Kitobni o'qish: «Идея системности в современной психологии»

Name: Идея системности в современной психологии
Author: Mualliflar jamoasi
ISBN: 5-9270-0057-6

Mualliflar jamoasi

Shrift:

Введение

Книга, предлагаемая вашему вниманию, посвящена анализу различных аспектов психики и поведения человека с точки зрения их целостности, единства. Речь идет об идее системности и формах ее реализации в психологической науке. Возникнув в глубокой древности и пройдя многовековой путь, она получила мощный импульс в XX столетии в связи с выдающимися достижениями естествознания и техники и решением глобальных проблем человечества.

Суть идеи заключается в том, что вещи или явления рассматриваются как единое целое, обладающее свойствами, не сводимыми к свойствам своих частей. Собственное бытие системы описывается в терминах элементов, связей, структуры, функции, организации, управления, развития и др. Она имеет определенные границы, противопоставлена окружающей среде, может быть закрытой или открытой, механической или органической.

Системность играет роль объяснительного принципа научного познания, ориентируя исследовательскую практику в наиболее оптимальном направлении. Согласно данному принципу знание должно быть выстроено по внутренней логике предмета, а его различные фрагменты – синтезированы в целостную картину. Это весьма желательно, но не всегда возможно. Так, представления о душе фиксируют ни из чего не выводимое целое, ассоцианизм, напротив, абсолютизирует простейшие элементы психики (ощущения, чувствования). Не снимают проблему ни эклектическая позиция исследователя, допускающая внешнее соединение разномерных реальностей, ни редукционизм – сведение целого к частям или более простым явлениям. Принцип системности предполагает специальную работу по построению предметного содержания науки адекватными методологическими средствами.

Образы системности в психологии многочисленны. Это и гомеостазис (У. Кеннон), и рефлекторное кольцо (И. М. Сеченов, Н. А. Бернштейн), и гештальт (В. Келер, К. Коффка), и высшие психические функции (Л. С. Выготский), и деятельность (А. Н. Леонтьев). Возникая в разных областях науки, они несут общее содержание и, вместе с тем, дополняют и в чем-то модифицируют друг друга. Сложилась потребность в синтезах более высокого порядка, которые бы объединяли разные грани и различные измерения психики и поведения. Ответом на нее и стал системный подход, который в 60–70-х годах оформился в самостоятельное методологическое течение. Правда, и оно оказалось неоднородным. Широкое распространение в биологических науках и психологии получила общая теория систем (Л. Берталанфи), ориентированная на поиски универсальных закономерностей строения и функционирования сложно организованных объектов. В версии системного подхода, предложенной Б. Ф. Ломовым, подчеркивалась специфичность и многообразие целостных образований психики, их зависимость от сферы бытия человека, уровня его организации и развития. По существу это была одна из форм диалектики, идеи которой вводились в предметное поле психологии классиками отечественной науки Б. Г. Ананьевым, Л. С. Выготским, А. Н. Леонтьевым, Б. М. Тепловым и особенно С. Л. Рубинштейном. Характерной чертой ломовской версии стала открытость новому знанию, другим научным школам и течениям.

Анализ показывает, что за прошедшие десятилетия предпосылки системного подхода в психологии не только не исчезли, но и упрочились. Остро стоит вопрос о природе психического как многокачественного, сложно организованного, развивающегося целого. Не решена проблема синтеза разнородного знания о психических явлениях. Противоречиво протекает «врастание» психологической науки в различные сферы практики. Исследователей все чаще интересует взаимодействие различных по природе явлений, множественность форм их протекания, структура и уровни психической организации. Ставится вопрос о логике взаимопереходов и взаимовключений психических реальностей, а также конкретных объединениях психологического знания, полученного в разных исследовательских парадигмах. Обращение к принципу системности отвечает как текущему состоянию психологии, так и тенденциям ее развития.

Особенность сегодняшнего дня состоит в том, что приоритетными становятся исследования не столько организации и функционирования целостных образований, сколько их порождения и развития. Развертывается генетическое направление системного подхода.

Другая особенность заключается в акцентуации оснований интегративности и целостности психических явлений, которая связана с разработкой понятия субъекта. Очевидно, что любой психический акт совершается не сам по себе, а отнесен к субъекту жизни и включен в контекст его развития. Субъект выполняет роль стержня, или интегрирующего звена, объединяющего различные формы и проявления психики. Человек как субъект способен распоряжаться собственными ресурсами и, благодаря этому, строить отношения с миром. Активность, самодетерминация, саморегуляция, саморазвитие и самосовершенствование – ключевые характеристики субъекта жизни, которые сегодня подвергаются интенсивному исследованию. В этой связи открывается пласт важных экзистенциальных проблем психологии – смысла жизни, отношения к высшим ценностям, самореализации человека и т. п.

Наконец, благодаря успехам экологической психологии, из тени выводится объект жизнедеятельности, т. е. совокупность реальных обстоятельств жизни человека, полагающая наряду с элементами и отношениями среды самого индивида. Речь идет о ситуации (мире) – подвижной системе детерминант активности субъекта и одновременно результате этой активности. Субъект и объект оказываются полярностями одного и того же фрагмента бытия – события жизни, включающего психические явления в единстве с условиями их существования и развития. Усиливается онтологической план исследований, позволяющий наиболее полно выразить многокачественность, целостность и развитие психики. Изучение законов движения подобных образований – их зарождения, формирования, взаимопереходов и взаимовлияний, уровней организации, координации и транформации – представляется одной из центральных задач психологической науки.

Хотя принцип системности наиболее подробно обсуждается в первом разделе книги, он пронизывает все последующие главы, обусловливает постановку исследовательских задач, организацию эмпирических процедур и интерпретацию описываемых данных. Общность, на первый взгляд, разнородных исследований обеспечивается особенностями применяемого подхода. Во-первых, изучаются преимущественно развивающиеся целостности (палеогенез, социогенез, профессиогенез, функциональный генез тех или иных психологических образований и функций). Во-вторых, явления рассматриваются как полисистемные, представляющие собой «узлы» разнообразных качеств и свойств (этим объясняется, в частности, интерес к анализу ситуаций, жизненного, технического или экологического контекстов событий). В-третьих, изучаемые системы полагаются как субъектоцентрические, что с самого начала открывает «выход» на проблематику личности и ее взаимоотношений с миром. В-четвертых, особое внимание в выполненных работах уделяется формам системной детерминации психических явлений.

Монография включает шесть разделов.

В разделе I – «Теория и методология системных исследований психики» рассматриваются общие проблемы системного познания психики и поведения. Обсуждаются тенденции развития системного подхода в психологии, взаимосвязь его версий и форм, способы реконструкции психологического знания и моделирования целостных образований психики.

Раздел II – «Организация и развитие живых систем» посвящен исследованию природных оснований психических явлений. Демонстрируются пути реализации системной методологии в общей и дифференциальной психофизиологии, а также в зарождающейся палеопсихологии.

Предметом исследования раздела III – «Структура и динамика познавательной сферы человека» является способ и условия приобретения субъектом новых знаний. С системных позиций анализируется восприятие, практическое мышление и интеллект.

В разделе IV – «Личность в системе социальных отношений» прослеживаются закономерности организации и детерминации целостных образований личности. Показано своеобразие исследований способностей человека, его социальных представлений и межличностного общения.

Раздел V – «Психологические аспекты профессиональной деятельности» знакомит с исследованиями психологических предпосылок, генезиса и механизмов деятельности человека. На материале различных видов труда проводится системный анализ профессиональной пригодности человека, его становления как специалиста и регуляции деятельности.

Завершающий раздел VI – «Экологическая парадигма в психологии» посвящен проблеме взаимоотношений человека с окружающей средой. В русле системного подхода обсуждаются категориальный строй экологической психологии, принципы конструирования и изучения искусственно «расширенной среды», особенности репрезентаций пространственно-предметной среды.

Несмотря на широту охвата, материалы, представленные в монографии, касаются лишь части проблем, вытекающих из идеи системности. Многие их них остались за рамками исследований и требуют специальной разработки и отдельных публикаций.

Представленная книга является наиболее крупным отечественным изданием по заявленной теме. В ее подготовке приняли участие ведущие специалисты в соответствующих областях психологического знания: К. А. Абульханова (глава 12), Ю. И. Александров и А. К. Крылов (глава 5), Т. Ф. Базылевич (глава 6), В. А. Барабанщиков (предисловие, глава 1 и 8), В. А. Бодров (глава 14), Д. Н. Завалишина (глава 10), А. В. Карпов (глава 11), В. А. Кольцова (глава 3), С. Лалу и В. Н. Носуленко (глава 18), Т. М. Марютина и Ю. Г. Панюкова (глава 19), А. А. Митькин (глава 2), В. Н. Носуленко и Е. С. Самойленко (глава 13), А. А. Обознов (глава 16), В. И. Панов (глава 17), Ю. П. Поваренков (глава 15), Т. Н. Савченко (глава 4), Д. В. Ушаков (глава 9), А. Н. Харитонов (глава 7).

Авторы благодарят издательство Института психологии РАН заоткрытость к сотрудничеству, доброжелательность и высокий профессионализм.

Раздел первый
Теория и методология системных исследований психики

Глава 1
Принцип системности в современной психологии: основания, проблемы, тенденции развития¹

Говоря о системном подходе к исследованию действительности, подразумевают особую позицию исследователя и арсенал средств, фиксирующих изучаемый предмет как многокачественный, целостный и изменяющийся. Динамическое единство различного, т. е. система, анализируется в терминах элементов и структуры, части и целого, организации и координации, развития, иерархии и гетерархии, измерений и уровней, выражающих современный строй любой позитивной науки. Специфика системного познания состоит в возможности описания и объяснения интегральных образований действительности (целостностей). Этим определяется эвристический потенциал данного подхода и границы его применения. Согласно принципу системности изучаемые явления рассматриваются с точки зрения целого и обладают свойствами, которые невозможно вывести из его фрагментов или частей. На передний план выдвигается логика целостности, синтеза, взаимопереходов и взаимовключений.

Основания системных исследований психики

История психологической науки во многом выступает как история поиска альтернатив атомистической, по существу, асистемной точки зрения на природу психики и поведения. Наиболее последовательно она реализовывалась эмпирической психологией сознания и классическим бихевиоризмом, которые постулировали существование исходных элементов (ощущений, реакций), объединяемых внешними связями (ассоциациями), а также обусловленность психики и поведения жесткими каузальными зависимостями. Следствием такого подхода стало распространение редукционизма (физиологического, логического, социологического, кибернетического, информационного), опасность утери специфики предмета психологии и кризис методологических основ психологической науки. Собственно преодоление этого кризиса и связано с освоением (большей частью неосознанно) системного взгляда на предмет психологического познания. Начиная с гештальтпсихологии, критерии научности все больше ассоциируются не столько с аналитическим, сколько с синтетическим, целостным подходом, вписывающим психическое в систему жизненных связей и отношений человека, с одной стороны, и подчеркивающим самостоятельность целого относительно образующих его компонентов – с другой. Существенные шаги в раскрытии системной природы психики в отечественной науке сделаны Б. Г. Ананьевым, В. М. Бехтеревым, Л. С. Выготским, А. Р. Лурия, В. Ф. Мерлиным, С. Л. Рубинштейном, Б. М. Тепловым, А. А. Ухтомским и др. Системный анализ поведения и деятельности устойчиво связан с именами П. К. Анохина, А. Н. Леонтьева, Н. А. Бернштейна и др. В этом же методологическом ключе работал и Б. Ф. Ломов, рассматривавший системность в качестве основного регулятива психологического познания.

Актуальность системных исследований в психологии обусловлена рядом обстоятельств.

Онтологический план. Прежде всего это представление о системной природе психических явлений, которое выступает в качестве не столько исходного постулата (как это было, например, в гештальтпсихологии), сколько определенного итога развития знания о психике (Ломов, 1984). Включаясь во всеобщую взаимосвязь событий материального мира психические явления выражают уникальное единство разнообразных свойств живых существ. В совокупности они образуют «функциональный организм», позволяющий животным (человеку) гибко ориентироваться, коммуницировать и действовать в перманентно меняющейся среде (мире). В разных отношениях психическое открывается и как отражение действительности, и как отношение к ней, и как функция мозга, и как регулятор поведения, деятельности и общения, как природное и социальное, как сознательное и бессознательное. Возникая как феномен жизни, оно достигает высот творчества, самосознания и духовности. Психика объективно выступает в виде многомерного, иерархически организованного, развивающегося целого, или органической системы, функциональные компоненты которой имеют общий корень и онтологически неразделимы.

С этой точки зрения системные исследования выражают форму познания психического, адекватную его природе, а главная задача психологической науки формулируется как выявление принципов и закономерностей возникновения, функционирования и развития систем: а) психики в целом, б) ее компонентов и субкомпонентов, в) образований, включающих психику в качестве своей непосредственной предпосылки или внутреннего условия (поведения, деятельности, общения, игры и т. п.).

Отсюда начинается шлейф острых вопросов, имеющих для психологии принципиальное значение. О каких системах идет речь в психологии? Как представить психическое (образование, состояние, процесс) в качестве системы? В какой форме выступают здесь компоненты, структура и системообразующие факторы? Какими свойствами обладают подобные системы? Очевидно, что вне специальных исследований эти и аналогичные им вопросы либо «повисают в воздухе», либо получают абстрактно-всеобщее решение, мало что добавляющее к пониманию изучаемой реальности.

В данном контексте фраза, высказанная Л. С. Выготским свыше 70-и лет назад, звучит пророчески: «Системы и их судьба – в этих двух словах для нас должны заключаться альфа и омега нашей ближайшей работы» (Выготский, 1996, с. 357).

Гносеологический план. Современная психология занимает одно из центральных мест в совокупном научном познании. Без ее всестороннего развития невозможно установить необходимые связи между биологией и историей, медициной и экономикой, педагогикой и техникой, этнографией и политикой. Важнейшая функция и историческая роль психологии состоит в том, чтобы служить интегратором научных дисциплин, изучающих человека (Ананьев, 1980; Piaget, 1970; 1972). В отличие от философии психология синтезирует данные о человеке на конкретно-научном, т. е. операциональном уровне, допускающем их верификацию и прямое практическое использование.

Широкий фронт взаимосвязей психологии с фундаментальными науками и научно-практическими комплексами является важным фактором и ее собственного движения. На пересечении различных дисциплин аккумулируются значительные резервы развития психологической науки, которые рано или поздно оформляются в ее специальные области. Таким путем возникли, например, психофизиология, социальная психология, психология труда, инженерная психология. Каждая из смежных областей знания привносит в психологию свои нормы, идеалы, строй понятий, методы исследования, которые далеко не всегда могут быть гармонизированы, а иногда принимают вид антиномий. В частности, естественнонаучный и гуманитарный подходы в психологии предлагают альтернативные основания выбора проблем и образцов их решения. Поэтому вопрос о путях развертывания психологии в системе научного знания, в том числе о механизмах его интеграции, представляется весьма актуальным.

Другой, не менее важной, причиной обращения к принципу системности являются высокие темпы дифференциации психологического знания и связанная с этим методологическая и теоретическая разобщенность исследований. Именно эта тенденция порождает проблему когерентности психологии, т. е. возможности ее существования как единой науки, и оказывается благодатной почвой для редукционизма и эклектики (Giorgi, 1992; Koch, 1992). Чрезвычайное разнообразие подходов к исследованию психического (им соответствует многообразие принципов, понятий, методов исследования, эмпирических данных) обостряет проблему предмета психологии и ее метода.

Первостепенное значение в данной ситуации приобретает вопрос о способах объединения разнородного психологического знания и синтезах более высокого порядка. Так, одно и то же психическое явление, например, восприятие в рамках экологического подхода описывается и изучается как функция проксимальной стимуляции; в рамках информационного – как прием, хранение, переработка и использование информации; в рамках деятельностного подхода – как построение субъектом предметного образа действительности и т. п. При этом каждое из направлений претендует на целостное и систематическое изображение своего предмета. Но какова же психологическая сущность восприятия в целом? Как получить (в понятиях) более или менее «объемную» картину перцептивного процесса? На какой основе и как объединять существующие подходы?

Решение этих вопросов непосредственно связано с разработкой проблемы организации психологического знания и представления его как многомерной, многоуровневой развивающейся системы. На сегодняшний день ее архитектоника и способы движения отрефлексированы слабо.

Методологический план. Нельзя не учитывать и необходимость спецификации самого системного подхода в психологии: его функций, строения, видов, форм реализации, логики развития. Без такой работы понять широкий спектр отношений психологов к системному подходу и всерьез обсуждать его перспективы вряд ли возможно.

Принцип системности принимает в психологии различные формы. В зависимости от познавательных задач дифференцируются: системно-структурное, структурно-уровневое, системно-функциональное, системно-генетическое и другие направления исследования. К системным концепциям могут быть отнесены, например, интерактивная теория личности (Magnusson, Torestad, 1990; 1993), информационная модель познавательных процессов (Neisser, 1967), психологическая теория деятельности (А. Н. Леонтьев, 1975) и некоторые другие теоретические конструкты. По-разному реализуются постулаты системного подхода в прикладной психологии и смежных с психологией дисциплинах (в эргономике, психиатрии, нейрофизиологии и пр.).

Иначе говоря, сам системный подход оказывается многомерным, многоплановым, развивающимся и нуждается в соответствующей проработке. Важным представляется изучение эволюции системных идей в психологии – отечественной и зарубежной; выявление предпосылок, стадий и тенденций развития системного подхода; определение его границ; соотнесение принципа системности с другими регулятивами психологического познания. Остается неясным место системного подхода в ряду других методологических ориентаций в психологии, а также его соотношение с конкретно-научными подходами: когнитивным, деятельностным, интеракциональным, гуманистическим, экологическим и др. Требует более глубокого анализа его взаимосвязь с системным движением в науке в целом, а также с родственными течениями: структурно-функциональным анализом и, особенно, со структурализмом.

Как известно, оба последних течения носят антиэлементаристский характер, предполагают комплексность, междисциплинарность исследований, но реализуют принцип целостности через понятия либо функции, либо структуры. В отличие от них системный подход опирается на более широкий понятийный базис (понятие система фиксирует «узел» таких понятий, как организация, структура, связь, отношение, элемент, управление и т. п.), что позволяет исследователю конструировать более дифференцированные представления о целостностях и иметь более широкий спектр путей их изучения. Применительно к психологии предпочтительность системного подхода заключается в его способности более адекватно выражать диалектику биологического и социального, сознательного и бессознательного, включать в анализ субъекта психических явлений, а также раскрывать закономерности развития целостных образований. Последнее, правда, учитывается в постструктуралистических течениях (Л. Гольдман).

Наконец, серьезного внимания заслуживает вопрос о взаимоотношениях системного подхода с синергетикой – наукой о самоорганизации сложных систем. В последнее время много говорят о смене парадигм системного мышления. В его развитии выделяют два большие этапа. На первом этапе (60–70-е годы) основное внимание уделяется равновесным системам и обратимым состояниям. Типичными являются исследования Л. фон Берталанфи (Bertalanffy, 1971), различные варианты системно-структурного и структурно-уровнего подходов (Блауберг, Юдин, 1973; Уемов, 1978). Второй этап (с 80-х годов) характеризуется переходом к анализу неравновесных систем и необратимых состояний (работы И. Пригожина (1985), Г. Хакена (1980) и др.). Идеи спонтанного возникновения порядка из хаоса, принципиальной непредсказуемости поведения систем в точках бифуркации, созидательной роли положительных обратных связей и др. давно перешагнули границы термодинамики и химии горения, в которых они родились и экспериментально оформились. Синергетический взгляд на мир активно распространяется в психологии, социальных науках, философии, педагогике, хотя правомерность переноса закономерностей абиотических форм движения материи на биологические и особенно социальные требует специальной аргументации: способы самоорганизации животных и человека слишком далеки от самоорганизации в неживой природе (Митькин, 1998). На сегодняшний день взаимоотношения психологии (прежде всего психологии развития) и синергетики очень напоминают взаимоотношения психологии с кибернетикой 30-летней давности, когда специфические проблемы природы психического пытались формулировать и решать на неспецифическом языке (информации, управления, обратной связи и др.). В этой связи представляется важным изучить условия сопряжения оснований синергетики и психологической науки, провести сопоставительный анализ феноменов «самоорганизации» и «порождения» в психологии, а также более детально рассмотреть гносеологический аспект проблемы: возможности синергетического подхода в организации психологического знания.

Практический план. Развертывание принципа системности происходит на фоне непрерывного втягивания психологии в решение задач различных сфер общественной жизни (управления коллективами, бизнеса, сферы обслуживания, обучения и воспитания, охраны здоровья, политики и многих других). Психология все больше превращается в область профессиональной практической деятельности, которая формирует собственные нормы и принципы работы, понятийный аппарат, методы и задачи. Складывается основание научно-практического направления системного подхода, связанного, с одной стороны, с идентификацией психологических проблем в разных сферах деятельности человека, а, с другой – с использованием психологических знаний в реальных жизненных ситуациях.

Как известно, попытки прямого внедрения концепций человеческой психики и поведения в различные сферы практики наталкиваются на непреодолимые трудности. Встает задача разработки понятийного аппарата и соответствующей методологии, которые позволили бы конкретизировать научное знание применительно к реальной жизни и деятельности людей. Ее решение невозможно вне системного анализа самой практической сферы – «реального объекта», способов его соотнесения с теоретической моделью и связи психологии с другими научными дисциплинами.

Многообразие прикладных областей психологии, а также форм и видов психологической практики по-своему стимулируют процесс дифференциации научного знания, включая его расщепление на «объективную» (естественно-научную) и «субъективную» (социокультурную) составляющие. Тем не менее именно в практической сфере человек непосредственно выступает перед психологом как органическое целое, в единстве разнопорядковых свойств, и требует к себе целостного же отношения. Более того, практический психолог вынужден использовать для решения своих задач концепции и методы различных школ и научных направлений. Здесь обнаруживается вся парадоксальность современной познавательной ситуации: психологические практики и практические технологии, построенные на основе конкурирующих теорий и призванные, казалось бы, подтвердить их научную состоятельность, спокойно уживаются друг с другом.

Системный взгляд на человека, его психику и поведение является необходимой предпосылкой использования методов психологии в практических целях. Так, эффективность диагностики психических свойств человека определяется знанием не только соответствующего эмпирического закона, но и способов его реализации в жизни конкретной личности. Это требует обращения к другим свойствам человека и выяснения места данного закона среди других закономерностей психики. Неоднозначным оказывается и построение психологического прогноза. Он должен учитывать как совокупность внешних обстоятельств, так и момент самодетерминации, т. е. меру и способы активности человека, обеспечивающие возможные варианты поведения. Наконец, в силу множественности детерминант психических явлений задача организации воздействия на человека может решаться различными путями. Важно предвидеть, что произойдет с поведением в целом при изменении одной или нескольких выбранных детерминант, как они зависят от других условий поведения, а также, каков побочный эффект предполагаемого воздействия.

Таким образом, обращение к принципу системности в психологии отражает ее актуальное состояние и генеральную тенденцию развития. Воплощение данного принципа в «материал» психологической науки является самостоятельной проблемой, вернее деревом проблем, решение которых требует специальных усилий.

Отметим, что, как и любая методология, системный подход не предназначен для решения собственных проблем психологии. Его функция заключается лишь в том, чтобы обеспечить работу по построению предметного содержания науки средствами данной методологии. В зависимости от того, насколько это содержание окажется адекватным исследуемой реальности и применяемым средствам, можно будет судить об эффективности подхода в целом.

Идеи системности в психологической концепции Б. Ф. Ломова

Разработка принципа системности и отвечающего ему системного подхода в психологии является наиболее крупным вкладом Б. Ф. Ломова в развитие методологии и теории психологической науки.

Хотя основные положения системного подхода были сформулированы Борисом Федоровичем в 1975 году (Ломов, 1975), они прослеживаются и на ранних этапах его творчества: в исследованиях осязания и зрения (Ананьев, Веккер, Ломов, Ярмоленко, 1959; Андреева, Вергилес, Ломов, 1975), пространственных представлений (Ломов, 1959) и деятельности операторов (Ломов, 1966). Системность не была для Ломова чем-то внешним, заимствованным, тем более модой: она составляла суть его мировоззрения и наиболее яркую черту мышления. Стремление к целостному видению Человека, учету разнообразных форм его отношений с миром непосредственно отвечало традициям школы В. М. Бехтерева – Б. Г. Ананьева, к которой Ломов принадлежал.

Непосредственное обращение к системности как к методологическому принципу диктовалось особенностями познавательной ситуации, сложившейся в науке на рубеже 60–70-х гг. Вопреки ожиданиям экстенсивное развитие психологии, сопровождавшееся возникновением новых отраслей, существенным расширением понятийного и методического аппаратов психологии, не только не приводило к качественному скачку психологического знания, но и снижало степень его организованности: предмет психологии дробился на все более мелкие части, порождая порой, непреодолимые трудности при сопоставлении результатов, полученных разными методами и в разных понятийных контекстах, создавало почву для «окукливания» отдельных направлений и возникновения различных форм редукции (физиологической, логической, информационной, социологической и др.) либо эклектики. Остро встал вопрос о когерентности (связности) психологической науки и возможности реконструкции разнородного знания в целостную картину психических явлений. Радикальная точка зрения, принадлежащая американскому методологу науки З. Коху, хорошо известна: психология, опирающаяся и на естественнонаучное, и на гуманитарное знание, в принципе не может быть когерентной (Koch, 1992).

Потребность в синтезе поддерживалась междисциплинарными исследованиями и активным включением психологии в решение практических задач (образования, здравоохранения, обороны, промышленности и др.). В комплексе наук о человеке она приобретала роль интегратора данных естественных, гуманитарных и технических дисциплин, а, следовательно, не могла оставаться безразличной к способам их сопряжения. В практической же сфере исследования подчинялись не столько теориям, сколько логике конкретного объекта, постоянно «взламывающей» обособленность отдельных областей и форм знания.

Сложившаяся ситуация требовала коррекции методологических установок психологической науки с учетом множественности внешних и внутренних отношений психического, выражающих его единство.

Общая характеристика системного подхода. В общем плане под системным подходом понимают методологическое направление, разрабатывающее средства познания и конструирования сложноорганизованных объектов. Исторически этот подход противостоит механистической методологии, ориентированной на изучение отдельных, как правило, неизменных элементов действительности, движение которых подчинено законам классической механики. В отличие от механизма (машины), т. е. внешнего соединения частей, система представляет собой качественное единство, или совокупность, обладающую интегральными свойствами. «В определенном смысле системный подход и есть методологическое средство изучения интеграции, точнее интегрированных объектов и интегральных зависимостей и взаимодействий» (Кузьмин, 1980, с. 258).

Хотя предпосылки системного мышления (например, представление о несводимости целого к сумме частей, идея иерархии и др.) появились в философии и науке сравнительно рано, их оформление в методологический принцип потребовало существенного накопления эмпирических данных и разработанности понятийного аппарата решаемых проблем. Логика развития познания такова, что первоначально изучаемый предмет берется в отдельности, сам по себе. Его качество лишь констатируется, свойства выводятся из него же самого, а сопоставление разных предметов осуществляется внешним образом. На более высокой ступени познания предмет описывается как часть некоторого целого, закону существования которого он подчиняется. Целое, или система, играет роль основания родового качества предмета, которое вне или помимо системы не проявляется. Поскольку в действительности любой предмет принадлежит не одной, а многим системам, он обнаруживает разные качественные определенности и оказывается многомерным. Наконец, существует еще одна, высшая ступень, на которой предмет воспроизводится в знании целиком, во всей полноте его связей и отношений. Здесь осуществляется высший гностический синтез, восхождение от абстрактного к теоретически конкретному изображению реального предмета. Это предельно широкое видение действительности, которое предполагает оперирование всей совокупностью систем, учет многообразных взаимодействий, разнотипности связей и разноплановости отношений, а также преимущественное использование генетического или конкретно-исторического способа исследования.

Таким образом, чем сложнее и глубже оказывается человеческое знание, тем более системным оно становится. При этом системный подход включает в себя как средства анализа (например, объективация/выделение систем, спецификация механизмов интеграции или разведение уровней, планов и измерений изучаемых явлений), так и синтеза: разные аспекты знания собираются в единое целое, а все возрастающее число срезов и измерений раскрывает действительность в ее конкретной полноте. С данной точки зрения комплексный подход сближается с системным.

Как общенаучная методология системный подход получил распространение в 60-е годы в связи с успехами научно-технической революции. Ее наиболее известная форма, названная Л. Берталанфи общей теорией систем (ОТС), была ориентирована на поиски универсальных закономерностей сложно организованных объектов и решала задачу интеграции разнородного научного знания. Исследователей интересовали устройство систем и механизмы, обеспечивающие их функционирование, т. е. равновесие со средой (Блауберг, Юдин, 1973; Садовский, 1974). Именно в таком виде системный подход проник в западную, прежде всего американскую психологию, захватив не только прикладные области типа Human factors, но и ее общетеоретическое ядро. По сегодняшний день представления и установки ОТС используются при изучении поведения (Б. Скинер), личности (Г. Олпорт), процессов познания (У. Найссер), организации и динамики социальных групп и др. явлений. В какой-то степени этот методологический шаг был подготовлен яркими достижениями гештальтпсихологии и школы К. Левина, показавшими, что представление психических явлений и поведения в качестве систем открывает исследователю весьма широкие прспективы (Левин, 2000; 2001; Koffka, 1935; Köhler, 1940).

Оригинальная версия. Версия системного подхода, предложенная Ломовым, хотя и включает ряд положений, близких ОТС, опирается на богатейший материал психологической науки и содержит ряд принципиальных особенностей. Ее наиболее важными источниками являются: 1) философско-методологические разработки принципа системности, выполненные В. П. Кузьминым (1980); 2) принцип детерминизма в психологии и механизм «анализа через синтез», разработанные С. Л. Рубинштейном (1957; 1973); 3) представления о системной организации психических процессов и функций человека, а также принципы комплексности исследований, сформулированные Б. Г. Ананьевым (1960; 1980); 4) теория функциональной системы П. К. Анохина (1975; 1978); 5) концепция свойств нервной системы, предложенная Б. М. Тепловым (1985) и В. Д. Небылицыным (1966) и некоторые другие. Важно отметить, что методологическая позиция Б. Ф. Ломова формировалась на фоне повышенного интереса общества к идеям системности как в теории, так и на практике (Афанасьев, 1980; Блауберг, Юдин, 1972; Гвишиани, 1972; Месарович, Мако, Такахара, 1973; Моисеев, 1979; Садовский, 1974; Урманцев, 1978; Юдин, 1978). По существу Ломов объединил системные идеи и наработки, разбросанные по различным областям психологии и смежным с ней дисциплинам, а сам принцип системности использовал в качестве стержневого инструмента психологического познания.

В отличие от теоретиков ОТС Ломов подчеркивал специфичность и многообразие проявлений целостных образований психики, их зависимость от сферы бытия, уровня организации и развития. Моносистемный взгляд на природу целостностей, направленный на компоненты и структуру, Ломов дополняет полисистемным, выделяя объективные основания интегральных качеств и свойств. Он показал, что, включаясь в разные системы отношений, человек (его психика, поведение) развертывается в различных планах и обнаруживает качества, которые отсутствуют в других системах. Поскольку объемлющих (макро-) систем оказывается несколько, психические явления всегда выступают как своеобразные «качественные узлы».

Идея полисистемности бытия человека и его психики, восходящая к немецкой классической философии (Шелинг, Гегель), составляет ключевой пункт методологических исследований Ломова. По существу здесь реализовывались принципы диалектики, к которой тяготела российская психология XX столетия. Указания на разнокачественность психических явлений, множественность форм их описания, дифференциация уровней организации психики и поведения и т. п. обнаруживаются в работах большинства ведущих отечественных психологов. К сожалению на сегодняшний день полисистемный подход в психологии остается недостаточно осознанным и проработанным.

Другая особенность ломовской версии заключается в полагании в качестве систем не только психических явлений, но и способов их функционирования и развития. Именно на этом пути Ломов приходит к представлению о системной детерминации психики и поведения человека, имеющему важнейшее методологическое значение.

Наконец, нельзя не отметить энергичных шагов в сторону системной интерпретации процесса психологического познания – от организации процедур эксперимента до установления законов и субординации понятий. Принцип системности распространяется Ломовым на всю психологию в целом и полагается ведущим регулятивом исследования. Одним из первых Ломов обратил внимание на собственную организацию предметного поля науки, попытался уйти от его внешней гомогенности, и, следовательно, «лобового столкновения» теорий, концепций и методов. Предметное поле психологии выступило в его работах как многомерное, многоуровневое, подвижное образование. Этот методологический шаг подводил к принципиально иной стратегии познания. Важным становились не только обоснование, подтверждение или опровержение конкретной концепции, полученных данных и т. п., но и указание их места в сложнейшей системе знания, установление «ипостасей» или форм проявления, поиск множественных путей их взаимосвязей и взаимопереходов. Эпоха классических теорий в психологии, претендующих на объяснение любых психических явлений на основе проработки какой-либо одной из областей науки, заканчивалась.

Принципы описания психических явлений. Согласно Ломову ядро системного подхода образуют шесть принципов или норм описания психических явлений.

1. Психические явления полагаются исследователем в нескольких планах. Первый – фиксирует взаимосвязь изучаемого явления с явлениями того же класса. Психика рассматривается здесь как а) субъективное отражение действительности, выступающее в ряду других видов отражения (абиотического, биологического и социального) и б) регулятор активности субъекта (его деятельности, общения, игры, познания). Второй план определяет всю совокупность психических явлений как относительно самостоятельное целое (систему). В качестве компонентов психики выделяются не отдельные процессы, а относительно самостоятельные функциональные образования. В частности, Ломов дифференцирует когнитивную, регулятивную и коммуникативную подсистемы, которые обеспечивают различные формы взаимосвязи индивида с окружающей средой. Третий план фиксирует психические явления в их отношении к системам более высокого уровня. Так, включаясь в социальную систему, человеческий индивид становится носителем социального качества и выступает как личность; включаясь в систему биологических отношений со средой – носителем природных качеств и выступает как организм; в физической системе отношений индивид открывается как тело, обладающее массой, температурой, плотностью и т. п. Каждая из систем становится основанием разнообразных свойств человека: материально-структурных, функциональных или системных. Наконец, четвертый план раскрывает психические явления как движение микросистем, в терминах нейрональных интеграций; психика представляется как отражательная функция мозга. Целостное описание предполагает сочетание всех планов исследования.

2. Психические явления многомерны и должны рассматриваться в разных системах координат. Поскольку каждая из них позволяет обнаружить лишь определенную группу качеств, ни одно из измерений, сколь бы существенным оно ни было, не может охватить всего явления в целом. Понять целое на основании изучения его отдельного измерения «так же невозможно, как невозможно восстановить сложное объемное тело по изображению одной-единственной его проекции на плоскость» (Ломов, 1983, с. 93). Важнейшая задача теоретико-методологической работы состоит в том, чтобы объединить различные меры и способы измерения одних и тех же явлений, «связать их – по выражению Ломова – в единый узел».

3. Система психических явлений должна исследоваться как многоуровневая. Психика человека дифференцируется на когнитивную, регулятивную и коммуникативную подсистемы, каждая из которых имеет вертикальную структуру. В частности, когнитивная подсистема включает сенсорно-перцептивный, «представленческий» и речемыслительный уровни. Действие этого принципа распространяется далее на отдельные психические процессы, свойства и состояния, и т. д. Выделение уровней организации позволяет преодолеть упрощенное представление о психике как некоей гомогенной целостности и указать место изучаемого феномена в системе психических явлений. По существу иерархии уровней отражают строй оснований «измерений» психики.

4. Необходимо учитывать совокупность разнопорядковых качеств и свойств (материально-структурных, функциональных, системных), которыми обладает человек. По мнению Ломова, свойства человека организованы в некоторое целое, напоминающее по своему строению пирамиду: на вершине размещаются общие свойства, в основании – раскрывающие их свойства n-го порядка, а грани символизируют различные категории свойств. Он считал, что разработка научной классификации свойств человека «могла бы сыграть в психологии (в науках о человеке вообще) не меньшую роль, чем, например, периодическая система Менделеева – в химии» (Ломов, 1984, с. 98). Очевидно, что подобная классификация может стать результатом лишь комплексного исследования человека.

5. Целостное познание психического явления предполагает выделение системы детерминант. Согласно Ломову, за многоплановостью, многомерностью и многоуровневостью психического стоит множественность его детерминант. Наряду с причинно-следственными связями в их число входят общие и специальные предпосылки психических явлений, опосредствующие звенья, внешние и внутренние факторы и др. Разные детерминанты действуют как параллельно, так и последовательно, имеют ограниченную «зону влияния» и «вес». Соотношение между детерминантами очень подвижно. То, что в одних условиях выступает в роли предпосылки, в других – может оказаться причиной, фактором или опосредствующим звеном, и наоборот. Движение детерминант, их смена носят закономерный характер, являясь необходимым условием развития субъекта, его психики и поведения. При этом сами психические явления играют роль важнейшей детерминанты биологических и социальных процессов. Данное представление открывает исследователю новые или недостаточно выделяемые измерения детерминационных процессов: их динамичность, нелинейность, опосредствованность, гетерохронность. С этой точки зрения при объяснении психического феномена бесполезно искать (или отстаивать) одну-единственную детерминанту или фиксированное соотношение детерминант, действующее во всех случаях жизни.

6. Психические явления должны изучаться в их динамике и развитии. Развитие выражает способ существования психического как системы. Целостность и дифференцированность психических явлений возникают, формируются или разрушаются в ходе развития индивида, которое, в свою очередь, выступает как полисистемный процесс. Соответственно, многообразие психических свойств, проявляющих себя на разных этапах, стадиях или фазах развития человека, не может быть выведено из одного-единственного основания, допустим, биологического или социального. Психическое развитие – это движение его оснований, сменность детерминант, возникновение, формирование и преобразование новых качеств и свойств. С позиций системного исследования развитие предполагает многообразие источников и движущих сил, которое всегда связано с системой противоречий (между разными качествами, уровнями, основаниями, факторами и т. п.) и допускает различные пути их разрешения.

Хотя перечисленные принципы затрагивают разные стороны познания, в конечном счете они замыкаются на представлениях о полисистемности бытия человека и интегральности его качеств и свойств. Именно эти идеи образуют нерв и определяют лицо системных исследований Ломова. Естественно, что формы реализации рассмотренных принципов в разные периоды творчества Бориса Федоровича были различными и во многом задавались содержанием тех проблем, которые он решал: психического отражения, деятельности, общения, личности и некоторых др. (Беляева, Ломов, Носуленко, 1986; Завалова, Ломов, Пономаренко, 1986; Ломов, 1959; 1966; 1991; Ломов, Сурков, 1980).

Системная организация психологического знания. «Точкой приложения» системного подхода у Ломова является не только психика (онтологический аспект), но и процесс ее познания (гносеологический аспект). Он предстает в виде развития многомерной системы, компонентами которой выступают принципы, законы, категории, понятия и методы исследования.

Категориальный аппарат науки рассматривается им как совокупность взаимозависимых понятий, раскрывающих предмет психологиии в его сущностных связях и отношениях. Любая отдельная категория фиксирует лишь один из аспектов исследуемой реальности, один из возможных «срезов» объекта, и имеет ограниченную сферу применения. Попытки рассмотреть все многообразие психических явлений через «призму единственной категории неизбежно ведут к смазыванию различий между ними; закрывается возможность исследования их реальных взаимосвязей и взаимопереходов» (Ломов, 1984, с. 396–397). Именно система базовых категорий (сюда включаются категории отражения, деятельности, личности, общения, а также понятия «биологическое» и «социальное») позволяет реконструировать «объемное» целое, раскрыть психические явления в тех связях и отношениях, в которых они реально существуют в действительности. Через отнесенность к системе категорий психологические понятия занимают определенное место в структуре конкретно-научного знания, приобретая необходимую строгость.

Системный взгляд на организацию знания захватывает и методологические принципы психологии, которые нередко рассматриваются как лежащие в плоскости некоторого общего основания науки. Альтернативой рядоположенности становится субординация и координация принципов, требования оценки сферы их влияния, условий применения и переноса на решение разноплановых проблем. Так, принципы детерминизма и личности имеют разную степень общности, разные (хотя и пересекающиеся) сферы действия, по-разному раскрываются в рамках, допустим, общей и педагогической психологии. «Разведение» принципов, выявление их места в более широкой системе выступает в качестве специальной методологической задачи.

То же самое можно сказать относительно законов психологии. «Они относятся к разным уровням психического, раскрывают его разные измерения, как бы берут психическое в разных срезах, плоскостях» (Ломов, 1984, с. 111). Каждая группа законов фиксирует существенные, устойчивые и необходимые связи психического в какой-то определенной плоскости и предполагает ограниченный круг условий своего проявления. Например, основной психофизический закон (Т. Фехнер, С. Стивенс) выражает устойчивую связь между внешними воздействиями и переживаемыми ощущениями, законы ассоциации (Г. Эббингауз) характеризуют связь между самими психическими явлениями; устойчивая смена фаз восприятия зафиксирована в законе перцепции Н. Н. Ланге, а закон Йеркса-Додсона раскрывает зависимость успешного решения поведенческих задач от уровня мотивации. Хотя каждый из установленных законов раскрывает определенный аспект психического, за ним всегда стоит функционирующая и развивающаяся система психики в целом. Очевидно, что попытки универсализации законов в психологии ведут лишь к упрощению и путанице. Многообразие действующих законов и их различная направленность оказываются источником вариативности, изменчивости психических явлений.

В истории психологической науки сложились две конкурирующие стратегии исследования. Первая – раскладывает сложное целое на составные элементы (например, на ощущения или реакции), вторая – выделяет молярные единицы психики, содержащие свойства целого (например, гештальт или действие). Анализ показывает, что первая стратегия по существу разрушает целостность психического, а вторая – ведет к умножению числа единиц. И в том, и в другом случае исследовательский процесс значительно усложняется. Высказываясь против универсализации «клеточек» психического, всегда связанных с отдельными категориями, Ломов отмечает, что «ценность любой стратегии анализа и синтеза психических явлений определяется тем, в какой мере она позволяет раскрывать законы развития психики в контексте реального бытия человека» (Ломов, 1984, с. 76).

Определенным итогом системного анализа психологического познания выступают представления Ломова об уровнях исследования человека и его психики. На предельно высоком уровне человек рассматривается в системе общественных отношений и изучается как личность или относительно самостоятельная общность людей. Предметом исследования становятся развитие личности и социально-психологические явления. Это – основной уровень «работы» социальной психологии, который связывает психологическую науку с общественными дисциплинами. На предлежащем уровне человек, личность берется с точки зрения собственных свойств, структуры и динамики, в контексте деятельности, непосредственного общения и поведения. Данный уровень является доминирующим для инженерной психологии и психологии труда, возрастной и педагогической психологии и связывает психологическую науку с техническими и педагогическими дисциплинами. Более низкий уровень связан с изучением процессов и состояний человека: его восприятия, мышления, памяти, эмоций и т. д., которые образуют ядро общей психологии. Исследования этого уровня реализуют связь психологии с фундаментальными науками, такими, как физика (психофизика) и математика (математическая психология). Наконец, самый низкий уровень фиксирует «нишу» исследований нейродинамики или физиологического обеспечения психических процессов и связывает психологическую науку с нейрофизиологией и комплексом наук биологического цикла. Описанная иерархия психологических исследований представляет интерес в двух отношениях. Во-первых, она вскрывает способ перехода от одной научной дисциплины к другой (например, от физиологии к социологии), а, во-вторых, несет основания систематизации психологических данных и позволяет дифференцировать закономерности, специфические для разных уровней. Психологическая наука приобретает очертания когерентной области знания.

Единство теории, эксперимента и практики. Ломов не был поклонником «свободного теоретизирования», абстрактных схем. Он шел «от объекта» и конкретных требований жизни. Генеральный принцип, которым руководствовался ученый при постановке и решении практических задач, а также при анализе соотношения прикладных и фундаментальных исследований в психологии, формулировался им как единство теории, эксперимента и практики. Круг научных проблем и подходы к их разработке в значительной степени определяются общественной практикой. С нее так или иначе начинается и к ней приходит психологическое познание. Разработка прикладных проблем обогащает психологию новыми данными, методами, идеями. Последние требуют соответствующего осмысления, концептуального синтеза, который можно осуществить лишь на базе теории. Теоретические же разработки неминуемо выводят на эксперимент, позволяющий получать дополнительные данные и верифицировать возникающие гипотезы. Сама экспериментальная процедура нередко превращается в практическую – диагностику того или иного психологического качества человека или метод воздействия на него. Теория, эксперимент и практика замкнуты в единый цикл движения психологического знания. Соответственно и эффект этого движения всегда оказывается трояким: на «полюсе» теории – реконструкция «идеального объекта»; на «полюсе» эксперимента – новые исследовательские технологии; на «полюсе» практики – метод решения конкретной практической задачи.

Движение системы «теория – эксперимент – практика» является необходимым условием развития психологии, обеспечивающим непрерывное расширение объема совокупного знания, смену его форм и типов. Единство теории, эксперимента и практики открывается, таким образом, и как «важнейший принцип перспективного планирования психологической науки и профессиональной деятельности психологов» (Ломов, 1984, с. 51).

Для того, чтобы справиться с задачами практики теория должна быть конструктивной, т. е. содержать возможность эффективного применения. В этой связи немаловажную роль играют мера обобщения и постулаты, на которых строится теория, зона ее ответственности и практическая ценность, условия и сфера действия эмпирически открываемых законов. Обязательными требованиями к теории являются ее соответствие фактам и проверяемость как в общественной практике, так и в эксперименте. Как показывает опыт указанные измерения и метатеоретический план в целом чаще всего оказываются за пределами внимания психологов, а теоретические конструкции носят весьма аморфный характер.

Хотя эксперимент давно признается основным методом психологии, он далек от канонов экспериментального метода, применяемого в естественных науках. Связь независимых (условия проведения эксперимента) и зависимых (ответы испытуемых) переменных постоянно подвергается «возмущающим» воздействиям со стороны субъективных факторов – собственной логики движения внутреннего мира человека, его опыта, отношений к жизни, побочных влияний экспериментатора и др. Но именно эти «возмущения» и представляют для психологии особый интерес. Поэтому в отличие от физики и химии эксперимент в психологии включает дополнительное требование – наличие инструкции испытуемому – и принимает специальные формы. В частности, дифференцируют «естественный», «формирующий», «генетический» и другие виды эксперимента. Более того, данный метод не является единственным, а его возможности сокращаются с возрастанием сложности изучаемых явлений. «Одна из важнейших задач психологии на современном этапе развития – пишет Ломов, – заключается в том, чтобы рассмотреть все разнообразные используемые ею методы как единую систему, раскрыть «разрешающую способность» и ограничения каждого из них, а также условия и возможности взаимопереходов между ними в зависимости от логики проводимого исследования» (Ломов, 1984, с. 42). Очевидно, что в формуле «теория – эксперимент – практика» среднему термину придается предельно широкое значение: средства организованного воздействия на человека в целях получения психологического знания.

Эмпирические методы психологии «работают» не только на фундаментальную науку. В ходе развития общества исследовательские процедуры, первоначально выступавшие в качестве средств верификации (или фальсификации) теоретических предположений, становятся основой средств диагностики, тренинга, обучения либо воздействия. Превращение технологии научно-исследовательской деятельности в технологию организации жизненной сферы человека (инженерно-психологическое проектирование и оптимизация функционирования систем «человек – машина», «человек – среда» и др.; профотбор, целевое комплектование социальных групп и т. п.) – важнейший канал реализации практического потенциала психологической науки. По этому же каналу осуществляется и обратное движение: регуляция методического обеспечения психологии, расширение и переоснащение ее технической, в том числе и аппаратурной базы.

Включение психологии в решение практических задач не просто расширяет арсенал применяемых методов, но и ставит исследователя перед необходимостью анализа реальных, а не искусственно выделяемых, как в эксперименте, детерминант психики и поведения человека. Тем самым открывается возможность целенаправленно влиять на реальные процессы жизни и управлять ими. А это возможно только в случае теоретической реконструкции предмета исследования как целостной системы.

Исследования, проведенные Ломовым и его сотрудниками, позволяют заключить, что обращение психологии к идеям системности – не просто дань времени или моде. Системный подход вводит в психологию максимально широкий взгляд на изучаемые явления, возможность разработки конкретной логики взаимопереходов и взаимовключений, а также конструирование интегративного знания, которое не только глубоко отражает сущность изучаемых явлений (их гетерогенность, текучесть, недизъюнктивность), но и наиболее приспособлено для решения практических задач. Раскрывая недостаточность (узость, односторонность, ограниченность) концептуальной базы и традиционных средств исследования, системный подход создает предпосылки для формирования более адекватных теоретических построений, объяснительных принципов и способов организации знания. Системный подход позволяет наиболее точно ставить проблему и намечать стратегию ее решения; ориентирует исследователя на изучение психики как дифференцированного целого, выявление многообразия его связей и отвечающих им планов, уровней и измерений; обеспечивает создание предельно широкой многомерной картины психических явлений. Необходимо, однако, иметь в виду (и это вытекает из самой сути системного подхода как грани диалектики), что он не дает исчерпывающе полной методологической характеристики исследований психики и предполагает другие методологические ориентации. Более того, он эффективен именно тогда, когда наполняется конкретным психологическим содержанием.

Текущий этап исследований

Системный подход к анализу психики разрабатывался Ломовым в 70–80-х годах и в определенной степени отражает строй идей и представления существовавшего тогда общества. Распад Советского Союза и связанные с этим радикальные изменения в экономической, политической и идеологической сферах инициировали новый – постсоветский этап развития российской науки.

Российская психологическая наука на перепутье

Метафорические описания состояния психологии в разные периоды ее развития сводятся к двум альтернативам: «руинам, подобным развалинам Трои» (Н. Н. Ланге), либо «строительной площадке», на которой возводится невиданное ранее здание или новый город (Б. М. Теплов). Уникальность современного состояния российской психологической науки заключается в том, что она обнаруживает обе характеристики одновременно. Кризисные явления, связанные с разрушением тоталитарного мировоззрения и упадком экономики, сочетаются с исключительным интересом общества к психическим феноменам и развертыванием новых областей и направлений деятельности психологов. Психология все больше осознается как полезная наука, содействующая решению проблем не только важных сфер социальной жизни (образования, здравоохранения, экономики, политики и других), но и конкретной личности.

Снятие идеологических барьеров и возвращение к общечеловеческим ценностям привели к расширению оснований психологической науки. Началось освоение философских идей, которые ранее расценивались как враждебные и потому неприемлемые. Имеются в виду феноменология (Э. Гуссерль, М. Хайдеггер), экзистенциализм (С. Кьеркегор, Ж.-П. Сартр), герменевтика (П. Рикер), увлечение Кантом и восстановление в правах русских религиозных философов (В. С. Соловьева, Н. А. Бердяева, С. Н. Трубецкого, С. Л. Франка и др.); ощущается влияние постмодернизма (Ж. Делез, Ж. Деррида, Ю. Хабермас, Р. Харре и др.). Классики марксизма цитируются все реже, а строй понятий тех областей знания, которые недавно назывались диалектический и исторический материализм, кажется почти забытым. Правда, это не означает признания того, что, например, феноменализм или инструментализм имеют больше преимуществ, чем теоретико-познавательный реализм, доминировавший в нашей стране в советское время (Лекторский, 2001). Происходит становление философского плюрализма, утверждающего целесообразность сосуществования разных идейных школ и течений. Создается, следовательно, благоприятная почва для развития любых направлений современной психологии.

Хотя в целом интерес к методологической работе заметно упал, освоение новых мировоззренческих позиций сопровождается критическим отношением исследователей к ряду постулатов советской психологии. В эпицентре критики находятся понятие отражение, которое ранее рассматривалось в качестве родового по отношению к психике, объяснительный статус категории деятельности, а также абсолютизация роли социального по отношению к личности и сознанию. Однако радикальных преобразований системы психологических понятий не происходит, как не происходит и переоценки содержания исследований за предшествующий период. Совершаются плавная перегруппировка понятийного поля психологии, его расширение и попытки расставить новые акценты. Психология рассматривается как преимущественно гуманитарная область знания, в качестве центральной утверждается проблема личности, а гносеологический план исследований все чаще подчиняется онтологическому. Конструктивную роль в научном исследовании играют понятия «субъект», «общение», «отношение», «переживание», «внутренний мир». Делаются попытки реанимировать метафизическое понятие души. Такие развитые направления, как психология познавательных процессов, психофизиология, психофизика заняли подчиненную позицию и в той или иной степени трансформировали свою тематику. В частности, получили распространение исследования когнитивных стилей, интеллекта, понимания и др., в которых выражена личностная составляющая познавательных процессов. Вместе с тем дух позитивизма не только не испарился, но и получил определенное развитие.

Меняются приоритеты и в структуре психологического познания. Пристальный интерес вызывают средства и технологии получения нового знания. Вопрос о том, как изучать, диагносцировать и видоизменять течение психических процессов, состояния человека, свойства его личности и т. п., становится ключевым. Методическая сфера интенсивно разрастается: все большее внимание уделяется психопрактикам (клиент-центрированная терапия, психоанализ, логотерапия и др.), широко используются и разрабатываются тесты, получают развитие техники эмпатического слушания, идентификации, самоотчета и др.; восстанавливается статус наблюдения как одного из основных способов психологического познания и естественного эксперимента (А. Ф. Лазурский). Наметилась тенденция активного использования идеографических или экспериментальных методов.

Психология перестала быть преимущественно академической. Существовавший еще 10–15 лет назад дисбаланс между фундаментальными и прикладными работами сместился в сторону последних. На этом фоне резко сократилась доля лабораторного (аппаратурного) эксперимента, с которым связаны значительные достижения российской психологии в прошлом. На дальний план отодвинуты и методы моделирования. Происходит своего рода выравнивание уровня развития методических средств психологии.

Таким образом, на текущем этапе развития российской психологии предпосылки, обусловливающие ее обращение к системному подходу, не только сохранились, но и обрели более острый характер. Современные психологи все чаще напоминают строителей Вавилонской башни, а возможность достижения декларируемых ими целей оценивается скептически. Появились основания утверждать, что разработка принципа системности в отечественной науке вступает в новую фазу. Необходимость системного мышления подчеркивается и в смежных дисциплинах (Василькова, 1999; Гумилев, 1994; Жидков, 1997; Капица, Курдюмов, Малинецкий, 1997; Карташев, 1995; Костюк, 1993; Лихачев, 1994; Моисеев, 1998; Прангишвили, 2000; Садовский, 1995; Смирнов, 1993).

Тенденции развития

В качестве ориентиров развития системного подхода в психологии на сегодняшний день выступают две задачи: 1) построение на основе принципа системности предмета и 2) разработка системного метода познания психических явлений. Полнота и эффективность решения названных задач определяют уровень развития системных исследований. При этом речь не идет о построении умозрительных моделей психики как таковой и изучении способов ее организации и функционирования в целом. Перспективной представляется другая стратегия: системный анализ интегральных психических образований, сохраняющих печать единства внутреннего мира человека (Барабанщиков, 2003). Это предполагает обращение к локальным предметам и разработку специальных методов исследования конкретных психических явлений.

Строго говоря, изучение интегральных образований психики (либо их производных), выявление состава, структуры, способов функционирования, иерархической организации и т. п. является скорее правилом, чем исключением. К такого рода объектам относятся: поведенческий акт (П. К. Анохин), доминанта (А. А. Ухтомский), гештальт (К. Коффка), психологическая система (Л. С. Выготский), интегральная индивидуальность (В. С. Мерлин), интеллект (Ж. Пиаже), познавательная сфера (Д. Норман), перцептивный цикл (У. Найссер) и др. Особенность текущего этапа состоит в том, что наряду с изучением организации (структуры, уровней) и функционирования целостных образований на передний план выдвигается изучение их становления и развития. Доминирующим оказывается генетическое направление системного подхода. В качестве ключевых рассматриваются вопросы конкретных механизмов порождения целостностей, соотношения стадий и уровней развития, его видов, критериев, взаимоотношений актуального и потенциального в психическом развитии и т. п. (Барабанщиков, 2000; 2002; 2003; Барабанщиков, Рогов, 2000; Брушлинский, 1997; Завалишина, Барабанщиков, 1990).

Проблема психического развития занимает в психологии одно из центральных мест и имеет глубокое общепсихологическое содержание. К развитию способны лишь целостные образования, находящиеся в перекрестье системы детерминант. Поэтому обратной стороной психического развития выступает закономерное движение этой системы: изменение состава, структуры и способов детерминации психики и ее компонентов. При данном условии самое развитие приобретает очертания органического целого, т. е. системы.

Системный взгляд на детерминацию психики и поведения человека может быть выражен следующими положениями (Ломов, 1984; 1991):

• возможность возникновения и существования любого психического явления определяется различными обстоятельствами (детерминантами), которые могут выполнять функции причины, следствия, внешних и внутренних факторов, условий, предпосылок и опосредствующих звеньев;

• указанные типы детерминант тесно взаимосвязаны, образуя систему;

• соотношение между детерминантами подвижно; то, что в одних случаях выступает в роли предпосылки, в других – может оказаться причиной, фактором или опосредствующим звеном; конкретный состав и структура системной детерминации зависят от текущих обстоятельств жизни человека;

• движение или смена детерминант носят закономерный характер и являются необходимым условием развития субъекта (его психики, поведения);

• включаясь в систему объективных связей и отношений действительности, то или иное психическое явление (форма активности субъекта) само выступает в роли важнейшей детерминанты жизненных процессов: как природных, так и социальных.

Данная концепция противостоит представлениям линейного детерминизма, позволяя более дифференцированно подойти к решению некоторых фундаментальных проблем психологии и акцентировать не всегда выделяемые измерения детерминационных процессов: их динамичность, нелинейность и опосредствованность. По этой линии прослеживается, в частности, связь с синергетической версией системного подхода (И. Пригожин, Г. Хакен).

Согласно этой концепции, например, вопрос о соотношении биологических и социальных детерминант поведения должен решаться в направлении не фиксации их параллельности или внешних влияний и не определения специфики вытеснения или замены биологического социальным, а анализа содержания и способов взаимодействия этих детерминант в конкретной ситуации. В различных обстоятельствах и на разных стадиях психического развития соотношение и функции этих детерминант (их производных) оказываются различными. В одних случаях причиной определенных действий человека является социальное событие; биологические же особенности выступают в роли фактора, предпосылки или опосредствующего звена. В других случаях структура детерминации может быть иной.

При изучении психического развития нередки случаи, когда исследователи пытаются установить некоторую универсальную детерминанту, якобы ответственную за этот процесс и обеспечивающую переход новообразования с одной стадии на другую. Действительная же картина психического развития оказывается более сложной. Любой результат развития (когнитивный, личностный, операциональный), достигнутый на той или иной его стадии, включается в совокупную детерминацию психического, выступая в роли внутренних факторов, предпосылок, либо опосредствующих звеньев по отношению к результату следующей стадии. Тем самым складывается иная ситуация, обеспечивающая возможность перехода на новую ступень психического развития. По существу, динамика стадий (этапов, фаз, ступеней) развертывания психического и выражает движение всей системы детерминант, которая непрерывно доопределяется в процессе развития, и потому никогда не может быть предсказана полностью.

Целостные (интегральные) образования возникают, функционируют и преобразуются в процессе развития некоторой объемлющей системы, качествами которой они наделены. Соответственно развитие целостных образований может быть понято только в контексте законов развития порождающей системы (основания). Поскольку и субъект, и объект психической активности включаются в разные системы отношений, развитие выступает как полисистемный процесс. Он выражает единства дискретного и непрерывного, стабильного и изменчивого, тождественного и различного, репродуктивного и продуктивного, актуального и потенциального, необходимого и случайного, которые обеспечиваются лишь определенным соотношением (мерой) типов детерминант. В нем можно выделить уровни (микро-, мезо-, макро-) организации, качественно различные ступени или этапы, сменность ведущего основания и ключевых детерминант.

Психическое развитие не просто многосторонне, но и многовариативно. В рамках единого процесса различные психические образования (свойства, функции) развиваются неравномерно, имеют собственную «траекторию движения»; при этом их рассогласование может сыграть роль одного из источников психического развития индивида в целом. Новая система (качество) может возникнуть как в результате интеграции, так и дифференциации целостных образований (их функций). Источником же развития оказываются противоречия между разными измерениями, уровнями организации, свойствами или функциями одного и того же целого. Психическое развитие представляет собой полиморфный процесс, включающий прогрессивные и регрессивные качественные преобразования, возможность стагнации и тупиковых линий движения. Это не только рождение нового, но и трансформация или же разрушение неэффективных форм психической организации и поведения человека. Источник развития, пути, средства и формы его осуществления носят системный характер.

Еще одна черта современных исследований – акцентуация оснований интегративности и целостности психических явлений. Эта тенденция связана с усилением субъектного подхода к анализу психики (С. Л. Рубинштейн, Д. Н. Узнадзе, К. А. Абульханова-Славская, А. В. Брушлинский), в соответствии с которым и психические процессы, и деятельность (либо поведение, общение, игра) рассматриваются в конкретной отнесенности к тому, кому они принадлежат. Как показывают исследования, даже самый простой психический акт представляет собой акт конкретного субъекта жизни и включен в общий контекст его развития. Субъект выполняет роль стержня, или интегрирующего звена, объединяющего различные проявления (компоненты, модальности) психики и уровни ее организации. Анализ субъекта, следовательно, открывает возможность выявления механизмов образования и развития целостностей и оказывается внутренним моментом системного исследования психики. Очевидно, что в рамках системного подхода субъект также должен рассматриваться как дифференцированное многомерное целое (система).

Онтологически (конкретно) понятый субъект выражает основу многообразных отношений человека к действительности. Вступив в эти отношения, индивид не просто подчиняется действительности, но и воплощает в ней самого себя. Реализуя разные отношения, один и тот же индивид оказывается субъектом разных жизненных проявлений, в частности, восприятия, мышления, эмоциональных переживаний, общения, деятельности и реализует соответствующие функциональные возможности (свойства, качества, роли и т. п.). Человек как субъект способен распоряжаться собственными ресурсами и, благодаря этому, строить отношения с действительностью. Активность, самодетерминация, саморегуляция, самосовершенствование – ключевые характеристики субъекта жизни (Абульханова, 1973; Брушлинский, 1994; Брушлинский, Воловикова, Дружинин, 2000; Брушлинский, Воловикова, 2002).

Анализ субъекта заставляет всерьез обратится к еще одной реальности, которая нередко выносится «за скобки» исследования, – к объекту жизнедеятельности. Чаще всего его отождествляют либо с эмпирическим объектом (вещью, событием), либо со стимуляцией. При таком понимании индивид (или группа) оказывается изначально «отрезанным» от условий своего существования и развития и, как показывает исторический опыт, никакие логические ухищрения не способны обеспечить затем их внутреннего единства. Объект, или совокупность обстоятельств жизни и деятельности человека, представляет собой функциональное целое, которое включает не только элементы (свойства, вещи, события) и отношения среды, но и самого субъекта жизнедеятельности, объединяющего их в систему. Подобное единство человека и его среды известно в психологии как «ситуация» или «мир» (Левин, 2000; Рубинштейн, 1973; Magnusson, 1981). В отличие от среды в любых ее формах объект-ситуация (объект-мир) противоречив и парадоксален: включая в себя субъекта, он одновременно противостоит ему; одной его стороной являются условия жизни, другой – их отражение человеком, включенным в ситуацию. Ситуация (мир) оказывается и сложнейшей системой детерминант активности субъекта, и, одновременно, результатом этой активности. Без анализа объекта (выделения его образующих, структуры, норм и правил, которым он подчиняется, уровней организации, динамики и т. п.) невозможно понять ни содержание психического отражения, ни охарактеризовать субъекта и формы его активности. Хотя представления об объекте активно используются в рамках праксиологического и средового (экологического) подходов в психологии, проблема объекта как системы ждет своего решения.

Ситуация складывается на основе разнородных элементов среды (физико-географической, экологической, социальной) как целостность, соотнесенная с интересами, требованиями и возможностями субъекта. При этом активным оказывается не только человек, но и элементы его окружения: они могут быть «враждебными» (противостоять субъекту или мешать), «дружественными» (содействовать субъекту, его намерению) или нейтральными. Соответственно и способы разрешения ситуации оказываются различными, принимая вид борьбы, сотрудничества или сосуществования.

Разрешение ситуации субъектом требует координации его сил, средств, возможностей и целенаправленного действия. В какой-то степени это осуществляется заранее заданным (известным, шаблонным) путем, в какой-то – требует творческого отношения, учета непрерывно меняющейся обстановки. Объективный смысл выполняемой активности заключается в организации мира в интересах человека, его жизни, согласно принимаемым нормам и ценностям. Организуя и реализуя себя, человек организует и реализует ситуацию. Последняя выступает как своеобразная проекция человека во вне, его объективация в мире.

Через отнесенность к субъекту каждая ситуация получает волевое начало, которое, однако, не исчерпывает ее оснований в целом. Это – столкновение воль, сил, интенций, ведущее к спонтанности развития и непредсказуемости. Не случайно описание ситуаций, столь частое в литературе, осуществляется в терминах тенденций, которые изменяются самым неожиданным образом.

Жизнь человека соткана из ситуаций, в которые он вовлечен с первых секунд самостоятельного существования и в которых он не только реализуется, но и развивается. Ситуации чрезвычайно разнообразны по содержанию, способам разрешения, роли в личностном развитии и в жизненном пути. Они имеют как реальные, так и виртуальные способы организации, принадлежат различным сферам бытия, могут неожиданно прерываться или оставаться принципиально неразрешенными. Ситуация редко выступает в чистом виде: это всегда клубок событий разного уровня, разного времени жизни, разного содержательного и смыслового наполнения. При этом каждая ситуация предполагает особую позицию субъекта, соответствующий опыт, пути и способы выхода из нее. Остается удивляться универсальности и гибкости человека, его способности планомерно и достаточно успешно справляться с грузом многочисленных забот.

Ситуация – это «атмосфера» субъекта, наполняющая его жизнь предметным содержанием и смыслом. Поэтому анализ любого психологического феномена с необходимостью предполагает выход за его собственные границы в то объемлющее целое, в котором он возникает и развивается. Деятельность, общение, игра, учение – суть способы разрешения ситуаций, которые не только стереотипно повторяются, следуя степенному течению жизни, но и могут радикально меняться и требовать новых подходов и оригинальных решений.

И субъект, и объект жизнедеятельности органически взаимосвязаны и выступают как компоненты одного и того же фрагмента бытия, или события жизни, включающего психические явления в единстве с условиями их существования и развития. Данная система может иметь различное содержание, способ организации, масштаб (микро-, мезо-, макро-), подчинена определенной логике развития. По существу это и есть онтологическое основание психического как системы. Понятие события позволяет выразить важнейшие характеристики психических явлений – целостность и развитие, вписав их в естественный поток жизни. Изучение законов движения подобных систем, их развития, взаимопереходов, координаций и трансформаций представляется одной из центральных задач психологической науки (Барабанщиков, 2002).

Долгое время онтология психических явлений относилась к проблемам «второго плана» и нередко отдавалась «на откуп» смежным дисциплинам – физиологии, социологии или информатике. Исследователей больше интересовал гносеологический аспект – механизмы и способы отражения действительности в психике человека. Сегодня становится все более очевидным, что без учета способа существования психических явлений, их бытия психологическое знание остается принципиально неполным, а в практическом отношении – весьма ограниченным. Обращение к онтологической парадигме является необходимой предпосылкой разработки системно-генетического представления о психике.

В рамках рассматриваемого подхода то или иное психическое явление открывается исследователю (и должно быть изучено) в нескольких ракурсах. Во-первых, в контексте определенного фрагмента бытия, в который включен данный индивид либо группа, т. е. ситуации. Здесь лежат основания предметного содержания и динамики изучаемого феномена. Во-вторых, в рамках субъекта определенной формы активности. Здесь изучаемое явление берется в единстве внутренних условий своего существования, образующих разномодальное целое (в его состав входят: мотивационно-оценочный, когнитивный, диспозиционный, рефлексивный и другие компоненты). В-третьих, в плане той модальности психического, к которой непосредственно принадлежит изучаемое явление. Он фиксирует специфику и уникальность феномена, который выступает как сторона или момент унимодального целого. Таким образом, в каждом из ракурсов исследователь имеет дело с разными (хотя и связанными друг с другом) интегральными образованиями, а действительная природа явления реконструируется путем синтеза его различных «проекций».

Системный инструментарий

Из вышесказанного вытекают главные требования к системному методу исследования психики: а) чувствительность к интегральным (системным) качествам изучаемой реальности и б) возможность внутреннего синтеза (сопряжения) выделяемого плана (измерения) с другими планами (измерениями) объекта познания.

С этой позиции далеко не каждое изучение даже системных модусов психического оказывается системным. Например, классическая процедура исследования микрогенеза чувственного образа (Ланге, 1893; Krugh Smith, 1970) не может быть безоговорочно отнесена к системным методам потому, что вырывает изучаемое явление из контекста реальной жизнедеятельности субъекта и ограничивается искусственно выделяемым фрагментом (пусть и очень важным) целостного перцептивного процесса. Микроразвитие чувственного образа рассматривается здесь «с нуля», так, будто бы до его возникновения с воспринимающим субъектом ничего не происходило, и заканчивается появлением некоторого устойчивого (зрелого) состояния. Что происходит с образом (а также с субъектом восприятия) потом, когда он уже выполнил свою функциональную роль, остается загадкой. С точки зрения системного подхода микрогенез восприятия должен быть исследован как система, включающая полный цикл жизнедеятельности чувственного образа: его возникновение, становление, функционирование и преобразование, а это требует более адекватных теоретических представлений и методических средств (Барабанщиков, 2002).

Необходимо отметить, однако, что вопрос о принадлежности конкретного исследования к тому или иному методологическому направлению, в том числе и к системному подходу, является довольно тонким. Наряду с требованиями, о которых говорилось выше, существуют специальные критерии, отвечающие представлениям о системе, принимаемым в различных версиях системного подхода, причем в разных исторических условиях их приоритетность может быть различной.

Методологическая квалификация исследования как системного связана в первую очередь с характером постановки научной проблемы и, следовательно, с организацией предметного содержания. Все определяется тем, рассматривается ли оно в качестве целостного образования или нет. В эмпирическом исследовании системный объект всегда выступает перед исследователем опосредствовано. Фиксация наблюдаемых характеристик объекта необходимо дополняется представлением о его системной организации и развитии, а это требует специальной методологической работы.

В зависимости от поставленной задачи один и тот же предмет может изучаться и как системный и как несистемный. Если, например, необходимо выявить черты характера человека, то можно обойтись традиционными средствами психологического анализа; если же требуется установить структуру характера, то без привлечения системных представлений не обойтись. Отметим, что использование традиционных (несистемных) средств исследования не означает обращения к чему-то устаревшему и неэффективному. Они и адекватны, и эффективны там, где требуется описать сложный предмет и разложить его на части (свойства, функции, способности, процессы и т. п.). Хотя исторически такая задача появляется в науке достаточно рано, она сохраняет свое значение и по сегодняшний день.

Как известно, эмпирические методы психологии представляют собой фиксированные приемы и правила освоения психической реальности. Это – орудия исследователя, посредством которых он соотносится с изучаемым объектом в целях получения нового знания. Как состояние психологической науки, так и перспективы ее развития в значительной степени определяются арсеналом методических средств.

Проблемность методов психологического познания заключена в специфике основного объекта психологической науки – человека, способного к саморегуляции и саморазвитию. В разных системах отношений он открывается новыми гранями, выступая то как индивид, реализующий во взаимоотношении со средой основной принцип своего бытия, то как субъект – носитель предметно-практической деятельности и форм отражения, распоряжающийся своими душевными ресурсами, то как личность, определяющая свою позицию среди других людей, то как индивидуальность, выражающая самобытность и неповторимость человека. Повторяя, казалось бы, заученные действия, человек каждый раз вносит в их исполнение все новые и новые оттенки. Он сам может ставить себе задачу, планировать и контролировать поведение, произвольно переходить от одной стратегии решения к другой. Объект психологического исследования не является нейтральным ни по отношению к процедуре, ни по отношению к используемой технике, ни по отношению к исследователю. В этом принципиальное отличие психологии от естественных наук (физики, химии, астрономии и др.). Участие в психологическом исследовании и в качестве испытуемого, и в качестве экспериментатора – это всегда фрагмент жизни человека, факт биографии, не только раскрывающий, но, так или иначе, меняющий его самого.

К сожалению, удовлетворительной теоретической модели психологического исследования, как и его специальных форм, в частности, эксперимента, пока не создано. Психолог вынужден балансировать между крайними позициями: либо контролировать заранее определяемые переменные и ответы на них (что соответствует нормам естественнонаучного познания), либо доверять своему внутреннему опыту, интуиции, интерпретируя внутренний мир другого (что отвечает требованиям гуманитарного познания, родственного искусству и литературе). В первом случае возникает опасность потерять субъективность, естество человека, во втором – возможность установить строгие и точные (в математическом смысле) зависимости. Мастерство исследователя заключается в том, чтобы удержать обе крайности вместе, т. е. практически реализовать системный взгляд на человека и его психику.

Другое глубинное основание методических проблем обусловлено природой психических явлений. Они обладают исключительной вариативностью, динамизмом, тесно связаны друг с другом и онтологически неразрывны. Любой акт, реализующий отношение человека с миром, конкретен, принимаемые дифференциации психических явлений (в том числе разделение на процессы, свойства и состояния) условны, а возможность их изолированного изучения, как бы в «чистом виде», крайне ограничена. Каждый эмпирический факт по своему психологическому содержанию оказывается многозначным. Это требует от исследователя фиксации не только определенного аспекта, среза или момента изучаемого предмета, но и самой возможности их последующей реконструкции в рамках органического целого. Перспектива позитивного решения методических проблем предполагает учет системных характеристик объекта и предмета психологического познания, что с необходимостью приводит к анализу событий.

В настоящее время собственный арсенал системных технологий психологической науки и практики очень скромен, а его развитие представляет непростую исследовательскую задачу. Главная трудность состоит в том, чтобы изучать то или иное явление не теряя (не обрубая), а учитывая его системные (интегральные) качества, связи с другими явлениями жизни и деятельности субъекта, целостный характер их развертывания во времени, разноуровневость организации. Это условие предполагает разработку концептуальных схем, позволяющих интегрировать эмпирические данные, методы исследования и понятия, принадлежащие к разным научным парадигмам. Их появление открывает возможность новых путей движения в теоретическом пространстве предмета.

Вопрос о том, когда применять системный подход в конкретно-психологических исследованиях, решается в основном в двух направлениях. Первое (оно может быть названо неспецифичным) обращается к принципам системного подхода на завершающих стадиях исследования при интерпретации полученного массива данных. Системная «шкала» здесь как бы накладывается на конкретный материал, организуя и упорядочивая его извне. Подобная процедура позволяет дать классификацию изучаемых явлений (по типам, уровням, планам, измерениям) и структурировать первично получаемые знания, но ее теоретическая перспектива весьма туманна. Другое (специфическое) направление вводит принцип системности в самом начале исследования, полагая его предмет в качестве развивающейся целостности либо ее проявлений. Здесь системная методология развертывается как бы изнутри, постепенно обрастая эмпирическим материалом и формируя системную теорию.

Психологические исследования, ведущиеся в русле системного подхода, мало похожи на монолитное течение. Это очень размытый и неоднородный пласт работ, объединенных обращением к понятию «система», которое по-разному определяется и реализуется разными авторами. В общем массиве исследований воплощаются две предельные ветви системного подхода: конкретно-синкретическая и абстрактно-аналитическая (Я. А. Пономарев, 1983).

Конкретно-синкретическая ветвь предполагает изучение конкретных вещей и событий (например, человека, психического заболевания, профессиональной подготовки специалистов и т. п.), а не законов их взаимодействия. Здесь произвольно устанавливаются элементы или компоненты системы; в едином формальном плане рассматриваются множества связей и отношений, каждые из которых подчиняются качественно различным законам. Данная ветвь отражает этап эмпирического (многоаспектного) знания в развитии психологической науки.

Абстрактно-аналитическая ветвь системного подхода предполагает изучение абстрактно выделяемых свойств вещей или событий (например, черт характера или способностей), подчиненных в содержательном плане качественно однородным законам. В основу выделения систем (ее компонентов, уровней) кладется определенная форма взаимодействия и соответствующий структурный уровень организации вещи или события.

Обе ветви выполняют в познании полезные функции и тесно взаимосвязаны, но только вторая отвечает требованиям более высокого, действенно-преобразующего типа знания, согласуясь с собственной природой психических явлений. Именно абстрактно-аналитическая ветвь ориентирована на раскрытие генезиса (а не только структуры) системы, полагая в качестве основной задачи изучение процесса (а не его продуктов).

Таким образом, на данном этапе развития психологической науки и практики наиболее привлекательным и многообещающим предметом исследования выступает системогенез психики и ее разнообразных проявлений. Движение в этом направлении позволяет более тесно увязать психические процессы, свойства и состояния с характеристиками субъекта, акцентировать внимание на процессуальной стороне, усилить тот аспект исследований, который ведет к интеграции психологического знания.

Перспектива

Признавая несомненные достижения психологической науки, практики и образования ушедшего столетия, трудно согласиться с утверждениями, что человечество вступает в «психозойскую эру», а XXI век станет «веком психологии». На сегодняшний день замечание В. И. Вернадского остается всего лишь метафорой, льстящей самолюбию психологов и подогревающей их исследовательский энтузиазм. Предстоит еще очень много сделать, чтобы красивая форма наполнилась глубоким научным и практическим содержанием.

Обычно веком той или иной области знания, например, «веком физики», «веком химии» и т. п. называют столетия, в которых совершались принципиальные открытия, в частности, формулировались фундаментальные законы, утверждавшие новый способ мышления и влиявшие на организацию жизни общества в целом. С этой точки зрения XXI век представляется «веком биологии и информационных технологий» – т. е. тех дисциплин, которые стоят на пороге крупных достижений и радикальных перемен. Сегодня есть все основания ожидать, что и та, и другая области знания окажут существенное влияние на психологию, создав предпосылки фундаментальных открытий в будущем. Более того, психология сможет эффективно проявить свой научно-практический потенциал внутри биологии и информатики, решая непосредственно их задачи. Обратим внимание, что именно в этих дисциплинах системный подход получил наибольшее распространение.

Нельзя недооценивать и общего влияния на развитие психологии физических наук. Физика как феномен культуры, а не только как область позитивного знания, создает и поддерживает атмосферу научности, определяет представления о предназначении науки и типе ученого, формирует мировоззренческий климат эпохи. В физическом способе познания находят отражение существенные черты современного стиля мышления, который остается непоколебимым, несмотря на прогрессивно возрастающие объемы социокультурного познания и гуманитаризацию жизни в целом.

Расширение и углубление междисциплинарных связей психологии является одним из наиболее мощных факторов ее развития. Это касается и гуманитарных наук, которые также находятся в поиске предмета и метода, периодически погружаясь в кризисные состояния. Значительное, хотя и не решающее, влияние на развитие психологии могут оказать религия (особенно по линии практического опыта), искусство и литература, которые несут целостный взгляд на человека, а по глубине раскрытия внутреннего мира личности и способам воздействия на него существенно опережают академическую науку и строящуюся на ее основе общественную практику. Изображение человека средствами искусства и литературы является идеалом, конечной целью, напоминанием, а когда-то и укором научной психологии и рациональному познанию как таковому. В этом ключе большие ожидания связываются с развитием собственной практики психологии (психопрактики), пытающейся учитывать целостность человеческой индивидуальности. Несомненно, что роль психологического знания в постиндустриальном обществе, к которому движется человечество, будет монотонно возрастать, а темпы дифференциации психологической науки по крайней мере не уменьшатся. Прогрессирующая глобализация общественной жизни (экономики, политики, финансов, коммуникаций, здравоохранения и др.) с необходимостью утверждает системный способ мышления и отношения к действительности.

Вряд ли кто-либо сегодня всерьез отважится предсказывать судьбу направлений и тем более отдельных школ. Можно обсуждать лишь наиболее общие требования к науке XXI века и условия их выполнения. С точки зрения логики предшествующего развития будущее – за теми течениями, которые, раскрывая определенные свойства, связи и отношения психического, смогут осуществить синтез разномерного знания, преодолеть односторонность (моноцентризм) в рассмотрении своего предмета. Будущее – за системно-ориентированной мультипарадигмальной психологией.

Глубинный смысл методологических кризисов, перманентных в психологии, заключается в неспособности науки охватить разнокачественные основания психических явлений единой системой понятий. Методологическая и теоретическая разобщенность исследований, усиленная высокими темпами дифференциации и гетерохронностью развития психологического знания, остается благодатной почвой не только для редукционизма и эклектики, но и для псевдонаучных представлений о психике и человеке в целом. Крайним выражением разобщенности психологии выступает противостояние естественнонаучной и гуманитарной (социокультурной) парадигм. Соответственно, вопрос о выходе из кризиса в значительной степени касается способов интеграции разнородного знания, его взаимопереходов и взаимовключений. Очевидно, что проблема когерентности психологии сохранит свое значение и в XXI веке.

Хотя ее решение во многом зависит от принимаемого типа рациональности, есть все основания ожидать, что «логика целостности» усилит и разовьет свои позиции. Особый интерес в этом плане представляют принципы взаимовключения и дополнительности.

Взаимовключение психических явлений – обратная сторона их взаимосвязи. Единство внутреннего мира человека оборачивается взаимопроникновением психических процессов, свойств и состояний. Это предполагает не хаос и беспорядочность включений, а их организованность в рамках и на «территории» локального целого; такую организованность, которая выступает непременным условием возникновения и развития конкретного психического явления. Соответственно любое психическое образование носит двойственный характер. Оно выражает одновременно и момент психики (например, образ или понятие), и психику как таковую, обеспечивающую его существование. Конкретная модальность психического опирается на все другие модальности, втягивая их в себя и распространяя на них свое влияние. Целое заключено в своей части. Принцип Анаксимандра «все состоит из всего», привлекающий внимание современной физики, сулит немало перспектив и психологии.

С данной точки зрения психические феномены не могут не рассматриваться как проявления интегральных образований (целостностей, молярных единиц), вписанных в контекст жизни. Только при данном условии они получают опору как во внешнем, так и во внутреннем мире человека, выражают формы и проявления, и порождения бытия. Это, в свою очередь, открывает возможность их эффективного исследования, формирования, диагностики и коррекции.

На сегодняшний день «логика целостности» не может обойтись без «логики дополнительности». Рассматриваемый в широком значении принцип дополнительности (Н. Бор) предполагает многообразие не только феноменов, но и оснований психического. Имеются в виду разные измерения самой сущности феноменов, не сводимые в общем случае к противоречию сторон. Это означает, что выделяемые стороны достаточно самостоятельны, но и не разобщены. Отсюда следует постнеклассический познавательный норматив, допускающий альтернативное описание объекта по отношению к любой его теории: поскольку теория призвана вырабатывать целостное представление об объекте, ее познавательная ценность как целостной и как теории всегда оказывается ограниченной. Подобная картина наблюдается не только в современной физике (Гейзенберг, 1987), но и в математике, предмет которой также начинает осознаваться многомерным (Клайн, 1984).

Представление о многомерности природы психического позволяет по-новому взглянуть на взаимоотношения альтернативных течений и парадигм. Дух конфронтаций уступает место диалогу, новому пониманию истины и новому типу мышления, раскрывающему отношения между различными измерениями психического. Появляется возможность формирования иной методологической культуры и способов профессиональной работы психологов. «Единство в многообразии» – фундаментальное требование познания сложно организованных развивающихся целостностей (органических систем) выступает как принцип сотрудничества, взаимопонимания и связи научных традиций, теории и практики, прошлого, настоящего и будущего психологии.

Проникновение идей системности в мышление психологов и конструирование на ее основе новых задач, предметного содержания и методов психологического познания стало важным достижением философии и науки XX столетия. Оказавшись в благоприятной среде, эта идея не могла не получить своего развития. Есть все основания полагать, что в XXI веке произойдет дальнейшее распространение системного подхода на специальные и прикладные области психологической науки, причем его наибольший эффект можно ожидать при изучении комплексных (междисциплинарных) объектов. Существенно обогатится и расширится арсенал логико-методологических средств системных исследований. Упрочится значение системных идей в выработке стратегии психологической науки и практики. Вместе с тем, в общепсихологическом плане автономность (но не эффективность!) системного подхода будет все более ограничиваться полагающим его и сливающимся с ним предметным содержанием науки. «Логика органической системы» все чаще будет представляться как собственный механизм организации, развития и функционирования психики и поведения человека.

Литература

Абульханова К. А. О субъекте психической деятельности. М.: Наука, 1973.

Ананьев Б. Г. Избранные психологические труды. В 2 т. М.: Педагогика, 1980.

Ананьев Б. Г., Веккер Л. М., Ломов Б. Ф., Ярмоленко А. В. Осязание в процессах познания и труда. М.: 1959.

Андреева Е. А., Вергилес Н. Ю., Ломов Б. Ф. Механизм элементарных движений глаз как следящая система // Моторные компоненты зрения. М.: Наука, 1975, С. 7–55.

Анохин П. К. Философские аспекты теории функциональной системы. М.: Наука, 1978.

Барабанщиков В. А. Системогенез чувственного восприятия. М.-Воронеж: МПСИ, 2000.

Барабанщиков В. А. Восприятие и событие. СПб.: Алетейя, 2002.

Барабанщиков В. А. Системная организация и развитие психики // Психологический журнал, № 1, 2003, С. 29–46.

Барабанщиков В. А., Рогов М. Г. (ред.) Системные исследования в общей и прикладной психологии. Набережные Челны: Институт управления, 2000.

Блауберг И. В., Юдин Э. Г. Становление и сущность системного подхода. М., 1973.

Брушлинский А. В. Проблема психологии субъекта. М.: ИП РАН, 1994.

Брушлинский А. В., Воловикова М. И., Дружинин В. Н. (ред.) Проблема субъекта в психологической науке. М.: Академический проект. 2000. 320 с.

Брушлинский А. В., Воловикова М. И. (ред.) Психология индивидуального и группового субъекта. М.: Per Se, 2002.

Брушлинский А. В. (ред.) Психологическая наука в России XX столетия: проблемы теории и истории. М.: ИП РАН, 1997.

Василькова В. В. Порядок и хаос в развитии социальных систем. СПб.: Лань, 1999.

Выготский Л. С. Психология развития как феномен культуры. М.-Воронеж: АПСН, 1996.

Гейзенберг В. Шаги за горизонт. М.: Мысль, 1987.

Гумилев Л. Н. Конец и вновь начало. М.: Танаис Ди-Дик, 1994.

Жидков В. С. Попытка системного взгляда на культуру // Системные исследования, 1997, вып. 25. с. 225–246.

Завалишина Д. Н., Барабанщиков В. А. (ред.) Принцип системности в психологических исследованиях. М.: Наука, 1990.

Завалова Н. Д., Ломов Б. Ф., Пономаренко В. А. Образ в системе психической регуляции деятельности. М., 1986.

Капица С. П., Курдюмов С. П., Малинецкий Г. Г. Синергетика и прогнозы будущего. М., 1997.

Карташев В. А. Система систем. Очерки общей теории и методологии. М.: Прогресс-Академия, 1995.

Клайн М. Утрата определенности. М.: Мир, 1984.

Костюк В. Н. Изменяющиеся системы. М.: Наука, 1993.

Кузьмин В. П. Принцип системности в теории и методологии К. Маркса. М.: Политиздат, 1980.

Ланге Н. Н. Психологические исследования. Закон восприятия. Теория внимания. Одесса: Психологическое общество, 1893.

Левин К. Теория поля в социальных науках. Спб.: Речь, 2000.

Лихачев Д. С. Культура как целостная динамическая система // Вестник РАН, 1994, № 8.

Ломов Б. Ф. Психические процессы и общение // Шорохова Е. В. (ред.) Методологические проблемы социальной психологии. М.: Наука. 1975. С. 151–165.

Ломов Б. Ф. Человек и техника. М.: Советское радио, 1966.

Ломов Б. Ф. О структуре процесса опознания сигнала // Материалы XVIII Междунар. конгресса по психологии: обнаружение и опознание сигнала. Симпоз. 16. М.: Об-во психологов СССР, 1966. С. 135–142.

Ломов Б. Ф. Методологические и теоретические проблемы психологии. М.: Наука, 1984.

Митькин А. А. О самоорганизации систем: критический анализ // Психологический журнал, 1998, № 4. С. 117–131.

Носуленко В. Н. Системный подход в исследовании слухового восприятия // Психологический журнал, 1986, № 5. С. 26–36.

Пономарев Я. А. Методологическое введение в психологию. М.: Наука, 1983.

Прангишвили И. В. Системный подход и общесистемные закономености. М.: Синтег. 2000.

Пригожин И. Порядок из хаоса. М.: Наука, 1985.

Рубинштейн С. Л. Бытие и сознание. М.: АН СССР, 1957.

Рубинштейн С. Л. Проблемы общей психологии. М.: Наука, 1973.

Садовский В. Н. Основы общей теории систем: логико-методологический анализ. М.: Наука, 1974.

Смирнов Т. А. Проблема формализации знания: системно-феноменологический подход. М., 1993.

Теплов Б. М. Избранные труды. М.: Педагогика, 1985. Т. 1, 2.

Хакен Г. Синергетика. М.: Мир, 1980.

Giorgi A. Toward the articulation of psychology as a coherent discipline / A century of psychology as science, Washington: APA, 1992. P. 46–59.

Koch S. The nature and limits of psychological knowledge: lessons of a century qua «science» / A century of psychology as science, Washington: APA, 1992. P. 75–97.

Koffka K. Principles of gestalt psychology. N. Y.: Brace, 1935.

Köhler W. Dynamics in psychology. N. Y.: Liveright, 1940.

Krugh U., Smith G. Percept-genetic analysis. Lund: Gleerup, 1970.

Magnusson D. Wanted: A psychology of situations // Towards a psychology of situations and interactional perspective. Hillsdale (N. J.): Erlbaum, 1981. P. 9–32.

Magnusson D., Torestad B. A holistic view of personality: a model revisited // Annual review of psychology, 1993, V. 44.

Magnusson D., Torestad B. The individual as an interactive agent in the environment // Reports from the department of psychology: Stockholm University, 1990, No. 728.

Neisser U. Cognitive psychology. N. Y.: Appleton – Century – Crofts, 1967.

Piaget J. La situation des sciences de’hommedans la systeme des sciences / Tendences principles de la recherché dans les sciences socials et humaines. Rtl. Paris: La Haye, 1970. P. 1–65.

Piaget J. Psychology and Epistemology: Towards a theory of knowledge. Harmondsworth: Penguin university books, 1972.

Глава 2
Системный детерминизм: синергетические и психологические аспекты

Проблема взаимосвязи «свободы и судьбы» прошла длинный и сильно разветвленный путь теолого-философского развития, который остался незавершенным и не привел к какому-либо определенному решению. «Противоречие между свободой воли и детерминизмом – одно из тех, которые проходят через философию от ранних времен до наших дней, – пишет Б. Рассел, – принимая разные обличья в разные времена» (Пуанкаре, 1983, с.310). Интеллектуальные поиски в этом направлении обрели «новое дыхание» в эпоху Просвещения на фоне бурного роста научного эмпирического знания. Впечатляющие успехи сциентизма в познании законов природы и возможностей их практического применения в сочетании с укреплением материалистических тенденций в философии привели к возникновению новых мировоззренческих понятий и новых парадигм, претендующих на научное объяснение общих принципов организации Вселенной.

Сложившиеся в итоге основные варианты подхода к проблеме детерминизма и возможностям ее решения могут быть представлены так.

• Порядок в мироздании заложен актом творения и поддерживается божественным Провидением (теистический и деистический варианты модификации Фомы Аквинского, Августина Блаженного и др.).

• Мироздание детерминировано законами механики и физики. Индетерминистические тенденции обусловлены нашим незнанием. При достаточной полноте знаний мы могли бы наблюдать и описывать вполне детерминированную картину мира (позиция Лапласа и ее варианты, обусловленные расширением числа детерминирующих факторов).

• Установка на принцип детерминированности Вселенной несостоятельна, поскольку такая установка предполагает однозначные причинно-следственные связи, а последние – условны и не соответствуют реальности (позиция Юма).

• Феноменальный мир лишен какой-либо упорядоченности. Порядок в познание этого единственно доступного нам мира мы вносим в своем сознании, опираясь на трансцендентные категории пространства, времени и причинности (позиция Канта).

• Детерминизм присутствует в мироздании, но степень его выраженности очень различна в разных ситуациях, она варьирует от жесткого детерминизма часового механизма до мягкого детерминизма меняющейся конфигурации облаков в небе (позиция К. Поппера).

• Главный фактор развития Вселенной и ее элементов – случайность. Детерминизм играет при этом лишь условную и ограниченную роль в периоды стабилизации ситуации. Порядок в организации мироустройства достигается благодаря широко представленным и эффективно действующим механизмам самоорганизации (позиция И. Пригожина).

Сегодня, как и много веков назад, проблема детерминизма, обретя обновленный в соответствии с эпохой имидж и существенно расширив ареал своего влияния, несомненно, сохраняет и теоретическую, и практическую остроту.

Принимая во внимание фактическую безбрежность данной проблемы, было бы бессмысленно пытаться в рамках короткой статьи охватить все ее аспекты. Поэтому автор, заведомо ограничивая себя, ставит более сдержанную задачу: сравнить в форме критического анализа основные особенности соприкоснувшихся в настоящее время синергетического и системно-психологического подхода к обозначенным проблемам. Приведенный ниже текст носит явно дискуссионный характер, не претендует на завершенность суждений и оставляет широкие возможности для дальнейшего обсуждения.

Здесь же следует подчеркнуть, что Б. Ф. Ломов, отстаивая позиции системного подхода к анализу психики, уделял пристальное внимание понятию детерминизма в его философском содержании и проблеме детерминации психических явлений, рассматривая при этом каузальные связи как одну из форм детерминизма. «Вообще вопрос о соотношении причин и следствий во времени, – писал он, – имеет для психологического исследования исключительно большое значение и требует специального методологического рассмотрения» (Ломов, 1984, с.123).

* * *

Синергетическое направление, охватившее сегодня различные области научного знания, представляется иногда как закономерная перспектива дальнейшего развития системного подхода в науке (см., например, Прангишвили). Разработка основных положений данного направления связана преимущественно с двумя авторами – И. Р. Пригожиным (Пригожин, 2003), обозначившим эту область науки как «теорию хаоса», и Г. Хакеном (Хакен, 1985), который и ввел термин «синергетика».

В настоящей статье оба эти концептуально созвучные направления объединены под общим названием «синергетика». Ниже приведены в кратчайшем изложении важнейшие положения синергетики (в ее принятом сегодня интегральном понимании), которые в их стандартных формулировках выглядят следующим образом.

Порядок и организация возникают из беспорядка и хаоса спонтанно на основе принципа самоорганизации. Вселенная состоит из множества закрытых и открытых систем. Последних большинство, и к ним принадлежат биологические и социальные системы. В открытых системах постоянно происходит обмен энергией, веществом и информацией с окружающей средой. Стабильность и устойчивость – лишь частные и ограниченные во времени формы существования открытых систем. Главную роль в мироздании играют неустойчивость, неравновесность и нелинейность развития.

Подсистемы, входящие в состав систем, непрерывно флуктуируют. В результате положительной обратной связи флуктуации могут стать настолько сильными, что прежняя организация системы разрушается. В этот переломный момент, называемый точкой бифуркации, принципиально невозможно предсказать, перейдет ли система в хаотическое состояние или же на более высокий уровень организации (станет так называемой диссипативной структурой). В момент такого «фазового перехода» система становится менее сложной и менее хаотичной. В силу некоторых имманентных причин в ней спонтанно происходит «сжатие информации» – переход от многочисленных «параметров состояния» к очень немногочисленным «параметрам порядка». При этом в соответствии с так называемым «принципом подчинения» большое число параметров состояния оказывается в прямой зависимости от ограниченного количества параметров порядка. Вместе с тем сохраняется двусторонняя связь тех и других параметров: в соответствии с принципом, названным Хакеном «круговой причинностью», векторы состояния влияют, в свою очередь, на параметры порядка, что и приводит к слаженной работе системы в целом. Устойчивости системы способствуют так называемые «аттракторы» (точки притяжения), которые могут выполнять две функции: фиксировать состояние системы в определенном положении или выводить ее на периодический режим работы. Отправной точкой в построении синергетической концепции послужила критика лапласовской схемы жесткой механической детерминированности всей системы мироздания. Нельзя не согласиться с обоснованностью этой критики, опирающейся на математические модели и современные достижения квантовой физики (см. Пригожин, 2003). Однако при переходе к позитивной части концепции авторы прибегают к использованию не совсем ясной терминологии и далеких от однозначности умозрительных схем, чем вызывается ряд критических замечаний, представленных ниже.

1. По меткому определению одного из авторов многогранного философского анализа синергетики, «символом серы» для данного направления стало понятие самоорганизации, которая есть «причина самой себя» и рождает природу (отождествляемую с бытием) – пространство, время, системы и их структуры…» (Тарасенко, 1997, с.123). Некоторая нарочитость приведенных формулировок позволяет, на мой взгляд, уточнить реальную ценность центрального (и исходного) понятия синергетики. Действительно, если самоорганизация изначально заложена в систему мироздания, то мы всего лишь возвращаемся к базовому теологическому понятию «первопричины». Если же вытекает из каких-либо иных факторов, то первая часть сложного слова (само-) оказывается неуместной.

2. Другой фундаментальной опорой синергетики служит понятие хаоса. (Надо заметить, что Хаос и Космос уже присутствовали в космологической системе Платона, образуя основу бытия). Порядок возникает из хаоса. Такое утверждение вызывает естественные вопросы: «Всякий ли хаос способен породить порядок и какими свойствами должен обладать хаос, чтобы «самоорганизоваться в систему?». В попытке ответить на эти вопросы синергетика вынуждена признать присутствие организации внутри хаоса и прибегнуть к таким алогичным словосочетаниям, как «детерминированный хаос». «Но как только мы квантифицируем или квалифицируем тем или иным способом хаос, начинается разговор не о хаосе, как о структуре небытия… а о бытийственном временном хаосе, то есть о космосе – порядке, пусть даже достаточно сложно и замысловато организованном. С введением таких представлений исчезает противопоставление хаоса и порядка…» (Тарасенко, 1997, с.125). (Аналогичные замечания см. в Митькин, 1998).

3. Не обращая особого внимания на очевидную размытость границы между хаосом и порядком, синергетика рассматривает конкретные механизмы, обеспечивающие переход из первого состояния во второе. Решающая роль отводится при этом бифуркационным процессам и понятию «точки бифуркации», т. е. такого временного момента, в который «выбор» между двумя направлениями дальнейшего развития оказывается равновероятным и зависит исключительно от слепой случайности. Надо сказать, что авторы теории хаоса не исключают периодов детерминированного развития, но сохраняют за ними лишь способность к стабилизации ситуации (Тоффлер, 1986).

Признание главенства бифуркационного принципа потребовало бы, в свою очередь, дополнительных допущений. Прежде всего пришлось бы признать существование изолированных внесистемных «точек бифуркации», наделенных определенной «сепаратностью». Между тем, трудно не согласиться с одним из недавних критиков обсуждаемой парадигмы, который подчеркивает тот факт, что реальные системы никогда не изолированы друг от друга (Brichmont, 1996, с. 147). А если так, то «судьбоносный» эффект отдельно взятой точки бифуркации резко снижается или вообще нивелируется под воздействием других элементов системы. Неопределенность в поведении единичных элементов вовсе не обязательно вызывает дезорганизацию в работе системы: «…существование хаотических динамических систем фактически скорее поддерживает универсальный детерминизм, чем противоречит ему» (там же, с. 135). (Показателен сам заголовок статьи: «Наука о хаосе или хаос в науке»).

Надо заметить, что одной из идейных основ синергетики стали революционные достижения квантовой механики и многочисленные описания стохастичности, присущей элементарным частицам микромира. Но отсюда вовсе не вытекает необходимость и правомерность однозначного переноса обнаруженных закономерностей на принципы организации макромира. Хаотичность, наблюдаемая на уровне микромира, не препятствует, а, по-видимому, способствует проявлению достаточно строгой детерминированности на уровне макромира. Таким образом, адепты синергетической парадигмы совершают своеобразный «логический пируэт»: выступая против механицизма и атомизма, они в конечном счете становятся на тот же путь. Сперва некоторое явление (событие) вырывается из общей связи явлений и рассматривается изолированно, а затем обнаруженная частная закономерность (или ее субъективная интерпретация) возводится в общий принцип, присущий мироустройству в целом.

Другое условное допущение касается пространственно-временной организации Универсума. Дело в том, что адекватная оценка любого события (в том числе – по степени его случайности) требует установления его координат в пространственно-временном континууме. Без этого грань между детерминизмом и индетерминизмом просто стирается. Например, в составе стохастических перемещений микрочастиц можно выделить такой пространственно-временной отрезок, в пределах которого их поведение будет предсказуемым. И напротив, отказавшись от пространственно-временных ограничений, мы не можем говорить о какой-либо детерминированности даже в масштабах космических макроизмерений. Вообще же проблема «бифуркационной» равновероятности событий напрямую завязана на математическое понятие бесконечно малой величины. Предельность и своего рода «ирреалистичность» бесконечно малых величин ни в коей мере не служит препятствием к выполнению на их основе точнейших математических и физических расчетов. Аналогичным образом, даже соглашаясь с существованием «бифуркационных» феноменов, мы вовсе не обязаны рассматривать их в качестве неопровержимого доказательства принципиальной несостоятельности детерминизма!

4. Для сциентистской и отчасти философской оценки канонизированного синергетикой принципа случайности приходится хотя бы вкратце, не вдаваясь в бесчисленные нюансы, затронуть проблему причинности. Говорить о степени случайности или детерминированности событий можно лишь тогда, когда нам известна вся совокупность каузальных связей. Но это в принципе невозможно, так как любая цепочка взаимосвязанных явлений (рассматриваемых в качестве причин и следствий) уходит в бесконечность, а количество таких параллельно действующих цепочек не поддается учету и также теряется в бесконечности. Умозрительный экскурс по этому пути неизбежно приводит нас к классической третьей антиномии И. Канта (Кант, 2003), скепсису Д. Юма в отношении каузальности и далее – к известным философско-религиозным дебатам о «первопричине», «перводвигателе» и т. п. (Тиллих, 2000). Постановка вопроса об исходных причинах или онтологической «сущности» явлений не имеет смысла в рамках сциентистского подхода. Можно говорить лишь об относительной степени свободы и детерминизма, определив исходные условия, границы и задачи для обсуждения каждой конкретной проблемы.

В таком случае возможным становится лишь вероятностный подход, исключающий как «абсолютную» свободу, так и «абсолютный» детерминизм. Все оцениваемые события располагаются при этом вдоль бесконечной оси, один конец которой стремится к свободе (как пределу), а другой – к детерминизму.

Удачной иллюстрацией неисчислимой множественности каузальных связей может служить пример, приведенный М. Томпсоном (Томпсон, 2001). Камень, брошенный на гладкую поверхность пруда, создает круговую волну, которая вызывает ритмические колебания оказавшегося поблизости поплавка, поддающиеся описанию и расчету. Картина существенно изменится, если в тот же пруд будут брошены новые камни, и возникнет сложная интерференция многих волн, в том числе отраженных от берегов. В результате в какой-то момент перемещения поплавка приобретут хаотический характер. Предположив, что количество брошенных камней стремится к бесконечности, мы получим наглядное представление о фактической бесконечности причинных связей и взаимодействий в масштабе Универсума.

Рассуждение такого рода красноречиво говорит о нецелесообразности смешения философского и сциентистского понятий каузальности, что подчеркивал еще А. Пуанкаре (Пуанкаре, 1983, с. 324). Он же высказал свое отношение к проблеме случайности в ее научной интерпретации: «Наши слабые силы не дают нам возможности охватить всей Вселенной, и это заставляет нас разрезать ее на слои. Мы стараемся выполнить это наименее искусственно и, тем не менее, иногда оказывается, что два различных слоя влияют один на другой. Результаты такого взаимодействия мы склонны приписывать случаю».

Мне представляется, что синергетическая парадигма в значительной мере допускает слегка завуалированные перескоки с логики научных изысканий на умозрительно философские построения и наоборот.

* * *

Экспансионизм синергетической парадигмы, свойственный любому претендующему на популярность начинанию, инициировал многие попытки переноса ее принципов (сформулированных в исходном варианте на базе анализа неживой природы) на особенности развития и функционирования органического мира. Не отрицая ограниченной допустимости такого рода аналогий, хотелось бы, тем не менее, обозначить основные демаркационные линии, разделяющие синергетику и системный подход в науке в его современном междисциплинарном звучании.

Возражения против такого переноса обусловлены в первую очередь неизбежностью признания многообразия форм существования Универсума на разных его уровнях. И это – не философская догма, а результат многогранного естественнонаучного анализа эволюционного процесса. Развитие органического мира связано с коренными преобразованиями способов взаимодействия природных элементов. Последовательное совершенствование органических форм потребовало решения двух взаимосвязанных задач: а) обеспечить устойчивость биологических форм и б) найти надежные способы адаптации организмов к изменчивым условиям существования, предусмотрев для этого специфические (по сравнению с неживой природой) варианты взаимодействия организма и среды. Первая задача была успешно решена на заре органической эволюции, когда возник достаточно стабильный генный аппарат, способный хранить и передавать видовую наследственную информацию. Решение второй задачи перманентно продолжается в течение всей эволюции благодаря возникновению и последовательному усложнению нервной системы, пластичность которой позволяет быстро и адекватно ответить на внешние воздействия. Устойчивость и гибкость диалектически объединились. Исследованием сложнейших механизмов взаимодействия генного аппарата и нервных структур на разных этапах развития организма занимается сегодня одно из новейших направлений в науке – нейробиология (Малых, 1998). Следует заметить, что контраст между формами существования органического и неорганического мира намного превышает различие в закономерностях динамики и термодинамики, которое подчеркивают авторы теории хаоса (Пригожин, 2003).

Изменчивость и наследственность в сочетании с отбором образуют классическую триаду дарвинизма – краеугольный камень эволюции. Ответ на «кошмарный» для Дарвина и нерешенный им вопрос о механизме стабилизации спонтанно возникших биологических изменений найден в контексте неодарвинизма, принявшего на вооружение принцип генетических мутаций.

Сторонники синергетической парадигмы склонны рассматривать мутационный феномен как абсолютно случайный, а потому – подкрепляющий валидность и всеобъемлющий характер их теоретических установок. В этой связи допустимы, как минимум, два замечания. Во-первых, трудно согласиться с утверждением о полной случайности мутаций, поскольку многочисленные факты из области экологии и результаты целенаправленных экспериментов говорят о возможности спровоцировать мутационный процесс. Во-вторых, вероятностный характер мутаций, при которых принцип случайности присутствует лишь на уровне отдельных генов, в конечном счете содействует общей направленности эволюции в сложном объединении ее различных линий. Стабилизирующую роль в этом отношении играют сложные закономерности биоценоза, описываемые с позиций естественно-научной каузальности, а не на основе всесилия слепого случая.

К этим замечаниям необходимо добавить еще один очень важный аргумент. Органическая эволюция стала возможной потому, что природе удалось «найти» механизмы противостояния «живого вещества» энтропийным процессам, непреодолимым в рамках неорганического мира (Прангишвили, 2000). Эти механизмы прошли сложнейший путь развития от примитивного метаболизма одноклеточных до изощренных форм адаптации высших животных. Без такой природной «находки» органическая эволюция просто не состоялась бы.

Таким образом, термин «самоорганизация» оказывается при ближайшем рассмотрении в значительной мере иллюзорным, поскольку реализация любой «самости» предполагает опору на конкретные закономерности, которым всегда присущи элементы детерминизма. Это легко пояснить простым примером. За 21 день из куриного яйца может развиться очень сложный организм цыпленка. Однако, чтобы этот процесс состоялся, необходимы, по крайней мере, три условия: а) жесткая генетическая программа, заложенная в зиготе, б) резервы развития в виде питательной среды яйца и в) постоянный приток тепловой энергии из внешней среды. При отсутствии хотя бы одного из перечисленных условий процесс развития не состоится (или не завершится), а яйцо, потеряв свежесть, станет разлагаться с выделением тепла во внешнюю среду.

* * *

Проблема детерминизма приобретает специфическое звучание при попытках приложить ее к интерпретации особенностей и возможностей человеческого сознания и человеческого поведения. Претендуя на унификацию физико-математических закономерностей в масштабах мироздания, сторонники синергетической парадигмы готовы перенести ее принципы на объяснение психологических, социальных и культурных процессов (Пригожин, Стенгерс, 20003, с. 274–276). Такие претензии заставляют нас акцентировать внимание на некоторых вопросах, имеющих принципиальное значение для современной психологической науки.

• Допустимо ли концептуальное и методологическое единообразие при описании физических и психических процессов?

• Можно ли детерминизм и индетерминизм, обнаруживаемые на разных уровнях Универсума, трактовать в одних и тех же понятиях?

• Могут ли свободные аналогии, проводимые между явлениями разных уровней, служить доказательством научной целесообразности синергетической экспансии на все формы бытия?

• Правомерно ли пытаться интерпретировать человеческое поведение, полностью игнорируя такой ведущий фактор, как субъектные качества человека?

• И, наконец, следует ли согласиться (особенно на фоне очевидных коллизий современной техногенной цивилизации) с таким радикальным тезисом авторов теории хаоса: «Старое априорное различие между научными и этическими ценностями более неприемлемо?» (Пригожин, Стенгерс, 2003, с.275).

Ответы на эти вопросы с разной степенью развернутости и в произвольном порядке даются ниже.

Прежде всего, необходимо подчеркнуть, что обращение к проблеме детерминизма на уровне человеческой психики невозможно без рассмотрения субъектности человека (оставшейся за бортом синергетической парадигмы). О своем понимании категории субъектности я скажу в дальнейшем, а сейчас кратко затрону тот аспект этой сложной и очень многогранной проблемы, который, на мой взгляд, имеет прямое отношение к основной теме статьи – к так называемой «свободе воли».

«Серьезные психологи» стараются обойти молчанием это несколько устаревшее понятие, предполагая, видимо, что его метафизичность выводит нас за рамки научной психологии. Мне же представляется, что возврат к этому термину снова стал актуальным в сегодняшней ситуации, когда индивид оказался «вброшенным», по выражению Хайдеггера, в реальный социальный (а не синергетический!) хаос мира.

Наиболее заземленное и одновременно логически безупречное звучание вопрос о свободе воли (или ее детерминированности) получил у Канта в его широко известной третьей антиномии чистого разума (Кант, 2003, с. 254–257), где предельно четко интегрируются главные итоги многовекового философско-теологического диспута и фактически даются пролегомены к возможным продолжениям этого диспута. Антиномия сформулирована следующим образом: «Тезис. Причинность по законам природы есть не единственная причинность, из которой можно вывести все явления в мире. Для объяснения явлений необходимо допустить свободную причинность. Антитезис. Нет никакой свободы, все совершается в мире точно по законам природы».

Человеческий разум не способен объединить тезис и антитезис, не впадая при этом в неразрешимое логическое противоречие. С одной стороны, «если все происходит только по законам природы, то всегда имеется лишь подчиненное, а не первое начало, и потому вообще нет никакой полноты ряда на стороне происходящих друг от друга причин. Между тем закон природы состоит именно в том, что ничто не происходит без достаточно определенной a priori причины. Следовательно… нельзя допустить, что причинность по законам природы есть единственная причинность… /и/ необходимо допустить абсолютную спонтанность причин – /способность/ само собой начинать тот или иной ряд явлений… стало быть, трансцендентальную свободу, без которой… ряд явлений на стороне причин никогда не может быть завершен» (к тезису).

Однако… трансцендентальная свобода противоположна закону причинности и представляет собой такое соединение последовательных состояний действующих причин, при котором невозможно никакое единство опыта и которого, следовательно, нет ни в одном опыте; стало быть, она есть пустое порождение мысли.

…Свобода (независимость) от законов природы есть, правда, освобождение от принуждения, но также и возможность не руководствоваться какими то ни было правилами… если бы свобода определялась законами, она была бы уже не свободой, а природой. Следовательно, природа и трансцендентальная свобода отличаются друг от друга, как закономерность и отсутствие ее. Из них первая, правда, возлагает на рассудок трудную задачу искать происхождение событий в ряду причин…

…Ложный же блеск свободы обещает, правда, пытливому рассудку дойти до концевого звена в цепи причин, приводя его к безусловной причинности, начинающей действовать сама собой, но так как она сама слепа, то она обрывает руководящую нить правил, без которой невозможен полностью связный опыт» (из антитезиса)».

Это несколько громоздкое цитирование бессчетное число раз проанализированного классического текста сделано здесь с определенной целью: документально показать философскую архаичность претенциозных «новаторских» построений синергетики, нашедших в деидеологизированной России благодатную концептуальную почву и внимательную аудиторию.

В дальнейших разделах Кант расширяет границы обсуждения данной антиномии, связывая ее с попытками установления некоего «центра» душевной жизни. Он пишет: «… вместо эмпирического понятия (о том, что представляет собой душа в действительности) … разум берет понятие эмпирического единства безусловным и первоначальным, создает из него понятие разума (идеи) о простой субстанции, которая, будучи сама по себе неизменной (тождественной как личность), находится в общении с другими действительными вещами, одним словом, разум создает понятие простого мыслящего существа» (Кант, 20034, с. 364). На этом пути возникает понятие о «едином субъекте», которое есть не более чем «регулятивный принцип» (схема) нашего мышления, а вовсе не «действительное основание для свойств души». Принимая данную «схему», «… исследование разума направляется… на то, чтобы по возможности свести основания для объяснения в этом субъекте к одному принципу; все это достигается лучше всего и даже единственно и исключительно посредством такой схемы, как если бы этот субъект был действительной сущностью. Психологическая идея и не может означать ничего иного, кроме схемы регулятивного понятия» (там же, с. 364–365).

Обращение к атрибутам (предикатам) души не дает нам возможности постичь ее сущность, поскольку такая сущность трансцендентна. Человек свободен в своей трансцендентной составляющей и причинно обусловлен в рамках природного мира. Антиномичность в вопросе выбора между причинностью и свободой лишь углубляется в результате интеллектуального экскурса, предпринятого Кантом.

На фоне поражающе виртуозных, но не всегда вполне прозрачных формулировок Канта знаменитая максима Гегеля «Свобода есть осознанная необходимость» привлекает своей четкой лаконичностью и звучит, на первый взгляд, достаточно убедительно. Однако при более пристрастном рассмотрении оказывается, что оба понятия в определяющей части далеко не однозначны при попытке уточнения их содержания.

Формы «необходимости» могут быть очень разными (физическая, моральная и др.), а степень «осознания» ситуации и своих возможностей варьирует в еще более широких пределах.

Наиболее разумный ответ на вопрос о свободе (или несвободе) человека в его волевых интенциях и поведении мы находим у представителей экзистенциальной философии, которые, пренебрегая тонкостями теологических схем и кантовского анализа, разрубили одним ударом Гордиев узел «проклятой проблемы».

Конкретным примером экзистенциалистского радикализма может служить текст раннего Ясперса, который писал так: «Чтобы охватить взглядом жизнь человека, следует увидеть, как он живет в самый Момент. Момент есть единственная реальность, это – реальность в себе, в жизни души. Момент… есть Тотальность Действительности, единственная конкретная вещь… Человек находит существование и Абсолют в конце концов только в Моменте» (цит. по Поппер, с. 373).

Такая трактовка «судьбоносности» момента – подобная той, какую приписывает синергетика «точке бифуркации», – требует определенной аргументации. Для объяснения своей позиции сторонники экзистенциализма делают довольно смелое, но плохо согласующееся с фактами допущение: принципиальную независимость будущего от прошлого, которая достигается благодаря свободе человека в каждый текущий момент времени.

К. Поппер характеризует философскую позицию К. Ясперса (со ссылкой на приведенную выше цитату) как «истерический романтизм в сочетании с брутальным варварством» (там же, с. 373). Несмотря на некоторую резкость данной оценки, трудно не признать ее принципиальную точность. В установках экзистенциализма, на мой взгляд, действительно проявляется истерическая реакция индивида на собственное социальное бессилие. Вместе с тем, несомненные эстетические достоинства и «дух бунтарства», легко приложимый ко всем формам социального сопротивления и диссидентских настроений, позволяют данному направлению сохранить свою привлекательность и по сей день.

Наиболее ярким и последовательным (в своих интенциях) «певцом» экзистенциальной свободы следует, видимо, признать Сартра. Принципиальная свобода человека и ее реальные воплощения – лейтмотив его фундаментального труда «Бытие и ничто» (Сартр, 2000).

Последовательность мысли философа, представленная в кратких тезисах-цитатах, выглядит так. Человек обречен на свободу. Абсолютная свобода означает одновременно и абсолютную ответственность. Бытие сводится к действию: «…человеческая реальность не существует сначала, чтобы действовать, но для нее быть – значит действовать, а прекратить действие – значит перестать быть» (Сартр, 2000, с. 486). Было бы, однако, упрощением сводить действие к его внешнему проявлению (движению), поскольку «определение к действию само есть действие» (там же, с. 486). В другом месте: «Человек не может быть то свободным, то рабом – он полностью и всегда свободен или его нет» (там же, с. 452).

Декларативность звучных заявлений Сартра становится достаточно очевидной, а вместе с тем тускнеет, выражаясь словами Канта, «ложный блеск свободы», как только философ переходит к конкретным бытовым примерам. Здесь сразу выявляется, что «свобода» индивида вовсе не означает его независимости от внешней ситуации. Во многих случаях человек не способен изменить ситуацию (пример со скалой, оказавшейся на пути), но он может использовать эту ситуацию наиболее выгодно для себя (например, залезть на скалу). В итоге «свобода» переносится во внутренний план и выступает уже в форме интенций, «проектов» предстоящих действий и проблемы выбора. «Впрочем, – пишет Сартр, – если действие не является чистым движением, оно должно определяться посредством интенции… (которая) освещает мир, начиная с еще не существующей цели (там же, с. 486–487). И далее: «Таким образом, свобода не является просто-напросто случайностью, поскольку она обращается к своему бытию, чтобы прояснить его в свете своей цели, она есть постоянный уход от случайности. Она есть интериоризация, уничтожение и субъективация случайности, которая, таким образом измененная, переходит в произвольность выбора» (там же, с. 488).

Казалось бы, философ находит более-менее устойчивую логическую конструкцию. Однако последующее развитие мысли вскрывает иллюзорность данного предположения. «Но как раз потому, – уточняет Сартр, – что речь идет о выборе, этот выбор в той мере, в какой он происходит, намечает в общем другие выборы в качестве возможных. Возможность этих других выборов не разъясняется, не ставится, но она переживается в чувстве неоправданности и именно она выражается фактом абсурдности моего выбора и, следовательно, моего бытия. Таким образом, моя свобода подтачивает мою свободу» (там же, с. 489).

Подводя условный итог, можно заключить, что человек не только «награжден» свободой, но и «проклят» ею, будучи обречен на постоянный беспокойный поиск, который он не способен ни завершить, ни прекратить. Но именно такая трагичность ситуации и делает человека человеком!

Острота вопросов, поднятых философами-экзистенциалистами (и в первую очередь – связанных с проблемой человеческой свободы) перешла сегодня в контекст экзистенциальной психологии, которая приобрела определенную популярность и на фоне очередной «смены вех» выступает иногда в качестве «теоретической базы». Психологи, в роли наследников традиционного экзистенциализма, оказались приобщенными к уже сложившемуся феноменологическому анализу тех свойств человека, наделенность которыми не дает никаких оснований считать его гармоничным и счастливым существом.

В первую очередь, это постоянное чувство одиночества человека в мире, лишившегося большинства своих природных связей. Социальные контакты не способны преступить это чувство, так как «другие» для индивида – лишь «проекция» его собственного феноменального мира. (К тому же, по образному выражению одного из героев пьесы Сартра, «ад – это другие»).

Далее – это страх смерти, поскольку экзистенциалистское сознание не может примириться с неизбежностью гибели «главной ценности» – феноменального мира индивида. Жизненный путь индивида становится «бытием-к-смерти», а тревога («забота») – постоянной составляющей эмоционального состояния. Затем следует неизбывное чувство вины, логически вытекающее из высокой ответственности индивида за любой осуществляемый им выбор. С позиций свободного «экзистенциального самосознания» выбор, действительно, становится крайне сложной задачей по целому ряду причин. Если главным (а может быть, и единственным) критерием для выбора служит собственная позиция индивида, то на чем зиждется сама эта позиция? (Свобода выбора на свободном основании – круг замкнулся, а «точка опоры» исчезла!). Значительная длина (или же вообще незавершенность) алфавита возможных вариантов делает вероятность ошибки выбора очень высокой. Наконец, всегда остается неизбежное сомнение в том, что реализованный выбор оптимален по сравнению с другими вариантами – по пословице «Лучшее – враг хорошего».

В результате свободный индивид, осуществляя свободный выбор, оказывается в заманчивой, но малорадостной и даже опасной своими возможными последствиями ловушке, пребывание в которой вызывает у него только отрицательные эмоции. (Напомню приведенные выше слова Сартра: «моя свобода подтачивает мою свободу»).

А. Маслоу оценил настроение европейских экзистенциалистов, «твердящих о страхе, страдании, болезни и тому подобном», как «высокоинтеллектуальное хныканье на возвышенные темы» (Экзистенциальная психология, 2001, с.48). Вместе с тем он, соглашаясь в К. Вильсоном (Wilson, 1967), считает нужным провести четкую границу между «позитивными» экзистенциалистами и «негативными» экзистенциалистами Маслоу, 1997, с. 42). Первые из них, в отличие от вторых, зацикленных на трагических сторонах бытия человека, видят свою задачу в том, чтобы помочь индивиду, болезненно переживающему утрату иллюзий и тяготы существования, обрести свою идентичность и способность к сопротивлению внешним обстоятельствам. Наряду с перечисленными выше негативными «экзистенциалами» реальной психики (закрывать глаза на которые, видимо, бессмысленно) человек несомненно располагает достаточным (и это доказано антропогенезом) ассортиментом позитивных «экзистенциалов», базирующихся на таких биосоциальных качествах человека, как а) уникальность положения среди других существ на Земле; б) сложнейшие двусторонние связи человека с предметным миром; в) непревзойденные возможности интеллектуального анализа и соответствующего выбора в рамках конкретно поставленных задач; г) широкие возможности саморегуляции своего поведения и своих состояний (Холл, Линдсей, 1997., с. 338–342).

В ситуации повышения интереса к проблематике экзистенциальной психологии и расширения сферы ее приложения А. Сутич (Sutich, 1949) ввел для обозначения данной ветви психологической науки понятие онтопсихология.

С точки зрения А. Маслоу, экзистенциальную психологию при всей ее противоречивости и разнородности (в европейском и американском вариантах) можно рассматривать как эффективное и прогрессивное направление, открывающее психологам новые горизонты. Именно это направление позволяет преодолеть «картезианский раскол между субъектом и объектом» и обеспечить перемены в науке, «потребность в которых вызвана включением psyche и чистого опыта в сферу реальности» (Маслоу, 1997, с. 40). Однозначно придерживаясь «позитивной» линии экзистенциализма, Маслоу подчеркивает, что «ни одна психологическая теория не будет полной, если ее центральным звеном не является концепция, согласно которой будущее человека находится в нем самом, будучи активно в каждый момент настоящего». А поэтому «самоактуализация бессмысленна, если она не связана с реальным будущем» (там же, с. 40). Однако на этом пути не только исследователь, но и любой индивид сталкивается с задачей предельной сложности. «Мы также должны понять, – пишет Маслоу, – что будущее – это единственное, что в принципе неизвестно и непознаваемо, а это значит, что все привычки, все механизмы защиты и нападения – сомнительны и двусмысленны, поскольку они зиждутся на былых ощущениях. Только гибкая творческая личность может по-настоящему управлять будущим, только такая личность может уверенно и бесстрашно взглянуть в лицо новизне. Я убежден, что большая часть того, что мы в настоящей момент называем психологией, – это изучение хитростей, с помощью которых мы пытаемся избавиться от боязни абсолютной новизны, заставляя сами себя поверить в то, что будущее будет таким же, как и прошлое» (там же, с.41).

Отталкиваясь от этой краткой, но в высшей степени насыщенной заключительной цитаты, уместно, видимо, вернуться к вопросу о «свободе воли», акцентированному в данном разделе статьи.

Мне представляется, что человек, лишенный, в отличие от животного, определенной «запрограммированности» своего поведения, идет в своей жизни по очень тонкой и не очень ясно различаемой грани между свободой и необходимостью, он вынужден нащупывать каждый следующий шаг и быть готовым к таким изменениям ситуации, на которые в арсенале его навыков отсутствуют готовые ответы. При этом свобода воли (свобода выбора) есть вмененная любому нормальному индивиду форма существования, заставляющая его активно и осмысленно (подчас за счет предельного интеллектуально-эмоционального напряжения) принимать решения и осуществлять действия, в которых его личные устремления оптимально согласуются с общей ситуацией (в том числе – с его собственными возможностями). В этом – имманентная «сущность» человека и специфика «субъект-объектного взаимодействия». Никакой «счастливый случай» (в его теологической или синергетической ипостаси) не избавляет человека от необходимости самому решать такого рода задачи, исполняя свое человеческое предназначение. И надо обладать очень жестко детерминированной психикой, чтобы стараться во что бы то ни стало втиснуть всю сложность и принципиальную неисчерпаемость коллизии внутреннего мира человека в узкий круг синергетических понятий!

Человек наделен (и одновременно – «обречен») чувством свободы, без которого его поведение и сознание выходят за рамки человеческой нормы. Что же касается «реального» соотношения «свободы и судьбы» в жизни человека, то мне хотелось бы предпослать попытке ответа на этот вопрос два текстуальных примера.

В одной из современных философских работ, посвященной проблеме субъекта (Schott, 1994), автор в перечне субъектных качеств человека подразделяет (с достаточным, на мой взгляд, основанием) субъектность как внутреннюю установку индивида и субъектность в ее внешнем проявлении для других людей. Смысл такого разделения хорошо иллюстрирует другой современный автор (Томпсон, 2001), приводя такое описание. Человек, осуществляя выбор между вариантами своего дальнейшего поведения, склонен оценивать эти варианты как равнозначные, а сам выбор – как проявление своей свободной воли. В то же время близкий знакомый этого человека, хорошо знающий его психологические особенности, без особого труда и с высокой степенью достоверности предскажет выбор своего приятеля. Означает ли этот пример, что наша внутренняя свобода иллюзорна? Разумеется, нет. Данному примеру можно противопоставить немало случаев «непредсказуемых решений». По-видимому, жизнь человека была бы в равной мере невозможна как в полностью детерминированном, так и в абсолютно случайном мире. Тот же автор в другом месте пишет: «если я обладаю свободой, то акты выбора, свободно совершаемые мной, войдут в общее число условий, существующих во Вселенной, что, в свою очередь, будет влиять на все, что произойдет в будущем» (Томпсон, 2001, с. 239).

Философско-психологическую сущность обсуждаемой проблемы С. Л. Рубинштейн (Рубинштейн, 1997) определил в терминах «открытости» мира человеку и человека – миру.

В философских эссе позднего периода творчества М. Хайдеггера одно из ведущих мест занимает проблема истины. Свою интерпретацию данной проблемы автор строит на основе сопоставления двух сложившихся в истории философии противоположных тезисов: «Истина есть приравнивание (в латинском варианте adaequatio – А. М.) вещи к познанию и «Истина есть приравнивание познания к вещи» (Хайдеггер, 1991, с. 11). Не принимая ни первое, ни второе утверждение, Хайдеггер противопоставляет им свои условия подхода к истине: «…процесс задавания (ситуации познания – А. М.) наперед свободен для открытого и господствующего в нем откровения, которое вносит связь в процесс представления». А главное, «открытость поведения как внутренняя возможность для правильности имеет основу в свободе». Отсюда – знаменитая максима Хайдеггера «Сущность истины есть свобода» (там же, с. 15).

Можно, разумеется, не принимать экстремизм феноменологической позиции Хайдеггера, унаследованной им от его учителя Э. Гуссерля, но нельзя не подчеркнуть принципиальную важность провозглашаемой им субъект-объектной открытости, которая снимает жесткий картезианский дуализм субъекта и объекта. Одновременно нельзя не отметить, что субъект-объектные связи (как и субъектность вообще) остаются за рамками синергетической парадигмы, чем в конечном счете и обусловлена невозможность ответа на вопрос о принципах распределения и чередования случайных и детерминированных процессов в системе мироздания.

Принцип обоюдной субъект-объектной открытости вошел в теоретико-методологический арсенал современных психологических исследований, развивающих традиции системного подхода. На основе этого принципа бытие вещей и бытие человеческого сознания объединяются понятием «со-бытия», а психические процессы, начиная с восприятия, обретают свой онтологический статус и рассматриваются как «непрекращающаяся связь индивида со средой, человека с миром, в рамках которой среда, мир непосредственно открываются человеку и оказываются доступными ему» (Барабанщиков, 2002, с. 5).

Связь индивида с миром реализуется преимущественно путем его социальных контактов во всем многообразии их цивилизационных форм. Именно эта непреложная закономерность остается вне поля внимания «классического» европейского экзистенциализма, укоренившегося в своем изначальном феноменологическом индивидуализме, и в большей мере – пожеланием, нежели результатом в рамках синергетической парадигмы. В исследованиях проблемы детерминизма, проводимых в контексте системного анализа, данная закономерность по праву занимает центральное место. Интересна и показательна в этом отношении точка зрения А. Маслоу, оценивающего экзистенциализм с позиций гуманистической психологии. Вот что он пишет: «Ударение, которое экзистенциалисты делают на предельном одиночестве и единственности индивида, является не только полезным напоминанием нам, чтобы мы занимались дальнейшей разработкой концепций принятия решений, ответственности, выбора, самосознания, автономности, идентичности и т. п. Это также придает остроту проблеме связи между людьми в их единственности, понимания посредством интуиции и сопереживания…» (Маслоу, 1997, с. 38–39).

Более резко на эту же тему высказывается Т. Адорно²: «Ошибка этики, которую многие из вас считают самой передовой, а именно этики экзистенциальной, заключается в абсолютизации протеста против существующего мира, в абсолютизации спонтанности, субъекта, при всей его неопределенности…» И далее: «… если сегодня что-то еще следует называть моралью, то это что-то непременно должно быть связано с определением пути развития мира» (Адорно, 2000).

Отталкиваясь от этой цитаты, легко перейти к попытке ответа на последний вопрос в перечне, предложенном в начале данного раздела, а именно – правомерности претензий синергетики на стирание различия между научными и этическими ценностями. Синергетика базируется на математическом аппарате, и в этом – ее непререкаемая возможность взаимодействия с точными и отчасти естественными науками. Однако допустимость прямого переноса далеко не однозначных понятий синергетики в сферу человеческого сознания, а тем более – в предельно сложную область нравственных установок вызывает серьезное сомнение. Для этого потребовалось бы, во-первых, постулировать возможность математизации «пути развития мира» – ведь этические ценности не существуют «сами по себе» (а как тогда быть со «случайностью»?). Во-вторых, это неизбежно ограничило бы (в соответствии с принципом детерминизма!) открытость и спонтанность человеческого сознания, выступающего в качестве наиболее активного элемента в известной нам сегодня части мироздания.

Попытка решить этическую проблему с помощью простого арифметического расчета уже имела место в философии утилитаризма (Бентам и его последователи, см. Рассел, 1998), но не привела к положительному результату. Что же касается современных аналогичных попыток с привлечением более сложного математического аппарата (см., например, Лефевр, 2003), то такой путь, на котором математическая формализация предваряет содержательный анализ феноменов сознания («подгоняемых» в упрощенном виде к модели), вряд ли способен реально «обогатить» психологическую науку.

Как истина, так и нравственность неотделимы от свободы. Следование установленным этическим правилам (сколь бы ни был обширен их перечень) еще не есть проявление нравственности. Подлинно нравственный поступок предполагает свободный выбор индивида из взаимоисключающих вариантов при столкновении этических норм и необходимости собственной оценки конкретной конфликтной ситуации. Показательно в этом отношении сопоставление категорического императива Канта, провозглашение которого потребовало отхода от типичного для данного философа диалектического стиля мышления, с более «гибкой» нравственной позицией Вл. Соловьева. Последний, в отличие от Канта, отказывается от применения неизменного «шаблона» во всех случаях возникновения этических проблем и склоняется к варьированию нравственных критериев в соответствии со спецификой ситуации, сохраняя за индивидом право и обязанность свободного выбора. Автор недавно проведенного сравнительного анализа (см. Знаков, 1997) отдает предпочтение этической системе Соловьева, с чем, на мой взгляд, трудно не согласиться.

М. Хайдеггер ввел понятие «калькулирующегося мышления», противопоставив его «осмысляющему раздумью» – высшей форме проявления человеческого интеллекта, которая и стала сущностной характеристикой человека. Дисбаланс в сторону вычисляющего мышления привел к тому, что «сегодняшний человек спасается бегством от мышления», поскольку для реализации этого процесса в его подлинном значении «подчас необходимы высшие усилия» (Хайдеггер, 1991, с.104). Итогом примата первой формы мышления стал отрыв человека от природных корней и порабощение его современной техникой. Хайдеггер не затрагивает здесь проблему нравственного мышления, однако сам собой возникает попутный вопрос: к каким же «достижениям» может привести попытка приложения «калькулирующего мышления» к этой сложнейшей сфере человеческого бытия?

Завершая эти фрагментарные и во многом спорные соображения, мне хотелось бы подчеркнуть два момента.

1. Допускаемый автором статьи аподиктический тон критических замечаний в адрес синергетической парадигмы вовсе не свидетельствует о принципиальном отрицании возможной эффективности этой парадигмы. Напротив, мне представляется, что синергетика, уже занявшая определенную теоретико-методологическую нишу в современной науке, будет и далее способствовать расширению горизонтов науки на пути междисциплинарных контактов. Одна из таких возможностей – интеграция усилий психологии и синергетики в области социальной психологии (например, исследование условий, вызывающих неравновесное состояние социальных структур).

2. Вместе с тем, при обращении к проблеме детерминизма в наиболее сложных формах его проявления (на уровне человеческого сознания) на первый план неизбежно выступает содержательный системно-психологический анализ, который только и может облегчить нам получение ответа на один из самых злободневных вопросов – вопрос о месте и реальных возможностях индивида в современном мире, обусловленных его внешней и внутренней свободой.

Литература

Адорно Т. В. Проблемы философии морали. М.: Республика, 2000.

Барабанщиков В. А. Восприятие и событие. СПб.: Алетейя, 2002.

Знаков В. В. Проблема понимания правды в этике Канта, нравственной философии В. С. Соловьева и современной психологии // Психол. журнал, 1997. № 4. С. 3–14.

Кант И. Критика чистого разума. Симферополь: Реноме, 2003.

Лефевр В. А. Алгебра совести. М.: Когито-Центр, 2003.

Ломов Б. Ф. Методологические и теоретические проблемы психологии. М.: Наука. 1984.

Малых С. Б., Егорова М. С., Мешковаа Т. А. Основы психогенетики. М.: Эпидавр. 1998.

Маслоу А. Психология бытия. М.: Ваклер, Релф-бук. 1997.

Митькин А. А. Принцип самоорганизации систем: критический анализ // Психол. журнал, 1998. № 4. С. 117–131.

Поппер К. Открытое общество и его враги. М.: Междунар. фонд «Культурная инициатива». Т. 2.

Прангишвили И. В. Системный подход и общесистемные закономерности. М.: Синтег, 2000.

Психология: Современные направления междисциплинарных исследований / Под ред. А. Л. Журавлева, Н. Тарабриной. М.: Изд-во ИП РАН, 2003.

Пригожин И., Стенгерс И. Порядок из хаоса. Новый диалог человека с природой. М.: УРСС, 2003.

Пуанкаре А. Наука и метод // О науке. М.: Наука, 1983. С. 283–404.

Рассел Б. История западной философии. Ростов-на-Дону: Феникс. 1998.

Рубинштейн С. Л. Человек и мир. М.: Наука, 1997.

Сартр Ж.-П. Бытие и ничто. Опыт феноменологической онтологии. М.: Изд-во Республика, 2000.

Тарасенко В. В. Религиозная модель синергетики // Онтология и эпистемология синергетики. М.: ИП РАН, 1997. С. 119–130.

Тиллих П. Систематическая теология. Т. I–II. М.; СПб.: Университетская книга, 2000.

Томпсон М. Философия религии. М.: Гранд, 2001.

Тоффлер О. Предисловие к книге И. Пригожина и И. Стергерс «Порядок из хаоса». М.: Прогресс, 1986. С.11–13.

Хайдеггер М. Разговор на проселочной дороге. М.: Высшая школа, 1991.

Хакен Г. Синергетика: иерархия неустойчивостей в самоорганизующихся системах. М.: Мир. 1985.

Холл К. С., Линдсей Г. Теории личности. М.: КСП, 1997.

Экзистенциальная психология. М.: Апрель Пресс; Эксмо-Пресс, 2001.

Brichmont J. Science of chaos or chaos in science?//The flight from science and reason. Eds: P. R.Gross, N.Levitt, M. W.Levits. Ann. N. Y.Acad. of Sciences. Vol. 775. N. Y., 1996. P. 131–176.

Schott E. Metaphysikkritik und Subjektphilosophie. Munchen: Ars Una. 1994.

Sutich A. The growth-experience and the growth-centered attitude // J.Psychol. 1949. Vol. 28. P. 293–301.

Wilson C. Introduction to the new existentialism. London: Houghton Mifflin, 1967.

Глава 3
Процедура реконструкции психологического знания в контексте взаимодействия культур

Методолого-теоретические основания проведения психолого-исторической реконструкции

Одним из вариантов воссоздания психологического знания, накопленного в ходе развития человеческой истории, является метод его психолого-исторической реконструкции.

Проблема реконструкции определенных феноменов прошлого активно разрабатывается в области исторической психологии, исследующей различные психологические явления в историческом контексте. Предмет исторической психологии – психический мир человека и психология социальных групп прошлых эпох (психологический аспект), а также психологическая составляющая исторического процесса (исторический аспект). Являясь недоступными для непосредственного их наблюдения исследователем, отделенные от него толщей веков, указанные феномены требуют для своего познания использования особого метода – психолого-исторической реконструкции.

Следует отметить, что история психологии, фактически занимающаяся реконструкцией развития психологического познания, до сих пор не освоила методические приемы, разрабатываемые и используемые в исторической психологии. Соответственно, обращаясь к исследованию и осмыслению путей реконструкции развития психологического знания, мы, по сути, попадаем в особую междисциплинарную область – историческую психологию истории психологии.

В связи с этим встает задача выделения основных методологических принципов и опорных точек осуществления психолого-исторической реконструкции психологического знания.

По своему содержанию психолого-историческая реконструкция представляет перемещение исследователя в прошлое, выявление и «вычерпывание» воплощенной в исторических источниках интересующей его информации, касающейся рассматриваемого психологического явления, и ее последующей интерпретации и объяснения уже с позиций современной научной мысли. По сути, указанная процедура представляет собой своеобразный мостик, связывающий исследователя с изучаемыми им психологическими феноменами, рожденными в специфическом культурно-историческом контексте прошлых эпох.

В основе методологии и метода психолого-исторической реконструкции лежат идеи ученых, обращавшихся к анализу историко-культурных и психологических феноменов прошлого (Л. Февра, Р. Мандру, И. Мейерсона и др.); основные положения герменевтики (Ф. Шлейермахера, В. Дильтея, Г. Гадамера); принципы источниковедческого анализа (М. Блока, А. С. Лаппо-Данилевского, Л. П. Кавелина и др.). Переосмысление развиваемых в данных подходах идей, а также собственного опыта эмпирических психолого-исторических исследований различных психологических явлений в контексте истории, привело к выделению важнейших методологических принципов, лежащих в основе воссоздания историко-психологических явлений, позволило описать специфику метода реконструкции, его место в системе научных методов.

1. История психология по своему предметному содержанию является гуманитарной дисциплиной, поэтому конструирование метода психолого-исторической реконструкции психологического знания прошлого опирается на методологию гуманитарного знания и требования, предъявляющиеся к исследованиям гуманитарного цикла (их построению, обоснованию критериев достоверности их выводов) (В. Дильтей, 1998; В. Вундт, 1998; Г. Риккерт, 1998; J. Bruner, 1990; С. Л. Рубинштейн, 1989; он же, 2002; М. М. Бахтин, 1986; В. А. Шкуратов, 1997и др.).

2. Метод психолого-исторической реконструкции относится к числу качественных методов, характеризующихся нестатистическими или неколичественными способами получения данных, и к нему приложимы основные положения методологии качественного анализа, в частности, разработанные в русле метода «обоснованной теории» (Страус, Корбин, 2001).

Однако, являясь в целом методом качественного анализа, психолого-историческая реконструкция в то же время не исключает использования процедур количественного анализа.

3. Метод реконструкции не относится к числу формализованных моделей, не является неизменной и стабильной системой исследовательских приемов. Это диалектический, «живой» процесс, развивающийся и обогащающийся непосредственно в ходе реконструкции исследуемых явлений. Это определяется спецификой реконструкционного процесса, изначальным отсутствием непосредственной данности исследуемого явления и его появлением только как результата фактографического источниковедческого исследования.

Диалектичность историко-научного познания подчеркивает М. Блок, характеризуя его как стремящееся к глубокому пониманию исследуемых феноменов, а потому «пребывающее в движении» (Блок, 1986, с. 11). Учитывая диалектический характер метода психолого-исторической реконструкции, представляется более адекватным использовать применительно к нему понятие «процедура», отражающее момент динамики, диалектики, развития.

4. Предметом истории психологии является процесс развития психологического познания, поэтому к описанию процедуры психолого-исторической реконструкции применимы положения, выделенные Л. С. Выготским относительно анализа процесса. Соответственно, в качестве важных задач выступает рассмотрение процессуальных характеристик реконструируемого знания прошлого: исторической периодизации (этапов и фаз его развития), динамики исторических преобразований на разных стадиях исследуемого процесса.

5. Основным объектом, исходной единицей анализа в процессе психолого-исторической реконструкции психологических феноменов прошлого выступают продукты деятельности человека, воплощенные в дошедших до нас памятниках культуры – исторических источниках, представляющих объективированное выражение субъективных характеристик их творцов – знаний, представлений, установок, ценностей.

«Все человеческое объективируется и проецируется в творениях, весь физический и социальный опыт и все то, что в этом опыте и через этот опыт выступает как состояние или функция: аспекты анализа реальности, аспекты мысли, желания, чувства, личность – наиболее абстрактные идеи и наиболее интимные чувства», – писал один из основателей исторической психологии И. Мейерсон (Meyerson, 1948, p.142). Соответственно, анализ творений людей разных исторических эпох открывает путь для воссоздания их психологических характеристик: «В последовательности творений психолог должен найти ум, который их создал, выявить его уровни, аспекты и трансформации и, таким образом, через историю творений воссоздать историю ума, психологических функций» (Meyerson, 1951, p. 82).

6. Психолого-историческая реконструкция воссоздает явления, существующие в определенном временно́м континууме, поэтому важным ее аспектом выступает учет особенностей исторического времени бытия исследуемого феномена. На этот момент специально указывал М. Блок, отмечавший, что историческое исследование изучает человека «во времени», соответственно, любой исторический феномен никогда не может быть объяснен вне его времени.

7. Метод психолого-исторической реконструкции включает процедуры интерпретации исторических текстов, что предполагает учет данных, накопленных в данной области: основополагающие идеи герменевтики (М. Хайдеггер, В. Дильтей, Г. Г. Гадамер, Ф. Шлейермахер), психолингвистики, работы отечественных авторов в области психологии интерпретации и понимания текстов (В. В. Знаков, Т. Н. Ушакова, Т. М. Дридзе, Н. Д. Павлова, А. Н. Славская и др.).

В то же время, в отличие от интерпретационизма, «реконструкция выдерживает стандарт «объективной» новой теории». Она «ужесточает рамки исследовательской работы в истории, вводя требования репрезентативности данных и соблюдения последовательности этапов сбора первичных данных и содержательного объяснения» (В. А. Шкуратов, 1997, с. 86, 87). Сравнительно с традиционно используемыми методами интерпретации, предложенная нами интерпретационная модель характеризуется операционализированностью и детальной проработкой процедуры реконструкции (последовательности осуществляемых шагов, их взаимосвязей).

Она представляет собой не ассоциативный, а логический, не спонтанный, а целенаправленно организованный процесс. Ее результатом является экстериоризация и освещение тех аспектов воссоздания прошлого, которые, как правило, протекают интуитивно, в свернутом виде, и не выступают предметом специального осмысления.

8. Особенностью процесса реконструкции является его комплексный характер. Воссоздание психологических явлений прошлого и психологической составляющей исторического процесса предполагает изучение исторического, социального и культурного контекстов, в которых они протекают, анализ особенностей творческой деятельности исторического субъекта (индивидуального и коллективного), выявление содержательных и лингвистических характеристик созданных в прошлом исторических текстов и т. д. То есть речь идет о широком пространстве научного взаимодействия, включающем как междисциплинарные связи психологии с другими отраслями знания, так и внутрипредметные связи между разными направлениями психологии.

Реальной основой междисциплинарного синтеза в гуманитарном познании выступает специфика его объекта, в качестве которого выступают исторические источники, заключающие в себе разные пласты информации: об их творце – человеке и человеческом сообществе, об особенностях исторического времени их создания и культурного контекста. Все гуманитарные науки, различаясь предметами своего изучения, имеют единый объект – памятники культуры, созданные в ходе исторического развития человеческой цивилизации. «Интеграция наук становится возможной, когда изучаются реально существующие произведения, объекты культуры, источники, созданные в процессе целенаправленной человеческой деятельности. Разные науки применяют свои методы к единому объекту – источнику, изучая его материл, приданную ему создателем форму, его текст, язык, символику графического изображения и символику текста, особенно содержания. Использование методов социологии, биографики, социальной психологии, философской герменевтики, количественных параметров социальной информации – все это существенно расширяет и обогащает метод источниковедческого анализа, культурологического синтеза» (Медушевская, Румянцева, 1997, с. 43).

Принципиальная комплексность метода реконструкции подчеркивается и историками психологии (Кольцова, 2001; Спицина, 1994; Барская, 1997).

9. Основой реконструкции является принцип взаимодействия настоящего и прошлого, современного исследователя и создателя исторических «творений». М. Блок считает, что исторический анализ не ограничивается только исследованием прошлого вне его связи с настоящим. Как нет наук, изучающих только настоящее, так не может быть – более того, является, по его мнению, абсурдным существование в качестве объекта – научного анализа прошлого самого по себе.

Развивая эту мысль ученого, можно сделать вывод об органичной связи и взаимодействии прошлого и настоящего как важнейшем принципе историко-психологического познания. Поскольку каждый человек и продукты его деятельности социально-культурно обусловлены, несут в себе отпечаток и выступают в качестве репрезентантов культуры своего времени, по сути, речь идет о межкультурном взаимодействии, поэтому процедура реконструкции определяется нами как «диалог культур».

Конкретной реализацией указанного принципа выступают: признание активной позиции исследователя; субъектный подход к прошлому как воплощению «чужой одушевленности» (Лаппо-Данилевский, 1913, с. 308), признание творческих сил и достижений его создателей; необходимость выявления и учета особенностей культуры и менталитета исследуемого исторического времени (что реализуется через процедуры «вживания», «вчувствования» исследователя в прошлое – в психологию и деяния исторических субъектов).

Отсюда вытекает необходимость отказа, с одной стороны, от антикваристического взгляда на прошлое как на «явление-в-себе», уникальное и не имеющее аналогов в современной действительности, а потому закрытое для познающего его исследователя, с другой, – от презентистской стратегии, представляющей попытку понять прошлое исключительно с позиции стереотипов, ценностей и целей современного научного знания. Альтернативой указанным стратегиям выступает «диалог культур», реализуемый в виде опосредованного историческими источниками субъект-субъектного взаимодействия современного исследователя и творца научной мысли прошлого.

10. Основополагающим принципом, лежащим в основе процедуры воссоздания исторической реальности прошлого, выступает принцип системного подхода. Необходимость реализации системной методологии обусловлена сложностью и многогранностью исследуемых историко-психологических явлений.

С точки зрения данного подхода, процесс реконструкции описывается как целостная система, включающая совокупность элементов: исследователь как репрезентант современной культуры и научного знания – исторический источник как объект историко-научного изучения – субъект, создатель знания, олицетворяющий культуру прошлого.

Исторический источник выступает в этой системе в качестве ее связующего звена, системообразующего основания. Это определяется его природой, характеризуемой А. С. Лаппо-Данилевским как «реализованный продукт человеческой психики, пригодный для изучения фактов с историческим значением» (Лаппо-Данилевский, 1913, с. 375).

Во-первых, исторический источник представляет собой основной объект исторического познания: прошлое раскрывается современному исследователю только опосредованно – через систему исторических источников. Исторический источник доносит до нас и делает доступной для восприятия и интерпретации информацию об его создателе, о том времени, в котором он жил и творил, выступает мостиком, связывающим исследователя с изучаемой им реальностью прошлого.

Во-вторых, преобразование функций и онтологического статуса источника на разных уровнях его бытия обеспечивает целостность реконструкционного процесса и создает предпосылки для познания исторического прошлого.

В своей исходной функции на этапе связи «создатель исторической мысли прошлого – исторический источник» он выступает в своей латентной форме – как продукт деятельности человеческой деятельности. А. С. Лаппо-Данилевский писал, что «только «мысль», сопровождаемая действием, через посредство которого она осуществляется, и становится источником» (Лаппо-Данилевский, 1913, с. 308, с. 370). Именно здесь, на стадии создания продукта деятельности, происходит объективирование человеческой психики, возникает уникальное творение, определяющее подлинную природу исторического источника. «Человек создает, он объективирует свои интенции в произведении, с его помощью общается, и именно произведения – источник, ключ к его познанию» (О. М. Медушевская, М. Ф. Румянцева, 1997, с. 38).

На втором этапе своего бытия созданный человеком продукт его деятельности, обретая независимое от его создателя существование, выступает как самодостаточный феномен культуры, доступный для познания.

На третьем уровне – «познающий субъект – исторический источник», он становится объектом изучения как носитель информации о прошлом: о человеке, обществе, культуре. Изучая исторический источник, исследователь извлекает содержащуюся в нем информацию, осмысливает ее с позиции современного знания, своих собственных научных и философско-методологических установок и, тем самым, вступает в диалог с его создателем. То есть, именно исторический источник соединяет два культурные пространства – прошлое и настоящее – в единую систему, обеспечивает взаимодействие ее структурных компонентов, открывает возможности познания прошлого. Реализация источниковедческой парадигмы в методологии исторического познания открывает путь для научного исследования прошлого. По словам Ж. Дюби, единственная доступная для исторического анализа «реальность заключается в документе, в этом следе, который оставили после себя события прошлого» (Дюби, 1991, с. 58).

В-третьих, использование исторических источников как реальных памятников культуры составляет онтологическое основание процесса реконструкции, позволяет преодолеть субъективизм исторического познания, создать достоверную, объективную картину исследуемых явлений. Как писал Л. А. Карсавин, ученый «спешит проделать всю черную работу над источниками, чтобы уловить саму сущность исторического. Она легче и лучше всего улавливается в ограниченной области источниковедения, где нет соблазна отдаться на волю легкомысленных и шаблонных схем» (Карсавин, 1993, с. 351).

В-четвертых, являясь многогранными по своей семантической природе, включая в себя разные пласты информации о прошлом, исторические источники открывают возможности для рассмотрения исследуемого явления в контексте более широких макросистемых образований – культуры, общества, эпохи, обеспечивают выделение системы детерминант, определяющих его становление и развитие.

Процедура психолого-исторической реконструкции

Опора на указанные методологические положения позволила перейти непосредственно к описанию процедуры психолого-исторической реконструкции, представляющей собой процесс активного целенаправленного воссоздания прошлого в ходе взаимодействия с ним исследователя.

Представленный вариант процедуры психолого-исторической реконструкции развития психологического знания базируется на обобщении материалов, полученных в проведенных под нашим руководством исследованиях Л. В. Спициной, А. Д. Барской, Е. В. Харитоновой, И. Р. Федорковой, Т. Хоанг.

С целью моделирования реального процесса исследования нами был выделен определенный алгоритм действий, включающий совокупность основных этапов, которые проходит исследователь, воссоздавая те или иные феномены прошлого.

При этом следует оговорить два принципиально важных момента.

Во-первых, выделенный алгоритм представляет схематическую и упрощенную модель воссоздания прошлого. В действительности процесс реконструкции имеет более сложную структуру и, являясь многомерным по своей природе, протекает не в виде линейного и однонаправленного движения, а носит циклический характер, охватывает одновременно несколько плоскостей анализа. Циклический характер процесса реконструкции раскрыт в модели, описанной А. Д. Барской (Барская, 1998).

Во-вторых, на каждом этапе реконструкции имеет место взаимодействие культур: прошлой, воплощенной в рассматриваемом феномене, и современной, представленной в мировоззрении исследователя, системе культурных норм и ценностей, которыми он руководствуется в ходе ретроспективного анализа.

Первый начальный этап психолого-исторической реконструкции включает определение общего направления работы, формулировку проблемы, целей и задач, обоснование хронологических рамок исследования.

Чем определяется выбор направления историко-научного исследования?

В основе его лежат как субъективные, так и объективные факторы: профессиональные и личностные интересы ученого, определяющие его исследовательские ориентации, и объективные потребности современной науки и практики, обусловливающие выделение спектра научных направлений и проблем, важных и актуальных на данном этапе развития фундаментального и прикладного знания.

Важность указанных определителей научного поиска подчеркивает один из создателей отечественной исторической психологии А. Я. Гуревич. Он пишет, что «изучение истории прошлого начинается с современности: пытливый ум историка побуждает исторические памятники открывать перед нами свои тайны» (Гуревич, Харитонович, 1995, с. 6).

Однако детерминация направлений научного поиска не исчерпывается актуальными запросами и требованиями, диктуемыми современной наукой. Активную роль в определении исследовательских ориентиров играет также прошлое – тот исторический материал, который привлек внимание ученого, стал стимулом возникновения его познавательных интенций. Прошлое – понятие широкое и многогранное. Оно вбирает в себя результаты многотысячелетней предметно-практической и познавательной деятельности человечества. И то, какой фрагмент или аспект этого обширного мира прошлого становится предметом изучения, зависит в немалой степени от его субъективной привлекательности для исследователя. Разные аспекты и временны́е срезы прошлого конкурируют друг с другом за привлечение внимания ученого, и побеждает тот, который одерживает верх по вышеуказанному критерию. То есть, исследуемая реальность выступает в качестве побудителя исследовательского интереса, стимулятора научного поиска, а, значит, проявляется в своей активной регулирующей функции. Именно на пересечении двух важнейших координат – современность и прошлое – вычленяется и определяется первоначальная область научных интересов, направление историко-научного исследования.

В отличие от обозначения общего направления исследования формулировка проблемы, представляющая важный момент начального этапа, означает переход с обыденного, житейского языка на научный язык; она определяется в системе научных понятий и категорий, носит конкретно-предметный характер.

Научная проблема отражает специфику научной дисциплины, в рамках которой проводится исследование, современный уровень ее разработки. Соответственно, формулируя проблему, ученый должен ориентироваться в проблемном поле исследуемой им области знания, учитывать ее особенности, актуальное состояние и перспективы развития. Адекватность формулировки проблемы историко-научного исследования, ее соответствие особенностям конкретной области знания является важной предпосылкой обеспечения значимости и валидности полученных результатов.

Формулировка проблемы, наряду с выделением зон высокой научной и практической значимости, предполагает нахождение «конфликтных», спорных областей в системе научных представлений, не получивших однозначного решения в современной науке, определение пробелов и так называемых «белых пятен» в научной картине рассматриваемой реальности.

Иллюстрацией решения данной задачи может служить процесс формулировки проблемы, представленный в исследовании А. Д. Барской, посвященном изучению особенностей психологических представлений о психологическом мире человека в период раннегреческой архаики (XVIII в. до н. э.). Формулировка данной проблемы была продиктована рядом соображений: во-первых, теоретической важностью изучения историогенеза психики как одного из фундаментальных общепсихологических направлений, во-вторых, отсутствием серьезных теоретико-эмпирических разработок в данной области; в-третьих, неотрефлексированностью собственно психологического аспекта проблемы.

Задача изучения историогенеза человека была сформулирована в науке уже достаточно давно. Но первыми к ее рассмотрению обратились не психологи, а культурологи и философы. Именно в их работах впервые был поставлен вопрос о радикальных изменениях в мышлении и психике в целом в определенный период античности (А. Ф. Лосев, В. А. Асмус, К. Ясперс и др.). Среди психологов эти идеи разделял ученик основателя французской школы исторической психологии И. Мейерсона Ж.-П. Вернан (Вернан, 1988), хотя и его работы по античности носят скорее культурологический, нежели психологический характер. Таким образом, вопрос о существовании некоторой особой стадии развития психики в античности оставался открытым и составлял своеобразное «белое пятно» в истории психологической мысли.

Трудность вычленения проблемы состоит в том, что в качестве рассматриваемой реальности, объекта изучения в историко-психологическом исследовании выступают феномены культуры, воплощающие в себе различные пласты информации – культурологической, социальной, психологической. Поэтому важно, исследуя памятники культуры прошлого, с одной стороны, точно описать тот аспект содержащейся в них информации, который соответствует рассматриваемой предметной области, отдифференцировав его, тем самым, от интересов других научных дисциплин, исследующих со своих позиций те же объекты. Так, изучая памятники античности, можно рассматривать их под разными углами зрения, выбрав в качестве предмета изучения или особенности культуры, или специфику экономического базиса и социальных отношений, или своеобразие психического мира человека или психологических знаний этого времени. Очевидно, что в каждом случае речь идет об особой предметной области. В исследовании А. Д. Барской был выделен психологический аспект проблемы историогенеза человека и, соответственно, была сформулирована задача изучения особенностей психологических характеристик гомеровского человека.

С другой стороны, привлечение данных смежных наук на этапе постановки проблемы расширяет область историко-психологического исследования, восполняя ряд принципиально важных моментов в определении зоны научного поиска и выделении конкретного предмета изучения.

История психологии имеет дело с человеческой мыслью – психологическим знанием, развивающимся в контексте определенного исторического времени. «Историк, – пишет Блок, – не только размышляет о «человеческом». Среда, в которой его мысль естественно движется, – это категория длительности… это плазма, в которой плавают феномены… в которой они могут быть поняты» (Блок, 1986, с 18–19). Погружение исследуемой проблемы в конкретную реальность исторической эпохи – необходимый этап психолого-исторической реконструкции прошлого. Поэтому формулировка историко-психологической проблемы предполагает временну́ю фокусированность, определение хронологических рамок исследования. Решение данной задачи, в свою очередь, определяется рядом моментов: спецификой разрабатываемой проблемы; недостаточной изученностью исследуемого периода; возможностями использования в поиске и раскрытии искомого материала метода аналогии, позволяющего привлекать уже имеющиеся в науке данные в качестве сопоставимых моделей исследуемой реальности; наличием необходимых источников, освещающих развитие знания в указанный период.

Адекватность формулировки проблемы предполагает ориентацию исследователя не только в современной науке, но и наличие определенных предварительных представлений, «предзнания» (Гадамер, 1988) относительно изучаемой эпохи, ее культурных традиций и информационного потенциала, обеспечивающих разработку рассматриваемой проблемы. Исследователь исходит из предположения и ожидания, что поставленная им проблема может быть решена при обращении к определенному периоду времени, при изучении той или иной культуры прошлого, что искомое сокрыто в данном временно́м и культурном сегменте. Например, трудно предполагать, что в античной психологии периода раннегреческой архаики, учитывая особенности общекультурного контекста того времени, могут существовать развернутые представления о личностных характеристиках человека. Столь же, на первый взгляд, нереалистичной представляется идея о развитии естественнонаучно ориентированных подходов в рамках схоластической системы знания периода Средневековья. Однако обращение к прошлому часто преподносит сюрпризы и опровергает исходные предположения. Таким образом, предварительные представления об изучаемой исторической реальности, которые получает исследователь, апеллируя к знаниям в области истории, культурологии и других смежных наук, являются важным фактором постановки и формулировки научной проблемы и определяют «потенциал уверенности» в обеспечении эффективности ретроспективного анализа.

Что касается формулируемых исследователем на начальном этапе процесса реконструкции цели и задач исследования, то они, по сути, представляют вопросы, обращенные им к прошлому, и являются важным источником установления контакта с рассматриваемой исторической реальностью. В исследовательских задачах проблема операционализируется; ими обозначаются те конкретные пути, по которым будет осуществляться зондирование прошлого.

Продуктивность вопросов как трансцендентального условия герменевтического опыта вскрывается Г. Гадамером. Он подчеркивает, что предмет исследования не описывается, а «опрашивается», и именно появление вопроса открывает исследователю бытие опрашиваемого, обеспечивает установление смыслокоммуникации. «Истолкование как разговор есть круг, замыкаемый в диалектике вопроса и ответа» (Гадамер, 1988, с. 452).

Следующий этап реконструкции, названный нами исходным теоретическим осмыслением исследовательского подхода, состоит в обосновании теоретической модели исследования и формулировке гипотезы.

Теоретическая модель включает совокупность положений и принципов, лежащих в основе разработки исследуемой проблемы. По сути это – теоретический каркас работы, основополагающие ориентиры, от которых отталкивается ученый, планируя и организуя проведение научного анализа материала. Теоретическая модель вычленяется из современной системы научного знания. Предполагается, что до того, как начинать собственно реконструкцию психологического знания, необходимо провести углубленное теоретическое осмысление проблемной области, выступающей сферой научных интересов.

Какие же требования предъявляются к теоретической модели?

Она должна: 1) быть адекватной исследуемой проблеме, отвечать общей задаче исследования; 2) учитывать основные положения современной науки, касающиеся рассматриваемой проблемной области; 3) обладать необходимым эвристическим потенциалом, т. е. обеспечивать возможность выявления искомой информации, ее систематизацию и объяснение; 4) быть соотносимой с особенностями изучаемого временно́го периода и рассматриваемой культуры; 5) являться достаточно целостной, т. е. охватывать и полно описывать основные характеристики исследуемого явления.

Процесс подбора теоретической модели в каждом конкретном случае определяется особенностями рассматриваемой проблемы и познавательным потенциалом современной науки. Этим же обусловлен уровень общности-конкретности теоретической модели.

Иногда в качестве теоретической модели могут быть использованы «готовые» психологические теории, разработанные в современной психологии. Так, при изучении особенностей утверждающихся в послереволюционной России (в 20-е гг. XX века) новых представлений о нормах и формах общения и межличностных взаимоотношений людей, проведенном Л. В. Спициной, в качестве теоретической модели психолого-исторической реконструкции указанных процессов была использована структура общения, разработанная В. Н. Мясищевым. Согласно данному подходу, процесс общения рассматривается в единстве трех его взаимосвязанных аспектов: общение как взаимодействие, общение как отношение и общение как обращение. Указанная теоретическая модель обладает признаком целостности (полно охватывает и описывает разные аспекты исследуемого явления) и валидности (адекватности рассматриваемой реальности), она приложима к особенностям анализируемого культурно-исторического процесса (Спицина, 1994).

Иная ситуация возникла при реконструкции особенностей представлений о психологических характеристиках человека периода раннегреческой архаики. Трудность, с которой столкнулся исследователь, состояла в том, что в современной психологии практически отсутствуют достаточно всеобъемлющие, глубоко разработанные теории историогенеза психики. Имеющиеся генетические подходы, описывающие отдельные аспекты психики современного человека, не представлялось возможным использовать в готовом виде, во-первых, потому, что речь шла о достаточно удаленных эпохах, которым соответствовали начальные стадии психического развития человека, существенно отличающиеся от его развитых форм, и, во-вторых, в силу целевой направленности работы – реконструировать не какой-либо психический феномен, а целостную картину душевной жизни. В связи с этим была поставлена задача создания теоретической модели исследуемого явления путем отбора и синтеза общетеоретических идей разных генетических теорий, логически сочетающихся друг с другом и описывающих общие закономерности психического развития вообще (онтогенетического, филогенетического).

Сконструированная исследователем модель объединила психологические принципы достаточно общего характера. В основу ее было положено, во-первых, представление о психике как о постоянно развивающемся феномене; во-вторых, идея об особой стадии историогенеза психики человека в исследуемый период. Для описания особенностей функционирования психики человека раннегреческой архаики использовались: положения теорий интериоризации (Ж. Пиаже, Л. С. Выготский), описание стадиальности формирования самосознания (И. И. Чеснокова), общие представления о развитии механизмов саморегуляции человека. Было высказано предположение, что в ходе истории происходит интериоризация и сворачивание экстериоризированных способностей во внутреннем плане, следствием чего является овладение человеком средствами саморегуляции, развитие абстрактно-логической компоненты мышления, рефлексивных способностей личности (Барская, 1998).

Таким образом, очевидно, что теоретическая модель представляет собой своеобразный научный конструкт, организующий проведение ретроспективного анализа, дающий ключ к объяснению, систематизации и обобщению полученных данных. Она структурирует проблемное поле, вводит момент определенности в неопределенную в целом ситуацию научного поиска, выступает в качестве концептуального пространства, на основе которого разворачивается диалог настоящего и прошлого.

Следует, однако, отметить, что теоретическая модель не может рассматриваться как некое априорное, обладающее высшей истинностью и неизменное в своем содержании образование. Во-первых, в ходе исследования она может существенно изменяться, дополняться, обогащаться. Контакт исследователя с прошлым обнаруживает степень адекватности используемой теоретической модели, ее полноты. Во-вторых, обнаруживаемое в ходе реконструкции знание часто не укладывается в рамки современных концептуальных положений и требует поиска новых объяснительных подходов. Наконец, в-третьих, глубоко ошибочным является взгляд на современную науку как на иерархически более высокую ступень сравнительно со знанием, накопленным в прошлом. Нередко идеи, разработанные мыслителями прошлых веков, не получают дальнейшего развития, утрачиваются современной наукой. Это касается, например, натурфилософской трактовки человека, представлений о человеке как о духовном существе и других. Подобные положения часто не могут быть однозначно описаны и интерпретированы в рамках теоретических моделей, отражающих смысловое пространство актуальных научных подходов. В связи с этим недопустимы как отвержение и недооценка того материала, который не соответствует в полной мере заявленной теоретической модели, так и его трансформация, состоящая в попытке презентистского толкования и механического встраивания уникальных научных построений прошлого в систему современных научных представлений.

Исходные теоретические положения, на которые опирается исследователь, рождают неизбежно ряд гипотетических предположений, требующих проверки, что предполагает осуществление следующего шага – этапа теоретического осмысления исследовательского подхода, состоящего в обосновании и формулировке гипотезы.

Выдвижение гипотезы выступает в качестве своеобразного ядра метода реконструкции, объединяющего все другие этапы ретроспективного исследовательского процесса, а гипотетичность является сутью развиваемой процедуры. Гипотезы возникают из спорных проблемных моментов и осмысления исходных теоретических положений. Они представляют собой концентрированное выражение процесса проблематизации исследуемого пространства и выступают как идеальное проектирование ожидаемого научного результата. Смысл их состоит в том, что исследователь ожидает получить полезный и значимый результат при условии изучения некого исторического материала. Выделение гипотезы предполагает, с одной стороны, определенный уровень осмысленности проблемы в контексте тенденций современного научного знания и особенностей конкретной области знания. С другой стороны, гипотеза содержит констатацию того, что характерно для изучаемого историко-научного материала. Формулируя гипотезу, исследователь мысленно переносится в прошлое, оценивает и определяет его с точки зрения рассматриваемой им проблемной области. То есть, гипотеза – это непосредственное соединение теоретической мысли современности с информационным пространством прошлого; она рождается только из этого взаимодействия. Естественно, что гипотеза, предшествующая проведению конкретного исследования, носит в силу этого предварительный характер и корректируется и уточняется в процессе дальнейшей работы.

Следующий важный этап психолого-исторической реконструкции состоит в выделении и обосновании источниковой базы исследования. Он включает два блока взаимосвязанных задач: 1) собственно отбор релевантных цели и задачам исследования исторических документов; 2) их источниковедческий анализ («критика источников»).

Если на стадии теоретического осмысления основной вектор исследования характеризуется движением от настоящего к прошлому, то при подборе совокупности источников ведущая роль перемещается в область информационного пространства прошлого, концентрирующего и хранящего в себе искомые знания.

Роль настоящего проявляется в активной позиции исследователя, осуществляющего отбор источников на основе учета цели и задач исследования, а также выдвинутых в ходе теоретического осмысления исследовательского подхода первоначальных гипотез. Это выражается в принципах валидности источниковой базы, ее полноты, разнообразия источников (их типов и видов), а также их системной организации (совокупность источников должна образовывать целостную систему, охватывающую все уровни и аспекты исследуемого явления).

Реализация указанных принципов в каждом конкретном случае определяется той документальной, фактологической базой, которую представляет исследователю рассматриваемая реальность. И в этом проявляется активная роль исторического информационного пространства. Приступая к исследованию, ученый ожидает получить некий значимый результат, и с этой целью осуществляет поиск тех источников, которые, по его мнению, должны содержать искомые данные. Однако знакомство с историческим материалом может внести существенные коррективы в первоначальные планы и представления. И важнейшим фактором здесь является наличие требуемых источников, их сохранность, подлинность. Именно это определяет возможности и уровень проведения ретроспективного исследования, может подвергать их серьезной коррекции (уточнению и изменению хронологических рамок рассматриваемой проблемы, конкретизации исходной цели и задач, их сужению, расширению и, как крайний случай, – отказу от исследования в силу отсутствия необходимых исторических свидетельств).

Создание источниковой базы не ограничивается подбором документов, но включает также осуществление «критики источников», т. е. проверки их подлинности, «правдивости». На этом этапе вновь ведущие позиции переходят к настоящему: исследователь как субъект познавательного процесса выступает в качестве арбитра, подвергающего исторический материал критическому рассмотрению и оценке.

Подчеркивая важность источниковедческой критики источников, М. Блок писал, что «нельзя безоговорочно принимать все исторические свидетельства. Опыт… научил: немало текстов содержат указания, что они написаны в другую эпоху и в другом месте, чем это было на самом деле; не все рассказы правдивы, и даже литературные свидетельства могут быть подделаны» (Блок, 1986, с. 47).

В источниковедении разработана система приемов «критики» источников, позволяющих определить их подлинность, достоверность и научную ценность содержащейся в них информации.

Истоки критического метода уходят в XVII век и впервые представлены в работе Мабильона «О дипломатике» (1681), в которой формулируется задача отделения ложной информации от истинной. Методологической основой критического метода выступил философский метод Р. Декарта, утверждавшего, что в науке нельзя доверять всему подряд, и призывавшего подвергать любое знание сомнению и проверке. Умение сомневаться, критичность в восприятии и оценке информации начинает рассматриваться как сущностная характеристика ума. Особое значение указанным способностям придается в том случае, когда предметом научного анализа становится прошлое, восстанавливаемое по историческим свидетельствам. М. Блок называет критику источников важнейшим условием обеспечения «моральной гигиены» любой науки.

Критика истоков включает ряд аспектов. Прежде всего, это определение подлинности или воссоздание авторства источников.

Известно, что многие рукописи, приписываемые Гиппократу и Пифагору, в действительности были написаны их учениками. Чрезвычайно сложно, исследуя диалоги Платона, определить авторство содержащихся в них идей: высказаны ли те или иные положения, вложенные Платоном в уста главного героя его произведений – Сократа, именно им, либо это мысли самого автора диалогов.

Нередко по цензурным и другим соображениям статьи не подписывались полностью: либо ставились только инициалы, либо использовалось какое-либо нарицательное имя («Умный гражданин», «Любитель истории» и т. д.). С этим, в частности, пришлось столкнуться при анализе развития отечественной психологической мысли XVIII века (Психологическая мысль Россиию. М., 2001), реконструируемой на основе использования в качестве источников книг и журналов, в том числе издаваемых Н. И. Новиковым, где имеет место много подобных фактов.

Чрезвычайно тяжело порой установить точное авторство публикаций из-за существовавшей в дореволюционный период традиции указания только фамилии без фиксации инициалов ученого. Если речь идет о достаточно удаленном периоде, распространенной фамилии вкупе с недостаточной известностью творческого наследия мыслителя, это создает серьезные трудности для исследователя.

Задачи идентификации авторства возникают постоянно также в процессе архивоведческого анализа документов личных фондов ученого, где нередко рукописные материалы представлены без их авторской маркировки.

В качестве показателей определения авторства работы выступают: содержание и стилевые характеристики текста, специфика тематических линий, развиваемых в работе, анализ ссылок, отражающих «оппонентный круг» ученого (сторонников и противников его идей), почерко́вая экспертиза (для рукописных материалов) и т. д. Главным условием, определяющим успешность решения поставленных задач, без сомнения, является глубокое знание творчества и личности изучаемой персоналии: ее взглядов, научных, мировоззренческих и идеологических ориентаций, сфер научных интересов и прикладных разработок, масштаба личности и уровня профессиональной и общеобразовательной культуры, принадлежности к тем или иным социальным общностям, обстоятельств личной биографии.

С установлением авторства связывается также решение важнейшей источниковедческой задачи – определение исторической достоверности, правдивости, а, значит, и научной ценности материалов источника. Речь идет о выявлении ошибок, непроизвольно зафиксированных или сознательно внесенных в текст исторического документа.

Непроизвольные или случайные ошибки могут возникать при перепечатывании документа – по недосмотру, невнимательности его переписчика, издателя. Поэтому важно выявлять, является ли документ первоисточником, оригиналом, подготовленным самим автором, или списком, т. е. переизданием труда, осуществленным без его участия. Для избежания ошибок при работе с историческими документами требуется сличение текста «списка» с содержанием подлинника.

Наиболее губительны для научной мысли факты преднамеренного искажения текстов источников, сознательного создания заведомо фальшивых документов, так называемых «интерполяций». М. Блок писал, что «из всех ядов, способных испортить свидетельства, самый вредный – обман» (М. Блок, 1986, с.53). Развивая эту мысль, он указывает, что недостаточно только выявить и констатировать факт лжесвидетельства, «надо еще раскрыть мотивы» этого преступного деяния, иначе обман будет «лишь наполовину доказан» (там же, с. 54). За обманом надо «искать обманщика», пишет М. Блок.

Но если откровенные фальшивки обнаруживаются рано или поздно в ходе серьезного анализа, то значительно сложнее отличить тот вид лжесвидетельств, который обозначен М. Блоком как «коварная форма надувательства» или «потаенная переработка», состоящая в искажении отдельных аспектов источника (фактов, хронологии и т. д.), замаскированном под правдивую форму. Один из таких видов интерполяции был выявлен при анализе творчества и жизненного пути И. Н. Шпильрейна. Он касался уточнения даты смерти ученого, опровергнувшего сфальсифицированную информацию, содержащуюся в официальном документе, выданном в 50-е гг. органами НКВД его родственникам (В. А. Кольцова, О. Г. Носкова, Ю. Н. Олейник, 1990).

Установление достоверности и фактологической точности материала, содержащегося в источнике, предполагает воссоздание и учет обстоятельств появления исторического документа. Очевидно, что в разных исторических условиях один и тот же человек может создавать произведения, различающиеся по степени полноты и достоверности информации. В качестве внешних обстоятельств, определяющих достоверность создаваемых исторических документов, выступают: ограничивающие влияния цензуры; идеологические и политические требования и запреты, приводящие к использованию «эзоповского языка»; экстремальный характер условий деятельности, диктующий режим экстренной подготовки материалов, исключающей в ряде случаев их проверку и уточнение данных; отсутствие у автора в силу тех или иных причин необходимой информации, побуждающей его воспроизводить ход событий и приводимые факты «по памяти» и другие.

Примером контекстной обусловленности формы представления материала выступает классическая работа М. Блока «Апология историка», созданная в условиях военного времени при отсутствии у ее автора необходимых материалов, что создавало, по его словам, серьезные трудности в ее подготовке: «Условия моей нынешней жизни, невозможность пользоваться ни одной из больших библиотек, пропажа собственных книг вынуждают меня во многом полагаться на мои заметки и знания. Дополнительное чтение, всякие уточнения, требуемые правилами моей профессии… слишком часто для меня недоступны» (Блок, 1986, с.7).

Очевидно, что установление достоверности и правдивости исторических свидетельств – важнейшее условие обеспечения объективного и точного описания прошлого.

Не менее сложной и ответственной задачей является воссоздание и уточнение времени создания исторического источника. Объективными предпосылками постановки данной проблемы выступают реальные факты искажения или отсутствия на документе указанных данных.

Так, в дореволюционный период нередко выходили работы, на титулах которых не значился год их издания.

Скорее исключением, нежели правилом, является указание хронологических данных работы и в рукописных фондах ученого. Часто в мемуарах при ссылках на собственные работы или труды своих коллег ученые неосознанно искажают годы их создания в силу естественно происходящего смещения событий во времени. Иногда имеет место и сознательное искажение, обусловленное различными личностными мотивами (например, для того, чтобы оттенить свою приоритетность в постановке какой-либо проблемы или свою причастность к тому или иному событию).

При восстановлении датировки работ в качестве главного приема выступает контекстный анализ, состоящий в выявлении и учете особенностей тематики произведения, соотносимой с постановкой соответствующих проблем в истории психологической науки; языка и стиля изложения материала; структуры его оформления (системы ссылок, списков использованной литературы); упоминаемых сведений о научных событиях, организациях и учреждениях; цитирования тех или иных авторов. Принимаются во внимание также внешние характеристики источника (вид и сорт бумаги, машинный или компьютерный набор и т. д.), данные сфрагистики (анализ печатей на рассматриваемых документах). При работе с особенно ценными, раритетными документами в крупных архивах для уточнения их датировки привлекаются данные многих наук: палеографии, хронологии, метрологии, дипломатики, лингвистики, топонимики и т. д.

И в этом случае главным условием успешной реализации поставленных задач выступает знание исторического материала: истории психологии в целом, особенностей исследуемого периода и общекультурных тенденций, творческого наследия ученого, его личностных и профессиональных характеристик. Так, при проведении архивоведческой обработки личного фонда Б. Ф. Ломова именно знания о развитии творческого пути ученого стали основой датировки его рукописных документов. Фрагменты и наброски работ, относящиеся к проблематике графических представлений, хронологически определялись нами, согласно контекстному анализу, как принадлежащие к «ленинградскому периоду» творчества Ломова, а материалы, посвященные проблемам общения, психологии управления, социальной психологии, соответственно, датировались более поздними годами («московским периодом»).

Наиболее важный и ответственный этап психолого-исторической реконструкции прошлого – анализ текстов выявленных источников.

Общими принципами анализа исторического текста выступают:

• контекстность анализа (являясь продуктом культуры своего времени, текст исследуется как ее компонент в связи с особенностями рассматриваемого исторического периода);

• комплексность анализа (выявление содержания текстовой информации опирается на данные разных наук, изучающих рассматриваемый период и исследующих особенности изучаемой культуры);

• целостность анализа (анализ текста предполагает выделение разных его аспектов – грамматической и семантической структуры, содержания представленных в нем идей, тем, понятий, выявление личностного смысла, вкладываемого в них автором, их значения для развития психологической мысли рассматриваемого исторического периода и современной науки);

• взаимодействие настоящего и прошлого как условие понимания текста.

В целом разные подходы к анализу текста можно условно подразделить на два типа: формальный анализ и содержательный анализ.

К формальному типу относится, в частности, лингвистический анализ текста, который рассматривает его с точки зрения структурного строения и в качестве основной единицы системы языка произведения выделяет предложение. Разработка проблем надфразового анализа все еще остается в лингвистике нереализованной, перспективной задачей. Поэтому, не отвергая лингвистический анализ как исходный момент знакомства с текстом, позволяющий раскрыть его структуру и строение, все же нельзя не отметить ограниченность возможностей данного подхода в решении главной задачи психолого-исторической реконструкции, состоящей в выявлении содержания психологических представлений и идей мыслителей прошлого, их психологических характеристик.

Наибольший интерес для нас представляет содержательный анализ текста, позволяющий выявить тематику и смысловые характеристики представленной в нем информации.

Проблемы понимания и интерпретации текстов глубоко исследованы в отечественной психологии в работах Т. Н. Ушаковой, Н. Д. Павловой, В. В. Знакова, Т. М. Дридзе, А. Н. Славской и др. Так, одним из удачных приемов содержательного анализа выступает, в частности, структурная модель анализа текста, разработанная Т. М. Дридзе (Т. М. Дридзе, 1984). Наряду с анализом идей, автор использует метод выявления «вторичной информативности текста», апеллируя к иллюстративным описаниям, рассматривая представленные в тексте ситуации, вскрывая «фоново-событийный», «фоново-субъективный» и «фоново-образный» аспекты исследуемой информации.

Наиболее глубокую разработку и освещение вопросы понимания и интерпретации текста получили в герменевтике (Ф. Шлейермахер, В. Дильтей, Г. Гадамер).

Представляют интерес выделенные Ф. Шлейермахером способы понимания: «дивинаторное понимание» – непосредственное (чувственное, интуитивное) постижение интерпретатором созвучной ему идеи («духа») путем «вчувствования» в нее, и «сравнительное понимание», возникающее на основе рационального сопоставления и осмысления высказываний, выделения содержащегося в них общего смысла. Конструктивным, на наш взгляд, является утверждение Шлейермахера о наличии 2-х объектов понимания: собственно текста и его автора, его психологического мира. Причем, понять психологию автора – значит узнать о нем то, что скрыто от него самого – не только сознательные, но и бессознательные аспекты его творчества. Понимание текста рассматривается им как развивающийся процесс, включающий диалектику соотношения части и целого в рассматриваемом явлении, предполагающий «предпонимание», постановку и проверку гипотез.

Идея диалектического соотношения целого и части как основного методологического приема понимания в русле герменевтической парадигмы развивается и в работах В. Дильтея (В. Дильтей, 1995). Конечная цель познания произведения, по Дильтею, – понять автора лучше, чем он сам понимает себя, выявить движущие им силы – особенности культурно-исторической среды, воспитания, т. е. то всеобщее, в которое человек включен и которым определяется его творчество.

Центральной идеей работ Г. Гадамера является обоснование циклической структуры понимания («герменевтический круг»), концентрического кругового расширения понятого смысла: «Тот, кто хочет понять текст, постоянно осуществляет набрасывание смысла. Как только в тексте начинает проясняться какой-то смысл, он делает предварительный набросок смысла всего текста в целом. Но и этот первый смысл проясняется в свою очередь лишь потому, что мы с самого начала читаем текст, ожидая найти в нем тот или иной определенный смысл» (Г. Гадамер, 1988, с. 318).

Если при осуществлении формально-структурного анализа текста допустима сугубо объективистская, отстраненная позиция исследователя, то содержательная интерпретация предполагает глубокое личностное включение исследователя в изучаемый материал, «вчувствование» в него, установление интенсубъективной коммуникации с автором исторического документа как необходимой предпосылки раскрытия того уникального индивидуального смысла, который вкладывается создателем источника в текстовую информацию. За словами, понятиями, идеями важно увидеть, раскрыть и понять личность их творца, его мировоззрение, систему его представлений. Например, чтобы понять идеи античного или средневекового мыслителя, надо мысленно поместить себя в то время и ту культуру, в контексте которых жил и творил исследуемый персонаж, идентифицировать себя с ним, психологически войти в его образ. Исследователь должен, таким образом, обладать способностями исторической эмпатии.

Личность интерпретатора текста выступает в качестве важнейшей переменной, непосредственно включенной в процесс анализа текста и накладывающий на него яркий отпечаток. Исследователь как субъект интерпретации вольно или невольно привносит в процесс познания свои установки, ценности, научные идеалы, отношения к рассматриваемому материалу. В итоге один и тот же текст в глазах разных исследователей приобретает порой различный смысл.

Об индивидуальном «смысловом профиле» человека, работающего с текстовой информацией, писал основатель библиопсихологии Н. А. Рубакин.

Субъективно-личностный аспект понимания, непрерывность взаимодействия интерпретатора с текстом как условия постижения его смысла подчеркивает Г. Гадамер. Согласно его концепции, интерпретатор приступает к исследованию теста, руководствуясь «предпониманием» (пониманием в его начальной стадии, своеобразной антиципацией смысла), которое «пробрасывается им вперед», проверяется, уточняется и расширяется в ходе взаимодействия с текстом. Понимание, таким образом, – это не перенесение себя в чужую субъективность, а расширение своего собственного смыслового пространства («своего горизонта») за счет включения в него ранее непонимаемого, «слияния горизонтов» понимающего и понимаемого. Понимание – это непрерывно развивающийся процесс, в ходе которого каждый открытый интерпретатором новый смысл снова включается во взаимодействие с тестом.

Важным в методическом отношении является также утверждение Гадамера о диалогичности понимания, взаимонаправленной активности интерпретатора и объекта его познания: «Понимание начинается с того, что нечто к нам обращается. Таково первейшее герменевтическое условие» (там же, с. 354). И хотя интерпретатор занимает активную позицию, «заставляет текст заговорить», его действия соотносятся с объектом, приспосабливаются к нему, строятся с учетом присущих ему характеристик. «Скорее тот, кто стремится понять текст, готов его выслушать и позволяет ему говорить» (там же, с. 321).

Все вышесказанное приводит к принципиально важному выводу: итогом смысловой интерпретации текста является формирование нового смыслового пространства, возникающего в процессе коммуникативного взаимодействия смысловых полей его автора и исследователя.

Являясь необходимым и неизбежным условием интерпретации, личностное включение исследователя в текст источника в то же время таит в себе определенные опасности, создавая предпосылки трансформации того первоначального смысла, который был вложен в текст его создателем, осовременивания его содержания. На это, в частности, указывает С. С. Иллизаров, предупреждая против модернизации текста прошлых эпох, придания старым терминам нового содержания: «Историк в процессе работы над источником неизбежно выступает как переводчик, интерпретатор, но при этом модернизируется не текст прошлых эпох, а происходит описание и включение прошлого научного опыта в границах и системе современных понятий, образов, концепций, а иначе этот опыт и не может быть адекватно воспринят» (Илизаров, 1990, с. 61).

Наиболее явственно роль субъективно-личностной переменной проявляется в использовании исследователем в процессе анализа предварительно выдвинутой теоретической модели. Организуя процесс реконструкции, обеспечивая нахождение языка общения прошлого и настоящего, теоретическая модель в то же время представляет своеобразную форму экспансии со стороны современной науки, наложения ее логической структуры на исследуемую историческую реальность.

Отсюда вытекает серьезная методическая задача, состоящая в определении и использовании приемов контроля влияния современных теоретических подходов и личностной позиции исследователя на процессы интерпретации и понимания текста. Приемы и принципы такого контроля пока еще не осмыслены в историко-научной литературе в должной мере. В качестве некоторых возможных их вариантов нами выделен ряд моментов.

Первый блок приемов, названный нами психологическим, касается формирования установки и позиции исследователя, способствующей адекватности интерпретации и понимания текста. Он включает следующие требования к исследователю.

1. Исследователь должен обладать достаточной мерой критичности к себе, собственным выводам и заключениям, проверять и перепроверять себя, задавая себе постоянно вопрос: «Правомерна ли такая интерпретация? Правильно ли я понял и расшифровал мысль автора?».

2. Он должен «вжиться», «вчувствоваться» в текст, идентифицировать себя с его автором, попытаться взглянуть на проблему его глазами.

3. Необходимо отказаться от представления об иерархичности позиций современного и исторического знания относительно истины, от взгляда на прошлое знание как уступающее по уровню достоверности и ценности современным психологическим воззрениям. Подлинный и продуктивный диалог с прошлым возможен только в ситуации паритетных отношений с ним.

4. В восприятии прошлого должна доминировать познавательная ориентация исследователя, определяющая стремление не критиковать и поучать, а учиться у него, черпая полезную и ценную для себя информацию.

5. Важно быть открытым к «инаковости текста», к тому, что прошлое содержит не только идеи, созвучные современным представлениям, но и отличные от них. Это касается как развернутых концепций, так и отдельных положений и гипотез, высказанных мыслителями прошлого. Поэтому недопустимо сходу отрицать и недооценивать значимость взглядов и подходов, не соответствующих современным воззрениям. Все они требуют серьезного осмысления.

Психологические компоненты, обеспечивающие адекватное понимание исторического материала, должны подкрепляться процедурными, отражающими последовательность осуществления шагов анализа. В качестве примера приведем последовательность этапов реконструкции в историко-психологическом исследовании психологической мысли прошлого.

Приступая к текстуальному изучению документа, отражающего развитие психологического знания, необходимо, прежде всего, максимально полно воссоздать основные характеристики времени и культурные традиции, в контексте которых осуществлялось его создание, понять особенности мировоззрения людей изучаемой эпохи. Определяя исходный момент содержательной интерпретации текста, Л. Февр писал, что надо «сначала детально инвентаризовать, а затем воссоздать духовный багаж, которым располагали люди изучаемой эпохи; с помощью эрудиции, а также воображения восстановить во всей его целостности физический, интеллектуальный и моральный образ эпохи» (Февр, 1991, с. 107). О необходимости целостного охвата и рассмотрения всех сторон социально-культурной жизни периода создания исторического документа как условия понимания его содержания пишет Р. Мандру.

Важность указанных положений подтверждается практически при обращении к конкретным проблемам историко-научного исследования. Так, анализ особенностей социально-экономического развития европейских стран в XVII в. (возникновение мануфактурного производства, появление сложных технических устройств, рост антиклирикальных настроений в обществе, формирование механистических моделей строения мира и т. д.) позволяет понять причины революционной перестройки в области человекознания, которые произошли в это время. В этом контексте становится очевидным, например, что механистическая концепция рефлекса Декарта отразила общий мировоззренческий дух эпохи.

Исследованию развития психологической мысли России XVIII в. предшествовало серьезное изучение социальной истории и культурной жизни этого времени. Привлечение данных разных наук (истории, философии, медицины, этнографии, языкознания), а также исторических свидетельств, отражающих новые тенденции в духовной сфере (материалы религиоведения, искусствознания), способствовало воссозданию того специфического состояния общества, которое стимулировало рождение просветительских тенденций, рост интереса к человеку, его психическому развитию (Психологическая мысль России, 2002).

Непосредственно анализ текста документа включает два взаимосвязанных этапа.

На первом этапе он рассматривается как часть исторической реальности прошлого в контексте своего времени. Определяется место документа в научной мысли исследуемого периода, его роль как источника дальнейшего роста знания, соответствие исторической действительности, веяниям времени. Использование метода сравнительно-синхронистического анализа позволяет выявить, что нового внес автор текста в психологическое знание, в чем заключается сходство и своеобразие его подхода сравнительно с его современниками. Решается вопрос о приоритетности тех или иных его идей. Определяется влияние, оказанное мыслителем, на становление научных проблем, направлений и областей знания, степень интегрированности высказанных в тексте идей в научную мысль исследуемого времени.

Общее направление исследования текста документа характеризуется переходом от его внешнего описания к раскрытию более глубоких, скрытых слоев: от формального анализа текста (особенностей языка, формы представления материала, жанра произведения) к его содержательному изучению; от перечня отдельных тем и идей к их систематизации; от выявления идей к пониманию личностного смысла, вкладываемого в них автором; от содержательно-тематического анализа отдельных положений к воссозданию научного мировоззрения автора в целом.

На следующем этапе происходит перенесение изучаемого материала в контекст современной науки и оценка его с новых позиций.

Погружение психологических феноменов прошлого в настоящее чрезвычайно важно. Это позволяет дать оценку значимости идей для современной науки, проследить их историогенез. В то же время ошибочным является прямое выведение современного знания из ранних этапов его развития, отождествление истоков исследуемого в ходе исторического анализа процесса с его причинами, справедливо характеризуемого М. Блоком как «эмбриогенетическое наваждение». Блок утверждает, что знание «начал» явления недостаточно для его современного объяснения, ибо, по сути, это означает подмену понятий – «смешение преемственной связи с объяснением» (Блок, 1986, с. 20, 21).

Используя метод сравнительно-асинхронистического анализа, исследователь должен не только раскрыть первоначальный характер события, знания, но и проследить его дальнейшую динамику, эволюцию, сдвиги в его значении. Важно также выявить тот новый смысл, который придается исследуемому феномену социально-культурными условиями современного времени. Даже если установлен факт преемственности и заимствования каких-то идей прошлого современной наукой, надо выявить, не внесено ли в эти идеи новое оригинальное звучание – в их интеллектуальное содержание и эмоциональную окраску; определить, почему заимствование произошло именно в данное время, не раньше и не позже, какова для этого была почва.

Отсюда вытекают требования к проведению данного этапа реконструкции – опираясь на прошлое, выявлять факты, понятия, обнаруженные там и являющиеся истоками современного знания, соотносить их понимание с их современной трактовкой, наряду с преемственными выявлять также детерминистические связи в исследуемых явлениях. Только такой подход позволяет раскрыть истинную динамику в развитии того или иного исследуемого феномена, реализовать генетический подход.

Важно выяснить, какие идеи автора текста сохраняют свою актуальность и значимость и поныне, а также выявить взгляды и подходы, утратившие свой познавательный ресурс и не вписывающиеся в систему современных представлений. Решение указанных задач позволяет расширить смысловое пространство текста, осуществить выход за его пределы; смысловая интерпретация текста обогащается новыми гранями и аспектами, которые не были выделены создателем источника. С позиций современной науки исследователь может увидеть в тексте идеи, которые имплицитно содержатся в нем, но не стали предметом специального рассмотрения, оказались не эксплицированными ни самим автором, ни его современниками.

Очевидно, что на данном этапе реконструкции взаимодействие настоящего и прошлого получает наиболее яркое, зримое и непосредственное выражение.

Последний завершающий этап психолого-исторической реконструкции – синтез всех данных, полученных при изучении разных аспектов источника. Результатом является возникновение целостного представления о произведении как явлении культуры.

На этом этапе осуществляется сопоставление полученных результатов с целью и задачами исследования, формулируются выводы, определяются перспективы дальнейшей разработки рассматриваемой проблемной области.

В целом, характеризуя метод психолого-исторической реконструкции, можно отметить его комплексный характер, гипотетичность в постановке и проведении исследования, сочетающуюся с проработанностью процедурных аспектов. В его основе лежит принцип взаимодействия настоящего и прошлого, реализуемый в русле источниковедческой парадигмы и обеспечивающий целостное системное рассмотрение совокупности факторов, определяющих достоверность полученных в ходе реконструкции данных.

Литература

Барская А. Д. Особенности мышления гомеровского человека // Вестник МГУ. Сер. 14. Психология. 1997. С. 23–32.

Барская А. Д. Психолого-историческая реконструкция особенностей психики гомеровского человека / Автореферат дисс. канд. психол. наук. М., 1998.

Бахтин М. М. Литературно-критические статьи. М., 1986.

Блок М. Апология истории или ремесло историка. М., 1986.

Вернан Ж. П. Происхождение древнегреческой мысли. М., 1988.

Вундт В. Проблемы психологии народов // Преступная толпа. М., 1998. С. 197–308.

Гадамер Г. Истина и метод: Основы философской герменевтики. М., 1988.

Гуревич А. Я., Харитонович Д. Э. История средних веков. М., 1995.

Дильтей В. Описательная психология. М., 1924.

Дильтей В. Категории жизни // Вопросы философии. 1995. № 10. С. 129–143.

Дридзе Т. М. Текстовая деятельность в структуре социальной коммуникации. М., 1984.

Дюби Ж. Развитие исторических исследований во Франции после 1950 г. // Одиссей: Человек в истории: Культурно-антропологическая история сегодня. М., 1991.

Илизаров С. С. Некоторые особенности развития источниковедения истории науки и техники // Источниковедение и вспомогательные исторические дисциплины. Теория и методика. М., 1990.

Карсавин Л. П. Философия истории. Спб., 1993.

Кольцова В. А. Историческая психология // Психология. Учебник для гуманитарных вузов / Под ред. В. Н. Дружинина. Спб., 2001. С. 507–524.

Кольцова В. А., Носкова О. Г., Олейник Ю. Н. И. Н. Шпильрейн и советская психотехника // Психологический журнал, 1990, № 2. С. 111–133.

Лаппо-Данилевский А. С. Методология истории. Вып.2. Спб., 1913.

Медушевская О. М., Румянцева М. Ф. Методология истории. М., 1997.

Психологическая мысль России. Век Просвещения. Спб., 2001.

Риккерт Г. Науки о природе и науки о культуре. М., 1998.

Рубинштейн С. Л. Наука и действительность // Очерки, воспоминания, материалы. М., 1989.

Рубинштейн С. Л. Основы общей психологии. Спб., 2002.

Спицина Л. В. Историко-психологическая реконструкция становления форм и способов общения в советском обществе в послереволюционный период (10-е–20-е годы XX столетия) / Автореферат дисс. канд. психол. наук. М., 1994.

Страус А., Корбин Дж. Основы качественного исследования. Обоснование теории. Процедуры и техники. М., 2001.

Февр Л. Бои за историю. М., 1991.

Шкуратов В. А. Историческая психология. М., 1997.

Bruner J. Acts of Meaninge. Cambridge; London, 1990.

Meyerson I. Comportement, travail, experience, oeuvre // L’ Annee psychologique. 1951.

Meyerson I. Les fonctions psychologiques et les oeuvres. Paris, 1948.

Глава 4
Моделирование динамики системных образований психики

При использовании системного подхода в психологии рассматриваются различные типы организации психического. Так, во многих исследованиях обсуждаются вопросы соотношения психических функций, процессов, состояний и свойств личности. Одним из основных вопросов здесь выступает изучение взаимосвязи отдельных подструктур (составляющих) личности, способов формирования целостной системы личности из отдельных частей, а также динамики изменения личности как целого (Ломов, 1984).

В социальной психологии в рамках системного подхода также рассматривается организация психического. Однако здесь уже мы имеем дело с организацией другого типа – «коллективное психическое», которое не является суммой субъектов, а их объединением в широком смысле. Т. е. в первом случае личность рассматривается как целое (система), во втором в качестве системы выступает команда, коллектив, общество. Существует множество определений системы. Ю. А. Урманцевым проведен подробный анализ этих определений. Часто использование того или иного определения обусловлено либо типом задачи, либо типом самой системы.

Обычно используется три способа выделения систем. Первый, наиболее используемый, состоит в расчленении сложного объекта или процесса на составные элементы и выявлении между ними системообразующих связей и отношений, обеспечивающих целостность. Этот способ является наиболее используемым. Второй способ основан на представлении отдельных аспектов, сторон исследуемого объекта, наиболее существенных для решения поставленной задачи (Прангишвили, 2000).

Третий способ основан на иерархическом представлении: под системой понимается множество элементов (подсистем), отношения между которыми порождают новые качества, не присущие отдельным элементам. Фактически такое понимание схоже с понятием структуры системы. Данный способ использует следующее упрощение: игнорируется функциональность системы, ее развитие. Можно заметить, что понятие системы является достаточно размытым. Приведем основные признаки, которые присутствуют почти во всех определениях системы:

• наличие структуры;

• целостность;

• интегративность;

• организация.

Понятие структуры присутствует практически во всех определениях системы. Необходимо выделить, какую именно часть системы представляет структура. Под структурой обычно понимается либо форма представления объекта в виде составных частей, либо множество возможных отношений между подсистемами и т. д. Математическое определение структуры – это множество элементов и отношений, определенных на них. Для более сложных систем вводится иерархия ее подсистем. В теории систем часто встречается понимание структуры как совокупности устойчивых связей и отношений между элементами системы, т. е. как ее инвариант. Такое понимание не совсем подходит для изучения развивающихся систем, а именно с ним чаще всего приходится сталкиваться в психологических исследованиях, в которых структура также является лишь относительно устойчивой. Любую деятельность можно представить как систему с множеством структурных составляющих (целей, действий, результатов деятельности и т. д.). Однако структуры в таком понимании не являются развивающимися.

Для развивающихся системных образований более подходит следующее понимание структуры системы, которое включает: пространство элементов, систему отношений, заданную на них, совокупность устойчивых связей между элементами, а также задание законов (функций) взаимосвязи элементов друг с другом и с другими системами и их взаимовлияния.

В настоящее время для моделирования структур используются такие современные подходы, как синергетический, теория шкал, искусственный интеллект, когнитивная графика (моделирование образов с помощью компьютеров и оптимизация их восприятия), нейросети, информационная механика, сети Петри.

Для моделирования когнитивных процессов, ценностных структур, виртуальной реальности и др. все чаще применяются мультимножества, нечеткие множества, нелинейное моделирование, теория отклика.

С самого начала существования математической психологии было ясно, что наиболее важной задачей является поиск такой парадигмы, которая позволила бы разработать общую модель поведения человека, основанную на введенном выше понимании структуры и системы. Однако на наш взгляд такая задача в общем виде практически не достижима, но возможно ее решение с определенными ограничениями.

Так как объектом математической психологии является субъект, обладающий свободой воли, находящийся и действующий в среде, которая также независимо воздействует на него, то в качестве математического аппарата для моделирования этих взаимодействий возможно использовать аппарат исследования операций.

Математические модели в психологии по методам исследования операций в основном можно разделить на:

• детерминированные: теория графов; геометрическое моделирование; логико-математические модели;

• стохастические: вероятностные; теории игр; теории полезности; динамическое программирование;

• синергетические.

В качестве примера детерминированных моделей можно рассмотреть модели Лефевра и их развитие.

Одной из немногих в настоящее время удачных попыток создания общей модели рефлексивного поведения является формула человека В. А. Лефевра (Лефевр, 1991).

В теории рефлексивных процессов В. А. Лефевра предполагается, что субъект живет в мире, в котором существуют два полюса: позитивный и негативный. Субъекту соответствуют четыре переменные. Это – мера давления мира, склоняющего субъекта выбрать положительный полюс, субъективная оценка давления мира в сторону позитивного полюса, мера интенции субъекта выбрать положительный полюс и мера готовности субъекта выбрать положительный полюс. Теоретической моделью субъекта является формальный оператор X₁ = f(x₁, x₂, x₃). Чтобы определить конкретный вид функции, В. А. Лефевр формулирует три аксиомы.

1. Аксиома свободы воли.

2. Аксиома незлонамеренности.

3. Аксиома доверчивости.

Если функция f(x₁, x₂, x₃) линейна по каждой из переменных и выполнены все аксиомы, то

X₁ = f(x₁, x₂, x₃) = x₁ + x₃ – x₁ x₃ – x₂ x₃ + x₁ x₂ x₃.

Далее Лефевром были введены различные типы рефлексивных замыканий, которые позволили моделировать с помощью алгебраического аппарата различные ситуации взаимодействия субъекта с миром и субъекта с субъектом. Им было введено понятие рефлексивного управления и управлении рефлексивным управлением, т. е. здесь также используется рефлексия различного уровня. Таким образом, модели, созданные В. А. Лефевром, соответствуют всем требованиям, предъявляемым развивающимся структурам.

C помощью модели В. А. Лефевра удается выявить роль золотого сечения в задачах выбора, объяснить различие в результатах психофизических опытов категориальной и магнитудной стимуляцией. Модели, разрабатываемые Лефевром, вызывали и вызывают большой интерес у многих исследователей, работающих на стыке математики и психологии, однако являются слишком общими и слабо пригодны для решения реальных задач, также Лефевром не проведена работа по соотнесению понятийного и категориального аппарата своей теории с соответствующим ему аппаратом в психологической науке.

В. Ю. Крылов (1994), анализируя проблему единственности, формулирует некоторые аксиомы, приводящие к другим моделям рефлексивного поведения человека, позволяющим моделировать феномены, описанные Э. Берном: исключительность родителя, взрослого или ребенка, предрассудки, бредовые идеи и т. д. (Берн, 1992).

Моделирование психологических структур и процессов с помощью теории графов и геометрического моделирования также можно отнести к детерминированным идеям. Например, процесс восприятия можно моделировать с помощью субъективных пространств; при разработке теории личности используются модели классификации и пространственные модели на основе реконструирования семантического пространства и т. д. Эти модели строятся с помощью методов многомерного шкалирования и кластерного анализа. Динамика изменения пространств моделируется с помощью регрессионных функций. В этом случае можно сказать, что необходим системный подход использования математического аппарата, т. к. сложность объекта моделирования требует использования методов различного типа в определенном соотношении и взаимосвязи.

Важным классом стохастических вероятностных моделей являются модели с латентными переменными. Цель их создания состоит в объяснении наблюдаемых переменных и взаимосвязей между ними с помощью латентных переменных.

Эти модели основаны на предположении, что наблюдаемые, измеряемые тестами переменные могут быть объяснены с помощью так называемых латентных, более глубинных переменных, которые мы не можем измерить непосредственно, однако возможно оценить значение латентной переменной с помощью наблюдаемых переменных (косвенно). К методам латентных переменных относятся конфирматорный и эксплораторный факторный анализ, регрессионный анализ, однофакторный анализ, методы латентных структур. Мак Дональдом была выведена обобщенная модель латентных структур, которая объединяет факторный, однофакторный дисперсионный методы, методы многомерного шкалирования, латентных классов и др.

Цель создания моделей с латентными переменными состоит в объяснении наблюдаемых переменных и взаимосвязей между ними с помощью латентных переменных. При заданном значении наблюдаемых переменных требуется сконструировать множество латентных переменных и подходящую функцию, которая достаточно хорошо аппроксимировала бы наблюдаемые переменные, а в конечном счете – плотность вероятности наблюдаемой переменной.

В основе многих моделей с латентными переменными лежит формула Байеса, которая связывает априорную вероятность с апостериорной.

Общая методология сводится к введению априорной плотности распределения параметров и последующему нахождению ее по формуле Байеса с учетом экспериментальных данных их апостериорной плотности распределения.

Вероятностные модели представляют самый широкий класс моделей в психологии. Модели такого типа существуют почти во всех ее разделах. Например, в моделях научения есть класс вероятностных моделей, это – общая вероятностная модель процесса научения, имеющая два подмножества гипотез (Chow, J.Cotton,1983; Brainerd, 1982). Согласно этим моделям испытуемые выдвигают гипотезу из одного подмножества и в случае верного решения в следующем испытании гипотеза выдвигается из этого же подмножества, а в случае неудачи – с вероятностью р происходит выбор одного из двух подмножеств. Эти методы также анализируют процесс в динамике, однако в случае, если важно состояние системы до эксперимента (или взаимодействия) и после, динамика самого процесса изменения в этом случае не изучается.

Теория принятия решений представляет собой набор понятий и семантических методов, позволяющих всесторонне анализировать проблемы принятия решений в условиях неопределенности.

Можно выделить три основных подхода к построению моделей процесса принятия решения: теорию статистических решений, теорию полезности и теорию игр. Эти теории разрабатывались не для психологии, однако нашли применения в психологической практике. Теория принятия решений моделирует поведение людей, которые, принимая решение, действуют в соответствии с некоторыми аксиомами. В основе теории принятия решений лежит предположение о том, что выбор альтернатив должен определяться двумя факторами: 1) представлениями лица, принимающего решение о вероятностях различных возможных исходов, которые могут иметь место при выборе того или иного варианта решения; 2) предпочтениями, отдаваемыми им различным исходам. Первое – субъективная вероятность, второе – ожидаемая полезность.

Основы современной теории полезности были заложены Крамером и Бернулли (1738), которые предположили, что для многих людей полезность богатства растет с убывающей скоростью по мере его роста. Лишь в 1931 году философ и математик Рамсей (1964) построил систему аксиом для субъективной ожидаемой полезности.

Модель Сэвиджа для субъективно ожидаемой полезности в настоящее время получила наибольшее признание среди теорий принятия решений с риском.

В теории максимизации принимаются аксиомы, комбинирующие субъективную вероятность и полезность.

Поэтому актуальной задачей математической психологии в данном направлении является создание формальных математических моделей поведения человека в зависимости от его субъективного опыта, личностных характеристик и мотивации. (Савченко,1990). Важным приложением аппарата теории игр является использование его в экспериментальной психологии в качестве экспериментальной методики изучения поведения в ситуации с непротивоположными интересами (А. Раппопорт, К. Терхьн, М. Пилмак, А. Лебедев, Т. Савченко).

Г. В. Кореневым (1989) предложена схема выработки решения и приведения его в действие. Решение человека реализуется в выполнении движения, результатом которого является достижение конечной цели. Модель включает в себя классифицирование обстановки, сопоставление ее с определенным психомоторным актом и принятие решения о выполнении движения, которое обеспечивает предвидимое будущее. Принятое решение реализуется через команды, приводящие в действие мышечный аппарат и формирование акцептора результатов действия для сравнения настоящего с предвидимым будущим. Модель психомоторного акта связывает с каждым классом обстановки свою программу движения, выражающего волю человека. В качестве базисной модели используется система дифференциальных уравнений классической динамики, в которую добавляются программные и корректирующие силы. Влияние обстановки задается классификационными уравнениями. Решение систем уравнений достаточно сложно – система обладает большим числом степеней свободы, т. к. при совершении психомоторного акта задействовано большое количество мышц.

Одними из самых первых моделей, примененных для описания процесса научения, были модели, представляющие кривую научения в виде зависимости между качеством решения задачи и количеством повторений. Теория Торндайка трактует процесс научения как дифференциальное подкрепление существующих связей между раздражителями и ответами. Для Халла научение состоит в образовании связей, но эти связи понимаются как устойчивые состояния. Для моделирования состояния были применены конечные автоматы. Под воздействием стимула подкрепления происходит смена состояний, определяющих связи между раздражителями и ответами. Для описания такой структуры были использованы автоматы подкрепления, которые являются частным случаем автоматов состояния. Эти автоматы могут моделировать процесс научения.

Многие исследователи для описания процесса научения используют понятие выдвижения гипотез. Эти модели сходны с моделями, основанными на автоматах подкреплений. Термины «множество состояний» и «множество гипотез» эквивалентны. Для описания процесса перехода из состояния в состояние или смены гипотез часто применяется аппарат Марковских цепей. Существенным недостатком моделей этого класса является то, что они не отражают структуру связей между ситуациями и реакциями на них в процессе научения, не описывают процессов формирования и модификации гипотез, т. е. статики.

При моделировании интеллекта в психологии можно выделить следующие подходы: аппарат распознавания образов, который основан на Байесовской процедуре, классическом статистическом подходе и новых математических теориях, таких как размытые множества и синергетика.

Современные исследования в этой области начались в институте Карнеги с написания программ, решающих задачи. Основной интерес составляло то, каким образом люди решают задачи (Ньюэл, Саймон, 1972). Мак-Каллок и Питте (1943) доказали, что любую функцию можно реализовывать с помощью должным образом организованной сети идеальных нейронов. Логическим продолжением нейрологических теорий явилось понятие перцептрона.

Альтернативой традиционному математическому аппарату является синергетический подход. В нем математическая идеализация содержит чувствительность к начальным условиям и непредсказуемость исхода для системы. Поведение можно описать с помощью апериодических и поэтому непредсказуемых временных рядов, не ограничиваясь при моделировании стохастическими процессами. Беспорядок в индивидууме или обществе может предшествовать появлению новой структуры, в то время как стохастические системы имеют низкую вероятность прихода к интересным структурам. Именно апериодические решения детерминированных уравнений, описывающие самоорганизующиеся структуры, помогут придти к пониманию психологических механизмов самоорганизации.

В лаборатории математической психологии впервые в нашей стране начали использовать синергетический подход к моделированию психологических систем (в 80-е гг.) и разработаны оригинальные методы анализа данных психологических исследований: многомерное шкалирование в псевдоевклидовом пространстве (Крылов); многомерное шкалирование на размытых множествах (Головина); латентно-структурный анализ с оценкой разбиения на классы (Савченко); кластерный анализ на размытых множествах (Савченко); кластерный анализ на основе теории развития понятий Выготского (Крылов, Острякова).

В результате применения предложенных методов были разработаны математические модели: успешности деятельности и ее динамики, взаимосвязи психологического статуса и качества жизни, надежности оператора АС и др.

В последние годы все больше внимания уделяется моделированию динамики психических процессов и поведения субъектов. В отличие от определенных направлений психологии, где, в основном, изучаются отдельные характеристики, нашей задачей является исследование и моделирование систем и структур (Ломов). Процесс развития самоорганизующихся систем очень сложен, неаддитивен, недизъюнктивен, нелинеен (Брушлинский), так как система часто не обладает свойствами образующих ее элементов.

При моделировании психологических систем, которые являются многомерными, нечеткими, динамичными, необходимо выделять моменты линейности, детерминированности, четкости в зависимости от целей и задач конкретного исследования. Например, возникают проблемы разграничения адаптаций, протекающих в разных средах – эволюционных и бифуркационных.

В настоящее время чаще используется дескриптивный способ построения моделей. По результатам эмпирических исследований реконструируются функциональные зависимости. Для построения регрессионных зависимостей и нахождения особых точек необходимы множественные временные исследования, что практически невозможно. Поэтому одним из путей решения этой проблемы является построение диаграммы Ламерея по двум временным срезам, которое, однако, снижает точность модели.

Тем не менее, возможно моделирование динамики с помощью сравнений пространственно-временных срезов, создание нормативных моделей, либо построение динамических моделей, обладающих определенной прогностической силой, с помощью регрессионных кривых. Используется также нелинейное моделирование для нахождения устойчивых и неустойчивых точек бифуркации, аттракторов.

Результаты моделирования на эмпирических данных с помощью синергетического подхода (построение диаграммы Ламерея, нелинейное моделирование) продемонстрировали эффективность следующей схемы исследований:

• выдвижение априорной модели процесса;

• получение эмпирических данных в соответствии с априорной моделью;

• моделирование динамики процесса;

• построение апостериорной модели и проверка ее адекватности.

По предложенной схеме проводились исследования структур: когнитивных, ценностных, деятельностных, результатом которых стали модели психологических знаний и восприятия опасностей, динамики структуры качества жизни и удовлетворенности жизнью, динамики успешности деятельности руководителей научно-технического центра и др.

С помощью этих методов нами были разработаны модели динамики психологических систем. Здесь можно выделить три направления: моделирование качества жизни, моделирование успешности деятельности и моделирование взаимодействия субъектов.

Исследования качества жизни (КЖ), проведенные с применением разработанных методов многомерного анализа, позволили сформулировать интегральный подход к решению этой проблемы, а также провести сравнительный анализ объективного (полученного из официальных источников) КЖ и его субъективного восприятия.

В результате исследований построена модель динамики качества жизни и психологического статуса, с помощью которой можно прогнозировать удовлетворенность жизнью и тенденции к появлению внутриличностного конфликта в зависимости от изменения структуры качества жизни.

Динамику субъективных показателей подтверждают лонгитюдные исследования, которые показали различия в определении параметров качества жизни, а также позволили выделить социальную динамику понятий, которая проявляется в усилении направленности студентов на достижение статуса (это объясняет стремление к профессионализму) и снижение ценности таких понятий, как «культура», «друзья», «хобби», «спорт»; меньше стали волновать студентов политика и глобальные проблемы.

Методология исследования динамики успешности деятельности и построения модели основана на представлении об активности субъектов взаимодействия.

Целью работы являлось построение количественной модели динамики успешности деятельности с помощью синергетического подхода. Это – трехэтапное исследование. Первый этап – выявление структуры характеристик деятельности с помощью многомерного анализа данных тестирования; построение факторных пространств характеристик на временных срезах деятельности. Второй – выявление константных факторов – «параметров порядка»; построение регрессионных зависимостей между этими параметрами, нахождение особых точек. Третий этап – построение уравнений, непосредственно задающих изменение параметров во времени.

Семантическое пространство становится динамическим, если существует множество временных срезов. Понятно, что проведение большого числа повторных тестирований при лонгитюдном исследовании является сложным. Гипотеза об эргодичности диссипативных систем позволяет построить псевдофазовое пространство по множеству значений, полученных в результате измерения выбранных качеств, которые представляют процесс в два различные момента времени. Таким образом, реконструкция семантических пространств по данным тестирования в два момента позволяет прогнозировать поведение описываемой системы деятельности и на других этапах ее развития.

В результате проведения первых двух этапов в качестве параметров порядка (факторов, одинаково интерпретируемых для первого и второго тестирования) мы выделили: факторы «принятия решений и ответственности за них» и «способности к систематизированной интеллектуальной деятельности».

Для фактора «принятие решений» были построены регрессионная кривая и диаграмма Ламерея, которые позволили выделить стационарные точки для успешной группы руководителей. В этих точках значения параметров достигают своего оптимального уровня и не изменяются в процессе деятельности. В области устойчивости оказались характеристики, которые определяют мотивацию (состояние системы на других временных срезах) и не будут изменяться без внешнего воздействия на систему.

Значения характеристик по выделенным факторам показали, что на первом этапе группа руководителей характеризовалась недостатком настойчивости в достижении поставленных целей, слабой выраженностью потребности в успехе. Именно эти характеристики не изменили свои значения и при вторичном тестировании, поэтому можно прогнозировать кризис в деятельности при отсутствии изменений в организации. Таким образом, эти исследования подтвердили основное значение блоков «мотивация» и «интеллектуальные способности» в структуре деятельности.

Далее были предложены принципы теоретического моделирования: после формализации соответствующей проблемы выдвигаются гипотезы, связывающие параметры задачи, далее для них пишутся соответствующие уравнения и исследуются их решения, характеризующие поведение системы в различных ситуациях, выявляются аттракторы, хаос и пр. Для проверки «реалистичности» гипотез предлагается отмечать состояния, не достигаемые моделью, и стремиться «улучшить» ее в этом направлении.

На данном этапе предложена теоретическая динамическая модель успешности деятельности как функции мотивации, способностей, интеллекта, ценностей, влияния среды. Функция успешности деятельности характеризует рассогласование между индивидуальными и необходимыми для успешной деятельности характеристиками. Динамика успешности деятельности описывается дифференциальным уравнением. Устойчивые и особые точки данной системы характеризуют параметры системы в эволюционном развитии и точках бифуркации.

Проведена предварительная проверка модели на примере выявления успешности деятельности.

До сих пор мы рассматривали динамику поведения одного субъекта в среде, теперь рассмотрим, как возможно построить модель формирования команды.

Для построения модели необходимо выбрать язык, на котором она будет строиться. Причем выбирать его надо таким образом, чтобы было возможно отразить в используемых терминах все многообразие изучаемого феномена. В данном случае было проведено моделирование жизнедеятельности команды с позиций синергетики.

Команда обладает способностью к самоорганизации. Под самоорганизацией синергетика понимает создание самой структурой упорядоченности в своих действиях.

С точки зрения синергетики любое живое существо или группа на протяжении всего своего существования ведет постоянную борьбу с энтропией. Энтропия – мера неопределенности, незнания чего-либо. Неопределенность, незнание можно сравнить с потерей энергии. Если информация становится знанием, неопределенность, энтропия, уменьшается. Соответственно энергия возобновляется с помощью энергетического ресурса, находящегося во внешнем мире.

Команда – это система со своими взаимосвязями и принципами существования. Соответственно команда также ведет борьбу с энтропией. Основным энергетическим ресурсом команды, как и других систем, является информация, которую она обрабатывает и усваивает, превращая в знание. Информация поступает из внешнего мира – следовательно, команда с ним взаимодействует, то есть, в терминах синергетики, является открытой системой.

На языке синергетики может быть описана взаимосвязь «команда – внешний мир», взаимодействие одного с другим и вытекающие из этого явления (например, динамика команды).

Контрольный параметр обозначает величину контролируемого внешнего воздействия, или же совместное действие «система – внешний мир», которое вызывает структурные изменения в системе, но не детерминирует их.

Изменение контрольного параметра приводит систему в движение, и она реагирует тем или иным образом.

Реакция системы может быть различной и зависит от величины контрольного параметра.

Существуют также помехи – случайные колебания системы, вызванные влиянием внешней среды. Они, как правило, непродолжительны и неинтенсивны. И флуктуации – отклонения в равновесии системы, не связанные с внешним миром, возникшие в самой системе. И те, и другие не препятствуют системе находится внутри определенного интервала равновесия. Они возникают в тех случаях, когда величина контрольного параметра не доходит до критического порога. В противном случае состояние равновесия становится нестабильным, и случайные явления внутри нее все меньше поддаются корректировке. В конце концов, равновесие нарушается и система выбирает один из путей дальнейшего развития. Это и есть динамика системы.

Следует заметить, что чем стабильнее условия, незначительней внешние помехи, тем стабильнее будут работать структуры данной системы, тем предсказуемее будет результат их жизнедеятельности. Эту предсказуемость в развитии называют также линейной динамикой системы. Когда контрольный параметр превышает критический порог, система начинает реагировать иначе. Она сама ищет для себя новое состояние. Ответственность за это новое структурирование несет не контрольный параметр, а нелинейная динамика развития системы или команды. Она (система) ведет как бы поиск своего будущего, выбирая или «примеривая» себя к множеству потенциальных путей развития. Сам же контрольный параметр может вызвать только нестабильность в этой системе.

«Сложная нелинейная система способна сама себя строить, структурировать, подобно тому, как строит себя человек или наблюдаемая Вселенная в целом, нужно только правильно инициировать желательные для человека тенденции саморазвития этой системы» – пишет Е. Князева (Князева, Пригожин).

К динамике системы имеет также отношение понятие «параметр порядка». Параметры порядка определяют поведение частей системы, работают контрольными параметрами как бы изнутри нее.

Итак, команда представляет собой систему, обладающую способностью к самоорганизации. Система эта подвержена изменениям, связанным с той или иной величиной контрольного параметра. В роли контрольного параметра выступают факторы, которые по отношению к команде находятся во внешней среде, но имеют значимое влияние на ее деятельность. Что это за факторы и какова их критическая величина, возможно выяснить только при непосредственной работе с группой и с экспертами, знающими специфику ее деятельности.

Мы понимаем под динамикой команды ее развитие, но его отражением, согласно полученным нами в ходе исследования данным, является изменение зависимости эффективности деятельности от социально-психологических ее характеристик с линейной на нелинейную.

Нами было проведено эмпирическое исследование командной работы, на основании которого была построена динамическая модель совместных действий команды. Мы изучали команду, приняв точку зрения, согласно которой команда обладает отличительной особенностью – синергией, что отличает ее от других групп, делает более эффективной при выполнении сложных задач. Изменение предметной, информационной, и социотехнической структур деятельности рассматривается нами как внешний аспект деятельности участников.

На первом этапе мы выявили факторы внешней по отношению к команде среды, которые могут оказать влияние на существование и жизнедеятельность команды. Собственно в модели эти факторы представлены в качестве контрольных параметров.

Затем мы исследовали возникновение и развитие социально-психологических процессов в изучаемой нами группе и зависимость от этих процессов эффективности деятельности команды.

1.Исследование поддержано РГНФ, проект № 04–06–00298а.

2.Завершая цикл лекций по философии морали.

Bepul matn qismi tugad.