных начал. Напротив, идеальный руководитель должен тщательно взвешивать свои решения и в качестве высшего принципа руководствоваться справедливостью.

В эпоху Среднего царства к жанру поучений обращаются уже представители царской власти, примером чего может служить «Поучение гераклеопольского царя». В нем в форме наставлений отца сыну формулируются принципы царского правления, которые, по замыслу автора, должны сочетать в себе принципы гуманного и мудрого правления с приемами политической интриги и умением при необходимости защитить свою власть любыми средствами.

Можно сказать, что данный памятник является одним из первых наставлений в искусстве политики, поскольку имеет ярко выраженный прагматический уклон. В начале сохранившегося текста содержатся призывы к безжалостному истреблению мятежников и заговорщиков. Однако далее помещаются рекомендации следовать праведности, что обосновывается в первую очередь рациональными соображениями, поскольку хорошая репутация правителя – лучшая гарантия от народного недовольства и мятежа. Способность же правителя выступать нравственным эталоном делает повиновение ему естественным и добровольным. Вообще одной из главных забот царя должна стать хорошая репутация власти в народе. К этой мысли автор возвращается неоднократно.

Необходимость жестоких наказаний для политических преступников уравновешивается мягкостью мер против всех прочих правонарушителей: «Не убивай – бесполезно это тебе. Наказывай битьем и заточением, и порядок воцарится в стране; казни только мятежника, чьи замыслы обнаружены…» [Поучение гераклеопольского царя, 1978, с. 48–49].

Особое внимание уделяется организации аппарата власти и отношениям царя с бюрократией: «Возвеличивай вельмож своих, дабы соблюдали они предначертанное тобою… Могуществен царь, владыка двора своего, прекрасен царь, богатый сановниками» [там же, с. 43–45]. При этом кадровая политика царя должна строиться исключительно на соображениях эффективности: «Не отличай сына знатного от простолюдина, но приблизь к себе человека за умение его владеть искусством всяким… благодаря владыке» [там же, с. 61–62].

Смутное время, постигшее Египет в конце третьего тысячелетия до н. э., вызвало к жизни качественно новый вид сочинений, призванных легитимировать власть новых правителей и основанных ими династий. Одним из них стало «Пророчество Нефертити» – инспирированное властью «древнее предсказание», в точности описавшее обстоятельства прихода к власти XII династии.

Отдельный интерес представляет собой наиболее известное произведение критической направленности – «Речение Ипувера», точная датировка которого остается спорной. В нем описывается период страшной смуты, охватившей Египет, в которой автор (происходивший, судя по всему, из аристократической среды) напрямую обвиняет царя. Произведение интересно тем, что выпукло отражает идеологию жестко стратифицированного общества. Гибель людей, вторжения варваров и разорения целых областей представляются автору событиями, равновеликими присвоению чернью престижных предметов знати и неповиновению слуг господам. «Воистину: благородные в горе, простолюдины же в радости… Воистину: золото, ляпис-лазурь, серебро… [висят] на шее рабынь» [Хрестоматия…, 1980, с. 44].

Дошедший до наших дней корпус древнеегипетских текстов заставляет предположить, что в своем развитии политическая мысль этой древней цивилизации достигла апогея в жанре поучений. Не будучи политическими трактатами в полном смысле этого слова, некоторые поучения содержали уже значительные элементы сочинений данного жанра.

Древний Иран. Основой древнеиранской культурной традиции, обогатившей мир новыми идеями, стала религия.

Зародившийся в условиях позднепервобытного общества маздеизм^* со временем оформляется в более строгую религию – зороастризм (по имени легендарного пророка Заратуштры – Зороастра в греческой традиции). Краеугольным камнем нового учения был строго дуалистический взгляд на мир, четко разделявший его на сферы Добра и Зла. Непрекращающаяся борьба светлого и темного начал, управляемых соответственно Ахура Маздой и Ангра-Майнью (Ариманом), проявляется во всех процессах, протекающих во Вселенной, и никто из живущих попросту не может оказаться в стороне от нее.

В отличие от людей, способных по собственному выбору принять сторону светлых или темных сил, большая часть существ и феноменов окружающего мира изначально по своей природе принадлежит одному из начал. В мире сверхъестественного благие существа – это ахуры (божественные сущности или боги), на стороне зла выступают многочисленные порождения Ангра-Майнью – дэвы (демоны). Данное разделение сохраняется и в представлениях зороастрийцев о «друджвантах» (букв. – друзья лжи), к которым были отнесены целые народы. Для самого Заратуштры ими были прежде всего враждебные иранцам кочевники-скотоводы. Актуальные политические призывы, содержащиеся в его проповедях, сводились в основном к необходимости установления твердой праведной власти для отпора степнякам. «Пусть завоют убийцы и губители от деяний доброго правителя! Пусть это даст покой оседлым родам!» [Авеста…, 1998, с. 11].

Внешней темной и враждебной периферии противопоставлялась благодатная земля Арианам-Вайджа. Впрочем, хотя образ жизни ее жителей и был более угоден Ахура Мазде, праведность на них не распространялась «автоматически». Большинству только предстояло вступить на путь истины, приняв учение Заратуштры, в то время как многие напрямую были отнесены пророком к служителям зла. В их число попали прежде всего жрецы богов, отнесенных к дэвам, – «карапаны», «ашэмауги», а также светские владыки, чья власть была оценена как неправедная и тираническая, – «кавии» и «сатары».

Коренная мировоззренческая перестройка, заложенная в зороастризме, имела далеко идущие политические последствия. Представление об абсолютном Добре возвышало воплощавшего его верховного бога Ахура Мазду над всеми прочими богами, которым поклонялись в разных частях света. А отсюда был один шаг до претензий на мировое владычество поставленных волей высшего божества монархов, что и произошло при ранних Ахеменидах. Уже в раннем зороастризме прослеживается идея священной войны как способа борьбы с темным началом в лице его земных приверженцев.

Вместе с тем учение о высшем светлом начале не только укрепляло, но и определенным образом ограничивало монарха, ставя его в зависимость от строгих требований канона. Власть правителя, даже провозглашающего почитание Ахура Мазды, может оказаться неправедной и должна встретить сопротивление подданных. Недостойные цари оказались даже среди мифической династии Кавиев-Кеев [Рак, 1998, с. 227]. Сама концепция обретения и утраты власти получила в зороастризме значительное развитие. Право на власть понималось как следствие обладания неким сверхъестественным качеством, имевшим отчасти субстанциональную природу. Обозначаемое в древнеперсидской традиции как Хварно (в среднеперсидской – Фарн), оно имело мистическую огненную сущность и могло быть как обретено, так и утрачено. Правитель, утративший Хварно, не лишался власти моментально, однако навсегда терял удачу и способность побеждать врагов, что с неизбежностью вело к потере трона.

Уже в раннем зороастризме в составе высшего пантеона Амеша Спента обозначается божество Хшатра-Варья, название которого переводится как «власть желанная», «благое царствование», с которым ахеменидские цари отождествляют свое правление. Данное божество выступает одновременно и как защитник праведной власти, и как своеобразный гарант ее праведности.

В ахеменидское время священная книга зороастризма – «Авеста» – претерпела официальную редакцию. В социально-политическом аспекте зороастрийское учение все больше приспосабливается к нуждам имперской идеологии. Выдвигаемые Заратуштрой идеи равенства всех сословий перед богом и осуждение захватнических нерелигиозных войн были оставлены за ненадобностью, в то время как мятеж против существующей власти приравнивался к святотатству [Рак, 1998, с. 48–49]. Сама структура высшей власти уподоблялась зороастрийскому пантеону, где непосредственное окружение царя составляли шесть помощников, представлявших знатнейшие семьи Ирана.

1.2. Политические учения Древней Индии

Формирование политической мысли в духовной культуре древнеиндийской цивилизации имело ряд уникальных особенностей. Прежде всего, достаточно развитые представления об отношениях господства-подчинения и иерархии были выработаны задолго до возникновения первых государств. Сам процесс политогенеза в Индии носил не только затяжной, но и отчасти незавершенный характер. Абсолютное большинство древнеиндийских священных текстов вплоть до XIII в. передавалось в изустной традиции. Поэтому дошедшие до нас трактаты содержат многочисленные временные наслоения и результаты последующего редактирования, из-за чего даже специалистам бывает трудно установить, какие именно идеи и сюжеты аутентичны древности, а какие являются более поздними вставками.

Все древнеиндийские сочинения в той или иной степени носят религиозный характер. В силу этого любые затрагиваемые вопросы рассматриваются через призму религиозного мировоззрения. А это, в свою очередь, придало политической мысли Древней Индии особую специфику, не сразу понятую исследователями. Суть ее в том, что все рассуждения на тему власти и практики наилучшего управления описывают политическую систему в достаточно идеализированном виде, отдавая абсолютный приоритет не сущему, а должному.

Отправной точкой индийской цивилизации традиционно считается арийское расселение на территории Индостана, пришедшееся на середину второго – начало первого тысячелетия до н. э. Еще до прихода в Индию в среде племен ариев, находившихся на переходной, «варварской» стадии социальной эволюции, складываются представления о трех основных социальных стратах – варнах³. Высшей из этих варн (в сакральном смысле) признавалась жреческая (варна брахманов), следом шла страта воинов и вождей (светских правителей – кшатриев), и последним элементом триады была варна, объединявшая массу свободных общинников – вайшьев.

Расселяясь на территории Индии, арии столкнулись с местным населением, отличным от них по всем основным параметрам: расовым признакам, языку, культуре, религии, обычаям. После того как в Северной Индии прочно устанавливается доминирование ариев над аборигенным населением, трехчастная система дополняется четвертой варной – варной шудр. Таким образом, сложилась каноническая система четырех варн – чатурварна. Эта система нашла отражение уже в «Ригведе», самой древней из священных книг индуизма – «Вед». Согласно изложенной там легенде, варны были сотворены из тела первочеловека Пуруши, причем статус варн изначально был обусловлен частью тела, из которой она создавалась. Так, варна брахманов была создана из его лица, в то время как низкая варна шудр – из стоп [Гусева, 1977, с. 126].

Сложившаяся иерархия получила более глубокое религиозное обоснование в книгах поздневедийской литературы – Упанишадах, где были изложены идеи древней религии Индии – брахманизма. К числу ее наиболее важных мировоззренческих элементов относятся учения о сансаре – круговороте перерождений всего живого, карме – совокупности добрых и дурных поступков человека, определяющих его последующие перерождения, и дхарме – должном образе жизни, своеобразном пути, который должен пройти человек, чтобы достичь наилучшей кармы. Данные идеи нашли также отражение в более раннем эпическом памятнике – «Бхагавадгите», который является частью грандиозного эпоса «Махабхарата».

Каждой варне строго предписывался определенный образ жизни и характер отношений с другими варнами. Высшая, брахманская варна при этом монополизировала отправление культа и священные знания, варна кшатриев – политическую и военную власть, вайшьям оставались менее благородные, но ритуально чистые занятия – земледелие, торговля, основные виды ремесла. На долю шудр выпадали наименее почетные и, как правило, ритуально нечистые занятия. Две высшие варны составляли особую категорию, так называемых «дваждырожденных» – двиджа.

Установленные правила имели силу высшего закона мироздания, которому можно было и не следовать, но при этом последствия для нарушителей были неотвратимы. Религиозная канонизация варновой системы имела далеко идущие последствия для индийской цивилизации. Она, как считается, обусловила дальнейшее дробление варн, что привело к рождению каст и постоянному усложнению их системы⁴. Поскольку сословное положение увязывалось с сакральным статусом, внутри каждой варны одни группы стали обособляться, претендуя на более высокое положение, в то время как другие, в силу ряда причин не способные соответствовать требованиям и правилам своей страты, оказывались в приниженном положении.

Дальнейшему укреплению варновой системы были призваны способствовать многочисленные этико-правовые трактаты – дхармасутры и дхармашастры. В дхармасутрах подробно расписываются должные правила поведения высших варн, утверждается приоритет «священства над царством», т. е. превосходство брахманов, по отношению к которым светские владыки должны проявлять щедрость. В выросших из традиции дхармасутр дхармашастрах идеальный социальный порядок представлен более системно и детально. Собственно, именно в этих сочинениях варновая система получает свое наиболее четкое оформление. Как считают специалисты, главной целью дхармашастр являлась варнашрамдхарма, укрепление варнового строя [Кудрявцев, 1992, с. 195–196].

Наиболее известным и значительным произведением данного жанра является «Ману-смрити» (так называемые «Законы Ману»), приписываемые мифическому первочеловеку. Центральной идеей произведения является учение о дхарме⁵, целиком определяющее его специфику. В ключевых главах (с седьмой по одиннадцатую) подробно описывается система четырех варн с точки зрения подобающих для их членов норм поведения. Характер дхармических наставлений имеют и многочисленные советы (изложенные в форме долженствования) светским владыкам по управлению государством. «Ману-смрити» провозглашает эталонным строго монархическое устройство власти, опирающееся на существующую систему сословных отношений. Царская власть провозглашается богоданной и священной: «5. Так как царь был создан из частиц этих лучших из богов, он блеском превосходит все живые существа. 6. Как солнце, он жжет глаза и сердца, и никто на земле не может даже смотреть на него» [Законы Ману…, 2002, с. 230]. Кроме того, в трактате описывается идеальное государственное устройство, включающее вместе с царем семь элементов: сановник (советник), страна, крепость, казна, войско и союзники [там же, с. 252].

Особое внимание уделяется проблеме вневарновых категорий, появившихся вследствие смешения варн. В десятой главе представлена их подробная классификация, определены профессиональные занятия и ритуальный статус. Осуждаются межварновые браки, которые рассматриваются как потенциальная угроза государству.

Развитие брахманистского учения, отражавшего все возрастающие претензии брахманов на власть и монополию в интеллектуальной сфере, не могло не привести к возникновению идейно оппозиционных течений, отрицавших многие элементы традиционного культа, и в частности систему варн. Наиболее известным духовным течением антибрахманской направленности, выросшим в одну из крупнейших мировых религий, стал буддизм⁶. Характерно, что новая религия зародилась в светской (кшатрийской) среде. Основоположник буддизма Сиддхартха Гаутама⁷, прозванный Буддой (пробужденным), происходил из царского рода. Проповедуемое им учение с самого начала носило выраженный антибрахманский характер, категорически отрицающий варновую систему. Релятивистским установкам брахманизма буддизм противопоставил универсалистскую доктрину нирваны – спасения от страдания и выхода из вечного круга перерождений. Нирвана доступна любому, следующему пути учения. Соответственно, отменялись разные правила поведения для разных варн. В частности, путем к спасению провозглашался всеобщий принцип ахимсы – непричинения зла всему живому.

Для раннего буддизма было характерно невнимание к политическим вопросам, сосредоточенность на обустройстве общины приверженцев – сангхи. В ходе своей дальнейшей эволюции буддизм вырабатывает элементы собственной политической доктрины, в корне отличной от брахманской. Традиционной идее «божественного царя» – дэва раджа – была противопоставлена более рационально-универсалистская концепция властителя, правящего на основе Дхармы – принципов буддийского учения. Буддийские представления о происхождении царской власти отчасти предвосхитили идею общественного договора, появившуюся в Европе почти на два тысячелетия позже. В буддийской космологии возникает идея о неизбежном появлении в ходе прохождения мировых циклов (кальп) вселенских монархов – чакравартинов, утверждающих свою власть ненасильственным путем. Все это не могло не привлечь благожелательное внимание к новому учению светских владык, заинтересованных в ослаблении брахманского засилья и в лояльности подданных.

Многие традиционные категории брахманизма в буддизме были коренным образом переосмыслены, в частности понятием Дхармы обозначалось само учение и одновременно – вселенский закон, управляющий течением жизни. В период своего расцвета буддизм нанес столь чувствительное поражение брахманизму и на политическом, и на интеллектуальном поле, что последнему, чтобы сохраниться, пришлось всячески приспосабливаться, в том числе и заимствуя идеи у своего «конкурента». В результате древний культ претерпел столь глубокую трансформацию, что начиная с раннего Средневековья исследователи предпочитают говорить о новой религии – индуизме.

Появление крупных государств не могло не отразиться на развитии политической мысли Древней Индии. Ее вершину, по общему мнению, составил трактат «Артхашастра» (IV в. до н. э.), авторство которого приписывается Каутилье – советнику царя Чандрагупты, основавшего могущественную династию Маурьев⁸. Данное произведение стало первым в индийской традиции капитальным теоретическим трудом, посвященным искусству управления государством. Написанная в русле брахманской ортодоксии, «Артхашастра» отстаивает неизменность варнового строя, защитником которого мыслится государство. Однако решающее значение в государственной политике отводится не религиозным принципам, а соображениям целесообразности. В трактате неоднократно подчеркивается приоритет артхи – практической пользы, в противовес дхарме, за что «Наука о политике» подверглась ожесточенной критике как со стороны брахманской ортодоксии, так и со стороны буддистов, а также представителей иных течений [Вигасин, Самозванцев, 1984, с. 27].

Идеальным государственным устройством в трактате провозглашается абсолютная монархия, свободная в том числе от опеки жреческого сословия. Трактат подробно перечисляет круг вопросов, которыми должен лично заниматься правитель, чтобы сохранить и укрепить свою власть и обеспечить процветание государства. В делах управления особое место уделяется безопасности правителя, которому рекомендуется лично расставлять стражу, также лично изучать все финансовые вопросы, самому осуществлять высшие кадровые назначения, руководить работой правительства, получать секретную информацию от шпионов, проводить армейские смотры и вместе с военачальником разрабатывать планы военных операций. Даются подробные наставления по организации правосудия в государстве: в провинции его исполнение должно быть возложено на особых должностных лиц – знатоков права; высшей судебной инстанцией объявляется суд самого правителя.

Особое внимание уделяется вопросам самосовершенствования правителя, который должен находить время для собственного образования и глубоких философских размышлений.

Длительное время западные и отечественные исследователи, изучавшие текст «Артхашастры», полагали, что данный трактат отражает реалии образцовой деспотии, где власть монарха абсолютна, существует разветвленный и тщательно контролируемый бюрократический аппарат, любые профессии находятся под строжайшим государственным надзором и процветает тотальная слежка и доносительство. Данная точка зрения была принята и самой индийской наукой [Синха, Банерджи, 1954, с. 65]. Однако более основательное исследование памятника привело некоторых ученых к мысли о том, что отраженный в нем желательный порядок слабо совпадал с политическими реалиями эпохи Маурьев. На это указывают многочисленные рекомендации «Артхашастры» относительно способов достижения политических целей правителем, когда вместо прямых приказов своим подчиненным он должен добиваться их заинтересованности в выполнении «служебного долга», а вместо применения санкций и репрессий к ослушникам – прибегать к сложным интригам для их устранения. Несмотря на достаточно разнообразную терминологию, обозначающую должностных лиц, часто нет возможности выстроить какую-либо субординацию между ними. Значительная часть носителей властных функций, как явствует из трактата, не назначалась царем, а получала свои права по наследству.

С этой точки зрения представляется важной заложенная в трактате концепция мандалы – иерархической структуры государственной территории, когда реальная власть правителя убывает от центра к периферии, а граница между подвластными и зависимыми территориями оказывается размытой [Лелюхин, 2001, с. 21].

Пожалуй, в «Артхашастре» особенно заметно отразилась отмеченная особенность древнеиндийских политических трактатов – противоречие между декларируемым идеальным порядком и фактическим положением дел. В силу того, что автор трактата отошел от канонических религиозных установок в сторону большего прагматизма, данная противоречивость и проявилась особенно выпукло, поскольку традиционная форма оказалась наполнена новым содержанием.

1.3. Политические школы Древнего Китая

Из всех цивилизаций Древнего Востока именно в Китае политическая мысль ближе всего подошла к тому уровню, который можно уже оценить как научный. Своеобразие политической мысли Древнего Китая было обусловлено прежде всего значительным рационализмом картины мира, проявившимся уже на ранних этапах генезиса цивилизации. Выросшие на собственно китайской почве религии – даосизм и конфуцианство – изначально представляли собой философско-этические учения. И не случайно достигшая значительного развития ритуальная практика носила в высшей степени секулярный^* характер.

Утилитарный характер идеологии обусловил еще одну существенную особенность китайской цивилизации – ее исключительный этатизм, вылившийся даже в своеобразный «культ государства». Развитая бюрократическая система сложилась в Китае уже в середине первого тысячелетия до н. э. (возможно, что и ранее) и в последующие несколько столетий достигла беспрецедентного для обществ древности и Средневековья развития.

Древнейшим очагом китайской цивилизации стало сложившееся в бассейне р. Хуанхэ царство Шан-Инь, в 1027 г. до н. э. павшее под ударами захватчиков, основавших новую династию – Чжоу. Необходимость легитимации новой власти привела к рождению идеологической доктрины «небесного мандата» – тянь мин, в основе которой лежало представление о своеобразном этическом детерминанте – дэ. Добродетельное правление вело к умножению дэ, дурное – к его утрате. Династия, обладавшая необходимым дэ, получала от Неба мандат на управление и сохраняла его до тех пор, пока неблаговидные действия правителей не приводили к утрате дэ и, соответственно, к лишению «небесного мандата».

Поскольку власть чжоуского правителя – вана – даровалась Великим Небом, довольно рано сложилось представление о ее универсальном (всемирном) характере. Уже в одном из древнейших китайских литературных памятников – «Шицзине» («Книга песен») – говорилось, что «нет под небом ни пяди не царской земли» (Шицзин, II, VI, 1). Наивысший расцвет древнекитайской мысли пришелся на конец эпохи раздробленности, получившей название Чуньцю («Весны и Осени», VIII–V вв. до н. э.), и начало эпохи Чжаньго («Борющиеся Царства» – V–III вв. до н. э.), завершившейся созданием централизованной бюрократической империи. Именно в этот период складываются четыре основные идейно-философские школы: даосизм, конфуцианство, моизм и легизм.

Согласно традиции, основоположник даосизма Лао-цзы (букв. – Старый мудрец) родился в конце VII в. до н. э.⁹, в конце жизни удалился на Запад, оставив трактат, ставший главной священной книгой даосизма, – «Дао дэ цзин». Центральным элементом даосской доктрины, давшим название самому учению, было дао – сложнейшая метафизическая категория, выступающая как первооснова всего сущего, высшее упорядочивающее начало, всепроникающее и при этом неуловимое в силу его нематериальности; до конца недостижимое, к сближению с которым тем не менее следует стремиться. Непосредственной эманацией дао в мир феноменов выступало дэ, даосское понимание которого отличалось от традиционного¹⁰.

Главным принципом, открывавшим возможность приближения к дао, служил путь недеяния – увэй. Все неправды современного мира, согласно учению Лао-цзы, были порождены чрезмерной активностью людей, из-за которой они далеко ушли от дао, и, чтобы вернуться к нему, должны отказаться от действий и стремлений («сделать свое сердце пустым») и просто подчиниться гармоническим ритмам, пронизывающим мироздание. Отсюда следовало равнодушие к жизненным благам и отказ от ненужных знаний, усложняющих картину мира и препятствующих постижению его внефеноменальной первоосновы.

Отказ от суетных стремлений в даосизме распространялся на все уровни человеческого бытия, не исключая и политический. Не отрицая необходимость единоличной и праведной власти, «Дао дэ цзин» идеальной формой ее осуществления считает все то же недеяние. Правитель должен отказаться от активного вмешательства в жизнь подданных и тем самым не только обеспечить им наилучшие условия существования, но и обратить к дао: «Вот почему премудрый человек, управляя людьми, опустошает их головы и наполняет их животы, ослабляет их стремления и укрепляет их кости… Действуй неделанием – и во всем будет порядок» (чжан 3) [Дао дэ цзин, 2005].

Кроме того, правитель должен проводить политику обскурантизма: «Людьми трудно управлять оттого, что они много знают… кто незнанием управляет царством – счастье царства» (чжан 65) [там же]. Патриархально-идиллическая картина отношений между государем и подданными, согласно учению Лао-цзы, возможна только в очень маленьком государстве, население которого находится от соседей на расстоянии видимости (чжан 80) [там же]. По сути, даосская программа обустройства государства строилась на его отрицании. Ведь в крохотных «царствах» даосской утопии не будет ни чиновников, ни разоряющих народ поборов, а функции правителей сведутся к духовному лидерству [Васильев, 2006, с. 428–433].

Свое дальнейшее развитие философский даосизм получил в трудах ближайших продолжателей Лао-цзы – Чжуан-цзы (около 396 – 286 до н. э.) и Ле-цзы (V в. до н. э.). Трактат «Чжуан-цзы» считается вершиной развития философской традиции даосизма. В нем в блестящей художественной форме обосновываются основные положения даосизма, для чего автор обращается к жанру назидательных притч. Многие из них посвящены отрицанию и высмеиванию ценностей чиновничьей карьеры (от которой, согласно преданию, отказался сам Чжуан-цзы) и государственной власти. При том что сам Чжуан-цзы абсолютно бескорыстно и для общей пользы готов помочь государю полезным советом [Мудрецы Китая, 1994, c. 338–342], чиновничья служба вызывает у него отторжение до такой степени, что от нее следует скрываться [там же, с. 348–354]. Более того, истинный приверженец дао не должен принимать никаких благодеяний от правителя [там же, с. 317–327, 348–354]. В короткой притче о споре с Цао Торгашом, разбогатевшим на службе у циньского вана, услуги Цао как придворного советника приравниваются к самому низкому и нечистому занятию [Мудрецы Китая, 1994, с. 350].

Основоположник этико-философского учения, которому было суждено стать на тысячелетия вперед официальной государственной доктриной Китая, родился в 551 г. до н. э. в царстве Лу, в семье служилого аристократа из клана Кун. В историю он вошел под почетным именем Кун-цзы (мудрец Кун), в европейской транскрипции закрепившемся как Конфуций. Проявив с детства незаурядные способности, он уже в юные годы добивается для себя небольшой административной должности, к тридцати годам формулирует основы своего учения, однако спустя пять лет вынужден покинуть родное царство в связи со вспыхнувшей там смутой. Большую часть его последующей жизни составил период учительства, когда, собрав вокруг себя немногочисленную группу последователей, Конфуций наставляет их в своем учении, одновременно развивая и совершенствуя его¹¹.

На основе высказываний Конфуция и содержания его бесед с учениками, уже после его смерти в 479 г. до н. э., был составлен главный трактат конфуцианства – «Лунь юй» (букв. «Суждения и беседы»). Центральным компонентом конфуцианства изначально являлась его этика, основывавшаяся на таких категориях, как жэнь (гуманность, человеколюбие), сяо (сыновья почтительность, шире – почитание младшими старших), ли (правила, ритуалы), вэнь (образованность). Нашлось там место и дао, понимаемому как суть самого конфуцианства, как путь, ведущий к истине [Переломов, 1993, с. 188].

Всеми этими достоинствами должен обладать цзюнь-цзы (совершенномудрый), которому в конфуцианстве отводится исключительно важная роль нравственного эталона и одновременно своеобразного стрежня правильно устроенного общества. Именно совершенномудрые должны воспитывать и направлять общество, именно этим лучшим людям должны быть доверены все управленческие функции. Его антиподом является сяо жэнь (низкий, недостойный человек), отрицательный пример для последователей Конфуция. В их противопоставлении отчасти нашел воплощение аристократический идеал правления, однако было бы существенным упрощением сводить только к этому суть данной оппозиции. Благородство происхождения в глазах Конфуция оказывает влияние на истинное благородство личности, но полностью не предопределяет его.

Основополагающие принципы конфуцианской этики в равной степени подходят и для воспитания отдельной личности, и для правильного функционирования государства. Все политическое управление, согласно Конфуцию, должно строиться на правилах – ли, при этом особое внимание уделялось этикету, впоследствии достигшему в Китае небывалой сложности. Отношения между господствующими и подчиняющимися должны основываться на правилах сыновьей почтительности. Данный принцип, с одной стороны, провозглашал незыблемость власти правителя, но с другой – придавал ей налет патриархальности. Что особенно важно – преданность своим родителям Конфуций ставил выше преданности государю [Переломов, 1993, с. 208–212]. В еще большей степени развитию деспотических тенденций препятствовал принцип гуманности, которую должен был проявлять правитель, наделенный качествами цзюнь-цзы. Главным средством воздействия власти на общество должны быть не репрессии и принуждение, а всеобщее следование правилам, добиваться которого следовало, используя принцип янь минь – воспитания народа силой личного примера и нравственного убеждения [там же, с. 236].

Кроме того, что правитель должен соответствовать идеалу цзюнь-цзы, его власти следовало опираться на совершенно-мудрых. При этом высоконравственный сановник не мыслился как простой исполнитель приказов самодержца. Принятие решений правитель должен был осуществлять на основе принципа коллективного обсуждения – хэ, согласно которому рекомендовалось выслушивать все мнения. А для сохранения доверия между верхами и низами, по замыслу Конфуция, нужна эффективная система обратной связи [Переломов, 1993, с. 237]. Последняя, впрочем, не превращала народные массы в равноправный субъект политического процесса, поскольку они должны были следовать за правителем, не вникая в его замыслы [там же, 1993, с. 242–247].

Древняя концепция «небесного мандата» интерпретировалась Конфуцием в духе учения: Небо признавалось всемогущей высшей силой, сообщающей людям свои веления через совершенномудрых. Выступая гарантом правил – ли, оно могло в любой момент лишить власти правителя, пренебрегающего ими. При этом в задачу мудрых советников вменялось своевременное предупреждение государя о возможных пагубных последствиях его поступков¹².

Одним из самых серьезных реформаторских начинаний Конфуция можно считать доктрину чжэн мин (букв. «исправление или упорядочение названий»). Она означала, что сфера ответственности должностных лиц должна строго соответствовать делегированным им правам и обязанностям.

Идеи Конфуция, завоевавшие приверженцев еще при его жизни, в последующие века получили широкое распространение в царствах Китая [Васильев, 2006, с. 235–237]. Однако набирающее популярность учение не могло не вызвать ожесточенную критику оппонентов. Кроме даосов, для которых конфуцианская доктрина активной добродетели была неприемлема, в их рядах оказались последователи Мо-цзы и легисты.

Древнекитайский мыслитель и общественный деятель Мо Ди, вошедший в историю как Мо-цзы (479–381 до н. э.), свое образование получил в одной из конфуцианских школ, однако впоследствии далеко разошелся во взглядах со своими наставниками и создал собственное учение, основой которого стала идея всеобщей любви и пользы. Абсолютный приоритет двух этих принципов означал для Мо-цзы отказ от частных привязанностей, включая столь ценимые конфуцианцами семейные связи. Во множестве социальных групп, образующих иерархию, он видел зло, призывая заменить обособленность всеобщностью.

Последнее предполагало объединение всех приверженцев учения в общину равных, взаимоотношения которых целиком строятся на принципах альтруизма. При этом как один из возможных способов широкого вовлечения жителей Поднебесной в эту общину Мо-цзы рассматривал политические реформы правителей, принявших его учение. И если Конфуций основную ставку делал на нравственную силу личности, то Мо-цзы целиком полагался на правильную социально-политическую организацию, которая только и сможет гарантировать всеобщее следование принципам любви и пользы для всех. Таким образом, моизм оказался первой в истории Китая политической утопией, в которой просматриваются несомненные признаки антиутопии.

В частности, над массой рядовых членов общества, объединенных братской любовью друг к другу, согласно Моцзы, должны возвышаться могущественные администраторы, наделенные огромными полномочиями и несущие на себе основное бремя ответственности за происходящее в государстве. Главным средством воспитания всеобщей любви мыслилась учрежденная высшей властью система наград и наказаний. Еще более важным условием построения общества равных, согласно взглядам Мо-цзы, был отказ от чрезмерного потребления. Люди должны ограничиться простым удовлетворением потребностей и забыть о роскоши и излишествах.

Если моистская концепция государства в качестве высшей цели все же подразумевала всеобщее благо, то учение легистов (фа цзя – школа закона) целиком ориентировалось на интересы государства. Данное учение зародилось в VI в. до н. э. в связи с развитием древнекитайской государственности, закономерным итогом которого стало появление письменного законодательства. Для своего времени это оказалось революционным новшеством, поскольку воплощавшие волю правителя и принципы регулярного государства писаные законы вошли в конфликт с патриархальной традицией. Крайнего выражения эти тенденции достигли в учении самого известного мыслителя школы закона – Шан Яна (390– 338 до н. э.).

Из всех мыслителей Древнего Китая именно Шан Яну в наибольшей степени удалось воплотить свои замыслы на практике – в 356 г. до н. э. он поступил на службу к циньскому правителю Сяо-гуну, где провел курс радикальных реформ. Суть учения Шан Яна была изложена в труде, увидевшем свет уже после его смерти, – «Книге правителя области Шан» (Шан цзюнь шу). Из всех сочинений древнекитайских мыслителей это, пожалуй, наиболее «чистый» образец политического трактата. Он целиком посвящен изложению правильных, с точки зрения Шан Яна, принципов государственного управления и конкретных способов их воплощения.

Первостепенное значение в трактате придается принципам строгой иерархии и жесткой субординации. Система власти должна носить строго пирамидальный характер, приказы правителя беспрекословно принимаются к исполнению нижестоящими чиновниками, не обладающими даже тенью самостоятельности. Аппарат управления носит полностью функциональный характер, поэтому все назначения производятся исключительно на основе профессиональных качеств.

В иерархическую конструкцию, согласно учению Шан Яна, включаются не только лица, облеченные властью, но и все общество. Все население царства должно быть разделено на пятерки и десятки, объединенные принципом круговой поруки. Неизбежное в подобных условиях взаимное доносительство возводилось Шан Яном в ранг социальной добродетели и должно было поощряться [Книга правителя…, 1993, с. 207], в то время как недоносительство – наказываться. Четкое исполнение каждым своих прямых обязанностей должно было достигаться благодаря ясным законам, доведенным до широких народных масс¹³. А в законах следует прописать систему наград и наказаний, открывающих для наиболее усердных каналы социальной мобильности. Введенная Шан Яном структура социальных рангов сводила на нет принцип врожденной знатности и ставила положение человека в прямую зависимость от его заслуг перед государством. В то же время, несмотря на развитую систему поощрений, приоритет оставался за наказаниями, которые должны были быть значительными даже за мелкие проступки [Книга правителя…, 1993, с. 158–159].

Карьерные возможности человека определялись не только усердием, но и родом его занятий. Важнейшими видами деятельности Шан Ян считал земледелие и войну, обозначенные им как Единое (и). Прочие занятия – ремесло, торговлю, сферу услуг – он рассматривал как сомнительные и подлежащие дискриминации. А некоторые виды деятельности и даже знания в трактате провозглашаются вредными и получают наименование «паразитов» [там же, 1993, с. 151]. Под это определение попали все творческие и интеллектуальные профессии, отвлекающие народ от Единого.

Обскурантистские идеи выступают лишь частью концепции «ослабления народа», изложенной в 4, 5, 8 и 20-й главах трактата. Согласно их положениям, чтобы государство было сильным, народ должен быть разобщен, невежествен и существовать в условиях строжайшей регламентации всех сторон жизни. «Когда люди живут в унижении, они дорожат рангами знатности; когда они слабы, чтут чиновничьи должности; когда бедны, ценят награды» [там же, 1993, с. 221].

Исключительное внимание в трактате уделяется военному делу, развитие которого должно было обеспечить не столько безопасность государства, сколько успех постоянной экспансии. Заслуги на войне выступают в книге главным социальным лифтом. Постоянное ведение агрессивных войн вменяется в обязанность правителю, поскольку, согласно представлениям Шан Яна, кто не нападает, тот вынужден обороняться.

Другими заметными представителями легизма признаются Шэнь Бу-хай (400–337 до н. э.) и Хань Фэй-цзы (288– 233 до н. э.)¹⁴. Заслугой первого является разработка древнейшего искусства управления (шу), в котором парадоксальным, на первый взгляд, образом легистские идеи дополнены элементами даосизма. Однако даосский принцип недеяния получил в концепции Шэнь Бу-хая оригинальное толкование. Бездействие монарха выступает здесь лишь внешней маской, скрывающей от придворных и чиновников его истинные мысли и намерения. Избегая административной рутины, правитель выступает в роли своеобразного арбитра, вмешивающегося лишь тогда, когда бюрократическая машина дает сбой. При этом истинная власть государя мыслилась столь же абсолютной, как и в концепции Шан Яна. Но в отличие от него Шэнь Бу-хай сделал усиленный акцент на личности правителя, которая должна была соответствовать высокому идеалу. Поскольку государю принадлежит абсолютная власть, он обязан обдумывать каждое свое слово, избегая при этом ненужных эмоций.

Учение Хань Фэй-цзы было призвано органично соединить жесткий легизм Шан Яна с искусством управления Шэнь Бухая, взяв из них все наиболее полезное. У первого мыслитель заимствовал идею жесткой иерархии и репрессивной практики, у второго – ключевые идеи теории управления, которые Хань Фэй-цзы дополнил своими собственными. Основной акцент при этом был сделан на необходимости для правителя тщательного контроля за собственным окружением и взвешенной кадровой политики. Одновременно Хань Фэй-цзы попытался отойти от крайностей первоначального легизма: не отрицая полезность системы наград, наказаний и жесткой административной дисциплины, он вместе с тем ставил на первый план уже не беспрекословное повиновение, а компетентность чиновника.

Из четырех описанных доктрин главными конкурентами на протяжении нескольких столетий выступали конфуцианство и легизм. В условиях, когда популярность легизма росла, а его приверженцы не просто критиковали конфуцианцев, но и призывали к расправе над ними, последние были вынуждены адаптировать собственные политические доктрины к меняющейся обстановке. Видный последователь Конфуция Мэнцзы (372–289 до н. э.) в своих рассуждениях практически ушел от общеэтической проблематики, сосредоточившись на идее добродетельного правления. Его критика легистов строилась не столько на соображениях абстрактного гуманизма, сколько на примерах практической несостоятельности их рецептов. Особо непримиримое отношение мыслитель выражал к командно-репрессивной практике в отношении верхов и низов, утвердившейся в китайских царствах благодаря легистам. Жестокое правление, даже принося кратковременный успех, согласно Мэн-цзы, чревато социальным взрывом, в то время как гуманное открывает путь к подчинению Поднебесной.

Его фактический преемник в роли лидера конфуцианской школы Сюнь-цзы (около 312 – 230 до н. э.) занял гораздо более конформистскую позицию. Если Мэн-цзы, не поступаясь сутью учения, несколько сместил полемические акценты, то Сюнь-цзы взял на вооружение многие идеи даосизма и легизма. В частности, необходимым дополнением ритуала (ли) он провозгласил писаный закон. Наставление чиновников в духе конфуцианских норм добродетели он считал необходимым сочетать с жестокими наказаниями для «невоспитуемых». Тот же самый принцип провозглашался Сюнь-цзы и во внешней политике: притягательная сила мудрого и гуманного правления должна подкрепляться военными усилиями государства. Само понимание государственной системы у Сюнь-цзы было гораздо ближе к легистскому, хотя образ идеального бюрократа в его представлениях сочетал качества беспрекословного исполнителя с нравственной личностью.

После объединения Китая в 221 г. до н. э. под властью династии Цинь, для которой со времен Шан Яна легизм был официальной политической доктриной, казалось, что школа закона окончательно победила. Однако в результате восстания, вспыхнувшего вскоре после смерти объединителя империи Цинь Шихуанди, к власти пришла новая династия – Хань (207 г. до н. э. – 220 г. н. э.), обратившаяся к конфуцианской традиции. Итогом длительного соперничества доктрин стал их синтез в I–II вв. н. э. под вывеской конфуцианства.

Контрольные вопросы и задания

1. Обозначьте основные черты политической мысли древнейших цивилизаций.

2. Столкновение каких политико-идеологических тенденций можно проследить в «Эпосе о Гильгамеше»?

3. В каком литературном жанре в наибольшей степени отразилась политическая мысль Древнего Египта?

4. Какие политические идеи можно считать логическим следствием дуалистической доктрины зороастризма?

5. Обозначьте основные положения брахманизма, лежащие в основе варнового строя.

6. Какая из религий – брахманизм или буддизм – в большей степени отвечала интересам сильной монархической власти?

7. В чем заключается основное противоречие между этическими установками «Артхашастры» и всей предшествующей индусской традиции?

8. Назовите основные отличительные черты древнекитайской политической доктрины.

9. Опишите основные принципы конфуцианского учения.

10. Какое из основных учений Древнего Китая выражало аристократическую, какое – монархическую, а какое – антиэтатистскую тенденцию?

11. Какие идеи сближали между собой столь противоположные учения, как легизм и даосизм?

12. Какую эволюцию претерпевает конфуцианство в трудах Мэн-цзы и Сюнь-цзы?

Темы рефератов и творческих заданий

1. Эволюция политической мысли Древней Месопотамии.

2. Законы царя Хаммурапи как памятник политической мысли.

3. Образ идеального правителя в «Поучении гераклеопольского царя».

4. Концепция праведной власти в зороастризме.

5. Идеология варнового строя в «Законах Ману».

6. Образ идеального государства и политическая действительность в «Артхашастре».

7. Концепция «небесного мандата» в Древнем Китае.

8. Представления о власти и государстве в раннем даосизме.

9. Учение Конфуция о государстве.

10. «Государство всеобщей пользы» в учении Мо-цзы.

11. Общество и государство в представлениях легистов.

12. Идеологическое противоборство конфуцианства и легизма.

Литература

1. Авеста в русских переводах (1861–1996). 2-е изд., испр. СПб.: Нева: Летний Сад, 1998.

2. Артхашастра, или Наука о политике. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1959.

3. Васильев Л. С. Древний Китай: в 3 т. М.: Восточная литература, 2006. Т. 3.

4. Вигасин А. А., Самозванцев А. М. Артхашастра (проблемы социальной структуры и права). М.: Наука. Гл. ред. восточной лит-ры, 1984.

5. Гусева Н. Р. Индуизм. История формирования. Культовая практика. М.: Наука. Гл. ред. восточной лит-ры, 1977.

6. Дао дэ цзин / пер. В. В. Малявина. М.: АСТ: Астрель, 2005.

7. Емельянов В. В. Древний Шумер. Очерки культуры. СПб.: Петербургское Востоковедение, 2001.

8. Законы вавилонского царя Хаммурапи. Тексты и документы // История Древнего Востока: учеб. пособие / под ред. В. И. Кузищина. М.: Высшая школа, 2002.

9. Законы Ману. Манавадхармашастра / пер. С. Д. Эльмановича, провер. и испр. Г. И. Ильиным. М.: Эксмо-пресс, 2002.

10. История всемирной литературы: в 9 т. М.: Наука, 1983. Т. 1.

11. История Древнего Востока: в 3 т. М.: Наука. Гл. ред. восточной лит-ры, 1983–2004.

12. Книга правителя области Шан (Шан цзюнь шу). 2-е изд., доп. М.: Ладомир, 1993.

13. Кудрявцев М. К. Кастовая система в Индии. М.: Наука. Восточная литература, 1992.

14. Куценков А. А. Эволюция индийской касты. М.: Наука. Гл. ред. восточной лит-ры, 1983.

15. Лелюхин Д. Н. Концепция идеального царства в «Артхашастре» Каутильи // Государство в истории общества (к проблеме критериев государственности). М.: ИВ РАН, 2001.

16. Мудрецы Китая. Ян Чжу, Лецзы, Чжуанцзы. СПб.: Петербург – ХХI век: Лань, 1994.

17. Переломов Л. С. Конфуцианство и легизм в истории Китая. М.: Наука. Гл. ред. восточной лит-ры, 1981.

18. Переломов Л. С. Конфуций: жизнь, учение, судьба. М.: Наука. Восточная литература, 1993.

19. Поучение гераклеопольского царя, имя которого не сохранилось, своему наследнику, Мерикаре // Повесть о Петеисе. М.: Худ. лит-ра, 1978.

20. Рак И. В. Мифы Древнего и раннесредневекового Ирана. СПб.; М.: Нева: Летний Сад, 1998.

21. Рубин В. А. Личность и власть в Древнем Китае: собрание трудов. М.: Наука. Восточная литература, 1999.

22. Синха Н. К., Банерджи А. Ч. История Индии. М.: Изд-во иностран. лит-ры, 1954.

23. Хрестоматия по истории Древнего Востока: учеб. пособие: в 2 ч. / под ред. М. А. Коростовцева, И. С. Кацнельсона, В. И. Кузищина. М.: Высшая школа, 1980. Ч. 1.

24. Эпос о Гильгамеше («О все видавшем»). М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1961.

Глава 2. Политические учения Античности

Уникальное стечение социальных и природных условий, приведшее к возникновению феномена античной Греции, и в частности полисной античной демократии, известный российский историк Л. С. Васильев не без основания назвал «социальной мутацией» [Васильев, 2001, с. 15], не знавшей аналогов во всем Древнем мире. Своего расцвета античная демократия достигла в «эпоху Перикла», т. е. во второй половине V в. до н. э. Перикл (около 494 – 429 до н. э.) был вождем демократической партии Афин, которые к тому времени стали экономическим центром и политическим лидером всего древнегреческого мира. Этому предшествовал ряд важных политических преобразований в Афинах, прежде всего реформы Солона (638–559 до н. э.). Данные реформы были призваны предотвратить крестьянский бунт и установление тирании. Солон, сочетавший в себе аристократическое происхождение с купеческим опытом, идеально подходил для политики классового компромисса. С одной стороны, он отменил кабальное рабство афинских граждан и демократизировал систему управления, существенно повысив роль народного собрания по отношению к аристократическому ареопагу. С другой стороны, он фактически узаконил частную собственность и тем самым поощрил использование богатыми афинянами рабского труда. Разделение Солоном всех афинских граждан на четыре класса по принципу земельного дохода значительно усилило средний класс как социальную базу устойчивой демократии, однако демократия эта распространялась только на слой свободных мужчин (граждан).

Расцвет греческой демократии породил специфический тип политической культуры, связанный со всеми сферами античного греческого духа: моралью, искусством, философией и др.

2.1. Политические учения классической Греции. Софисты и Платон

В философии дух античной демократии прежде всего выразили софисты, ставшие влиятельной общественной силой в эпоху Перикла. Изначально «софистами» (др.-греч. σοφιστής) древние греки называли не только известных философов (вроде Пифагора), но также любых мудрецов (к примеру, реформатора Солона), да и вообще людей, отличавшихся мастерством в каком-либо знании, ремесле, искусстве. Однако позднее этим термином стали обозначать особого рода философов, а именно тех, кто обучал мудрости за деньги. Деньги в условиях полисной демократии граждане готовы были платить за освоение искусства красноречия, поскольку от этого напрямую зависел их успех в политической борьбе, в судебных тяжбах и т. п. Демократическое правление, в отличие от тирании, вообще есть стихия говорения, потому что побуждение к действию путем прямого насилия не является здесь основным средством власти. Главным при этом было научиться убеждать и побеждать в споре, а не достигать объективной истины. А для этого все средства считались хорошими: от весомого аргумента и упрямого факта до ложного умозаключения и откровенной лжи. Именно из-за этой неразборчивости в средствах слово «софистика» стало со временем синонимом шарлатанства и обмана. Однако к софистам как представителям древнегреческой философии этот негативный смысл софистики относится только частично, поскольку лучшие из них развивали весьма оригинальные идеи, причем не только в сфере логики и риторики, но также в сфере этики и политики.

По своим общим философским убеждениям софисты были агностиками, скептиками и релятивистами: они не признавали единой для всех истины, но только множество отдельных субъективных истин. Признание плюрализма истин имело позитивный смысл в условиях демократического правления, поскольку вело человека к осознанию ограниченности его собственного мнения и уважению мнения других. В частности, можно вслед за софистом Протагором (около 480–410 до н. э.) сказать, что представления людей о справедливости возникают и существуют не сами по себе (от природы), а лишь в отношении к чужим представлениям о справедливости. Отсюда еще не следует отрицание законов общества как таковых, но только понимание их как результата «соглашения людей между собой» (Антифонт), как «взаимной справедливости» (Протагор).

В любом случае софисты были критиками догматических установок в политической практике современного им общества. С другой стороны, релятивизм делал из софистов античных гуманистов: если нет различия добра и зла по природе, тогда следует быть терпимым к тому, кто хочет, но не может быть добрым по существующему человеческому (а значит, всегда относительному) установлению. Открытие принципиального различия естественных и человеческих законов – важная заслуга софистов. Природные законы нарушить нельзя, а человеческие – можно. Отсюда софисты делали ряд смелых выводов, к примеру, о неизбежности морального лицемерия (при свидетелях человек должен следовать законам общества, а наедине с собой может дать волю своим природным наклонностям) и противоестественности рабства как человеческого установления. По словам Антифонта (V в. до н. э.), «по природе мы все во всех отношениях равны, притом [одинаково] и варвары, и эллины» [Антология…, 1969, с. 321].

Правда, в скептическом отношении к рабству у софистов были союзники в лице киников – одной из влиятельных сократических школ Античности. Свое название школа получила то ли от прозвища киника Диогена Синопского (около 412–323 до н. э.) – «пес» (греч. κύων), то ли от афинского гимнасия «Киносарг» (греч. Κυνόσαργες), где преподавал своим ученикам киник Антисфен (444/435–370/360 до н. э.). О философе-кинике Диогене все знают, что он жил в бочке, но не все знают – почему. Между тем он делал это из принципа: условием истинной свободы философ считал отказ от собственности, государства, семьи, денег, официальной морали и того, что они с собой приносят, – чувственных удовольствий и душевного комфорта. Диоген, к примеру, выступал за общность жен. Этот великий отказ от социальных «условностей» – в духе древнекитайских даосов или ранних буддистов – приводил киников к переосмыслению понятия рабства. Будучи политически свободным, говорили они, человек может быть рабом собственных страстей и вожделений.

Придерживаясь в основном демократических воззрений, софисты в своих сочинениях поставили один из ключевых вопросов античной политической мысли: о выборе наилучшей формы государственного правления. Этот вопрос в классической греческой философии задавался в разной форме, но демократия – как сугубо греческое «чудо» – оставалась при этом важной точкой отсчета.

Впрочем, многие греческие философы предпочитали аристократию. Так, известное изречение Гераклита (около 544/540 до н. э. – ?) гласит: «Один стоит для меня десяти тысяч, если он – наилучший». Сторонником «правления лучших» был и Пифагор (около 570–490 до н. э.). Однако оба они подразумевали под «лучшими» не закрепленный традицией аристократический класс своей эпохи, а просто всех, кто живет разумно и добродетельно. Не случайно пифагореец Гипподам Милетский (498 до н. э. – около 408 до н. э.) не выделяет в своем проекте государственного устройства аристократию как социальный класс наряду с земледельцами, ремесленниками и воинами. Фактически такое нетрадиционное понимание аристократии близко умеренной демократии, где правит элита, реализующая принцип свободы для всех. В этом именно смысле философ Демокрит (460–370 до н. э.), замечая, что «по самой природе управлять свойственно лучшему», делал вывод: «Бедность в демократии настолько же предпочтительнее так называемого благополучия граждан при царях, насколько свобода – лучше рабства». На самом деле приверженцы «власти лучших» часто отрицали не демократию как таковую, а «охлократию» – власть толпы, крайнюю демократию. В ней они не без основания видели зачатки будущей тирании, не совместимой с реальным народовластием.

С софистами связан еще один важный спор в греческой философии – между релятивистским и абсолютистским пониманием морали. Софисты не признавали абсолютных моральных ценностей. Горгий (483–380 до н. э.), к примеру, отказывался говорить о добродетели вообще, но только о добродетели мужчин или женщин, детей или взрослых, свободных или рабов. Но если в обществе нет универсальных этических норм, что служит тогда основой индивидуальных этических установок? По мнению Протагора, такой основой является польза. Но как быть тогда с политической моралью? Ведь отсутствие универсальных этических норм грозит поставить под вопрос саму идею политического как сферы совместных (публичных) дел по управлению полисом.

В отличие от релятивизма софистов, абсолютистское понимание морали исходит из признания строгих, общезначимых этических норм. К этой традиции в античной философии относились пифагорейцы (V в. до н. э.) с их приматом благопристойного перед полезным и приятным, а также Сократ (470/469–399 до н. э.) и его ученик Платон (428/427–348/347 до н. э.). Сократ, как мы его можем представить себе по диалогам Платона, был ярым критиком этического релятивизма софистов, хотя с ними его роднил общий интерес к человеку и стихии живого общения. Критика софистов основывалась у Сократа и Платона на убеждении в существовании объективной истины, прежде всего – абсолютного различия добра и зла. Самодостаточность морали, коль скоро она не основывается на взаимном признании людьми их субъективных устремлений, требует какого-то высшего сакрального принципа – Разума, Бога, Идеи. Так этический абсолютизм логично дополняется у Сократа и Платона философским идеализмом.

Платон (др.-греч. Πλάτων) (428/427–348/347 до н. э.) вошел в историю не только как ученик великого Сократа, но и как учитель великого Аристотеля. Согласно Диогену Лаэртскому, по материнской линии он приходился потомком (в шестом поколении) афинскому реформатору Солону. После казни Сократа в 399 г. до н. э. Платон много путешествовал, а после возвращения в Афины основал свою школу – «Академию» (ее название происходит от имени героя Гекадема). В отличие от Сократа, который ничего не писал, но только вел диалоги, Платон оставил после себя многочисленные сочинения, но тоже в форме диалогов. Политические идеи Платона выражены главным образом в трех его диалогах: «Государство» (др.-греч. Πολιτεία) и «Политик» (др.-греч. Πολιτικός) (написаны зрелым Платоном), а также в последнем сочинении философа – «Законы» (др.-греч. Νόμοι). Важную информацию о жизни Платона, в особенности о его путешествиях в Сиракузы, дает платоновское автобиографическое «Седьмое письмо», хотя его авторство спорно.

Политическое учение Платона нельзя рассматривать в отрыве от других частей его философии, прежде всего – от учения об идеях. Данное учение рассматривает окружающие человека вещи не как первичную реальность, а как несовершенные, изменчивые копии («тени») вечных идей. Идеи можно мыслить, но нельзя видеть, а вещи, напротив, видеть можно, но без посредства идей мыслить нельзя. Идеи образуют сложную иерархию, на вершине которой располагается идея блага. Эта идея не только позволяет человеку понять все прекрасное и справедливое, но выступает их причиной, онтологической предпосылкой. Соответственно, все категории, описывающие политическую жизнь, истинны и даже реальны лишь в той мере, в какой они восходят к идее блага. В философской концепции Платона политика изначально, причем на онтологическом уровне, слита с этикой.

К благу вольно или невольно стремится любая человеческая душа, а именно разумной своей частью, которую Платон отличает от яростного и вожделеющего начала души. С помощью разума человек может рассуждать и познавать идеи; к вожделеющей части души относятся удовольствия и наслаждения; яростный же дух, способный встать наперекор наслаждениям, призван служить защитником разума. Указанным трем началам души соответствуют три вида удовольствий и одновременно три типа людей, сообразно тому, какой из видов удовольствия ценится человеком больше всего. Те, кто любят наслаждения, образуют род сребролюбцев, потому что для удовлетворения вожделений им нужны деньги. Любящих почет и славу в соперничестве Платон относит к разряду честолюбцев, а тех, кто получает удовольствие от знания ради знания, – философов. Но подлинным удовольствием Платон считает только философию, а философов – высшим разрядом людей.

Платон исходит из того, что «толпе не присуще быть философом», поэтому толпа мудрецов ненавидит. Платон же философов обожествляет, приписывая им все основные добродетели идеального государства: мудрость, мужественность, рассудительность и справедливость.

Чтобы государство было мудрым, вовсе не обязательно, чтобы его населяли одни только мудрецы. Но необходимо, чтобы философы управляли государством. Точно так же и мужественным государство бывает не из-за того, что все его граждане умеют воевать, а из-за того, что в государстве есть сословие правильно воспитанных, мужественных воинов, способных реагировать на любые опасности. В отличие от мудрости и мужественности, добродетель рассудительности должна пронизывать собой все части государства. В рассудительном государстве все члены общества признают действующие законы, при которых ничтожные вожделения большинства подчиняются разумным желаниям меньшинства.

Рассудительность создает основу для справедливого государства. В нем каждый отдельный человек и каждое сословие занимаются своим делом, предназначенным им от природы, и не мешают делам других людей и сословий. Поэтому справедливость рождает единодушие и дружбу между гражданами государства, а несправедливость ведет к междоусобицам.

Упомянутые три начала души представлены и в совершенном государстве. Эти начала реализуются тремя основными сословиями общества: философами-правителями, воинами и работниками материальной сферы общества (земледельцами, ремесленниками, торговцами).

При описании идеального полисного устройства Платон много внимания уделяет быту стражей. Их профессия требует полного подчинения целям государства, поэтому наличие частной собственности и денег у стражей исключается. Соответственно, среди воинов не должно быть различия между богатыми и бедными. Сверх того, Платон предписывает стражам общность жен и детей, считая достаточным чисто формальное понятие родства и семьи. При этом правители должны неявно руководить интимной жизнью стражей, чтобы способствовать производству среди них лучшего потомства.

Ключевую роль в своей теории идеального государства Платон отводит системе воспитания и обучения граждан, поскольку «в каком направлении кто был воспитан, таким и станет… весь его будущий путь» (425 c)¹⁵. Воспитание и обучение детей – это государственное дело. При этом оно подчинено сословному принципу и предполагает постоянное повышение в ранге, селекцию. Нижний уровень составляет образование и воспитание для всех детей, включающее прежде всего усвоение ими официальной идеологии. В связи с этим Платон говорит о «благородном вымысле» государственной идеологии, которая призвана оправдать неравенство сословий единого полиса. Отсюда – миф о матери-земле как общей прародительнице всех граждан, в которых, однако, при рождении богом подмешиваются элементы разного достоинства: в правителей – золото, в стражей – серебро, а в земледельцев и ремесленников – медь и железо.

Для низшего сословия специального воспитания и образования Платоном не предусматривается; помимо идеологического воспитания, дети из этого сословия могут получать предварительные знания в области арифметики, геометрии, музыки и астрономии. Однако изучение ими этих дисциплин носит сугубо инструментальный (или «рабский», как выражается Платон) характер, в отличие от их изучения будущими стражами и правителями. Последние, по Платону, проходят многолетнюю специальную выучку, причем поначалу они воспитываются совместно. При этом для тела лучшим воспитанием считается гимнастика, а для души – музы. Мусическое воспитание должно предшествовать гимнастическому.

Частью мусического воспитания выступают мифы, которые в фантастической форме передают моральные наставления. Но поскольку ребенок не в состоянии различить, что в этих наставлениях буквально, а что иносказательно, мифы должны быть очищены от всех двусмысленностей и прямо направлять детей к добродетели. Это касается прежде всего противоречивого образа богов, представленных в поэмах Гесиода и Гомера. От таких образов надо избавляться, ведь «боги – не колдуны, чтобы изменять свой вид и вводить нас в обман словом или делом» (383 a).

К мусическому воспитанию относятся также различные искусства, но у Платона они под подозрением, поскольку по природе своей являются «подражанием подражанию», что значит подражанием вещам, которые сами суть подражания идеям. Произведение искусства может быть талантливым, но от этого еще более опасным политически. У Платона есть претензии к трагедии и комедии, к лирической поэзии, в какой мере те развивают плачущее начало души и непочтение к начальству. Поэтому воздействие искусства, особенно на молодежь, нуждается в контроле со стороны философов-правителей, созерцающих умом высшие истины.

До 30-летнего возраста философы изучают сродство всех наук, а затем наиболее способные из них посвящаются в знание диалектики. Диалектикой (др.-греч. διαλεκτική) античные греки называли искусство вести беседу, Платон же сделал из диалектики божественную науку, доступную немногим. Под ней он понимал постижение сути вещей посредством умопостигаемого «узора» мысли, созданного из одних только мыслей, без примеси ощущений.

В диалоге «Государство» Платон уделяет недостаточно внимания правовому устройству власти в идеальном государстве. Здесь упоминается лишь то, что оно может управляться царем или аристократами. В «Законах» Платон восполняет этот пробел, подробно описывая органы и законы своего идеального государства. Во главе стоит «Ночное собрание» из десяти самых престарелых мудрецов, которые обладают столь совершенным знанием, что могут принимать правильные решения независимо от писаных законов, но согласно законам моральным и космическим.

Основная функция этого органа власти – охранительная, но не в полицейском, а в духовно-нравственном смысле. Однако для остальной части общества правовые нормы нужны, и эта потребность реализуется в таких выборных органах, как коллегия из тридцати семи правителей и «совет тридцати дюжин». Фактически соединяя в управлении идеальным государством аристократические (не по крови, а по заслугам) и демократические (выборы по большинству голосов) элементы, поздний Платон реализует идею смешанной формы правления, плодотворно развитую впоследствии в «Политике» Аристотеля.

Истинное законодательство, по Платону, должно не узаконивать, а предотвращать войну, прежде всего междоусобицу между эллинами. Платон различает два вида разногласий: войну (греч. πόλεμος) и раздор (греч. στάσις). Раздор – это стычки между эллинами, которые по природе своей суть друзья. Война же – это когда эллины сражаются с варварами как врагами по природе. Для предотвращения гражданской междоусобицы платоновский законодатель не ограничивается только разработкой законов, но и заботится об их исполнении. Для этого он должен «наблюдать людей во всех их взаимоотношениях, интересоваться их скорбями и удовольствиями» (632 а).

Подобно тому как окружающие человека вещи суть лишь несовершенные подражания идеям, так и существующие виды государств – лишь извращенные копии идеального государства. Среди таких копий Платон в «Государстве» выделяет четыре: тимократию, олигархию, демократию и тиранию. Каждый из этих видов государства закономерно вытекает из менее порочного и переходит в более порочный вид. Причем каждая форма государственного правления формирует свой особый антропологический тип: тимократического, олигархического, демократического и тиранического «человека».

На смену аристократии как власти наилучших (греч. άριστος – лучший) приходит, по Платону, государство критско-лакедемонского типа, или «тимократия» (греч. τῑμή – цена, честь, почет). Особенностью тимократии является политическое господство героического духа. Однако, становясь все более коррумпированным, тимократическое государство обесценивает политическую значимость героев. Постепенно на уровне семей происходит ценностный сдвиг в пользу накопления материальных богатств, а на уровне общества переход к олигархии завершается введением высокого имущественного ценза при занятии государственных должностей.

Олигархия (греч. ολίγος – немногий + αρχή – начальство, власть) есть политическое господство денежного мешка. На тимократию она похожа сохранением честолюбивых стремлений, которые, однако, направлены теперь не на военные подвиги, а на подвиги стяжательства. С демократией олигархию роднит распущенность, которую олигархические правители допускают среди молодежи. Типичный «олигархический человек» вполне еще бережлив, трудолюбив, даже в меру справедлив. Но и у него появляются «наклонности трутня» – стремление пожить за чужой счет. Переход к демократии на уровне общества происходит через народный бунт, поскольку имущественная поляризация населения раскалывает единый полис на государство богачей и государство нищих.

Демократию Платон рисует в мрачных тонах, как нарушение всех основных добродетелей государства. Во-первых, он отождествляет ее с радикальной демократией, когда занятие должностей осуществляется по жребию. Далее Платон характеризует демократическую свободу как «возможность делать что хочешь». В демократиях к руководству полисом приходят случайные люди, воины не могут заниматься своим делом, а среди трудового сословия царит беззаконие. Соответственно, «демократический человек» – это «трутень», который проводит жизнь в погоне за низменными наслаждениями и склонен к грабежу чужого имущества. Но демократическая охота на крупных собственников по принципу «отнять и поделить» ведет к появлению демагогов, которые льстят толпе и превращаются в тиранов. Так чрезмерная свобода при демократии оборачивается чрезмерным рабством при тирании.

Тиранию Платон считает «крайним заболеванием государства». Тиран враждебен всем, кто разумен, мужественен, богат и свободен. В диалоге «Политик» он отличает «мягкое» политическое попечение от тиранического попечения тех, кто правит с помощью силы. Но и работу судей, полководцев, ораторов, прорицателей и т. д. Платон считает лишь инструментом, а не частью государственного (полисного) управления. Последнее Платон называет «искусством царского плетения», и состоит оно в способности соединения в «мягкую и ладно сотканную ткань» различных сословий, профессий, нравов и обычаев полиса (311 а–с).

В диалоге «Политик» Платон вносит серьезные коррективы в свою классификацию форм государства. Все формы, отклоняющиеся от совершенного государства (правления «истинно знающих правителей», не нуждающихся в законах), Платон разделяет здесь в зависимости от того, сколько людей правит: один, несколько или большинство. Далее для каждого из этих трех вариантов он выделяет две возможности в зависимости от качества власти. Если монарх управляет согласно законам, подражая сведущему правителю, он называется царем, а правящий беззаконно – тираном. Если с законами не считаются те немногие, что находятся у власти, тогда это олигархия, а если они, напротив, чтут законы, тогда их можно величать аристократией, даже если они богаты. По сравнению с «Государством» Платон чуть улучшает свое мнение о демократии, называя этим именем и ту власть большинства, которая осуществляется на основе законов. В «Законах» Платон сводит все существующие формы государств к монархии и демократии как двум «материнским» видам государственного устройства, из которых возникают все остальные.

Хотя тирания, по Платону, есть самый извращенный вид государства, парадоксальным образом в этом и ее преимущество: от власти тирана легче перейти к установлению совершенного государства. Ведь тиран концентрирует в своих руках всю полноту власти, так что остается лишь передать ее в руки философа-реформатора. Из этого убеждения Платон черпал свою уверенность в осуществимости задуманного им проекта идеального государства; отсюда же проистекали его настойчивые попытки убедить сиракузских правителей приступить к реформам по его образцу.

Мы знаем, как трагически для Платона закачивались эти попытки. В лучшем случае философу удавалось вовремя уносить ноги, в худшем – надеяться на друзей, выкупавших его свободу на невольничьем рынке. Однако, с другой стороны, можно представить себе человеческую цену платоновских реформ, найди он понимание у какого-нибудь древнегреческого тирана. Впрочем, из своих политических неудач великий философ сделал один мудрый вывод: «Разумный человек должен жить, именно так относясь к своему государству: если ему кажется, что оно управляется нехорошо, он дает совет – в том случае, если ему не грозит опасность говорить впустую либо, выступая с речами, подвергнуть себя угрозе смерти; совершить же насилие над родиной в виде государственного переворота он не должен, если перемена к лучшему не может совершиться без изгнания и истребления людей; ему нужно, сохраняя спокойствие, молиться о благе для самого себя и для государства» (331 d).

2.2. Политическая наука Аристотеля

Аристотель (др.-греч. Ἀριστοτέλης) (384–322 до н. э.) был родом из Стагиры, греческого полиса, но с 17-летнего возраста жил в Афинах, учился и преподавал там в платоновской Академии. После смерти учителя много путешествовал, затем был приглашен македонским царем Филиппом воспитывать его сына – будущего Александра Великого. По возвращении в Афины Аристотель основал свою собственную школу – «Ликей» (названа по имени храма Аполлона Ликейского). Политическое учение Аристотеля изложено прежде всего в трактате «Политика» (др.-греч. Πολιτικά), но отчасти также в «Никомаховой этике» (др.-греч. Ἠθικὰ Νικομάχεια) и «Афинской политии» (др.-греч. Ἀθηναίων πολιτεία).

Хотя Аристотель во многом продолжает темы и подходы, развитые поздним Платоном, он по стилю и методу мышления существенно отличается от своего учителя. Если в платоновских диалогах обнаруживается мифопоэтический, мечтательный склад ума, то в аристотелевских трактатах, напротив, преобладает аналитика, сухо оперирующая фактами и аргументами. По своим политическим симпатиям учитель и ученик также расходились: Платон со своим аристократическим проектом идеального государства был радикальным критиком демократии и всей предшествующей традиции; Аристотель, напротив, был сторонником умеренной демократии, отвечающей обычаям данной страны. Законы, основанные на обычае, имеют для Аристотеля большее значение, чем писаные законы и знающие правители, тогда как у Платона – все наоборот. По этой причине Аристотель не приемлет реформаторского радикализма своего учителя. Он призывает уважать опыт столетий, подвергая суровой критике экстравагантный тезис платоновского «Государства» об общности жен и имуществ. Ведь упразднение частной собственности, убежден Аристотель, не дает улучшения нравов; скорее, напротив, это ведет к их порче. Во всяком случае, надо улучшать государство не через учреждение совершенно новых отношений собственности, а путем воспитания добродетельных граждан. Не признает Аристотель и готовности своего учителя принести счастье отдельного гражданина в жертву счастливому государству. По убеждению Аристотеля, «невозможно сделать все государство счастливым, если большинство его частей или хотя бы некоторые не будут наслаждаться счастьем» (1264 b 20)¹⁶.

За аристотелевской критикой проектов идеального государства стояло неприятие философского идеализма Платона. В «Никомаховой этике», явно намекая на платоновское «Государство», Аристотель задается вопросом: а какая польза врачу, лечащему «вот этого» человека, от знания «блага самого по себе»? (1097 a 5). Вместе с тем и для Аристотеля конечной целью всех наук и искусств является благо, причем высшее благо является преимущественной целью «самой главной из всех наук и искусств, именно политики». Государственным благом является справедливость, т. е. то, что служит общей пользе (1282 b 15). Право на власть обоснованно только тогда, когда оно выражает общее благо граждан. Если же человек обосновывает свою власть только ссылкой на то, что он самый богатый, знатный или умный, его следует подвергнуть остракизму – изгнать из полиса, лишив политических прав.

Аристотель критикует Платона за его стремление сделать государство максимально единым; тем самым, по мнению Аристотеля, нарушается мера единства людей, образующих государство, «симфония заменяется унисоном», и теряется суть отличия государства от других человеческих общностей, к примеру от семьи. Между тем Аристотель подчеркивает, что человек есть по природе своей существо политическое (полисное), и только в государстве-полисе он может реализовать свою уникальную способность выражать речью разумные, нравственные принципы. Полис как целое предшествует индивиду и семье. С другой стороны, государство как форму общности следует отличать от межгосударственных (торговых или военно-политических) союзов. Эти союзы создаются с целью не вредить друг другу, тогда как части единого государства, сверх того, заботятся о благе друг друга. Для этого они устанавливают общее законодательство и должностных лиц. Но и этого мало. Государство, по словам Аристотеля, «создается не ради того только, чтобы жить, но преимущественно для того, чтобы жить счастливо» (1280 а 30–35). В этих целях возникают общие обряды, традиции и праздники, основанные на взаимной любви и дружбе между гражданами.

Аристотель ставит в «Политике» вопрос о критериях гражданства, замечая, что само понятие гражданина зависит от характера государственного строя и величины населения. В принципе Аристотель считает обоснованным предоставление гражданских прав только тем, кто участвует в суде и в народном собрании. Но для этого у гражданина должен быть досуг. У землепашцев и ремесленников такого досуга нет, поэтому «наилучшее государство, – убежден Стагирит, – не дает им гражданских прав». Метеки (переселившиеся в данный полис чужеземцы) и женщины тоже исключаются из состава граждан. Тем более не могут иметь гражданских прав варвары и рабы (для Аристотеля эти понятия тождественные).

Аристотель считал, что «одни люди по природе свободны, другие – рабы, и этим последним быть рабами и полезно, и справедливо» (1255 а 1–5). Природное рабство Аристотель оправдывает морально-интеллектуальным превосходством одних людей (и даже целых народов, например греков над варварами) над другими. Рабство может быть счастливым, если раб и господин поддерживают дружеские отношения. Но для этого рабов необходимо обучать «искусству рабства», равно как и господам следует знать, как правильно пользоваться рабами. Описываемое Аристотелем рабство носит патриархальный характер, когда отношения «раб – господин» мыслились как часть семьи, наряду с отношениями «муж – жена» и «отцы – дети». Причем Аристотель отличает «монархическую» власть господина над рабами и детьми от «более прекрасной» власти государственного мужа над женой и свободными гражданами. Если свободные граждане в силу каких-то обстоятельств попадают в рабство, тогда это рабство лишь по закону, т. е. человеческому установлению. Справедливость такого рабства Аристотель ставит под сомнение. Одновременно он выдвигает идею искусства охоты на тех людей, «которые, будучи от природы предназначенными к подчинению, не желают подчиняться» (1256 b 25).

Как и многих классиков античной политической мысли, Аристотеля интересует вопрос о выборе оптимальной формы управления полисом. В духе позднего Платона он называет формы правления, реализующие принцип общественной пользы, правильными. К таковым он относит царскую власть, аристократию и политию. Отклонениями от этих форм выступают, соответственно, тирания, олигархия и демократия. В «Политике» Аристотель придает специальный смысл термину «полития»^* (др.-греч. πολιτεία), который сам по себе значил «государственное устройство, государство». Аристотелевская же «полития» – это государственный строй, при котором народная масса в состоянии подчиняться и властвовать на основании законов, распределяя должности среди состоятельных людей согласно их заслугам (1288 а 15).

Такая власть возможна только в том случае, когда имеет место смешение положительных качеств олигархии, аристократии и демократии. Если государством правят богатые, то это еще не значит, что оно управляется плохо. Просто именно богатство выступает здесь главным критерием при выборе должностных лиц. Богатство, добродетель и свобода суть, по Аристотелю, равно значимые принципы. Однако далеко не всегда они могут одновременно реализоваться в каком-либо полисе. Отсюда неизбежное многообразие реально существующих форм правления. В качестве причины разнообразия форм правления Аристотель указывает также на три части государства: законосовещательные органы, работу должностных лиц и суды. В своей «Истории политических учений» Б. Н. Чичерин не без основания усматривал в этом положении аристотелевской «Политики» начатки теории разделения властей.

В целом по сравнению с Платоном Аристотель дает более дифференцированную и реалистичную картину форм государственного правления. При этом он показывает относительность самого различия правильных и неправильных форм государства. Однако относительность различий вовсе не означает несущественности данных различий. Все многообразие правлений можно свести, по Аристотелю, к двум наиболее часто встречающимся формам: демократии и олигархии. Аристотель различает эти формы по трем категориальным критериям: качеству, количеству и сущности (таблица).

Отличия демократии и олигархии

По сути, Аристотель понимает демократию как власть свободнорожденных, а олигархию – как власть богатых. Но могут встречаться нетипичные случаи обеих этих форм, к примеру олигархия, при которой власть принадлежит не меньшинству, а большинству, хотя общество, в котором большинство – богачи, встречается крайне редко. С другой стороны, можно представить себе и нетипичную демократию, в которой меньшинство составляют свободнорожденные, а не богатые.

Для Аристотеля предпочтительнее, чтобы верховная власть находилась в руках большинства, а не меньшинства, даже если последнее состоит из наилучших граждан. Хотя любой из посредственного большинства – хуже любого из выдающегося меньшинства, все же большинство превосходит отдельных граждан благодаря своей совокупной деятельности, подобно тому как обеды в складчину лучше обедов в одиночку (1281 b 1–5). Но законодателю важно угадать правильную меру власти, которой должно обладать большинство. Небезопасно допускать любых представителей гражданской массы к занятию высших государственных должностей, для которых требуются люди неординарные по своим деловым и моральным качествам. С другой стороны, опасно для государства иметь много политически бесправных бедняков. Поэтому Аристотель предлагает «золотую середину» Солона: предоставить большинству обычных граждан право участвовать в выборе должностных лиц, но их самих к занятию должностей не допускать.

Таким образом, для Аристотеля вопрос о наилучшей форме правления сводится к вопросу о том, какую форму демократии следует предпочесть. Лучшая демократия – это устойчивая демократия, а таковой она может быть только в том случае, если опирается на многочисленный класс средних собственников. Только средний класс по-настоящему заинтересован в равенстве перед законом. Напротив, богачи не могут смириться с тем, что их имущественное превосходство над другими гражданами нельзя обменять на политико-правовые привилегии, а бедняки нарушают закон, потому что, испытывая нужду в самом необходимом, они стремятся дополнить политическое равенство граждан уравнением их имущества.

В этих ложных представлениях о равенстве Аристотель видит главную причину государственных переворотов. Он рисует дифференцированную картину государственных переворотов, выделяя несколько их видов. Помимо прямого (часто драматичного по форме) посягательства на власть первых лиц государства или на существующее государственное устройство, могут быть и не всегда заметные перевороты, хотя они тоже ведут к роковым последствиям для государства. Кто-то может захотеть сделать более демократичной демократию, учреждая или упраздняя какую-то должность, но если эта должность является несущей конструкцией данного строя, тот неминуемо рухнет, пусть и не сразу. Правда, Аристотель считал демократический строй более безопасным, чем олигархический: в олигархиях возникают как раздоры между олигархами, так и олигархов – с народом, тогда как в демократиях – только раздоры народа с олигархами, ибо «сам против себя народ бунтовать не станет» (1302 а 10–13).

Помимо вопроса о наилучшей форме правления, Аристотель, следуя Платону, ставит более широкий вопрос о наилучшем (идеальном) государственном строе. Этот вопрос отражает характерный для классической политической мысли принцип единства этики и политики. Однако если для Платона центральной этической категорией в описании идеального государства было благо, то у Аристотеля – счастье (хотя условием счастья выступает обладание всеми основными видами благ). В связи с этим Аристотель развивает мысль позднего Платона о том, что воспитание в духе законов совершенного государства должно основываться на интересах мира, а не войны. Аристотель замечает, что большинство государств, обращающих внимание лишь на военную подготовку, держатся, пока ведут войны, и гибнут, как только достигнут господства. Воюя, граждане такого государства кажутся доблестными, а когда пользуются миром и досугом, уподобляются рабам. Между тем досуг, как и счастье, самодостаточен, в отличие от отдыха, который есть средство для работы. Иметь свободное время и жажду удовольствий еще не значит пользоваться досугом. Чтобы досуг был способом осуществления гражданской свободы, людей надо соответствующим образом обучать и воспитывать.

2.3. Римско-эллинистические политические учения

Классическую политическую мысль Античности, вершиной которой являются учения Платона и Аристотеля, отличает фундаментальный интерес к политике как публичному пространству, как «делу народа», без которого социальное бытие отдельного человека является по меньшей мере неполноценным. Такое мировоззрение отвечало демократическому духу полиса, где смысл личного политического участия был для гражданина очевиден. Напротив, в эпоху эллинизма^* и Римской империи этот смысл исчезает.

Теперь главный философский интерес смещается в сторону отдельного человека, субъекта, противостоящего обществу как чему-то не просто объективному, но чуждому. Это ведет к радикальному изменению проблематики всей политической философии; привычные вопросы о видах правления, о наилучшей форме государства, о принципах справедливого законодательства и т. д. теряют свое значение; все политические темы приобретают моральный оттенок, этика становится главной философской дисциплиной. Возникшие еще в классический период философские школы – платоновская Академия и аристотелевский Ликей – продолжали существовать, но уже не они выражали дух эпохи. Конкуренцию им составляли стоицизм, эпикурейство и скептицизм.

Особенно заметен интерес к этической проблематике в политической философии стоиков. Основателем этой школы считают грека Зенона (336–264 до н. э.), обучавшего философии в афинском портике под названием Стоа Пойкиле (др.-греч. στοά ποικίλη). Сочинения Древней Стои (Зенона, Клеанфа, Хрисиппа и др.) утрачены, но можно реконструировать общий смысл политической философии первых стоиков. В центре стоической картины мира находится отдельный человек, который уже не связан органически с полисом, его породившим; зато теперь этому человеку открыт весь космос, частью которого он себя ощущает. Для Зенона космополис – это живое тело, подчиненное Логосу или Судьбе, с которой бессмысленно бороться. Добровольное подчинение судьбе рождает ощущение счастья – эвдемонию (др.-греч. εν᾿δαιμονία). В этической сфере такое подчинение значит исполнение долга. Долг определяет, быть философу политически активным или нет. Если долг велит – он может и жизнь отдать ради принципов.

Зенону приписывают не дошедшее до нас сочинение «Государство», в котором он выразил эту антиполисную и одновременно космополисную (или «космополитическую») установку. Другими словами, стоики переосмысливают само понятие полиса: с одной стороны, они раздвигают его границы до космоса, а с другой – подменяют его политический (территориально-административный) смысл на смысл этический, метафизический и в перспективе – религиозный. Вместе с переосмыслением государства у стоиков меняется и смысл гражданства. Космос – это сообщество (др.-греч. κοινωνία) людей и богов, их общий град, в котором юридическое различие граждан и не-граждан, свободных и рабов теряет смысл. Все люди равны от рождения, равны перед смертью и равно подвластны судьбе.

Главные представители Поздней (Римской) Стои хорошо иллюстрируют стоическое безразличие к социальным рангам: Сенека был ученым, Эпиктет – рабом, а Марк Аврелий – императором.

Сенека (около 4 до н. э. – 65 н. э.) развивает парадоксальное понятие свободы. С одной стороны, свобода есть осознанная необходимость: согласного судьба ведет, несогласного тащит за волосы. Перед судьбой все люди – «сотоварищи по рабству». Но это только один лик свободы, обращенный к телесному миру. Другой ее лик устремлен вовнутрь, в душу человека. Эта «внутренняя часть (человеческого существа) не может быть предметом обладания. Все, что исходит от нее, свободно…» [Сенека, 1995, с. 64]. С точки зрения «внутреннего человека» (выражение апостола Павла), все люди суть граждане вселенной как естественного государства с его естественным законом. Эти гражданство и закон реальны, хотя они и не закреплены печатью; и они более важны для человека, чем гражданство и право телесно представленных конкретных государств.

А как мог такой аполитизм разделяться «стоиком на троне» Марком Аврелием (121–180 н. э.)? Ведь по долгу службы он должен был не столько заниматься философией, сколько стабилизировать огромную империю. Однако и стоицизм, во-первых, имел отнюдь не революционный, а охранительный пафос. А главное – к добросовестному исполнению своих обязанностей императора располагал стоический долг. Неважно, кто ты – муж, гражданин, римлянин, император; ты должен стоять на посту, ожидая звука трубы, который призовет тебя к жизни [Котляревский, 1995, c. 408]. В правление Марка Аврелия было запрещено жестокое обращение с рабами: кто без причины убивал своего раба, отвечал не меньше, чем убивший чужого раба. Император Антонин оказывал материальную поддержку основным философским школам, действовавшим в тогдашних Афинах: академикам, перипатетикам, стоикам и эпикурейцам.

Эпикурейство, получившее свое название от имени Эпикура (341–270 до н. э.), тоже возникло в эпоху заката древнегреческой цивилизации. Как и в стоицизме, главной частью эпикурейской философии является этика, а главным принципом этики выступает индивидуальное удовольствие как «свобода от телесных страданий и душевных тревог» [Материалисты…, 1955, с. 212]. Свободен тот, кто может быть ответственен за разумный выбор, без ответственности нет свободы. Но за необходимость (судьбу) человек ответственности не несет. По-настоящему свободным человек может быть только в частной сфере, поэтому для человека главное жить не среди людей, а в безопасности от людей, и государство Эпикур понимал как некий договор людей о взаимной безопасности. С такой трактовкой государства тесно связано его понятие справедливости. Эпикур говорил о «естественной» (происходящей от природы) справедливости, которая есть «договор о полезном – с целью не вредить друг другу» [там же, с. 217].

Проблема справедливости, поставленная Эпикуром, имела продолжение в дальнейшей истории политической мысли. В частности, ею занимались скептики, которых тоже относят к типичным для поздней Античности философам. В цицероновском диалоге «О государстве» скептицизм представлен афинским философом Карнеадом Киренским (214– 129 до н. э.), который в 156 г. до н. э. прибыл в Рим в составе так называемого «философского посольства», целью которого было уговорить римский сенат не наказывать Афины за разграбление греческого города Ароп. Карнеад произвел большое впечатление на римскую молодежь своими яркими речами, в которых он – как истинный скептик – с одинаковой убедительностью доказывал как тезис, так и антитезис. Это относилось прежде всего к вопросу о справедливости.

Карнеад релятивизирует догматический тезис о существовании внутренне непротиворечивой природной справедливости. Если реальные законы, по которым живут народы, устанавливаются на основе выгоды, поддерживаясь угрозой наказания, а не чувством справедливости, тогда естественного права не существует. А если его нет, значит, справедливость есть «величайшая нелепость, которая сама себе вредит, заботясь о чужих выгодах» [Цицерон, 1994, с. 21]. Скандальный вывод Карнеада гласил: «Не найдется государства, столь неразумного, чтобы оно не предпочло несправедливо повелевать, а не быть в рабстве по справедливости» [там же, с. 28].

Как разрешить антиномию власти и справедливости? Над этим вопросом размышлял и современник скептика Карнеада – греческий историк Полибий (около 200 – около 120 до н. э.), автор многотомной «Всеобщей истории». Его идея прагматической (политической) истории отражала превращение Рима в мировую державу, связывавшую в единое смысловое пространство события Запада и Востока.

Для истории политической мысли Полибий интересен своей концепцией судьбы, в которой нашли отражение популярные в то время стоические мотивы. Греческий историк различает судьбу как капризный случай (др.-греч. тюхе (τύχη), лат. fortuna) и судьбу как рок, удел (др.-греч. мойра (μοιρα), лат. fatum). Позднее это различие сыграло существенную роль в ренессансных политических учениях. У судьбы, по По-либию, много лиц и ролей: она выступает как полновластная правительница мира, устроительница исторической драмы, основа естественной справедливости, синхронизатор исторических событий. Своим пониманием исторической судьбы Полибий близко подходит к идее всемирной истории, но у него история не является направленным в будущее процессом, скорее, это цикл. Цикличность обнаруживает и учение Полибия о государстве. Поступательное развитие форм правления имеет место только от «монархии», при которой господствует физическая сила, до царской власти, уже знающей моральные категории. После этого начинается циклическое движение, в ходе которого по очереди сменяют друг друга три правильные (царская власть, аристократия, демократия) и три неправильные (тирания, олигархия, охлократия) формы правления. Полибий, однако, подчеркивает устойчивость смешанной формы правления в отличие от круговорота простых форм. Смешанное правление греческий историк понимает новаторски, привлекая (помимо аристотелевских случаев Крита, Карфагена и Спарты) материал из истории Рима.

Гораздо раньше Цицерона Полибий акцентирует три начала (монархическое, аристократическое и демократическое) в римском государственном устройстве.

Цицерон Марк Туллий (Cicero Marcus Tullius) (106– 43 до н. э.) – римский оратор, философ и политик. Его блестящие речи в громких судебных процессах принесли ему славу не только оратора, но и политика. Однако эпоха, в которой Цицерон начинал свою политическую карьеру, была в Риме «эпохой перемен» – исторической драмой перехода от республики к империи. Адвокатская практика Цицерона начиналась в эпоху тирании Суллы (138–78 до н. э.), «бессрочного» римского диктатора, организовавшего массовый террор на основе «проскрипций» (списков своих политических врагов и им сочувствующих), а завершилась победой второго триумвирата (Антония, Октавиана и Лепида). Отречение в 79 г. до н. э. Суллы от власти и восстановление досулланской конституции ознаменовалось наступлением «бабьего лета» древнеримской республики – в процедурном плане демократического режима, где выборы высших должностных лиц проходили на альтернативной основе. Социальной базой этой демократии уже не мог быть populus растворившихся в Римском государстве автономных полисов; но и сельские жители того времени связывали свои надежды не с витиями из сената и народных собраний, а с военачальниками римской армии, от которых они могли получить землю в обмен на службу. Поэтому реальной социальной основой поздней Римской республики оставался разве что деклассированный римский плебс, ведущий паразитический образ жизни и готовый за деньги кому угодно сформировать «бригаду для аплодисментов».

Цицерон-политик был частью этой эфемерной демократии. Будучи в 63 г. до н. э. римским консулом, он, потакая желаниям римских люмпенов, выступил против законопроекта о наделении землей безземельных граждан. Но логика «хлеба и зрелищ» настигла его и мертвого: когда по приказу мстительного Антония отрубленные части тела Цицерона (голова и руки, которыми он написал свои «Филиппики»^*) были выставлены в Риме на всеобщее обозрение, «посмотреть на это, – свидетельствует античный историк Аппиан, – стекалось больше народу, чем прежде послушать его» [Ковалев, 1949, с. 399].

Свои основные политические произведения Цицерон написал в годы вынужденного политического бездействия, в период первого триумвирата (Помпей, Красс, Цезарь) и диктатуры Цезаря. К этим сочинениям относится диалог «О государстве» (лат. De re publica) (54–51 до н. э.) в 6 книгах (сохранилась только часть произведения), диалог «О законах» (лат. De Legibus) (51 до н. э.) в 5 книгах (сохранились целиком только первые три), а также диалог «Об обязанностях» (лат. De officiis) (45 до н. э.).

Для эффективного обсуждения политических дел Цицерон считал необходимой не только греческую «теорию» (др.-греч. θεωρία), но и римскую «доблесть» (лат. virtus). Римский философ ценил грубоватый опыт государственных деятелей, «кто своим империем^* и страхом перед карой по закону заставляет всех людей делать то, к чему философы своей речью могут склонить разве только немногих» (О государстве, 1, II, 3)¹⁷.

Теоретическое новаторство Цицерона в понимании государства часто связывают с крылатой фразой, которую он вложил в уста Сципиона, героя своего диалога: «государство есть достояние народа» (res publica est res populi). Английский исследователь М. Скофилд следующим образом характеризует оригинальность этого тезиса. Переведя греческий термин polis как латинское res publica и определив его как res populi, то есть как вещь некоторого populus (народа), Цицерон смог привлечь все вещественно-имущественные коннотации римского права для формулировки простого основного тезиса: если этот populus не полностью владеет и распоряжается своим res (предметом, делом), то нет и республики [Хархордин, 2007]. Причем народ для Цицерона – это «не любое соединение людей, собранных вместе каким бы то ни было образом, а соединение многих людей, связанных между собою согласием в вопросах права (iuris consensu) и общностью интересов (utilitatis communione sociatus)» (О государстве, 1, XXV, 39).

«Общность интересов» (иногда это выражение переводят как «общность пользы») – это лишь телесная часть республики. Но чтобы республика жила, к телу надо добавить душу – «согласие в вопросах права». А чтобы это согласие возникло, государство должно управляться советом (лат. consilium), исходящим «из той причины, которая породила гражданскую общину (лат. civitas)» (О государстве, 1, XXVI, 41). Эту причину Цицерон в духе аристотелевской «Политики» видит во врожденной потребности людей жить вместе, даже при изобилии всего необходимого (О государстве, 1, XXV, 39). Правда, в отличие от греческого классика, Цицерон (в прагматичном римском духе) делает акцент не на счастье совместного досуга, а на пользе справедливых законов. Поэтому не случайно упомянутая «связь» толкуется у него именно как «узы закона» (лат. vinculum iuris).

Изначальная связь, объединяющая людей в государство (civitas – res publica), может быть реализована, по мысли римского философа, в разных формах правления. Вслед за Платоном и Аристотелем Цицерон выделяет три правильных (царская власть, аристократия, или власть оптиматов, демократия) и три неправильных (тирания монарха, олигархия, или клика, тирания народа, или анархия) типа правления. Римский философ отмечает достоинства каждой из трех правильных форм правления, но наибольшего одобрения у него заслуживает строй, образованный путем равномерного смешения трех этих форм. Причем из всех смешанных правлений лучшим Цицерон считает Римскую республику, в которой монархическое начало (власть консулов) уравновешивается аристократическим сенатом и демократической властью народных собраний.

Но даже римский образец смешанного правления не решает вопроса, который ставит скептик Карнеад: как сделать так, чтобы справедливость не исключала благоразумие? Цицерон – и здесь он уже дитя своего времени – видит разрешение проблемы справедливости в упомянутом выше «естественном законе» стоиков. В нем формулируется абсолютное отличие добра и зла, он есть мерило для писаных законов. Поэтому, по мнению Цицерона, пагубные постановления народов так же мало заслуживают названия законов, как и единодушно принятые решения шайки разбойников (О законах, 2, V, 13).

Естественный закон – это для стоиков скорее философский, чем религиозный принцип. Сенека, в какой-то мере предвосхищая учение Аврелия Августина о двух градах, различает государство вселенское, включающее всех людей и богов, и государство локальное, охватывающее только какую-то человеческую группу. Но он еще далек от идеи христианского Бога-личности. Цицерон же, напротив, вплотную подходит к этой идее, когда пишет об «одном общем как бы наставнике и повелителе всех людей – боге, создателе, судье» (О государстве, 3, XXII, 33), который выступает автором упомянутого естественного закона.

Развитие этой идеи, выходя за рамки античной философии, ведет к христианству и первой форме христианской учености – патристике.

2.4. Морально-политические воззрения первых христиан. Латинская патристика

Политическая сила христианства была в новой морали. С одной стороны, эта мораль отличалась от ветхозаветных нравов своим космополитизмом: в ней «нет уже ни иудея, ни язычника» (Гал. 3:28)¹⁸. С другой стороны, мораль христиан была противоположна нравам имперского Рима, основанным, скорее, на культе силы и наслаждений, чем на традиционных римских добродетелях: свободе (libertas), справедливости (iustitia), честности (fides), почтении (pietas) и др. [Кнабе, 1986, c. 20–21]. Первоначальное христианство возносит «животворящий дух веры, действующей любовью», в противоположность мертвой букве ветхозаветной ритуальности и эллинской мудрости.

Далее мораль христиан покоится на различии «внутреннего» (духовного) (Еф. 3:16) и «внешнего» (плотского) человека. Подлинная жизнь христианина – это жизнь «внутреннего человека», который «сораспялся Христу», а потому стал «новой тварью»: «уже не я живу, но живет во мне Христос» (Гал. 2:21). Христианин может быть по-настоящему свободен только как «внутренний человек» («где Дух Господень, там свобода» (2 Кор. 3:17)). Отсюда вытекает бессмысленность любого сопротивления рабству по закону: «Рабы, повинуйтесь господам своим по плоти со страхом и трепетом, в простоте сердца вашего, как Христу, не с видимою только услужливостью, как человекоугодники, но как рабы Христовы» (Еф. 6:5–6).

Политические установки первых христиан зависели от их положения в Римской империи. Первые христиане (I–II в. н. э.), гонимые римскими властями, воспринимали Римское государство как «Вавилон великий, мать блудницам и мерзостям земным» (Откр. 17:5). Ожидалось, что возмездие свыше уже не за горами, поэтому первые христиане не видели особого смысла в устойчивой церковной организации.

Но по мере того, как ожидания скорого пришествия Спасителя не оправдывались, а на сторону христианства переходило все больше представителей господствующего класса римского общества, «апостольская» церковь становится «епископальной»: место эгалитарно-демократического духа странствующих проповедников занимала церковная иерархия, монополизирующая право на толкование священного писания («вне церкви нет спасения»). Некогда единая община верующих раскалывается на клир и мирян, причем клир превращается в крупного собственника с политическими амбициями. Одновременно меняется положение христиан в римском обществе: из гонимой, или «страннической» церкви (Ессlesia peregrine) они превращаются в церковь «торжествующую» (Ecclesia triumpans).

Христианство начинает идеологически доминировать уже в лоне Римского государства. Параллельно с этим продвигалось признание христианской церкви имперской властью: в 313 г. император Константин (277–337 н. э.) издал Миланский эдикт, даровавший империи свободу вероисповедания и вернувший христианам все гражданские и религиозные права, а в 380 г. христианство становится государственной религией Рима («Эдикт о кафолической вере»). Идеологическому влиянию христианства способствовала и его внутренняя консолидация, выразившаяся в догматизации учения («Никейский символ веры»^*) и становлении церковной иерархии. Причем христианство довольно быстро распространялось по всей территории империи. В западной ее части в период IV–VI вв. были христианизированы франки, вестготы, лангобарды, образовавшие свои варварские государства. И хотя христианство было альтернативой античному духу, выросло оно на культурной почве римской государственности, став формой сохранения и развития европейской цивилизации. Об этом, помимо прочего, свидетельствует сложный философско-идеологический синтез, образовавшийся в позднем античном обществе.

С одной стороны, это общество еще рождало высокие образцы собственно античной духовной культуры, к примеру, мощные философские школы стоиков, гностиков^*, неоплатоников^*. С другой же стороны, греческая ученость вступала в активное взаимодействие с быстро развивавшейся христианской философией. Это был период драматичных мировоззренческих решений, когда многие представители интеллектуальной элиты римского общества делали выбор в пользу христианства, сводя счеты со своим «языческим» образованием. «Исповедь» Аврелия Августина – одно из самых ярких свидетельств такого рода, как и судьба императора Константина, перед смертью обращенного в христианского «раба Божьего», но обожествленного по языческим традициям Рима.

Политическая культура Античности упраздняла себя постепенно: рядом с опустевшими театрами, этими ристалищами дерзкой политической мысли, возводились христианские храмы, где учили кротости и послушанию: «Всех почитайте, братство любите, Бога бойтесь, царя чтите» (1 Петр. 2:17). На смену античной соревновательности тел и умов приходили христианские подвиги укрощения плоти и вольного духа. Последние Олимпийские игры Античности состоялись в 395 г., а в 529 г. император Юстиниан закрывает афинскую Академию, просуществовавшую девять веков после ее основания великим Платоном.

На Западе Ромул Августул в 476 г. символически замыкает исторический цикл Древнего Рима, открытого легендарным Ромулом. И хотя на Востоке «ромейская» традиция продолжалась Византией, изнутри она уже покоилась на «подросшей» под нее христианской картине мира.

Историки отмечают «тот курьезный факт, что философия Средневековья не только начинается в Античном мире, но имеет в нем и свою классику – патристику» [Майоров, 1979, с. 9]. Патристикой (от лат. pater – отец) называют христианские учения «отцов церкви» периода II–VI вв., в которых осуществляется критическая переработка античного духовного наследия на доктринальной основе христианства.

В патристике выделяют отцов церкви, писавших по-гречески, и латинских авторов. О политических идеях в рамках греческой патристики подробнее будет сказано в разделе, посвященном политической мысли Византии. В целом же следует заметить, что «отцы церкви» решали двуединую задачу апологии и систематизации христианского учения. Соответственно, представителей патристики разделяют на «апологетов» и «систематиков».

На Востоке апологетика Марциана Аристида (вторая половина I – первая половина II в.) и Квадрата (Кодрата) (вторая половина I – первая половина II в.), Юстина (100–167) и Татиана (вторая половина II в.), Афинагора (вторая половина II в.) и Теофила (вторая половина II в.), Иринея (около 130 – около 202) и Ипполита (конец II – начало III в.) способствовала возникновению теологических спекуляций в Александрийской школе катехетов (Афанасий (около 295 – 373), Климент (около 150–215), Ориген (около 185 – 254)), а также в Каппадокийской школе (Василий Кесарийский (около 330 – 379), Григорий Назианзин (329–389), Григорий Нисский (около 335 – около 394)). В западной патристике первые латиноязычные апологеты в лице Минуция Феликса (между II и III вв.), Лактанция (около 250 – после 330) и Квинта Тертуллиана (около 160 – около 230) предшествовали теологическим построениям Амвросия Медиоланского (около 340–397), Иеронима Стридонского (342–419/420) и Аврелия Августина (354–430).

Апологеты защищали христианство на интеллектуальном поприще, доказывая его превосходство над языческой (античной) ученостью. При этом восточная христианская апологетика, в отличие от прагматически ориентированной западной патристики, была настроена к греческой философии в целом более благосклонно.

В частности, Юстин Философ (Ιουστίνος ὁ Φιλόσοφος) (100– 167) в первой из двух своих «Апологий», адресованных императору Антонию, повторяет главный тезис платоновского диалога о власти философов как условии благоденствующего государства. Правда, способность к философствованию Юстин распространяет не только на отдельных правителей, но и на целые народы. В этом выражается демократизм первоначального христианства как идеологии социальных низов.

Данный сюжет получил развитие у Татиана (Tatianus) (вторая половина II в.), ученика Юстина. В своей «Речи, обращенной к грекам» Татиан противопоставляет античной мудрости христианское откровение, сближая его с романтизированной простотой «мудрости варваров». С этих позиций он критикует Аристотеля, который в своих этических трактатах отказывал простому люду (ремесленникам и земледельцам) в праве на счастье, а в «Политике» – в гражданских правах. Э. Жильсон усматривает в сочинениях Татиана идею политического освобождения посредством теократии^* [Gilson, 1954, p. 15].

В отличие от грекоязычной апологетики, стиль латиноязычных апологетов был скорее практического, чем спекулятивного склада. В своем диалоге «Октавий», написанном под влиянием Цицерона, один из первых латинских апологетов Муниций Феликс обращается к политически острой теме государственной «измены» христианства в отношении Римской империи. С таким обвинением выступает герой диалога Цецилий, утверждая, что с опорой на языческую религию Рим покорил весь мир, тогда как христианство непатриотично: изменяя общественным богам, оно изменяет своему государству. На это Муниций и его единомышленник Октавий замечают, что для одних подданных Римской империи победы ее оружия значили свободу и богатство, для других – рабство и нищету. И для этих последних империя была не родиной, а вражеской территорией.

Но еще больше, чем Феликс, бескомпромиссен к античной культуре Квинт Тертуллиан (лат. Quintus Septimius Florens Tertullianus) (около 160 – около 230). В ней он видит лишь извращение всех естественных наклонностей человека: запутывающую философию, развращающую мораль, оскорбляющую религию. Средневековая традиция приписала Тертуллиану изречение, ставшее его «визитной карточкой»: «Верую, потому что абсурдно» (Credo quia absurdum est). Действительно, такая мысль (хотя выраженная несколько иными словами) присутствует в трактате Тертуллиана «О плоти Христа»¹⁹. Для латинского апологета истины божественного откровения кажутся нелепыми, поскольку превосходят возможности человеческого разумения. Подобно Татиану, Тертуллиан противопоставляет «лукавой» философии греков «неиспорченную» науками душу простонародья, изначально содержащую в себе кладезь истинно христианской веры.

Отказывая философскому и вообще человеческому разуму в постижении истин Евангелия, Тертуллиан тем больше возвышает авторитет церкви, получающей монополию на истины откровения. Эти истины соборны, т. е. собраны воедино из мнений всех апостолических церквей. Отсюда рождался догмат о главенстве и непогрешимости римского папы как престолонаследника первого апостола Петра. И хотя сам Тертуллиан в конце жизни раскаялся в своей фетишизации церковной бюрократии, обратившись к монтанизму^*, его идеи вдохновляли не одно поколение иерархов римско-католической церкви.

Тертуллиан разделяет человеческое общество на «лагерь дьявола» (castra diabolic) и «лагерь бога» (castra dei).

«Лагерь бога» – это церковная община христиан, управляемая небесными (духовными) ценностями. «Лагерь дьявола» – это языческая империя, лишенная истинного Бога, почитающая только плотские (ничтожные) ценности. Дьявольский лагерь Тертуллиан называет термином «saeculum» (отсюда современный термин «секулярный»), в котором выразились смыслы суетности преходящей человеческой жизни, грешной «похоти господствования» (выражение А. Августина).

Тертуллиан унижал человека до плотского ничтожества, чтобы возвысить Бога до абсолютного совершенства. Тем самым он отчасти предвосхищает тезис Аврелия Августина: «Когда человек живет по человеку, а не по Богу, он подобен дьяволу» (14, IV)²⁰. В этом заключалось существенное отличие латинской патристики от христианского гуманизма греко-язычных апологетов, в особенности от византийских систематиков вроде Григория Нисского.

Августин Блаженный Аврелий (лат. Aurelius Augustinus Hipponensis) (354–430) является главным представителем того периода патристики, который отмечен возникновением первых теологических систем. Это отвечало изменившемуся статусу христианской церкви в Римской империи, ее превращению в государственную религию. Как остроумно заметил Г. Г. Майоров, отцы церкви «торжествующей», как правило, видели в мире больше гармонии и порядка, чем отцы церкви «гонимой» [Майоров, 1979, с. 30].

Отмеченный выше прагматический уклон всей латинской патристики нашел яркое выражение в августиновском сочинении «О граде Божием» (De civitate Dei). Поводом к написанию этого трактата стало разграбление Рима вестготами в 410 г. – событие, в котором приверженцы старого порядка обвиняли и «непатриотичных» христиан. В ответ Августин защищает свою церковь, подвергая анализу подлинные причины слабости империи.

Прежде всего, Августин отвергает тезис о том, что причиной расцвета Рима стало покровительство римских богов. Ссылаясь на могущество Ассирийского царства, которое сделалось великим и без римского пантеона, Августин видит истинную причину величия Рима в Божественном провидении, которое позволяло мужественным римлянам выигрывать справедливые войны. Что же касается языческих культов, то их Августин считает либо выдумкой людей, за которой стоит властный политический интерес, либо происками реально существующих демонов.

Центральным в социальной философии Августина является учение о двух способах жизни: «по Богу» и «по человеку». Жить «по человеку» значит не столько «жить по плоти», сколько проявлять злую волю, гордыню, уклониться от Бога как первоначала. В этом проявляется родство «жизни по человеку» с дьяволом. «Жить по Богу» значит проявлять добрую (благую) волю. Ее Августин – в евангельском духе – определяет как способность «любить Бога, и не по человеку, а по Богу любить ближнего, как самого себя» (14, VII). Именно двумя родами любви созданы, по Августину, два града: «небесный (civitas coelistis) – любовью к Богу, дошедшей до презрения к себе», и «земной (civitas terristis) – любовью к себе, дошедшей до презрения к Богу» (14, XXVIII). Первый живет надеждой на Бога, второй – действительностью своего века. Первому граду предназначено вечно царствовать с Богом, а другому – подвергнуться вечному наказанию с дьяволом.

У Августина – в отличие от циклических жизнеописаний греческих историков – ясно выражена идея исторической прямой, пролегающей через две точки в жизни рода человеческого: грехопадение и Страшный суд. И пока длится человеческая история, два «града» сосуществуют друг с другом. Церковь Христова «проводит как бы плененную жизнь своего странствования в областях земного града» (19, XVII), но при этом она должна без колебания повиноваться законам земного града, дабы сохранять между двумя градами согласие.

Во взаимоотношениях с государством (как земным градом) церковь (как небесный град в земном странствии) должна придерживаться как минимум двух принципов: 1) пользоваться, но не наслаждаться; 2) сосуществовать, но не сливаться. Общую стратегию церкви Августин описывает так: «Итак, этот небесный град, пока он находится в земном странствовании, призывает граждан из всех народов и набирает странствующее общество во всех языках, не придавая значения тому, что есть различного в нравах, законах и учреждениях, которыми мир земной устанавливается или поддерживается; ничего из последнего не отменяя и не разрушая, а, напротив, сохраняя и соблюдая все, что хотя у разных народов и различно, но направляется к одной и той же цели земного мира, если только не препятствует религии, которая учит почитанию единого высочайшего и истинного Бога» (19, XVII).

Как бы полемизируя с Тертуллианом, Августин замечает, что человек, живущий по Богу, «не должен ради порока ненавидеть человека… но должен он порок ненавидеть, а человека – любить» (14, VI). Государство Августин считал естественным для человеческой истории институтом, видел в нем полезное средство поддержания земного порядка, хотя и в большей мере, чем Фома Аквинский, подчеркивал его репрессивный и преходящий характер.

Августин оговаривается, что под выражением «два града» он подразумевает не какие-то реальные города или городские союзы, но символико-мистическое обозначение двух «родов», или сообществ людей: живущих по человеку и живущих по Богу. Напротив, эмпирически реальными являются для него следующие виды земных сообществ, образующие разные степени человеческого общения: 1) семья (familia); 2) град (полис) (civitas); 3) государство (regnum) (как союз городов-государств во главе с повелевающим полисом или как империя (imperium)). В силу греховности человека все три названных вида сообществ неизбежно рождают господство человека над человеком. Но «во всяком случае лучше быть рабом у человека, чем у похоти» (19, XV).

Рассматривая семью как «начало или частичку града», Августин различает два типа управления, один из которых проистекает из «гордого начальственного положения», а второй – из «сострадающей предусмотрительности» (на основе любви и обязанности заботиться) (19, XIV). Основой мира в семье и граде является именно второй тип власти-управления.

Политически важным в августиновской типологии земных сообществ является различие между полисом и империей. Величие и обширность империй морально обесцениваются в глазах христианского теолога несчастьем населяющих их людей, отчужденных друг от друга языками, раздорами, войнами. Идеалом всех земных форм человеческого общения является мир. Но этот идеал недостижим, поскольку реальное человеческое общение не знает истинной справедливости. А «при отсутствии справедливости, что такое государства, как не большие разбойничьи шайки?» (4, IV).

В связи с категорией справедливости Августин заявляет, что Римской республики в цицероновском смысле никогда не существовало, потому что в ней не было «множества людей, объединенных согласием в праве и общей пользой» (19, XXI). Ведь права, говорил Цицерон, не может быть без истинной справедливости. А таковую, по убеждению Августина, может дать только вера в истинного Бога. Чтобы признать за Римской республикой право на существование, Августин определяет народ иначе – как «собрание разумной толпы, объединенной некоторой общностью вещей, которые она любит» (19, XXIV). Если у Цицерона основой «согласия в праве» (iuris consensus) как определяющего признака республики выступают «узы закона» (vinculum iuris), то у Августина такой связкой и одновременно отличительным признаком града Божьего выступает христианская любовь (amor, caritas, dilectio). Эта любовь есть благая воля, правилом которой выступает «любить Бога, и не по человеку, а по Богу любить ближнего, как самого себя» (14, VII).

Как и для апостола Павла, принцип христианской любви стоит для Августина выше знания и веры. Из «правильной» любви к миру рождается вера, способная его познать. Если Тертуллиан говорит: «это достойно веры, так как нелепо», то Августин Блаженный утверждает: «верую, чтобы понимать» (credo ut intelligam). Другими словами, Августин считал возможным оправдание веры разумом, не видел между ними принципиального противоречия, указывая тем самым путь в сторону схоластической традиции, достигшей своей вершины у Фомы Аквинского.

Контрольные вопросы задания

1. В чем состоит значение реформ Солона для установления демократического порядка в древних Афинах?

2. Каким образом софисты выразили дух древнегреческой полисной демократии?

3. Каковы принципы классификации форм государственного правления в диалогах Платона?

4. На каких философских принципах построено платоновское учение об идеальном государстве?

5. Каковы концептуальные основы аристотелевского тезиса о человеке как «политическом (полисном) существе»?

6. Каковы, по Аристотелю, условия устойчивой демократии? Почему «государство средних» – наилучшее?

7. Как, согласно Аристотелю, различаются демократия и олигархия по критериям качества, количества и сущности?

8. Что объединяет политические учения стоиков, эпикурейцев и скептиков?

9. Как бы вы охарактеризовали теоретическое новаторство Цицерона в понимании государства?

10. Сформулируйте в нескольких тезисах суть учения Аврелия Августина о граде земном и небесном.

Темы эссе и рефератов

1. Основные институты афинской демократии и древнеримской республики: сравнительный анализ.

2. Платон о специфике «политического попечения».

3. «Законы» Платона: основные принципы правильного законодательства.

4. Аристотель о политической роли воспитания, обучения и досуга граждан.

5. Аристотель об общих причинах, поводах, методах и формах государственных переворотов.

6. Жизнь ради республики: Цицерон как мыслитель и политик.

7. Мессианско-эсхатологические черты христианского идеала свободы.

8. Критика Августином античной (языческой) духовности.

Литература

1. Августин Блаженный. О граде Божием. Минск: Харвест; М.: АСТ, 2000.

2. Антология мировой философии: в 4 т. М.: Мысль, 1969. Т. 1, ч. 1.

3. Аристотель. Никомахова этика. Политика // Сочинения: в 4. М.: Мысль, 1983. Т. 4.

4. Васильев Л. С. История Востока: в 2 т. М.: Высшая школа, 2001. Т. 1.

5. Вулих Н. В. Феномен Рима в интерпретации В. Пешля // Вестник Древней Истории. 1996. № 4.

6. История Древнего Рима / под ред. В. И. Кузищина. М.: Высшая школа, 2000.

7. Кнабе Г. С. Древний Рим – история и повседневность. М.: Искусство, 1986.

8. Ковалев С. И. Марк Туллий Цицерон // Письма Марка Туллия Цицерона к Аттику, близким, брату Квинту, М. Бруту. Т. 1. Годы 68–51. Л.: Изд-во АН СССР, 1949.

9. Котляревский С. А. Марк Аврелий // Римские стоики: Сенека, Эпиктет, Марк Аврелий. М.: Республика, 1995.

10. Майоров Г. Г. Формирование средневековой философии. Латинская патристика. М.: Мысль, 1979.

11. Марк Аврелий Антонин. Размышления. Л.: Наука, 1985.

12. Цицерон. Диалоги. М.: Ладомир: Наука, 1994.

13. Материалисты Древней Греции. М.: Госполитиздат, 1955.

14. Платон. Государство // Филеб, Государство, Тимей, Критий. М.: Мысль, 1999. С. 79–420.

15. Платон. Законы. М.: Мысль, 1994.

16. Полибий. Всеобщая история. М.: Олма-Пресс Инвест, 2004.

17. Сенека. О благодеяниях // Римские стоики: Сенека, Эпиктет, Марк Аврелий. М.: Республика, 1995.

18. Хархордин О. Была ли res publica вещью? // Неприкосновенный запас. 2007. № 5 (55). URL: http://magazines.russ. ru/nz/2007/55/ha10.html.

19. Gilson E. History of Christian Philosophy in the Middle Ages. N. Y.: Random House, 1954.

20. Tertullian: De Carne Christi [Tertullian’s Treatise on the Incarnation] / Еd. & trans. by E. Evans. London: SPCK, 1956.