Kitobni o'qish: «Антология суицидологии. Основные статьи зарубежных ученых. 1912–1993»

© Когито-Центр, 2018

* * *

Предисловие к русскому изданию

Джон Т. Молтсбергер

В связи с публикацией «Антологии суицидологии» на русском языке Александр Моховиков обратился ко мне с просьбой кратко представить ее читателям, живущим в Восточной Европе.

Подбирая статьи для антологии и готовя ее в 1996 году к изданию на английском языке, мы с Марком Голдблаттом хотели облегчить читателям доступ к наиболее важным работам, посвященным клиническому подходу к суицидальным пациентам, поскольку этот доступ осложнен давностью их публикации. Преимущества, которые, как мы надеемся, получили после выхода антологии англоязычные читатели, многократно возрастают для российских читателей благодаря усилиям А. Моховикова, поскольку в Восточной Европе найти эти труды в оригинале еще труднее. Поэтому мы, редакторы англоязычного издания книги, весьма признательны ему за расширение сферы влияния нашей миссии, состоящей в ознакомлении читателей с рядом важных работ, имеющих значение для эффективного клинического лечения суицидальных пациентов. Заслуга в выполнении этой работы целиком принадлежит А. Моховикову, поскольку именно он проявил инициативу и осуществил ее без нашей помощи.

Бурное развитие биологических исследований в области суицидологии в течение последних 30 лет дает надежду на качественное лечение потерянных душ, живущих на краю суицидальной пропасти. Однако биология является дисциплиной, довольно далекой от непосредственного клинического изучения феномена самоубийства. Наш же интерес обращен к субъективному опыту суицидентов, переживания которых очень часто отмечены невыносимым душевным страданием, которые умоляют о немедленном облегчении, более того, требуют его, иначе им не миновать неизбежности самоубийства.

Я посвятил клиническому изучению суицидальных пациентов сорок пять лет и встречался с тысячами из них, но тем не менее считаю, что весьма плохо понимаю феномен самоубийства. В некотором смысле это суждение лишено оснований, поскольку на самом деле многое в нем мне ясно. Видимо, возникающее у меня чувство недоумения перед суицидальным актом отражает мою недостаточную способность к эмпатическому вчувствованию в опыт распадающейся на части психики, когда психическое Я стремится извергнуть, отбросить Я телесное, подобно тому как капитан тонущего корабля приказывает для спасения выбросить за борт балласт и спилить мачту. Здесь не следует заблуждаться: многие люди, убивающие свое тело, полагают, что благодаря подобной жертве они станут жить в лучшем месте и времени.

Конечно, нам не хватает качественных феноменологических исследований субъективных переживаний, которыми отмечены последние часы и дни пациентов, сводящих счеты с жизнью. Возможно, у кого-то из читателей этой книги появится возможность исследования внутренних переживаний достаточно большого числа пациентов, едва не погибших от своей руки, чтобы помочь всем нам лучше понять то, что кажется почти недоступным пониманию.

Выражаю свою благодарность Александру Моховикову и передаю наилучшие пожелания всем читателям русского издания этой книги.

От редактора русского перевода

Александр Моховиков¹

Когда более 20 лет назад я вплотную занялся вопросами профилактики самоубийств, мне неслыханно повезло, как я теперь понимаю. Судьба свела меня с профессором Эдвином Шнейдманом, которого с полным правом можно назвать основоположником современной суицидологии и ведущим специалистом в этой области человеческих знаний. Знакомство, начавшееся с изучения его работ, в дальнейшем переросло в сотрудничество, дружбу, поддерживаемую теперь обстоятельной и теплой перепиской.

Если взглянуть на суицидологию конца 1980-х годов в СССР, то перед нами возникнет следующая картина: научные исследования, носившие «камерный» характер и публиковавшиеся чаще всего под грифом «Для служебного пользования», психиатры (и не только психиатры), смотревшие на самоубийство как на удел психически больных, отсутствие каких-либо попыток суицидальной профилактики, фигура умолчания в обществе по поводу этого феномена: «Вроде бы есть, а все же как бы нет. И если есть, то где-то далеко не среди нас». Вспоминается высказывание Надежды Мандельштам о том, что самоубийца в советском обществе приравнивался к дезертиру, а таковых в стройных рядах строителей коммунизма быть не должно.

В те времена в одной из работ профессора Шнейдмана я прочел, что толика суицидальной профилактики стоит многих тонн клинической помощи самоубийцам. Я много размышлял по этому поводу, и у меня возникла идея перевода на русский язык самых основных образцов западной суицидологической мысли, которая интенсивно развивалась на протяжении десятилетий, тогда как отечественная научная деятельность в этой области тлела и прозябала. Я обратился к профессору Шнейдману с просьбой о разрешении перевода его самых важных работ, а также о рекомендации для перевода и публикации наиболее авторитетных, по его мнению, руководств по работе с суицидентами и их близкими. Одна из его настоятельных рекомендаций касалась перевода сборника статей по этой теме, который является настольным пособием для любого англоговорящего специалиста, работающего в сфере суицидологии или интересующегося ею. Перевод этой книги предлагается вниманию читателей.

Антология составлена ведущими специалистами США в этой области – Джоном (Терри) Молтсбергером и Марком Голдблаттом. Английский оригинал вышел в свет в 1996 году и включал 40 глав. Для русского издания выбраны 29 глав. Сокращению подверглись, прежде всего, главы биологической направленности, что связано не с недооценкой подобных исследований в су-ицидологии, а скорее с тем, что сегодня эта отрасль науки переживает период весьма бурного развития, и поэтому материал оригинала выглядит устаревшим. Выпущены также главы, в которых описаны результаты грантовых исследований и которые содержат любопытный клинический материал, но лишены важных концептуальных обобщений.

Хочется верить, что эта антология станет спутником многих читателей, увлеченных проблемой понимания феноменов самоубийств, и внесет свой вклад в их профилактику, жизненно необходимую для нашего общества.

Предисловие

Эдвин Шнейдман

В том неоспоримом факте, что самоубийство живет и процветает, заключается некий парадокс, и об этом свидетельствует замечательная книга, которую вы держите в руках. Область научного исследования самоубийства и практики его превенции зачислена в ряды академических дисциплин, и ее достижения за определенный период подытожены summa cum laude²на страницах антологии основных работ по суицидологии.

По своей природе предисловия к книгам должны представлять собой панегирик, провожающий их в путь-дорогу, желательно благополучную. Они являются для книг поддержкой и напутствием. Но читатель не всегда верит в то, что написано в предисловиях, считая многое оборотом речи или просто преувеличением.

В данном случае я приведу убедительное доказательство, подтверждающее искренность моих убеждений. Завершая работу над своей книгой «Душа самоубийцы» (N. Y.: Oxford, 1996; русский пер. – М.: Смысл, 2001), которая заканчивается разделом «Рекомендованная литература», я утверждал: «Даже если принять во внимание, что существуют сотни книг о самоубийстве, то хорошенько порывшись в памяти и пересмотрев стоящие у меня на полке издания, я остановлюсь на двух совершенно обязательных книгах». Одна из них – антология основных работ по суицидологии под редакцией Джона Молтсбергера и Марка Голдблатта. Об этой антологии я писал:

Эта замечательная книга является новейшим и, можно сказать, самым полным пособием по проблеме самоубийства, особенно его психологических аспектов. В сборник вошло 40 избранных работ: специальные психиатрические и психологические статьи, изданные, начиная с первой половины ХХ века и кончая современностью. В ней можно найти все «классические» статьи. Эта антология входит в число книг, которые должен прочесть каждый серьезный студент, желающий ознакомиться со специальной литературой по данному вопросу.

Какие еще произведения о самоубийстве можно считать обязательными для изучения? Моими любимыми являются: «Пробуждение» Кейт Чопин, «Госпожа Бовари» Гюстава Флобера, и – для любителей толстых романов – «Анна Каренина» Льва Толстого. Каждый, кто прочтет эти блестящие образцы изящной словесности, узнает много нового об этом явлении. Профессиональный же взгляд на суицидальную драму представлен в антологии основных работ по суицидологии.

Эта антология является воистину исчерпывающей. По времени она охватывает период с 1910-х по 1990-е годы; в ней представлен широкий спектр работ в данной области; она содержит исследования авторов из разных стран; и, что, возможно, интереснее всего: на авторитетном уровне она демонстрирует широкий, мультидисциплинарный характер исследований самоубийства (и самого этого феномена), включая статьи наиболее известных ученых и специалистов-практиков.

Следует отдать должное издательству New York University Press, опубликовавшему его. Джон Молтсбергер и Марк Голдблатт заслуживают особой благодарности за осуществление этого проекта и тщательное редактирование текстов..

Введение

Джон Молтсбергер, Марк Голдблатт

Хотя для самоубийства существует не одна, а множество причин, все они сливаются в один поток, мощное течение которого – душевная боль – увлекает за собой все остальное. Люди, обреченные на такую боль, предпочитают смерть невыносимому страданию, которое кажется им вечным. Мало кто описал мучения, приводящие к самоубийству, лучше Уильяма Стайро-на (Styron, 1990), автобиографические воспоминания которого о состоянии, близком к самоубийству, были навеяны видениями ада у Джона Мильтона³и опубликованы под названием «Видимая тьма».. Черпают ли писатели-теологи свои видения об осуждении на вечные муки из интуиции, рождаемой депрессивным страданием? Поэты и художники нередко становятся жертвами самоубийства (Jamison, 1993), но то же самое можно сказать и о множестве обычных людей. Сотни тысяч пациентов содрогаются в муках депрессии, и многих она доводит до самоубийства. Только в Соединенных Штатах более 30 тысяч человек ежегодно сводят счеты с жизнью.

Хотя самоубийство является третьей по частоте причиной смерти молодых людей в США после несчастных случаев и ВИЧ-инфекции, в программах медицинского образования ему не уделяется должного внимания. Большинство терапевтов и хирургов осведомлены о нем не намного больше, чем обычные люди (Murphy, 1975). Многие психиатры обладают весьма скудными знаниями по этой проблеме. В программе ординатуры по психиатрии много внимания уделено биологическим и психофармакологическим аспектам расстройств, при которых часто совершается самоубийство (аффективные расстройства, алкоголизм и шизофрения), однако его непосредственные клинические феномены не изучаются. Студентов обучают, каким образом следует отмечать соответствующие пункты в перечне признаков больших депрессивных синдромов по DSM-IV, но никто не учит их оценке депрессивного страдания. Более того, страдание вообще не включено в стандартную номенклатуру диагностических критериев депрессии (American Psychiatric Association 1994, р. 327). Мы находим там упоминания о «подавленном настроении», «снижении интереса или удовольствия», однако отсутствуют ясные указания для распознания унылого ветра депрессивного страдания (см. Э. Шнейдман, глава 29 настоящего издания). Еще в большей степени учебные программы пренебрегают влиянием бессознательного при самоубийстве, семейной динамикой, сновидениями, психотерапией, характером объектных отношений и качественным диагностическим интервью.

Мы надеемся, что эта антология поможет клиницистам сосредоточить внимание на тех феноменах самоубийства, которые они, возможно, упускают из вида, и будет способствовать тому, чтобы остальные читатели стали эмпатически ближе к людям, которых преследуют ужасы суицидальной болезни.

Исследования самоубийства стали появляться в XVIII веке, но лишь на протяжении последних 35 лет они стали развиваться быстрыми темпами. Жан Эскироль (1772–1840), психиатр времен Французской революции, проложил путь к медицинскому пониманию безумия. Работая над тем, чтобы освободить психически больных из тюремных застенок и создать для них более гуманные условия содержания, Эскироль создал классификацию психических расстройств, на мысль о которой его навели исследования Карла Линнея, знаменитого таксономиста растений эпохи Просвещения. Самоубийство занимало важное место в исследованиях Эскироля, и этой проблеме он отвел главу в своем «Трактате о душевных болезнях» (Esquirol, 1838).

Если Эскироль придал самоубийству значение медицинской проблемой, то Эмиль Дюркгейм (1858–1917) социологизировал его и рассматривал в русле тенденции общества к интеграции своих членов и регуляции образа их мыслей, чувств и действий. Его знаменитую книгу «Самоубийство» (1897) часто цитируют специалисты. А вскоре Зигмунд Фрейд и его последователи пси-хологизировали суицид. Венское психоаналитическое общество обратилось к этой теме через несколько лет после выхода в свет работы Дюркгейма. Материалы его заседания (1910), на котором обсуждалась проблема самоубийства у студентов, впоследствии были опубликованы (Friedman, 1967). Семь лет спустя появилась статья Фрейда «Печаль и меланхолия» (Freud, 1917), в которой внимание сосредоточено на агрессии, бессознательно обращенной против себя. Ее влияние оказалось очень сильным и наложило отпечаток на исследования в этой области в последующие 40 лет.

Но какими бы важными ни являлись эти ранние исследования, реальные вклады в понимание проблемы самоубийства в прошлом делались редко, и между ними проходили годы и десятилетия. Суицидологические исследования стали более популярны немногим более 30 лет назад, отчасти из-за выделения средств на психиатрические исследования, а также благодаря творческому мышлению и инициативе Эдвина Шнейдмана, Нормана Фарбероу, Роберта Литмена и других основателей Центра предотвращения самоубийств в Лос-Анджелесе.

Критическим для развития исследований самоубийства стал 1958 год. В это время открыл свои двери Центр предотвращения самоубийств в Лос-Анджелесе. Его ядром стал энергичный профессиональный коллектив, который занялся мультидисциплинарным исследованием этой проблемы и опубликовал ряд важных работ, получивших столь широкий отклик общественности, что все большее число людей, деятельность которых проходила в различных сферах интеллектуальной и общественной жизни, стали проявлять интерес к причинам самоубийства и возможностям его предотвращения. Эдвин Шнейдман предложил термин «суицидология» – отрасль знаний, занимающаяся исследованием самоубийства и связанных с ним феноменов.

В 1968 году по его инициативе после встречи в Чикаго ряда известных ученых различных специальностей, интересующихся проблемой предотвращения самоубийств, была создана Американская ассоциация суицидологии. Она основала журнал, посвященный проблеме самоубийства и смежным вопросам («Самоубийство и угрожающее жизни поведение»), который с того времени стимулирует интерес к этой теме и способствует исследованиям суицидального поведения.

За последние 35 лет начавшийся с маленького ручейка поток печатных работ по проблемам самоубийства превратился в водоворот. Основанный в 1987 году Американский фонд предотвращения самоубийств под руководством Герберта Хендина сегодня спонсирует проводящиеся в США исследования в этой области, способствуя развитию суицидологии и разработке новых способов лечения суицидентов.

Антология основных работ по суицидологии была опубликована в то время, когда ежегодно появлялось огромное количество изданий по этой теме, большая часть которых, однако, имела отдаленное отношение к клинике. Теперь очень трудно распознать и выделить исследования, полезные для практической помощи суицидентам. Многие статьи феноменологического направления покрываются пылью, затерявшись на дальних полках библиотек. Некоторые из них, появившиеся в малоизвестных журналах, очень трудно разыскать. Предлагая читателям эту антологию, мы стремимся привлечь их внимание к самым лучшим работам, собрав их в одном издании, которым будет легко пользоваться. Выпуская эту антологию, мы хотели избавить студентов, пожелавших изучить определенный многообещающий источник или вернуться к прочитанному, от утомительных поисков среди груд старых и новых журналов и книг.

Антология не предлагает читателям исчерпывающего набора образцов современной литературы, в поток которой постоянно вливаются новые работы по социологии, философии, эпидемиологии, нейрохимии и других наук. Было бы несправедливо сказать, что мы недооцениваем значение могучей суи-цидологической реки. Однако по большей части эти исследования обтекают стороной повседневную клиническую практику. «Антология суицидологии» предназначена для клиницистов, у которых нет времени для длительного плавания в поисках того, что может поддержать их в работе. Представленные статьи специально отобраны для помощи в понимании суицидентов.

Хотя в антологии отсутствуют психофармакологические исследования, мы не преуменьшаем ценность и значение биологических работ. Более того, мы подчеркиваем, что обычно адекватное лечение суицидентов подразумевает широкий подход к проблеме, и один из ее аспектов лежит в области психофармакологии.

Создание в последние годы новых антидепрессивных препаратов представляет значительный шаг вперед в помощи суицидентам. Однако большинство психофармакологических работ касаются лечения депрессии и психических нарушений вообще, а не собственно суицидальных тенденций.

Бурные дискуссии о флуоксетине (прозаке), возникшие в США вскоре после появления этого препарата, в последнее время поутихли (Teicher, Glod, Cole, 1990). Каждое лекарство имеет определенные побочные действия. Преобладающее большинство психиатров полагают, что антидепрессанты являются весьма эффективными средствами лечения депрессии. Однако состояние некоторых депрессивных пациентов на фоне применения антидепрессантов ухудшается из-за развития своеобразного двигательного беспокойства, известного под названием акатизии, или преждевременного появления прилива энергии до исчезновения суицидального настроения (Rothschild, Locke, 1991). При отсутствии улучшения настроения возрастающая энергия может толкнуть человека к совершению суицидальной попытки (депрессия ослабевает постепенно, однако суицидальная установка изменяется медленнее по сравнению с уровнем энергии). Ни один из антидепрессантов не показал себя более эффективным при лечении суицидентов по сравнению с другими.

Создавая эту антологию, мы поставили перед собой цель представить в ней ряд работ, связанных с освещением суицидальных переживаний, независимо от того, являются ли они биологическими, социологическими или психологическими. Короче говоря, в этом вопросе мы определенно и сознательно склоняемся в сторону психоанализа. Мы полагаем, что адекватное понимание психологии самоубийства, в частности, особых эмоциональных трудностей, с которыми сталкиваются те, кто лечит суицидентов, является sine qua non⁴эффективной клинической работы независимо от того, отдается ли в ней предпочтение психотерапии или психофармакологической тактике. Если представленные работы и названы нами основными, то только потому, что они углубляют понимание специфических особенностей внутренней жизни и борьбы суицидентов, а также задач, которые возникают перед теми, кто их лечит.

В антологии статьи расположены в хронологическом порядке. Первые шесть работ, вышедшие до 1960 года, описывают бессознательные феномены, наблюдающиеся у суицидентов. Статьи Эрнеста Джонса (1911, 1912) появились даже раньше «Печали и меланхолии» Фрейда. В статье Карла Мен-нингера (1933) представлена широко известная ныне суицидальная триада: желание убить, желание быть убитым и желание умереть. Работы Грегори Зилбурга (1936, 1937, 1975) могут многому научить в области символических аспектов самоубийства и тернистых личных отношений, в которые вовлекают себя суициденты. Весьма распространенное приравнивание смерти ко сну у лиц с суицидальными тенденциями описывается в статье Кейт Фридлан-дер (1940), а Айвз Хендрик (1940) представляет случай, показывающий важность идентификации при самоубийстве. Эмиль Гатейл (1948) демонстрирует значимость сновидений для понимания психической жизни суицидентов. Вигго Дженсен и Томас Петти (1958) обсуждают почти универсальную амбивалентность, выражаемую суицидальными попытками.

Отсутствие в антологии статьи Фрейда «Печаль и меланхолии» слишком заметно, чтобы обойти этот факт молчанием, ибо эта статья, в конечном итоге, перевешивает все остальное в психоаналитической литературе, что имеет отношение к самоубийству. Мы не включили ее, поскольку она является почти повсеместно доступной в других изданиях, и полагаем, что читатель уже знаком с ней или при желании может легко ее найти.

В 1960-е годы психоаналитики, наконец, сумели отвлечься от психологического механизма «убийства, обращенного на себя», который был предложен Фрейдом (1917). Лестон Хевенс (1965) сосредоточился на отношениях между психотерапевтом и пациентом; Томас Элиен (1967) очертил континуум между параноидными состояниями и меланхолией, а Роберт Литмен и Чарльз Свиринген (1972) подчеркнули эротические аспекты самоубийства и суицидальных попыток. В статье Стюарта Эша (1980), предостерегающей психотерапевтов от контртрансферентного отыгрывания, внимание обращено на влияние смертоносных интроектов при самоубийстве.

Работы Джеральда Адьера, Дэна Бьюи-младшего и Джона Молтсбергера, вышедшие после 1970 года, касаются актуальных субъективных переживаний пациентов и психотерапевтов, а также важности бессознательных фантазий о природе смерти. Все эти авторы являются психоаналитиками из Бостона и бывшими студентами Элвина Семрада. Одним из краеугольных камней его теории было представление, что ядром психической болезни является непереносимость аффектов, а другой состоял в убеждении, что для понимания пациентов и оказания им помощи важно эмпатически приблизиться к тому, что для них является нестерпимым. Он оказал существенное влияние на образ мыслей этих авторов.

Более глубокое понимание психотерапевтических интервенций стало возможным благодаря работам Дональда Шварца, Дона Флинна и Пола Слоусона (1974); Герберта Хендина (1981); Эдвина Шнейдмана (1981) и Джона Бертчнелла (1983). Эдвин Шнейдман на протяжении многих лет своей профессиональной деятельности подчеркивал важность феноменологии в понимании самоубийства. Мы включили в антологию его комментарий о «душевной боли» («psychache») (1993), в котором он привлекает внимание читателя к психическому страданию как наиболее важному стимулу самоубийства.

За последние 25 лет более понятными стали проблемы развития детей, а также детского и подросткового самоубийства. Случаи из практики Джозефа Саббата (1969), демонстрирующие важность постоянной роли «козла отпущения» в семье для провокации самоубийства, служат горьким уроком. Его работа созвучна статье Джозефа Ричмена и Милтона Розенбаума (1970) о важной роли враждебности членов семьи и желаний смерти путем самоубийства. Эти статьи напоминают о зловещем афоризме Отто Уилла: «В случае самоубийства поинтересуйтесь, кто желал пациенту смерти». Кроме того, мы включили в книгу малоизвестную работу Эрны Фурман (1984) о мазохисти-ческих фиксациях в детстве.

В течение этого столетия с ростом числа исследований в области суици-дологии мы стали гораздо лучше, чем раньше, понимать внутреннюю жизнь суицидентов. Статьи в антологии специально отобраны для отражения этих знаний, их введения в широкую психиатрическую перспективу и предоставления клиницистам оптимальных условий для продолжения конструктивной работы. Мы рекомендуем вам эти работы и надеемся, что вы найдете их полезными.

ЛИТЕРАТУРА

American Psychiatric Association (1994). Diagnostic and Statistical Manual of Mental Disorders. 4^th Edition. Washington, D. C.: American Psychiatric Association.

Durkheim E. (1897). Le Suicide / J. A. Spaulding, G. Simpson (transl.) // Suicide: A Study in Sociology. Glencoe, Ill.: Free Press, 1951.

Discussions of the Vienna Psychoanalytic Society – 1910. On Suicide, with Particular Reference to Suicide among Young Students. N. Y.: International Universities Press.

Esquirol J. E. D. (1838). Des Malades Mentales / E. K. Hunt (transl.). Mental Maladies, a Treatise on Insanity. Philadelphia: Lea and Blanchard, 1845. (The English translation was reissued in a facsimile edition in 1965 by the Hafner Publishing Co., New York.)

Freud S. (1917). Mourning and Melancholia // Standard Edition / P. Friedman (transl.). V. 14. P. 239–260 (1967).

Milton John (1667). Paradise Lost // The Poetical Works of John Milton / H. Dar-bi-shire (Ed.). L.: Oxford University Press (1958).

Введение

Murphy G. E. (1975). The Physician’s Responsibility for Suicide. II. Errors of Omission // Annals of Internal Medicine. V. 82. P. 305–309.

Rothschild A. J., Locke C. A. (1991). Re-exposure to Fluoxetine after Previous Suicide Attempts: The Role of Akisthesia // Journal of Clinical Psychiatry. V. 52. P. 491–493.

Shneidman E. S., Farberow N. L. (1965). The LASPC: A Demonstration of Public Health Feasibilities // Am. J. of Public Health. V. 55. P. 27–26.

Styron W. (1990). Darkness Visible: A Memoir of Madness. N. Y.: Random House.

Teicher M. H., Glod C., Cole J. O. (1990). Emergence of Intense Suicidal Preoccupation during Fluoxetine Treatment // Am. J. of Psychiatry. V. 147. P. 207–210.

1. «О „смерти вдвоем“» и «Необычный случай „смерти вдвоем“»

Эрнест Джонс

БИОГРАФИЧЕСКАЯ СПРАВКА

Эрнест Джонс (1879–1958) родился в Уэльсе и обучался медицине в медицинском колледже при Лондонском университете. Один из основателей психоаналитического движения в Великобритании, он был тесно связан с Зигмундом Фрейдом и его ближайшими единомышленниками, входящими в знаменитый «Комитет»⁵. Широко известна написанная им подробная биография З. Фрейда в трех томах.

Приведенные ниже две статьи относятся ко времени жизни Джонса в Торонто (1908–1913); из-за предъявленных ему обвинений и неприятностей, возникших в его личной и профессиональной жизни, он был вынужден покинуть Лондон и на несколько лет поселился в Канаде, активно участвуя в работе Американской психоаналитической ассоциации. Хотя позже он писал, что «был тогда несчастлив в личной жизни» (Jones, 1959), это был период его наивысшей продуктивности.

Jones Ernest. “On ‘dying together’ ” (1911) and “An unusual case of ‘dying together’ ” (1912) // Ernest Jones. Essays in Applied Psychoanalysis I. L.: Hogarth Press, 1951. Р. 9–21. (Ранее эти статьи были опубликованы отдельно на немецком языке в Германии: первая – Zentralblatt fьr Psychoanalyse. 1911. V. 1. September. S. 563; вторая – Zentralblatt fьr Psychoanalyse. 1912. V. 2. May. S. 455.) слиянии, сексуальном (каннибалистическом) воссоединении с матерью, путешествии и об обратном рождении как обретении рая».

КОММЕНТАРИЙ

Читатели данных статей убедятся, что Джонс обладал глубокими познаниями в мифологии, фольклоре, сравнительном религиоведении и в других областях. «Из анализа известно, – напоминает он, – что идеи пола, рождения и смерти теснейшим образом связаны друг с другом». Пациенты, озабоченные суицидальными переживаниями, неизменно подтверждают эту мысль. Их вера в то, что смерть является странствием, ведущим к обретению покоя, представляет собой плодородную символическую территорию, в сконденсированном виде в ней содержатся фантазии о вечном сне, Бернд Генрих Вильгельм фон Клейст (1777–1811) – немецкий поэт и драматург, в прошлом солдат, изучавший право и философию, крайне неустроенный в бытовом отношении, а возможно, шпион, чья эксцентричность и склонность к постоянной перемене мест позволяют предположить, что он страдал биполярным аффективным расстройством. Пребывая в постоянном движении, он жил то в Германии, то в Швейцарии, то в Париже, то в Праге. К концу жизни Клейст испытывал материальные лишения и разочарование, вызванное холодным приемом некоторых его произведений. В то время у него развилась болезненная страсть к женщине по имени Генриетта Фогель. 21 ноября 1811 года он застрелил ее на берегу озера Ванзее близ Потсдама, а затем покончил с собой.

Психология «смерти вдвоем» касается многих суицидальных синдромов, включая самоубийства по договоренности и суициды-убийства. Они нередко получают отражение в литературе и других видах искусства (примером может служить опера Вагнера «Тристан и Изольда»).

Джонс поднимает вопрос о «смерти вдвоем» для случая суицида-убийства. Самоубийства нередко следуют за совершением убийства, особенно в Европе. Доналд Дж. Уэст (West, 1967) отмечал, что подобным образом обстояло дело в одной трети наблюдавшихся им случаев в Англии и Уэльсе; в Дании это происходит в 42 % случаев. В Соединенных Штатах частота этого явления существенно ниже и составляет менее 5 % (Alien, 1983; Dalmer, Humphrey, 1980). Показано, что во многих подобных инцидентах жертва убийства сама провоцирует фатальный исход. Аналогичная тема присутствует и в договоренностях о совместном совершении самоубийства (Santy, 1982; Rosenbaum, 1983). Иногда двойное самоубийство является фатальным исходом индуцированного помешательства (folie-а-deux) (Salih, 1981).

ЛИТЕРАТУРА

Alien N. H. (1983). Homicide Followed by Suicide: Los Angeles, 1970–1979 // Suicide and Life Threatening Behavior. V. 13. P. 155–165.

Dalmer S., Humphrey J. A. (1980). Offender – Victim Relationships in Criminal Homicide Followed by Offenders’ Suicide, North Carolina 1972–1977 // Suicide and Life-Threatening Behavior. V. 10. P. 106–118.

Jones E. (1959). Free Associations. N. Y.: Basic Books.

Rosenbaum M. 1983. Crime and Punishment // The Suicide Pact. Archives of General Psychiatry. V. 40. P. 979–982.

Salih M. A. (1981). Suicide Pact in a Setting of Folie-a-Deux // Br. J. of Psychiatry. V. 139. P. 62–67.

Santy P. A. (1982). Observations on Double Suicide: Review of the Literature and Two Case Reports // Am. J. of Psychotherapy. V. 36. P. 23–31.

West D. J. (1967). Murder Followed by Suicide. Cambridge, Mass.: Harvard University Press.

I. О «смерти вдвоем» на примере самоубийства Генриха фон Клейста

В монографии, посвященной Генриху фон Клейсту, Сэджер (Sadger, 1910) обратил внимание читателя на ряд соображений, касающихся психологических предпосылок желания умереть вместе с любимым, разделить с ним смерть. Поскольку профессиональный журнал предоставляет больше возможностей для анализа, чем монография, предназначенная для широкой аудитории, мне хотелось бы прокомментировать два соображения, которые остались незатронутыми Сэджером (как я полагаю, преднамеренно).

Что касается общего психосексуального значения идеи смерти, то здесь добавить совсем нечего. Фрейд, Штекель и другие исследователи довольно подробно описали мазохистские фантазии, включающие в себя эту идею, это показано в монографии Сэджера. В целом мифологическое и фольклорное представление о смерти как духе, свирепо нападающем на человека, базируются именно на таких фантазиях.

Однако вопрос о «смерти вдвоем» является более сложным и определяется несколькими мотивами. Наиболее очевидный из них – вера в существование загробного мира, места, где осуществляются все несбывшиеся в этой жизни мечты. Заключенная в этой вере надежда на исполнение желаний играет ту же роль, которую она выполняет при неврозах и психозах; дающееся ею утешение, как единогласно признают теологи, возрастает по мере того, как жизнь переполняется разочарованием и скорбью. То же самое можно сказать и о желании умереть вместе с любимым человеком, что ярко иллюстрируется теми дополнительными обстоятельствами, которые побудили фон Клейста совершить самоубийство (Sadger, 1910, р. 60–61). Однако, как показывает Сэджер (Sadger, 1910, р. 56–58), Клейста безудержно влекло к смерти, и это нельзя объяснить его жизненными обстоятельствами. Большинство психоаналитиков, вероятно, согласилось бы с выводами Сэджера (Sadger, 1910, р. 60) о том, что «его желание умереть вместе с возлюбленной являлось практически тем же самым, что и желание спать или лежать рядом (изначально, конечно же, с матерью)», и «могила, к которой так стремился Клейст, была просто эквивалентом материнского ложа». Это ясно подтверждают слова самого фон Клейста: «Должен признаться, что для меня ее могила дороже ложа всех императриц⁶мира». Мысль о том, что смерть состоит в возвращении на небеса, где все мы родились, то есть в утробу матери, знакома нам, в частности, из религии.

Более глубокие мотивы объединяют эту тему с некрофилией. Первым из них является садистический импульс, который может возгореться от мысли о соединении с мертвым человеком – отчасти из-за беспомощности и отсутствия сопротивления последнего, отчасти благодаря мысли, что мертвая любовница никогда не устанет от ласк, способна безгранично терпеть и остается навеки верной. Последняя мысль о ненасытности мертвых часто повторяется в литературе, посвященной вампиризму. Например, в стихах Гейне, посвященных «Доктору Фаусту»⁷, где вызванному духу Елены принадлежат такие слова:

 
Ты волшебными чарами вызвал меня
Из холодной и темной могилы,
И желанья огнем оживил ты меня –
Погасить это пламя нет силы.
О, прижми ты уста к моим жарким устам
С человеческим чудным дыханьем
И дай выпить умершей всю душу твою
Мертвецов ненасытным лобзаньем.
(Пер. М. Шелгунова)
 

Мой опыт психоаналитической работы с невротиками показывает, что некрофильные тенденции⁸неизменно оказываются связанными с копрофильными фантазиями и фантазиями рождения. Фрейд первым отметил наличие связи между этими двумя видами фантазий (Freud. Sammlung kleiner Schriften…), и в дальнейшем существование этой связи было четко подтверждено большинством исследователей. С одной стороны, фекальный материал является неживым веществом, ранее бывшим частью живого тела, а теперь разлагающимся, – это способствует легкому установлению ассоциативных связей между ним и трупом. С другой стороны, согласно общей теории инфантильной сексуальности, фекалии являются материалом, из которого создаются дети, и, представляя собой удобрение, ассоциируются с общим принципом оплодотворения. Любовь или чрезмерный страх по отношению к мертвому телу может, таким образом, означать возврат инфантильных интересов и тягу к экскрементам. Это объясняет ту частоту, с которой в фольклоре, литературе, мифологии и распространенных поверьях возникают мотивы-близнецы: (1) мертвой женщины, рождающей младенца и (2) живой женщины, вступающей в связь с умершим мужем⁹. Интересные детали, касающиеся разработки данного мотива (которые нет необходимости приводить здесь подробно), можно найти в рассказе фон Клейста «Маркиза фон О…» Фантазии, связанные с копрофилией и рождением, могли лежать в основе его необычного предложения Вильгельмине фон Ценге бросить все, поселиться в деревне и вести крестьянский образ жизни. Хорошо известно, что после ее отказа удовлетворить это «условие любви» он бессердечно разорвал помолвку. Сэджер приводит в этой связи следующее его суждение: «У персидских магов существовало религиозное правило, гласящее, что человек не способен совершить ничего более угодного богам, чем возделать поле, посадить дерево и произвести на свет ребенка. Я считаю это мудростью, и еще ни одна истина не проникла так глубоко в мою душу. Вот что следует совершить мне, вот в чем я абсолютно уверен. О Вильгельмина, какая несказанная радость должна скрываться в убеждении, что ты выполняешь свое предназначение в полном соответствии с велением Природы». Я полностью согласен с утверждением Сэджера (Sadger, 1910, р. 62), что в этом есть скрытый сексуальный смысл. Кроме того, я замечал (хотя не уверен, является ли это общим правилом), что пациенты с таким комплексом часто проявляют поразительную нежность к объекту своей любви, наподобие матери, обожающей своего младенца; такое же чувство характеризовало последнюю вспышку «дифирамбного восторга» у фон Клейста по отношению к Генриетте, их «обмен ласкательными прозвищами граничил с сумасшествием» (Sadger, 1910, р. 59).

Далее Сэджер комментирует значение совместной смерти как «путешествия». Связь между идеями смерти и путешествия возникла в первобытные времена; вспоминаются греческие и тевтонские мифы о процессиях умерших душ, Гамлет с его «боязнью страны, откуда ни один не возвращался». С тех пор как Фрейд впервые обратил внимание, что дети очень часто воспринимают смерть как «уход», «путешествие» (Freud, 1900), этот факт получил широкое признание и служит дополнительным доказательством естественности и стабильности данной ассоциации. В случае фон Клейста в этом контексте можно упомянуть о его странной маниакальной склонности к путешествиям, которые, по мнению его друзей, были совершенно бесцельными и необъяснимыми. Здесь явственно просматриваются два мотива. Во-первых, смерть может рассматриваться как занимательное путешествие, странствие по краям, где могут открыться некие сокровенные тайны. У меня было несколько верующих пациентов, чье общее и сексуальное любопытство возбуждалось этой идеей¹⁰. Сэджер отмечает страстность желания фон Клейста достичь абсолютной, точной истины и приводит его высказывание: «Познание представлялось мне единственной целью, достойной приложения усилий, а истина¹¹– единственным богатством, достойным обладания». Изучение деструктивной кантовской критики концепции Абсолюта и потусторонней жизни потрясло его до глубины души. Фон Клейст следующим образом описывал свои переживания: «В этом кошмарном смятении чувств оставалась одна мысль, с которой в жгучем ужасе боролась моя душа: единственная, наивысшая цель пала». Во-вторых, Путешествие можно предпринять не одному, а в компании с другим человеком, и существенное значение имеет тот факт, что в своих сумасбродных путешествиях фон Клейст поступал именно таким образом. Сэджер прослеживает эту тенденцию вплоть до детского желания восстать против отца и скрыться с матерью в неком отдаленном месте, где отец не мог бы помешать их взаимоотношениям; таким образом, на бессознательном уровне смерть вдвоем может означать бегство с матерью и, следовательно, исполнение тайных желаний (Sadger, 1910, р. 60). Маниакальная тяга к путешествиям является одним из многих побуждений, которые могут выражаться в полетах во сне¹², и в этой связи мне хотелось бы высказать некоторые предположения. Фрейд полагал, что изначальным источником подобных сновидений является приятно возбуждающая погоня за детством (Freud, 1900), и особо подчеркивал связь между телесными движениями вообще и сексуальностью (Freud, 1900; Sadger, Bd. 3). В своей психоаналитической практике я во многих случаях обнаруживал связь с различными анально-эротическими мотивами, которые могут кое-что добавить к названным выше желаниям. Сам факт, что дефекация в быту нередко обозначается словами, связанными с движением¹³, указывает на существование внутренней связи между двумя темами, не имеющими, на первый взгляд, между собой ничего общего¹⁴. Нет необходимости приводить здесь множество аргументов для объяснения данной ассоциации.

Отмечу лишь, что если акт дефекации доставляет особое удовлетворение, он нередко достигает значимости сексуальной «проекции»¹⁵, подобно моче и семени. На сеансах психоанализа и в фольклорных источниках (о чем я собираюсь более подробно написать в отдельной статье¹⁶), мне удалось собрать множество данных, свидетельствующих о том, что (а) в бессознательном это дополнительное значение сексуальной проекции и движения наиболее тесно связано с актом испускания газов¹⁷, и (б) благодаря идее проникновения на далекое расстояние этот акт иногда рассматривается детьми как основная составляющая полового акта, который, таким образом, состоит во впускании газов в женскую клоаку. Из-за ассоциации с движением (и, следовательно, полетом в газообразной среде – воздухе) последняя фантазия, наряду с копрофильными, садистическими и инцестуозными, о которых говорилось выше, является наиболее пригодной для того, чтобы выразить любовные предпосылки совместной смерти, и я полагаю, что изучение с этой точки зрения других подобных случаев могло бы оказаться достаточно плодотворным.

II. Необычный случай «смерти вдвоем»

Следующее драматическое событие, происшедшее на текущей неделе¹⁸, наводит на некоторые соображения, представляющие, по-видимому, интерес для психоанализа.

Муж и жена в возрасте, соответственно, тридцати двух и двадцати восьми лет отправились из Торонто, чтобы провести выходные дни на Ниагарском водопаде. Вместе с другими отдыхающими они решили взобраться на огромный ледяной мост, каждую зиму образующийся у самого подножья водопада и соединяющий американский и канадский берега реки. Неожиданно ледяной мост дал трещину и сдвинулся с места. Находившийся там речник, хорошо знавший особенности данной местности, закричал, чтобы все находящиеся на мосту бежали к канадской стороне, где легче всего выбраться на берег. Пара, о которой идет речь, игнорировала его совет и побежала в направлении американского берега, но вскоре была вынуждена остановиться, оказавшись у открытой воды. Тогда они бросились в противоположном направлении (пробежав примерно 150 ярдов), однако, когда от спасения их отделяло лишь 50 ярдов, женщина в изнеможении упала на лед с криком: «Я не могу больше! Давай здесь умрем!». Муж с помощью другого мужчины протащил ее вперед до края льдины. До берега оставалось всего 3 ярда покрывавшего воду мягкого льда. Речник умолял пересечь это расстояние, уверяя, что лед не даст им утонуть, и гарантировал спасение. Он подтвердил правоту своих слов, перейдя на берег по плавучему льду и вернувшись для спасения еще одного человека. Однако женщина отказалась рисковать, а муж не пожелал идти без нее. Вскоре ледяная масса стала двигаться по течению реки, разламываясь на все более мелкие льдины, и медленно, но верно приближаясь к ужасной стремнине, ниже которой по течению располагается Ниагарский водоворот. Через час их снесло к железнодорожному мосту, пересекавшему реку на высоте 50 ярдов над их головами. За ним и начиналась стремнина, куда быстро продвигалась льдина, на которой они плыли. С моста им спустили веревку с железным крюком на конце, это была последняя надежда на спасение. Когда льдина, теперь уже на большой скорости, проносилась под мостом, мужу удалось ухватиться за веревку, но жена, по-видимому, решила, что сможет довериться столь ненадежной опоре только в том случае, если будет прочно обвязана веревкой. Так или иначе было видно, как муж негнущимися от холода пальцами напрасно пытается завязать веревку вокруг пояса жены. На это оставалось слишком мало времени, и течение уносило их все дальше. Тогда, отбросив веревку, он стал на колени рядом с женой, крепко обнял ее, и они устремились навстречу своей смерти, до наступления которой теперь оставались считанные секунды.

Таковы основные факты, опубликованные во всех газетах. Мне удалось получить некоторые дополнительные сведения от своего друга, который хорошо знал погибшую пару. Он сообщил, что супруги преданно любили друг друга, состояли в браке семь лет и сильно огорчались (особенно жена) по поводу того, что у них не было детей. Поведение мужа не требует особых комментариев, поскольку было обусловлено вполне понятными мотивами. К ним можно лишь добавить, что все происходило на глазах у тысяч людей, собравшихся в тот драматический момент на берегах реки, и редкий мужчина мог бы бросить в подобной ситуации незнакомую женщину, не говоря уже о собственной жене.

Однако гораздо больше можно сказать о поведении женщины, вернее, о ее бездействии. Очевидно, что она была полностью охвачена паникой и страхом или даже была убеждена в неизбежности ожидающей ее судьбы. Она либо не предпринимала никаких усилий, либо активно мешала проведению спасательных работ, и она не откликнулась даже на столь сильный мотив, как желание спасти мужа. Психоаналитикам известен факт, на который впервые указал еще Фрейд при толковании соответствующих сновидений (Freud, 1900), что эмоциональный паралич возникает не столько в результате травмирующего действия страха, сколько как проявление торможения, вызванного конфликтом между сознательным и бессознательным импульсом. Примером является ситуация, когда при попытке изнасилования женщина не в состоянии изо всех сил защищаться, поскольку часть энергии подавляется противоположным бессознательным импульсом, выгодным для насильника. Соответственно возникает вопрос, не присутствуют ли подобные процессы в описанном случае. Если да, то в поведении женщины можно усмотреть выражение бессознательного желания смерти, совершение автоматического самоубийства.

Приведенные выше сведения, являются достаточно скудными, поэтому подобную гипотезу следует высказывать с большой осторожностью, однако в сопоставлении с психоаналитическим опытом она выглядит весьма правомерной.

Есть все основания полагать, что если желание смерти и существовало у женщины, то оно являлось сугубо символическим. Полученное мною описание ее психологического состояния за день до трагедии делает весьма маловероятным предположение о наличии у нее осознанных суицидальных намерений. Поэтому можно задаться вопросом, какие мысли могло символизировать данное самоубийство. Из анализа известно, что идеи пола, рождения и смерти тесно связаны между собой, а идея смерти в объятиях любимого – «смерти вдвоем» (gemeinsames Sterhen) – символизирует вполне определенные специфические бессознательные желания. Из них, в частности, Сэджером (Sadger, 1910) и мной¹⁹, выделялось одно, а именно желание зачать ребенка вместе с любимым. Бессознательные ассоциативные связи между этим желанием и обычным самоубийством слишком богаты и многочисленны, чтобы их можно было здесь обсуждать; кроме того, о них уже немало известно, и специалисты знают, о чем идет речь. Поэтому удовлетворюсь тем, что укажу на некоторые обстоятельства, из-за которых именно описанная выше ситуация была выбрана для подтверждения этой ассоциативной связи.

Связь между Ниагарским водопадом и смертью, особенно самоубийством, подкреплена бессчетным количеством аналогичных случаев. Однако не столь распространены сведения, что связь Ниагарского водопада с рождением также оказывается достаточно тесной. Ниагара представляет собой излюбленное место проведения медового месяца, в большей степени для жителей Торонто, чем для обитателей здешних окрестностей, благодаря романтическому путешествию, которое им приходится предпринимать через озеро Онтарио. Это привело к тому, что город Ниагару нередко называют (по крайней мере, в Торонто) «Городом младенцев» из-за высокой частоты происходящих там зачатий. Пара, о которой идет речь, очень любила проводить там выходные и отпуска, и бессознательная привлекательность для них этого места обусловливалась, возможно, тем же обстоятельством, которое привлекало женщин древности к храму Асклепия и продолжает привлекать многих современных женщин к различным источникам лечебных минеральных вод. Они еще никогда не бывали там зимой, что само по себе довольно странно, поскольку водопад в это время года почти так же популярен среди жителей Торонто, как и летом, благодаря прекрасным ледовым эффектам. Можно предположить, что на этот раз их привлекла именно мысль о зиме (смерти, холоде и т. п.), которая была созвучна их чувству утраты надежды на рождение ребенка.

Возвращаясь к самой трагедии, мы видим, насколько похожий осознанный аффект внедрился в две идеи, которым, согласно нашим предположениям, надлежит быть связанными между собой; надежда на рождение ребенка была почти такой же малой, как и надежда на спасение от роковой опасности. То, что этот рок состоял в утоплении – да еще в столь ужасном: быть затянутыми в ледяной водоворот – является очень важным обстоятельством в свете всего того, что нам известно о символическом значении воды вообще и утоплении в частности (см. работы Фрейда, Ранка, Абрахама, Штекеля и др.). Если бы приведенная история рассказывалась как содержание сновидения, то вне всяких сомнений ее можно было интерпретировать как фантазию бесплодной женщины о рождении ребенка: плаванье на льдине в опасном потоке воды вместе с любимым на глазах у всего мира и все же в изоляции от него, грозящая опасность утопления и быстрое движение, при котором женщину пассивно несло из стороны в сторону (в вышеприведенной статье подчеркивалось значение движения в данном контексте) – все это дает полную, законченную картину фантазии.

Однако данная ситуация была совсем не сном, а суровой реальностью, и сопровождающие ее обстоятельства, особенно на фоне интенсивной, острой эмоции, могли способствовать пробуждению латентного комплекса и стимуляции его активности. Не следует забывать, что в моменты отчаяния (при серьезной неудаче, тяжелой болезни, опасности, слабости, приближении смерти и т. п.) людям свойственна универсальная тенденция бежать от реальности, обращаясь к интуитивной системе мышления (фрейдовскому первичному «принципу удовольствия» или «фантазирующему мышлению» Юнга), в большинстве случаев принимающая форму инфантильных желаний, относящихся к матери; в другой своей статье я уже высказывал мысль²⁰о том, что для бессознательного не существует идеи личной смерти, она всегда замещается мыслью о сексуальном соитии или рождении. Поэтому можно предположить, что женщина, о которой идет речь, трансформировала в бессознательном ситуацию, вызвавшую сильный страх, и заместила реальность фантазией удовлетворения своего самого заветного желания. Внешний результат этого акта трансформации весьма хорошо иллюстрирует контраст между практической ценностью принципа удовольствия и принципа реальности (см.: Freud. Die zwei Prinzipien…).

Можно лишь рассуждать о том, каким был бы результат, если бы мысли женщины относительно деторождения шли по более привычному руслу и приняли форму фантазии о том, как спастись или быть спасенной²¹. Возможно, эта фантазия даже присутствовала, а сопротивление женщины спасательным мероприятиям со стороны речника или людей, опустивших веревку с моста, обусловливалось излишней верностью мужу, убеждением, что никто, кроме любимого, не может ее спасти. Однако здесь наши предположения становятся столь шаткими, что уходят в область совершенно неизвестного.

ЛИТЕРАТУРА

Freud S. (1900). Die Traumdeutung. 2^e Aufl. S. 195.

Freud S. Die zwei Prinzipien des psychischen Geschehens // Jahrbuch der Psycho-analyse. Вd. III. S. 1.

Freud S. Sammlung kleiner Schriften // Zweite Folge. S. 168.

Sadger I. (1910). Heinrich von Kleist. Erne pathographisch-psychologische Studio. S. 56–61.

Sadger (1912). Haut-Schleimhaut und Muskelerotik // Jahrbuch der Psychoanalyse. Bd. III. Р. 525.

2. Психоаналитические аспекты суицида

Карл А. Меннингер

БИОГРАФИЧЕСКАЯ СПРАВКА

Карл Меннингер (1893–1990) оказал огромное влияние на развитие американской психиатрии. Он обучался в медицинской школе Гарварда и психиатрической больнице Бостона. Затем вернулся в Топику, штат Канзас, и вместе с другими членами своей семьи принял участие в основании психиатрической клиники Меннингер, а затем продолжил обучение психоанализу в Чикаго. Данная статья была опубликована в 1933 году после окончания личного анализа автора у Франца Александера, который от имени Меннингера прочел ее как доклад на XII Международном психоаналитическом конгрессе в Висбадене в 1932 году.

КОММЕНТАРИЙ

В этой статье впервые упоминается описанная Меннингером²²суицидальная триада – «желание убить, желание быть убитым и желание умереть». По его мнению, ни одно самоубийство не возникает без участия всех элементов триады. В драматические мгновения жизни многие люди хотят умереть во сне; другие могут испытывать желание уничтожить кого-нибудь; существуют и такие, которые хотят быть убитыми, однако, если все три компонента не совпадут у одного человека, то самоубийство, скорее всего, не произойдет. Беседы с лицами, предпринимавшими серьезные суицидальные попытки и едва спасенными от смерти, подтверждают сказанное.

Menninger Karl A. (1933): Psychoanalytic Aspects of Suicide // International Journal of Psychoanalysis. V. 14. Р. 376–390.

Меннингер пишет о значении примитивных оральных фантазий в суицидальной ситуации и о символике поедания. Он непосредственно не касается желания быть съеденным и лишь косвенно намекает на присутствие в этой ситуации гипоманиакальных фантазий. Суицидальная триада предвосхищает описанную Бертрамом Левином и хорошо известную теперь «оральную триаду», являющуюся психологической основой мании, в которую входят: желание есть, желание быть съеденным и желание умереть.

Однако, как ни странно, Левин не ссылается на статью Меннингера в своей монографии «Психоанализ чувства ликования» (Lewin, 1950), содержащей важный для понимания проблемы самоубийства клинический материал. В ней лишь сообщается, что Фрейд уже обсуждал в своей работе доставляющую наслаждение фантазию быть съеденным (Freud, 1926). Возможно, за рассмотренным Меннин-гером желанием убить Левин мог разглядеть желание съесть другого, за желанием быть убитым – желание быть съеденным, а за желанием умереть – желание уснуть. Следует отметить, что в качестве эквивалента гипоманиакального состояния суицид так и остался неисследованным, хотя К. В. Валь (Wahl, 1957) и допускал подобную возможность. Символическое значение самоубийства обсуждается далее в других разделах настоящего издания, в частности, при описании терапии смерти через сон, приводимом Кэйт Фридлендер (глава 6 этого издания), в статье Джона Молтсбергера и Дэна Бью-младшего «Умысел самоубийства» (глава 20 этого издания). Дополнительную информацию по этой теме читатель может также получить, обратившись к статьям Джейкоба Арлоу (Arlow, 1955; Arlow, 1978) и Беттины Варбург (Warburg, 1938), в которых обсуждаются суицидальные фантазии при беременности.

ЛИТЕРАТУРА

Arlow J. A. (1955). Notes on Oral Symbolism // Psychoanalytic Quarterly. V. 24. Р. 63–74.

Arlow J. A. (1978). Pyromania and the Primal Scene: A Psychoanalytic Comment on the Work of Yukio Mishima // Psychoanalytic Quarterly. V. 47. Р. 24–51.

Freud S. (1926). Inhibitions, Symptoms and Anxiety // Standard Edition. V. 20. Р. 75–175.

Lewin B. (1950). The Psychoanalysis of Elation. N. Y.: Psychoanalytic Quarterly.

Wahl C. W. (1957). Suicide as a Magical Act // Bulletin of the Menninger Clinic. V. 21. Р. 91–98.

Warburg В. (1938). Suicide, Pregnancy and Rebirth // Psychoanalytic Quarterly. V. 7. Р. 490–506.

* * *

Можно предположить, что более глубокое понимание способов и причин самоуничтожения человека принесет немалую практическую пользу. Те объяснения самоубийства, которые ежедневно предлагают нам в пьесах и газетах, кажутся вполне достаточными, что не может не вызывать определенных сомнений. Ведь в реальной жизни не существует ни абсолютной справедливости, ни непреодолимого рока, ни непременного воздаяния за совершенные злодейства. Научное исследование самоубийства обычно сводится к голому статистическому анализу; общемедицинская литература не желает признавать его в качестве одной из причин смерти.

У нас имеются достаточно веские основания ожидать, что причины этого феномена могут быть лучше поняты через его бессознательные мотивы, то есть с помощью психоанализа. Но до июня 1910 года суицид не относился к темам, широко обсуждаемым психоаналитиками, о нем редко шла речь на их собраниях.

На первый взгляд, самоубийство представляет собой простейшую форму выражения инстинкта, направленного на саморазрушение, который, как мы теперь знаем, противоположен инстинкту жизни. Однако этот вывод не объясняет столь странного положения вещей, что присущий всем людям инстинкт саморазрушения в полной мере реализуется лишь в сравнительно небольшом числе случаев. Кроме того, такой подход не дает ответа на вопрос, до какой степени самоубийство определяется внешними силами и событиями, то есть на вопрос, на который обыденное сознание дает (и признает приемлемыми) абсолютно наивные ответы. Если судить по объяснениям, постоянно приводимым в газетных репортажах, докладах агентств страхования жизни, свидетельствах о смерти и статистических отчетах, то самоубийство является логическим следствием определенных ситуаций, в частности, болезни, упадка духа, финансовых трудностей, унижения, фрустрации и неразделенной любви.

Для психоаналитика наиболее существенно здесь не то, что эти упрощенные объяснения идут вразрез с современной наукой и повседневным опытом, которые вновь и вновь подтверждают ненадежность очевидного, а то, с какой терпеливостью и безропотностью они принимаются. Напротив, люди проявляют стойкий и повышенный интерес к мотивам убийства. Различие между убийством и самоубийством выявится особенно четко, если вспомнить, что в загадочных или детективных историях, издающихся тысячными тиражами, в подавляющем большинстве случаев расследуется именно причина убийства. Профессиональное безразличие к теме самоубийства также достойно внимания. Совершенно очевидно, что ни один таинственный феномен человеческого поведения не был предметом столь малого числа научных исследований.

Концепция саморазрушения как способа бегства от реальности, тяжелой болезни, унижения, бедности и других аналогичных обстоятельств является весьма соблазнительной именно благодаря своей простоте. Однако основная ошибка этой концепции кроется в ее неполноте; она основана на предположении, что вызывающие регрессию силы исходят исключительно извне. С точки зрения аналитической психологии Эго побуждается более интенсивными силами, чем внешняя реальность. Преобладающими факторами, которые определяют поведение, являются внутренние импульсы, мотивы, зарождающиеся в самом индивиде и выражающие его попытку приспособиться к реальности. В истории и в науке можно отыскать неисчислимое множество примеров, свидетельствующих о том, что некоторые люди способны выживать в самых невыносимых обстоятельствах.

Поскольку индивид всегда до некоторой степени сам образует свое окружение, соответственно и человек с суицидальными тенденциями создает себе такие обстоятельства, от которых затем будет убегать, совершая самоубийство. Таким образом, психодинамическое объяснение самоубийства учитывает неосознанное желание человека поставить себя в весьма трудное положение, от которого нельзя избавиться иначе, как совершив самоубийство. Иными словами, если у человека существуют бессознательные побуждения к подобному акту, он приводит приемлемое оправдание само-разрушительного поведения, находя его причину во внешней реальности. Следовательно, бессознательные причины и цели являются более существенными для понимания самоубийства, чем простые и неизбежные внешние реалии.

Эти соображения позволяют нам избежать наивных суждений о самоубийстве как «мужественном» поступке (если оно кажется «оправданным» внешними обстоятельствами) или «иррациональном» и «непонятном» действии (если внешние обстоятельства его не объясняют), а также от признания упрощенных бытовых причин и объяснений этого явления, которые появляются в статистических отчетах и других подобных документах. В психологическом смысле самоубийство представляет собой весьма сложный акт, а вовсе не простое (случайное, изолированное, импульсивное, логичное или, напротив, необъяснимое) явление.

ТРИ СОСТАВЛЯЮЩИЕ СУИЦИДАЛЬНОГО ЖЕЛАНИЯ

Нетрудно обнаружить, что суицидальное действие состоит из трех составляющих. Соответствующее слово в немецком языке (Selbst-mord) означает «убийство себя», но одновременно и «совершенное мною убийство». Это вид смерти, при котором убийца и убитый сочетаются в одном лице. Известно, что мотивы убийства бывают самыми разными, однако не меньше вариантов и для желания быть убитым, хотя действия эти, конечно, совершенно разные. А поскольку при самоубийстве имеется «Я», согласное, чтобы его убили, и, по-видимому, желающее само привести в исполнение это желание, нам следует заняться поиском мотивов этого согласия.

Во многих самоубийствах хорошо заметно, что одно из этих желаний преобладает над другим. Есть люди, которые хотят умереть, но не способны решиться на активные действия, направленные против себя; они ложатся на пути перед приближающимся поездом или, подобно царю Саулу или Бруту, уговаривают своих оруженосцев прикончить себя. С другой стороны, может показаться парадоксальным, но многие суицидальные личности, с яростью наносящие себе самоповреждения, по всей видимости, не испытывают серьезного желания умереть.

Таким образом, самоубийство следует считать особым видом смерти, включающим три составляющие: компонент умирания, компонент убийства и компонент подверженности убийству. Каждый из них требует отдельного анализа. И каждый является действием, для которого имеются бессознательные и сознательные мотивы. Последние обычно достаточно понятны; поэтому основным предметом нашего исследования станут бессознательные мотивы.

1. Желание убить

Во Вселенной, частью которой мы являемся, существует, по всей видимости, постоянный конфликт и противостояние между силами созидания и разрушения. В чем состоит универсальность этого принципа – в имманентных свойствах материи, в тонких нюансах нашего языка или в психолого-философских понятиях, проникших в самые отдаленные уголки человеческого рассудка, – мы пока не способны определить, да и не ставим перед собой подобной цели.

Можно указать только на существование сходных процессов, выявленных глубинной психологией и касающихся целей человеческого бессознательного. Создание и уничтожение, построение и разрушение, анаболизм и катаболизм присущи психике в неменьшей степени, чем клеткам и корпускулам, это два крайних результата, к которым может привести столкновение одних и тех же видов энергии.

И если сексуальное соитие в силу согласованного действия физических, химических и психических сил мы признаем высочайшим актом созидания, то убийство можно рассматривать как его непосредственную антитезу, как высший акт разрушения. Психоаналитические исследования установили, что деструктивные желания убийства существуют уже в младенчестве (Кляйн) и что они периодически то разгораются, то угасают на протяжении последующих фаз детства. В соответствии с теорией инстинкта смерти эти деструктивные тенденции поворачиваются затем вовне и перестают нейтра-лизовываться внутри личности. Возникая из Эго, они направляются на внешний объект в ответ на стимулы, представляющие препятствие или угрозу осуществлению желаний и вызывающие зависть или страх, а в связи с этим – ненависть.

Однако нам известна также удивительная способность эротической составляющей, сексуального компонента инстинкта жизни – извлекать лучшее из любой неблагоприятной ситуации и частично наделять любые объектные отношения своими спасительными жизнеутверждающими качествами. Поэтому при любом нападении на врага, каким бы сильным ни было желание убить, мы, скорее всего, почувствуем и примесь эротического удовлетворения. Однако это чувство оказывает двойственное и противоречивое действие; эро-тизация жестоких, садистских элементов подкрепляет мотив убийства, но одновременно наделяет объект нападения сочувствием, жалостью, вырабатывает пассивную зависимость от сильного противника, что в конечном итоге снижает интенсивность агрессии. Окончательные результаты действия эротического компонента различаются в зависимости от обстоятельств, то есть от того, до какой степени объект способен возбудить в агрессоре сублимированную или реальную сексуальность.

Интроекция

Этот компонент деструктивной агрессии на данном этапе обсуждения может показаться весьма далеким от темы самоубийства. Каким образом влечения, направленные на самосохранение, могут внезапно обратиться против себя? Ответ на этот вопрос можно найти в феномене интроекции со смещением, то есть интроективной идентификации. В психоанализе почти аксиомой стало представление о том, что объект любви или ненависти, утраченный или оказавшийся за пределами досягаемости Эго, может быть вновь обретен и удержан в процессе интроекции со смещением эмоций, предназначенных оригинальному объекту, на интроецированный, внутренний объект. Таким образом, бессознательно ненавидимого человека можно уничтожить путем идентификации себя с ним, точнее, отождествив его с собой, а затем уничтожив себя самого.

Теперь следует подумать о том, что происходит, когда поток деструктивных импульсов в направлении внешнего объекта наталкивается на препятствия и, соответственно, появляется необходимость в интроекции со смещением. Такие помехи могут возникнуть в разных обстоятельствах: 1) реальность начинает оказывать слишком сильное сопротивление; 2), казавшийся непреодолимым объект на самом деле оказывается иллюзорным; 3) наступление на внешний объект может подавляться различными внутренними процессами, в основном чувством страха или вины; 4) неудача может быть обусловлена несвоевременным уменьшением наступательной силы из-за примеси побочных эротических элементов. Нечто подобное регулярно происходит с некоторыми невротиками, которые не способны отличить друга от врага. В результате враждебность этих пациентов не может сублимироваться в эротизме. Их Эго вынуждено занимать по отношению к другим людям переменчивую или амбивалентную позицию, при которой любовь и ненависть получают противоположное выражение или, как было описано в пункте 1, происходит, смещение ненависти; 5) Ситуация, прямо противоположная предыдущей, возникает в том случае, когда эротические элементы объектных отношений внезапно исчезают, например, ввиду смерти объекта. Происходит разъединение (defusion) инстинктов, эротические компоненты растворяются, и враждебность оборачивается против себя, поскольку иначе она будет направлена против всего мира.

Этот механизм разъединения инстинктов чаще всего наблюдается при меланхолии – состоянии, которое более всего чревато самоубийством. Механизмы меланхолии были достаточно хорошо изучены Фрейдом, Абрахамом и другими психоаналитиками. Схематически их можно представить следующим образом: потеряв при тех или иных обстоятельствах объект любви, пациент остается наедине с ни на что не направленной враждебностью, глубоко прикрытой и замаскированной любовью. В соответствии с предположением Фрейда в этой ситуации деструктивные или враждебные элементы, действуя подобно системе наведения, разворачиваются в сторону Эго, куда в данный момент переместился объект любви. Горькие упреки и нападки, ранее бессознательно относившиеся к реальному объекту любви, теперь сознательно направляются на тот же объект, инкорпорированный и скрытый внутри Эго. Эротические элементы, ранее направленные на объект любви, теперь следуют за враждебными тенденциями. Значительно возрастает свойственный меланхолии нарциссизм, который парадоксально сочетается с чрезмерным самообвинением. Как следствие, пациент утрачивает всякий интерес к окружающему миру, и до тех пор, пока не погаснут пылающие в душе огни любви и ненависти к самому себе, перенос или любые другие формы объектной любви становятся невозможными. Если бы не защита нарциссизма, то каждый человек в состоянии меланхолии мог бы решиться на самоубийство.

Психоаналитическая литература пестрит иллюстрациями феномена оральной инкорпорации, интроекции и смещения при меланхолии, однако следующий случай является настолько показательным, что его можно считать образцовым примером изложенных взглядов на мотивацию самоубийства.

Женщина тридцати пяти лет от роду, наделенная необычайными способностями, демонстрировала такую манеру поведения, которая указывала на наличие у нее сильных орально-эротических влечений. Лучше всего это выразила ее сестра, переписывавшаяся с ней в то время, когда та проходила психоанализ. В одном из своих писем она написала: «Милая сестричка, ты должна понять, что отпугиваешь избранников своей неистовой любовью. Ты их просто поглощаешь в любви, буквально поедаешь. Знаешь, любовника нельзя есть, как пирожное. Но если ты так поступаешь, то, по крайней мере, не надейся, что этим ты его удержишь!».

Как нередко случается с такими людьми, эта бедная женщина отличалась способностью выбирать себе таких партнеров, удержать которых она в принципе не могла в силу целого ряда обстоятельств. В период прохождения психоанализа она была страстно влюблена в мужчину по фамилии Эллендорф (или как-то в этом роде), которого в беседе обычно называла «Эл». Вскоре после расставания с ним (по его инициативе) пациентка совершила суицидальную попытку, приняв большую дозу препарата под названием «эллонал». Позже она рассказала мне, что непосредственно перед этим ей приснился сон, в котором она ехала на автомобиле в компании мужчин, среди которых были ее психоаналитик, любовник Эллендорф, отец, брат, которого она всегда ко всем ревновала, и предыдущие любовники. Автомобиль потерпел аварию, и в живых осталась лишь она одна.

«Да, – сказала она, довольно небрежно. – Они все погибли, Эл и все остальные». Если эту фразу быстро произнести на английском языке – «Al and all», то она прозвучит как название препарата «эллонал» (allonal). Сразу стало понятно, что и в попытке отравления эллоналом она осуществляла поглощение любовника и других разочаровавших ее мужчин. Стремление к поеданию столь наглядно вытекало из всех ее действий, что это заметила даже ее наивная сестра. Таким образом, несмотря на бегство Эла, ей удалось овладеть им путем оральной инкорпорации и одновременно уничтожить его тем же методом, причем, пытаясь уничтожить его, она совершила деструктивную атаку на саму себя: внутри нее был (и оставался) инкорпорирован Эл.

Удовлетворение враждебного агрессивного желания с помощью интроекции облегчается еще и благодаря тому, что для Эго нападение на объект фантазии кажется менее опасным, чем атака на объект реальности. Однако, когда объект фантазии идентифицируется с собой, то есть любимый-ненавидимый человек отождествляется с Эго, агрессия служит двум целям, первичной (агрессии) и вторичной – искуплению, о чем пойдет речь ниже. Таким образом, отражение собственных деструктивных импульсов обратно на себя осуществляется с увеличенной силой, которую инстинкты жизни никак не могут удержать в узде, разве что за счет реактивных образований (симптомов). Если это способ защиты терпит фиаско, возникает реальное саморазрушение.

Косвенная агрессия Враждебность, или деструктивная агрессия против ненавидимого-любимого человека, помимо прямого нападения, может осуществляться, как известно, и иными способами. Остановимся кратко на этих косвенных методах агрессии.

Нападение на ненавидимый-любимый объект иногда предпринимается путем разрушения чего-нибудь дорогого для человека, являющегося истинным объектом атаки. Для матери, например, величайшей пыткой было бы наблюдение мучений или убийства ее ребенка. При самоубийстве агрессия против родителей может осуществляться весьма простым способом – посредством нападения на самого себя с целью отнятия у родителей жизни их ребенка. Это является наиболее изощренной местью суицидента, обиженного каким-либо упреком или отказом. Он отбирает у родителей самое дорогое, что у них есть, зная, что никакая другая рана не может быть столь же болезненной.

В косвенной форме акт самоубийства является агрессией против лиц, каким-то образом связанных с жизнью человека, совершающего это действие. Оно может восприниматься как упрек определенным людям или обществу в целом, и на самом деле во многих случаях способно вызвать стыд или унижение. Каждый опытный аналитик в суицидальных угрозах своих пациентов не раз ощущал намерение смутить его или дискредитировать анализ. Помимо психоаналитической ситуации, аналогичный мотив, несомненно, проявляется и в других случаях.

Таков, вкратце, анализ агрессивного компонента суицидального импульса; он исходит из Эго и, отражаясь, возвращается к нему.

2. Желание быть убитым

Теперь мы подходим ко второй составляющей самоубийства – оборотной стороне мотива убийства, а именно к желанию быть убитым. Действительно, почему у человека может возникнуть желание быть убитым, а не просто умереть или убить другого человека?

Очевидно, желание быть убитым выражает крайнюю степень покорности, подчинения, подобно тому, как убийство является крайней степенью агрессии. Получение удовольствия от покорности, боли, поражения и, в конечном счете, смерти составляет сущность мазохизма. Однако останавливаться на этом в наших рассуждениях было бы ошибочным упрощением. Следует разобраться, почему удовлетворения можно достичь путем наказания, исследовать этот необычный, но весьма распространенный феномен, наблюдаемый у многих людей, начиная с пациентов, получающих удовольствие от болезни, и кончая теми, кто преднамеренно ставит себя в затруднительные положения, от которых затем сам же и страдает.

В результате потворства своим агрессивным действиям (продиктованным, как было показано, ненавистью, вызванной страхом, завистью и жаждой мести) у человека возникает чувство вины с естественным ощущением потребности в наказании.

Нет особой необходимости (разве что для полной завершенности рассуждений) указывать, что чувство вины может появляться и по причинам, не связанным с реальной агрессией; ведь на уровне бессознательного желание уничтожить полностью равноценно реальному уничтожению. Человек, лишь лелеющий желание убить, ощущает потребность в наказании за этот грех, похожий на убийство. Последнее иллюстрирует правоту Фрейда, утверждавшего, что многие самоубийства представляют собой замаскированные убийства, совершенные не только в результате обсуждавшейся выше интроекции, но и по причине того, что за убийство, осуществленное в бессознательном, выносится смертный приговор. В таких случаях самоубийство представляет собой вынесенную самому себе и самостоятельно приведенную в исполнение высшую меру наказания.

В ходе психоанализа пациентов, страдающих, в частности, компульсивным неврозом, отчетливо обнаруживается тираническая примитивная суровость Супер-Эго. Любой психоаналитик мог бы пополнить галерею иллюстраций этого феномена. Однако не следует забывать, что компульсивные невротики маскируют смысл своих действий и мыслей применением формулы «reductio ad absurdum»²³. Например, один из моих пациентов развлекался тем, что сначала мучал мелких животных, а затем, не проводя никаких сознательных параллелей, наносил самоповреждения, занимался самоуничижением или самообвинением. Иногда его поступки по отношению к животным и самому себе были совершенно одинаковыми, например, он обжигал кошку горящей спичкой и в тот же день подпаливал себе волосы свечой. Конечно, при этом он не причинял себе боли, которую ощущало животное и к тому же рационализировал свои действия, объясняя, что таким образом хотел улучшить рост волос. Вместе с тем он опалил себе волосы настолько неравномерно, что стал выглядеть весьма странно, прекрасно понимая, что его внешний вид вызовет недоумение и насмешки со стороны товарищей и сослуживцев. Эти факты приобретают совершенно иное значение при сопоставлении с его сновидениями и ассоциациями, которые безошибочно указывали, что убитые им животные были символическими представителями психоаналитика, а также, конечно, его отца. Выстригая волосы наголо, он придавал себе вид арестанта, как бы отыгрывая свои фантазии наказания за направленное на себя желание убийства.

Можно добавить еще одну иллюстрацию – случай тридцатипятилетнего сына коммивояжера. В раннем детстве родители часто брали его с собой в поездки по железной дороге и позволяли спать вместе с кем-то из них на одной полке в купе. Езда в поезде всегда обладала для него чрезвычайной привлекательностью и, несомненно, пробуждала некоторые фантазии инцеста, а также доставляла удовлетворение в силу идентификации с отцом, проводившим свою жизнь в деловых поездках.

Как-то, когда его анализ продвигался вполне благополучно, во время поездки в пригородном поезде у него внезапно появилось чувство, что все является бессмысленным, ненужным, напрасным и возникло сильное желание покончить с собой. «Раз мое бессознательное вытворяет такие фокусы, – подумал он, – я ему покажу, черт возьми! Вот возьму и выброшусь из поезда!» Аналитический материал нескольких следующих дней превратился в сплошные сожаления и самоупреки, относившиеся к переживанию, что он «постоянно – и, конечно, непреднамеренно – вводил психоаналитика в заблуждение, пытался обмануть, одурачить, и все это, конечно, во вред себе».

В побуждении выброситься из поезда в первую очередь можно увидеть агрессивную угрозу в отношении аналитика, а также в отношении отца, которого репрезентировал аналитик. Прыжок из движущегося поезда означал бы конец анализа, причем не только символический, но и реальный. Кроме того, из поезда одновременно как бы выбрасывался отец, что означало явное символическое отцеубийство.

Приведенные пациентом причины задуманного им самоубийства являются одинаково важными. Он сознательно считал, что бессознательное дурачило его, «вытворяло с ним фокусы» и желал отомстить ему. Совершенно очевидно, что «бессознательное» для него являлось психоаналитиком, он оправдывал свое нападение на него, обвиняя его в том, что тот «вытворял фокусы». Однако на самом деле подобное утверждение не имело под собой никаких реальных оснований и являлось инвертированным обвинением, обвинением самого себя, которое он спроецировал на аналитика. Пациент сам «вытворял фокусы» в отношении терапевта, прекрасно понимая это и чувствуя свою вину. Он хотел продемонстрировать, что «фокусы» приносят ему вред, и потребность в наказании также удовлетворялась прыжком из поезда. «Наказание бессознательного» выражалось в наказании самого себя. Однако из сказанного можно сделать и другие выводы (нашедшие подтверждение в материале, полученном при дальнейшем анализе пациента): он действительно желал, чтобы аналитик «вытворял» с ним упомянутые «фокусы». Под этим он, конечно, бессознательно подразумевал эротические действия, то есть желание подвергнуться гомосексуальному нападению. Однако против этого желания в качестве защиты (продиктованной Супер-Эго) и против унизительности подобного нападения (направляемого Эго) поднялись направленные наружу и склонные к деструкции проекции. Следовательно, «это не я „вытворяю фокусы“ в отношении аналитика, а он пытается одурачить меня. Он нападает на меня. Потому я ненавижу его и хочу убить. Я действительно убиваю его. Однако за убийство чувствую вину и должен разделить его судьбу» (cм.: Freud. The Schreber Case…).

Иными словами, этот человек испытывал вину по следующим поводам: (1) за имевшееся у него желание отцеубийства; (2) за враждебные мысли в отношении психоаналитика; (3) за обман или попытку ввести того в заблуждение и (4) за свои гомосексуальные желания. Вина, переживаемая по всем этим поводам, требует определенного рода наказания, а именно нападения, направленного на самого себя. Отсюда и суицидальное побуждение.

Проблема наследственности при самоубийстве Вопрос о семейных формах самоубийства практически не подвергался компетентному научному исследованию. Газетные статьи подтверждают распространенное мнение, что суицидальные тенденции являются наследственными. В своих исследованиях мне доводилось сталкиваться с рядом семей, казалось бы, наглядно подтверждавших эту точку зрения. Например, одна пациентка в возрасте шестидесяти одного года обратилась по поводу сильных суицидальных желаний, которые несколько раз пыталась исполнить. Три ее сестры покончили с собой. Мать и бабушка по материнской линии совершили самоубийство, пользуясь одним и тем же методом. Более того, у матери пациентки был брат-близнец, завершивший свою жизнь самоубийством!

Или другой пример – в одной весьма уважаемой семье было пятеро сыновей и две дочери. Старший сын покончил с собой в возрасте тридцати пяти лет, у самого младшего развилась депрессия, и он совершил несколько суицидальных попыток, однако умер в возрасте тридцати лет по другой причине. Третий брат совершил самоубийство тем же способом, что и старший, а еще один брат застрелился. Старшая сестра умерла, приняв яд во время вечеринки. Из всей семьи в живых осталось лишь двое детей.

Зарегистрировано также много случаев, когда самоубийство совершали сестры и братья. Есть случай, когда одновременно покончили с собой три сестры.

Хотя эти иллюстрации и производят сильное впечатление, они никак не могут служить научным доказательством того, что суицидальный импульс является наследственным. Более того, данные психоанализа показывают, что случаи множественных самоубийств в одной семье вполне поддаются психологическому объяснению. Сразу можно указать на элемент внушения, однако если копнуть глубже, то привлекает внимание тот хорошо известный факт, что бессознательные пожелания смерти чаще всего адресуются членам семьи. И вдруг эти глубинные желания исполняются, когда кто-то из них умирает или кончает жизнь самоубийством. Такое событие вызывает волну острого и чрезвычайно сильного чувства вины, замещающего удовлетворенное пожелание смерти. Нахлынувшие чувства могут оказаться столь сильными и всепоглощающими, что оправдывают необходимость вынесения «преступнику» смертного приговора. Иногда, как известно каждому психоаналитику, этот приговор приводится в исполнение посредством сновидений, в которых человек подвергается казни, повешению, его убивают каким-либо иным способом или приговаривают к пожизненному заключению. В других жизненных обстоятельствах может быть внушен способ самостоятельного приведения в исполнение смертного приговора.

Способы самоубийства

Психоаналитическое исследование самоубийства останется неполным, если не уделить некоторого внимания бессознательной значимости того особого способа, который выбирается для его совершения. Есть веские основания полагать, что выбранный способ почти полностью определяется бессознательными переживаниями жертвы. В этом убеждают прямые аналогии с поступками других пациентов, оставшихся в живых, то есть «общепринятая» значимость некоторых действий, а также убедительные данные, полученные от пациентов, так и не осуществивших планируемую суицидальную попытку.

Доказательство этих положений потребовало бы детального рассмотрения множества индивидуальных случаев, чему мешают как ограниченность объема этой статьи, так и мой небольшой личный опыт в этом вопросе. Один пример был приведен выше, другие можно найти в литературе, посвященной более общим темам.

К довольно общим выводам можно прийти даже на основе анализа сведений, публикуемых в ежедневной прессе. Например, статистически достоверно установлено, что при совершении самоубийства мужчины предпочитают стреляться, а женщины – топиться, принимать яд или травиться бытовым газом. Эти очевидные различия связаны с особенностями мужской и женской роли в сексуальной жизни.

Чрезвычайно показательными являются, например, очень редкие, но реально имевшие место случаи самоубийства путем заталкивания в горло раскаленной кочерги (то есть дефлорации, насильственно отыгранной и наказанной с соответствующим насилием). Или случаи, когда самоубийца ложится на дорогу перед едущим грузовиком или паровым катком (пассивное эротическое подчинение). Или бросается в печь с расплавленным стеклом, в цистерну с жидким моющим средством, в кратер вулкана или в емкость с кровью (на бойне) и т. п. (значение фантазий утопления является одним из первых открытий в области психоанализа). Совершение самораспятия представляет собой мессианскую идентификацию. Один из наших пациентов с целью самоубийства спокойно выпил концентрированную соляную кислоту, после чего, естественно, началась рвота. Тогда он вновь попытался воспользоваться тем же средством, разбавив его ржаным элем. После длительного периода хирургического лечения по поводу сужения пищевода, вызванного рубцами от ожогов (от психоанализа он отказался), ему удалось вернуться к семье и делам. Однако спустя год он все же совершил самоубийство, проглотив несколько горящих петард.

Нам, конечно, не удастся узнать всех подробностей того, что конкретно означали эти способы самоубийства для лиц, которые к ним прибегли. Однако их сходство с невротическими фантазиями и сновидениями, с которыми мы хорошо знакомы по анализу, оставляет мало сомнений относительно их общей значимости и подтверждает сказанное о мотивах самоубийства, а именно, что оно одновременно представляет собой убийство и возмездие, каждое из которых является эротизированным. Эротизацию выдает сам метод совершения этого действия.

3. Желание умереть

На любого, кто сидел у постели пациента, умирающего от собственноручно нанесенной себе раны, и слышал его мольбы о спасении жизни, которую он всего лишь несколько минут назад пытался оборвать, сильное впечатление производит парадокс, состоящий в том, что человек, пожелавший себя убить, не желает умирать. Согласно обиходному мнению, пациент повинуется минутной слабости, а затем просто передумывает. Однако остается невыясненным, почему все-таки суицидальная попытка приводит к столь резкой смене жизненных установок. Ведь обычно боль не бывает слишком сильной, а вероятность наступления смерти может быть даже ниже, чем непосредственно перед попыткой самоубийства, поскольку «надежда умирает последней». Возникает впечатление, что для этих людей суицидальный акт представляет собой нечто вроде неискренней игры, что они очень плохо справляются с реальностью и поступают так, как если бы существовала возможность убить себя, но при этом не умереть. Есть основания полагать, что дети представляют себе смерть следующим образом: она кажется им чем-то вроде ухода, который все-таки подразумевает возможность возвращения. Более того, распространенные представления о загробной жизни также, по-видимому, основаны на отождествлении смерти и ухода.

Кроме того, следует различать сознательные и неосознанные желания умереть или остаться в живых; последние, как мы видели, являются результатом взаимодействия многих факторов. Бессознательное желание остаться в живых можно усмотреть в достаточно частых суицидальных попытках, не завершающихся смертью из-за неэффективности выбранного способа. Многие поэты и философы, включая всех пессимистов, начиная с Шопенгауэра, рассуждали о желанности смерти; тем не менее при отсутствии действия двух других мотивов человек не сможет что-нибудь противопоставить необходимости жить.

Эти рассуждения касаются, прежде всего, умных пациентов. Больные с недюжинным интеллектом, страдающие легкой или умеренной формой меланхолии, нередко выдвигают неоспоримые аргументы в пользу желательности смерти. Со страстным красноречием и безупречной логикой они утверждают, что жизнь трудна, горька, тщетна и безнадежна; что она приносит больше боли, чем удовольствия; что от жизни никакого прока, она бесцельна, и ее продолжение бессмысленно. О таком пациенте Фрейд говорил:

«Ему удалось лучше разглядеть истину… Когда в приступе самобичевания он назвал себя человеком мелочным, эгоистичным, нечестным, несамостоятельным, единственной целью которого было утаивание слабостей своей натуры, то, возможно, именно в этот момент он ближе всего подошел к самопознанию; и можно лишь удивляться, почему человеку обязательно нужно заболеть, чтобы открыть подобного рода истину» (Фрейд, 2001). Вопрос, над которым сейчас следует поразмыслить, состоит в том, до какой степени можно связать сознательное желание смерти с концепцией инстинкта смерти. Фрейд особо подчеркивает, что инстинкт саморазрушения никогда не проявляется в открытой, незавуалированной форме. Тем не менее, отмечает Александер, «именно работа этого инстинкта наилучшим образом объясняет удовольствие, которое получают люди, без особой необходимости подвергающие свою жизнь серьезной опасности, например, альпинисты, автогонщики, рабочие-верхолазы. Показательным является и всеобщий интерес к выходкам таких актеров, как Гарри Ллойд, взбирающихся по стенам или на крыши небоскребов и т. д. Возможно, в этих случаях определенную роль играет нарциссическое удовлетворение, получаемое от своих способностей к достижению успеха, однако каждый в подобных поступках может усмотреть и совершенно иное, независимое побуждение… – поиграть со смертью, подвергнуть свою жизнь серьезному риску… нечто вроде предвкушения (окончательного удовлетворения) инстинкта смерти» (Alexander, 1929).

Лично я считаю, что работу инстинкта смерти можно попытаться увидеть, в частности, в происходящих в организме физиологических процессах, – по-видимому, ряд этих процессов действуют в основном на пользу личности, а другие направлены против нее. Феномен, названный Фрейдом соматической податливостью²⁴, можно трактовать как своего рода биологическое принятие или отвержение модифицированных психикой побуждений Ид. Психоаналитики нередко сталкиваются со случаями, которые позволяют говорить о справедливости такого предположения. Примером может служить пациентка Катрин Бэкон из Чикаго. Ее осознанные самоповреждения не заходили дальше нанесения себе царапин с намерением вызвать заражение кожи, которое, согласно ее предположениям, должно было привести к смерти. Однако какими факторами определяется фатальность возникающих воспалительных процессов? Можно ли согласиться с мнением бактериологов, что она целиком зависит от отношений вирулентности и сопротивляемости, или, иными словами, от воли случая? Клинический опыт приводит нас к заключению, что подобное заражение протекает в тяжелой форме, сопровождаясь другими активными тенденциями саморазрушения. Вполне возможно, что относительное доминирование инстинкта смерти обусловливает биологическое принятие представившихся внешних возможностей для саморазрушения.

Есть и еще одно немаловажное обстоятельство, о котором хотелось бы упомянуть. Существует предположение, что желание смерти является всего лишь одним из скрытых выражений широко распространенного феномена, обычно интерпретируемого как фантазии о родах, или, точнее, как желание возвращения в материнское лоно. Принято считать, что суицид посредством утопления дает наиболее ясное символическое выражение этой тенденции. Однако нельзя также отрицать возможности прямой инверсии этой интерпретации, так что фантазии рождения и различные проявления желания возврата к покою в материнской утробе на самом деле могут лишь красочно отображать бессознательное желание смерти.

Мы видели, что агрессивные элементы суицида берут свое начало в Эго, а субмиссивные элементы – в Супер-Эго; взглядам Фрейда соответствует мысль о том, что бессознательное желание умереть, которое подразумевает инстинкт смерти, исходит из Ид.

Однако, как уже было сказано выше, для подтверждения этой гипотезы мы можем привести лишь негативные данные. Можно показать, что многим лицам, у которых весьма сильны агрессивные и субмиссивные элементы саморазрушения, так и не удается завершить самоубийство из-за вполне определенного нежелания умереть. Есть и много других объяснений фактам подобных «неудач», однако они поддерживают и точку зрения, что у этих людей инстинкты жизни преобладают над инстинктами смерти. В личном общении Александер отмечал, что, по его мнению, вряд ли возможно продемонстрировать отчетливое психологическое выражение инстинкта смерти. Я согласен с тем, что оно еще не было продемонстрировано, однако не вижу, почему следует a priori полагать, что эта демонстрация совершенно невозможна. Думаю, стоит признать, что теория инстинкта смерти и, следовательно, вклад «желания умереть» при самоубийстве до настоящего времени остаются лишь гипотезами в отличие от доказанных фактов существования двух других составляющих суицида.

РЕЗЮМЕ

Мы высказали точку зрения, что самоубийство представляет собой акт удовлетворения саморазрушительных тенденций, анализ которых показывает, что они состоят, по меньшей мере, из двух составляющих – агрессивного (желания убить) и субмиссивного (желания быть убитым). Дополнительно постулируется, что в этом акте в той или иной мере присутствует желание умереть, однако последнее положение не подтверждено достоверными психологическими данными.

Эти три компонента исходят, соответственно, из Эго, Супер-Эго и Ид. Изученные клинические феномены показывают, что относительная интенсивность этих трех компонентов у разных людей значительно колеблется, так что в одних случаях самые сильные мотивы исходят от Эго, в других – от Супер-Эго, а в третьих (возможно) – от Ид.

ЧАСТИЧНОЕ САМОУБИЙСТВО

Все вышесказанное прямо подводит нас к проблеме неполных форм суицида, которые в соответствии с нашими рассуждениями и анализом имеют непосредственное отношение к более успешным действиям по саморазрушению, которые мы обычно называем самоубийством. Иногда саморазрушение осуществляется прямым, а в ряде случаев косвенным путем, причем оно может быть полным или неполным. С равным правом можно говорить об острых и хронических самоубийствах; без особой натяжки можно предположить, что многие заболевания, которые мы называем органическими и функциональными, вероятно являются различными формами саморазрушения, то есть хронического косвенного самоубийства.

Подобно невротическим симптомам, которые бывают локализованными, например при конверсионной истерии, или генерализованными, как при общем истерическом неврозе, саморазрушительные действия также могут быть локализованными или генерализованными. Кроме того, невротические синдромы и другие проявления невротического характера бывают фокальными и общими. Не исключено, что когда-нибудь удастся доказать, что конверсионная истерия и некоторые формы органических заболеваний представляют собой хронические фокальные саморазрушающие действия, а аскетизм и мученичество являются генерализованным хроническим саморазрушением. В этом контексте обычное самоубийство представляет собой форму острого, генерализованного и полного саморазрушения.

ЛИТЕРАТУРА

Alexander Franz (1929). The Need for Punishment and the Death Instinct // Int. J. of Psychoanalysis. V. X. Р. 256.

Freud S. The Schreber Case // Collected Papers. V. III. Р. 388.

Freud S. Mourning and Melancholia // Collected Papers. V. IV. Р. 156.

3. Дифференциальная диагностика типов самоубийства

Грегори Зилбург

БИОГРАФИЧЕСКАЯ СПРАВКА

Грегори Зилбург (1891–1959) родился в России, эмигрировал в Соединенные Штаты Америки после революции 1917 года. Прибыв туда в качестве бедного эмигранта, он впоследствии стал одним из выдающихся психиатров этой страны. Первую медицинскую степень он получил в Санкт-Петербурге, а вторую – в Колумбийском университете, который окончил в 1926 году. Обучившись психоанализу в Берлине (1929–1930), он возвратился в Нью-Йорк, где приступил к психиатрической и психоаналитической практике. Активно занимаясь исследованиями, Зилбург получил известность благодаря своим многочисленным статьям, посвященным послеродовым психозам, проблемам криминологии, самоубийству и «амбулаторной шизофрении». Значительный вклад в развитие психологии внесла его монография «История медицинской психологии». Обладая огромным творческим потенциалом, большими способностями и кипучей энергией, Зилбург успешно занимался фотографией, увлекался резьбой по дереву, кулинарией и коллекционированием книг (Braceland, I960).

КОММЕНТАРИЙ

В 1934–1938 годы Зилбург написал по меньшей мере четыре работы по проблемам самоубийства, три из которых вошли в настоящее издание (не включена его статья по антропологии 1936 года, которая, хотя и представляет большой интерес, но несколько устарела в свете последующих этнологических исследований).

В первой статье, написанной по материалам лекции для Неврологического общества Нью-Йорка, подчеркивается важность положения Фрейда о том, что меланхолия представляет собой проявление гнева, обращенного против себя, после интроекции амбивалентно любимого другого. В ней Зилбург обсуждает ряд случаев, свидетельствующих о том, что фрейдовская теория меланхолии не дает полного объяснения всех случаев самоубийства. Зилбург расширяет динамическое понимание самоубийства на основе исследования пациентов, относящихся к иным группам психических расстройств; касается самоубийств, совершаемых при шизофрении, при «компульсивном неврозе» и в состоянии, которое сегодня называется пограничным расстройством личности.

Автор утверждает, что в ряде случаев суицид является актом мести другим людям и совершается назло им. Самоубийство может стать результатом идентификации с умершим человеком. Однако он оказался не прав, высказывая мнение, что самоубийство нередко совершается психически здоровыми людьми. (В то время, когда публиковались его статьи, еще не были проведены исследования, показавшие, что в большинстве случаев суицид совершают лица, страдающие серьезными психическими заболеваниями²⁵.) Зилбург также подчеркивает ритуальное значение самоубийства, принимая во внимание эдипову фиксацию (намекая на переживание первичной сцены как фактор, провоцирующий суицид), и высказывает предположение, что формы самоубийства, встречающиеся в «примитивных культурах», могут многое объяснить в современных суицидах, совершаемых в западных странах.

Zilboorg Gregory (1936). Differential Diagnostic Types of Suicide // Archives of General Psychiatry. V. 35. Р. 270–291.

ЛИТЕРАТУРА

Braceland F. J. (I960). Gregory Zilboorg – A Memorial, 1891–1959 // Am. J. of Psychiatry. V. II. 6. Р. 671–672.

Zilboorg G. (1936). Suicide among Civilised and Primitive Races // Am. J. of Psychiatry. V. 92. Р. 1347–1369.

Zilboorg G. (1941). A History of Medical Psychology. N. Y.: W. W. Norton.

* * *

Взгляды на самоубийство без особых изменений передавались из поколения в поколение на протяжении последних ста пятидесяти лет. Современным психиатрам, как и их предшественникам, суицид представляется аномалией психических реакций или, точнее, отклонением в работе инстинкта самосохранения, возникающим вследствие феномена, который привычно называют депрессивным аффектом. Эта точка зрения хотя и представлена в современных терминах, мало чем отличается от взглядов, высказывавшихся многими поколениями медицинских психологов, которые, в свою очередь, унаследовали их от традиции, идущей от Блаженного Августина.

Блаженный Августин был одним из пионеров, если не самым первым человеком, выдвинувшим постулат, что самоубийство является грехом (Augusti-nus). А в его времена грех рассматривался как добровольное подчинение разума напору зла, то есть как своего рода интеллектуальная аберрация человеческой воли. Собор 452 года²⁶объявил самоубийство делом рук дьявола, и, как хорошо известно, результаты этих дьявольских козней дают о себе знать до сих пор, являясь нам в форме тяжелых неврозов и психозов. Таким образом, интеллектуальная и моральная оценка самоубийства изменилась сравнительно мало; хотя она и стала чуть более гуманной и излагается в терминах научной психопатологии, тем не менее остается негативной. По словам одного исследователя самоубийства, «оно противоречит инстинкту самосохранения и, таким образом, является типичным извращением» (Achille, 1932). Согласно так называемой психологии здравого смысла, самоубийство является необычным психологическим поступком, оно представляет собой или акт отчаяния, или иногда акт большого мужества. Нередко его оценивают как акт трусости. Иными словами, общество двояко относится к самоубийству, испытывая к нему смешанные чувства презрения и восхищения. Такое отношение означает нечто большее, чем просто научно установленный факт. Достаточно вспомнить, что в законодательстве некоторых стран самоубийство до сих пор значится как преступление, и Платон около 25 веков тому назад был склонен считать суицид бесчестным поступком, поскольку гражданин не имеет права лишать общество своей гражданской жизни без разрешения государства. В наше время традиция порицания самоубийцы свелась к тому, что ему стали приписывать какую-то неясную болезнь, а суицидальный контингент стали ограничивать группой «психически больных» людей. Вероятно, именно поэтому постоянно ведутся поиски особой патологической основы самоубийства, которую одни специалисты усматривают в конкретном расстройстве аффективной сферы, другие – в конституциональной предрасположенности (ибо многие самоубийства осуществляются в пределах одной семьи). Третьи пытаются выявить специфические, еще не установленные изменения в головном мозге, например, при совершении самоубийства во время инволюционной депрессии или на фоне атеросклеротического психоза, реже – тяжелого органического поражения головного мозга или черепно-мозговой травмы (см.: Jancan, 1930). Часто задают вопрос: а возможно ли вообще, чтобы человек, не страдающий тяжелой патологической депрессией, покончил с собой? И если самоубийство неожиданно совершает человек, до последней минуты производивший впечатление психически здорового, то сразу возникают сомнения, не был ли этот поступок результатом остро развившегося психического отклонения, которое можно назвать патологической депрессией, отчаянием, чувством беспомощности и т. д. Как бы там ни было, совершенно ясно, что с научной точки зрения проблема самоубийства остается неразрешенной. Ни здравый смысл, ни клиническая психопатология так и не нашли ее причинного или, по крайней мере, ясного эмпирического решения. Самые современные статистические исследования шокировали представителей школы «здравого смысла», показав, что в периоды общественного процветания происходит больше самоубийств, чем во времена экономического спада (Dublin, Bunzel, 1933). Клинические психиатры с недоумением воспринимают тот факт, что хотя больные депрессивными психозами действительно совершают суициды чаще, чем пациенты, страдающие другими психическими заболеваниями, однако ряд самоубийств совершается и тогда, когда больной после перенесенного депрессивного состояния находится в фазе выздоровления (иногда практически полного). Кроме того, некоторые пациенты, не относящиеся к числу депрессивных и не проявляющие никаких поведенческих признаков депрессии, решаются на самоубийство тогда, когда даже у самого опытного клинициста нет никаких оснований подозревать возможность совершения такого поступка. Учитывая эти обстоятельства, можно сделать вывод, что превентивные меры и научно обоснованная этиологическая терапия не обеспечивают должный эффект, и только сравнительно небольшую группу пациентов с тяжелыми депрессивными психозами можно идентифицировать как потенциально суицидальную и нуждающуюся в помещении в безопасную среду психиатрической больницы.

Цель моего настоящего сообщения состоит скорее в постановке проблемы и частичном ответе на некоторые назревшие вопросы, чем в полном их разрешении. Существуют ли какие-то личностные особенности у потенциальных самоубийц? Иными словами, что именно, какие психологические процессы приводят их к этому поступку? Существуют ли какие-либо объективные данные, признаки или проявления, позволяющие заранее прогнозировать возможность совершения самоубийства прежде, чем оно будет осуществлено? Какой теоретический материал может дать клиницисту возможность эмпирической разработки хотя бы предупредительных, если не превентивных мер?

За минувшую четверть века удалось глубже проникнуть в чисто психологические процессы нормальной и аномальной личности, и мы научились с уважением относиться к проявлениям инстинктивных побуждений человека, представленных, в частности, в форме бессознательных констелляций. Иными словами, инстинктивные и эмоциональные реакции признаются сегодня сильными динамическими факторами развития человека на разных стадиях его жизни. В то время как этиология и природа этих преимущественно бессознательных реакций и по сей день остаются неясными, накоплено много эмпирического материала, позволяющего организовать контроль за некоторыми бессознательными процессами и оценить их эмоциональную и динамическую важность для каждого конкретного случая. Нужно выяснить, какой вклад внесла или может внести в исследование проблемы самоубийства новая психопатология, основанная на психоанализе.

В этой связи приведем слова, которыми Фрейд в 1918 году подводил итоги состоявшегося в Вене симпозиума, посвященного теме самоубийства:

Несмотря на ценность материалов, полученных в ходе прошедшей дискуссии, нам не удалось прийти к какому-либо определенному решению. Более всего хотелось бы узнать, каким образом человек способен преодолеть такой необычайно сильный инстинкт, как инстинкт жизни: возможно ли это вследствие одного лишь разочарования, которому подвергаются либидинозные влечения, или из-за того, что, преследуя какой-то собственный интерес, Я полностью отказывается от самоутверждения в жизни? Возможно, нам не удалось найти ответ на этот психологический вопрос по той причине, что мы не владеем методами его исследования. Я имею в виду, что в качестве отправной точки при изучении данной проблемы мы можем использовать лишь сравнение известного клинического состояния депрессии с аффектом скорби, возникающим в результате утраты. Однако нам совершенно неведомы аффективные процессы, протекающие при различных видах депрессии, а также судьба либидо при этом заболевании; в равной мере остается аналитически непонятным и аффект скорби.

Поэтому давайте воздержимся от формулирования определенного мнения, пока не настанет время и пока опыт не разрешит данную проблему.

Иными словами, венский психоаналитический симпозиум по суициду так и не дал адекватного ответа на постоянно звучащий вопрос, в чем же суть психопатологии или, точнее, психологии самоубийства. Участники этого симпозиума согласились с тем, что каждый человек с суицидальными наклонностями является жертвой сильных агрессивных импульсов, которые не может проявить вовне и в результате обращает внутрь, то есть против самого себя. Однако это достаточно остроумное утверждение, ставшее с тех пор популярным в среде клинических психиатров, не содержало ясного клинического или даже теоретического критерия, проливающего свет на проблему самоубийства. В своей основе оно было правильным, но слишком общим, чтобы оказаться по-настоящему ценным, поскольку хотя каждый желающий или пытающийся совершить суицид на самом деле страдает от сильных агрессивных (бессознательных) побуждений к убийству, эти импульсы являются универсальными, и в соответствии с этим утверждением весь мир должен быть подвержен опасности совершения самоубийства, что противоречит реальному положению вещей (Федерн).

Понимание обсуждаемой проблемы несколько улучшилось после исследований, проведенных Абрахамом, изучившим ряд случаев депрессивного психоза, и Фрейдом, который вскоре после упоминавшегося симпозиума по самоубийству тщательно проанализировал психические процессы лиц с различными формами депрессии и сравнил их с аналогичными процессами скорбящих. В результате были собраны богатые клинические данные, способствующие лучшему пониманию депрессивных психозов. Кратко полученные выводы можно изложить следующим образом.

Человек, страдающий патологической депрессией, обладает определенным набором бессознательных фантазий, влияющих на его настроение и общую картину заболевания, а также характерным эмоциональным отношением к миру, определяющим его поведение. Он идентифицирует себя с другим человеком, которого сначала любил, а затем ненавидел; поэтому он любит и ненавидит самого себя и становится жертвой яростной внутренней схватки. Однако для того, чтобы подобная идентификация привела к депрессии, она должна обладать вполне определенными качествами и основываться на особом типе фантазии, на особом механизме. Это можно описать так: человек находится под сильнейшим влиянием фантазии, что им проглочен ранее любимый, а затем ненавистный персонаж; он сам становится этим персонажем и обрушивает всю массу накопившейся враждебности на этого интернализованного индивида. Процесс проявления вражды в отношении интернализованного человека или нескольких людей воспринимается как депрессия, самоуничижение, обесценивание самого себя и ненависть к себе, а самоубийство представляет собой акт убийства этого человека или этих людей. Вполне очевидно, что данный набор утверждений, сформулированных на основе изучения фантазийных игр при маниакально-депрессивном психозе, представляет собой простое описание эмпирически зафиксированных фактов и, конечно, не проясняет причин совершения самоубийства. В качестве иллюстрации к сказанному стоит указать, каким образом можно клинически продемонстрировать описанный выше механизм развития депрессии. Было выявлено, что самообвинения некоторых пациентов, страдающих депрессией, нередко буквально воспроизводят обвинения, которые в то или иное время направлялись против человека, психологически интернализованного депрессивным больным. Абрахам приводит случай девушки, которая обвиняла себя в воровстве в тех же выражениях, которые ей довелось услышать в детском возрасте в отношении ее отца, заподозренного в краже. Кроме того, подобный необычный для человека садизм сопровождается такими угрызениями совести, которые неотступно вгоняют его во все более глубокую депрессию.

Отправным пунктом исследований Фрейда явилось сравнительное изучение аффектов, сопровождающих скорбь и депрессию. Его выводы можно подытожить следующим образом. В случае скорби, возникающей после реальной утраты объекта любви, Я внезапно получает в свое распоряжение огромное количество свободной психической энергии, которая до тех пор была связана с утраченным объектом. Эта свободная энергия, естественно, не может сразу связаться с новым объектом, поскольку воспоминания об утраченном любимом удерживают человека в состоянии напряжения, которое невозможно преодолеть в ускоренном темпе. Множество конкретных фактов и деталей, связанных с утраченным человеком, ранее воспринимавшихся с теплым чувством, становится источником психической боли, поскольку объект, с которым связывалась любовь, исчез и психическая энергия должна освободиться от того, что ранее было реальным, а теперь стало нереальным. При этом сам человек не теряет способности формировать объектные отношения, однако утрата объекта и весьма болезненное освобождение психической энергии (оказавшейся ни с чем не связанной) приводит его к временной потере интереса к жизни. Только после завершения болезненного процесса отдаления от утраченного объекта начинается восстановление привязанностей, и у скорбящего постепенно оживают и возобновляются жизненные интересы. При этом чувство утраты даже на время не исчезает из сознания.

Иначе выглядит внутренняя, аффективная картина патологической депрессии. В этом состоянии чувство утраты практически отсутствует или появляется весьма редко. Конечно, смерть любимого человека может послужить пусковым механизмом для развития депрессивного психоза, однако на всем протяжении депрессии жалобы пациента сосредотачиваются вокруг других обстоятельств. Он ощущает скуку; испытывает чувства самоуничижения и самообвинения; он жалуется, что ему изменяют его воспоминания, его психика, тело и т. п. В целом в данном состоянии можно усмотреть жалобу на то, что Эго значительно обеднело, потеряло жизненный тонус. Что же произошло? В норме Эго человека обращено к внешнему миру, его психическая энергия связана с окружением. При депрессивном психозе она отщепляется от реальности; эта энергия, любовь к реальности не только освобождается и становится ни к чему не привязанной, но и отказывается от любых объектных отношений. Она обращается на себя как на объект. Иными словами, она делает своим объектом Эго, центрируется на себе, становится эгоцентричной, самовлюбленной, самодостаточной и занятой лишь собой, то есть регрессирует до ранней стадии развития, известной под названием нарциссического уровня. Я как бы втягивает в себя объект или объекты, которые ранее были отчетливо любимы; оно идентифицирует себя с ними, воспользовавшись механизмом, кратко описанным выше и известным под названием оральной инкорпорации. Однако весь этот процесс останется неясным и малопонятным, если не принять во внимание следующую глубинную характеристику патологической депрессии: объект, или человек, к которому депрессивный больной потерял любовь, никогда не был любим полностью и безусловно. Одновременно с любовью на бессознательном уровне, а иногда полуосознанно существовало сильное подводное течение, связанное с неприязнью, ненавистью и агрессией в отношении данного объекта. Именно эта амбивалентность с преобладанием негативного отношения является характерной для патологической депрессии. На сознательном уровне депрессивный больной может продолжать испытывать любовь к объекту или проецировать собственную агрессию, которая в этом случае проявляется в виде тревоги. Всем психиатрам знакомы случаи, когда пациенты без видимого рационального основания начинают опасаться, что их муж, жена, ребенок, мать или отец могут стать жертвой ужасного заболевания, и т. п. Однако волна бессознательной садистической ненависти и агрессии порождается самим «Я», поскольку оно идентифицировало себя с объектом, и, кроме того, сознание субъекта продуцирует интенсивное чувство вины, порождаемой преступными желаниями. Результатом этой структурной аффективной конфигурации становится психический конфликт, представляющий собой типичную картину патологической депрессии.

Краткий итог: в случае патологической депрессии пациент идентифицирует себя с человеком, к которому всегда испытывал амбивалентные чувства, и поэтому начинает одновременно любить и ненавидеть себя. Поскольку объектом любви для него становится собственное «Я», он ощущает отстраненность от реальности и, следовательно, переживает чувство обеднения «Я». Бессознательный садизм, изначально направленный на объект, усиливаемый чувством вины, вызывает весьма необычный феномен: человек испытывает садистические чувства в отношении самого себя.

Фрейд (Freud, 1924–1925) указывал:

Этот садизм и только он объясняет загадку стремления к самоубийству при депрессии и стимулирует интерес к этому опасному явлению. Изначальным условием, из которого исходит инстинкт жизни, мы считаем огромную любовь «Я» к самому себе, в страхе же, возникающем при угрозе жизни, мы видим освобожденный объем нарциссического либидо, настолько колоссальный, что совершенно непонятно, каким образом «Я» может решиться на саморазрушение.

Уже давно известно, что мысли о самоубийстве, которые лелеет невротик, возникли из побуждений к убийству другого человека, поменявших свое направление и обращенных против себя, однако до недавнего времени нам не удавалось объяснить, какое взаимодействие психических процессов могло бы привести подобное побуждение к исполнению. Теперь анализ депрессивных психозов показал, что «Я» способно убить себя только в случае, если психические энергии, изначально связанные с объектом, отняты у него и втянуты в «Я». Причем оно начинает относиться к себе как к объекту и приобретает способность направлять на себя враждебность, адресованную объекту, – исходную реакцию со стороны «Я» на все объекты окружающего мира. Таким образом, в случае регрессии к нарциссическому объекту сам объект действительно уничтожается и вопреки всему доказывает, что он сильнее, чем само «Я».

Представляет исторический интерес тот факт, что уже сто лет тому назад идея враждебности, изначально обращенной наружу против внешнего мира, а затем повернутой внутрь, против себя, была положена в основу определения самоубийства. Исследователи до Фрейда чувствовали ее интуитивно, не обладая доступом к тем психологическим механизмам, с которыми работает современная психотерапия. Так, Тиссо в 1840 году в своей монографии «Мания суицида и бунтарский дух» утверждал: «Суицид, как и бунт, является двойным выражением одного и того же мотива, двойным симптомом одного и того же морального недуга». Гипотеза Фрейда находит, по крайней мере, частичное ретроспективное подтверждение в социологических исследованиях прошлого. Однако, несмотря на теперешнее существенное углубление знаний о психических процессах при суицидальной депрессии, тенденции, преобладавшие в дофрейдовской психопатологии, сохранились и в психоанализе. Общепринятое мнение гласит, что самоубийство является патологическим исходом патологического состояния, именуемого депрессивным психозом. Это мнение подтолкнуло Фрейда к следующему высказыванию:

Примечательным является тот факт, что в отличие от депрессивного больного компульсивный невротик никогда не предпринимает суицидальных попыток, он производит впечатление обладающего иммунитетом против риска самоубийства в еще большей степени, чем пациент, страдающий истерией.

И мы, конечно, понимаем, что именно сохранение объекта служит гарантией безопасности «Я».

Критическая оценка всех этих взглядов возможна только на основе изучения клинического материала. Имеется настоятельная потребность в разборе большого числа примеров, подтверждающих, что сильная враждебность имеет место в случаях депрессивных психозов и что она специфическим образом направляется пациентами против самих себя.

РАЗБОР КЛИНИЧЕСКИХ СЛУЧАЕВ

Случай 1. Женщина 28 лет, потерявшая мать в возрасте 13 лет и необычайно преданная своему отцу, многие годы страдала желудочно-кишечным расстройством, приступами повышенной раздражительности и хроническим недовольством. Единственным человеком, общение с которым вызывало у нее радость, был отец. Она предпринимала попытки «стать такой, как другие девушки», но была не в состоянии заставить себя получать удовольствие от внимания, оказываемого ей мужчинами. Временами она немного выпивала «для храбрости», но все равно ощущала только отвращение от ухаживаний любого молодого человека.

Однажды незадолго до прихода отца с работы она решила «со всем этим покончить»; желая выглядеть как можно лучше, она надела самое красивое кимоно из шелка и парчи и лучшие домашние туфли, у нее было вполне определенное желание, чтобы ее мертвое тело порадовало отцовский взгляд. Затем она включила осветительную газовую горелку. Вскоре после того, как она потеряла сознание, ее обнаружил отец и отвез в больницу. После выздоровления от последствий легкого отравления газом ее перевели для дальнейшего лечения в психиатрическую лечебницу, где ей был поставлен диагноз хронического депрессивного невроза.

Случай 2. Женщина 30 с лишним лет, мать троих детей, некоторое время страдала упадком настроения. В течение нескольких месяцев она становилась все более напряженной, тревожной и беспокойной. Жаловалась на бессонницу и странные ощущения в запястьях. Наконец, она решилась на самоубийство, нанесла себе глубокие порезы в области запястий, потеряла много крови, однако была привезена в больницу и спасена от смерти. Скоро раны зажили, но эмоциональные нарушения сохранялись и были весьма серьезными. Пациентка рыдала, стонала, металась по палате и очень мало спала по ночам. При этом она говорила о глубокой любви к мужу и детям, особенно к мужу. Их дом находился далеко от больницы, на западе США. Однажды, воспользовавшись минутным ослаблением бдительности дежурной медицинской сестры, она быстрым импульсивным движением забаррикадировала дверь палаты комодом, разбила окно и стеклом порезала себе горло. И на этот раз благодаря немедленно оказанной медицинской помощи она не умерла. Прошло несколько месяцев; пациентка, несмотря на остаточную напряженность и раздражительность, стала более общительной и начала интересоваться окружающими предметами, читать книги и даже улыбаться. Однажды ей удалось спрятать кусок стекла.

Обычным, веселым тоном она попросила медицинскую сестру принести стакан воды. И пока та ходила выполнять ее просьбу, нанесла себе глубокую рану на правой стороне шеи. Несколько минут спустя ее нашли почти обескровленной, синюшной и задыхающейся. Как только ее состояние после оказания медицинской помощи улучшилось, она принялась бороться с персоналом, проявляя удивительную напористость и требуя позволить ей умереть. Тем не менее она выздоровела и долго посещала сеансы психоаналитика, пока побуждение к самоубийству не уменьшилось, а затем, по-видимому, и вовсе исчезло.

Случай 3. Женщина 48 лет многие годы проявляла нервозность, напряженность и неудовлетворенность. Она всегда боялась беременности, была сексуально фригидной, и ее семейная жизнь сложилась неудачно. Со временем у нее развилась невротическая привычка обращаться к разным врачам, причем визиты к ним становились более частыми. Она ходила на осмотр каждый раз, когда подозревала, что забеременела. Эти опасения возникали у нее до, во время и после месячных. Несмотря на принадлежность к католической церкви, пациентка настаивала на использовании противозачаточных средств. Однако принимавшиеся меры ее не удовлетворяли. Потом она стала настаивать на операции выскабливания при отсутствии показаний, а затем на хирургической перевязке маточных труб. Когда ее сделали, она начала опасаться возможной инфекции. Одно время она считала, что больна сифилисом. В ее анамнезе было несколько госпитализаций в больницы общего профиля и в заведения для психически больных. В возрасте 46 лет ей поставили диагноз общей ипохондрии.

В частности, она заявляла, что у нее отсутствует перистальтика, и кишечник «засох». Она часто носила с собой «пирожок», слепленный из песка, утверждая, что это – кусок ее «засохшего» кишечника. Мозг ее якобы также «засох».

У нее была своя теория, объясняющая, почему она недурно выглядела и набирала вес, несмотря на приписываемые болезни. Пациентка часто нервничала и плакала. На протяжении почти двух лет ее состояние и поведение не претерпело существенных перемен. Затем она стала выражать жалобы более требовательным и агрессивным тоном, что ею никто не интересуется, все ее покинули и бросили. Один или два раза она утверждала, что скоро умрет, но никогда не высказывала прямых суицидальных угроз. Однако однажды вечером она неожиданно повесилась.

Случай 4. Врач 36 лет очень боялся прибавления в своей семье из-за увеличения финансовых расходов. Будучи католиком, он в равной мере боялся использования противозачаточных средств, а плодовитость жены углубляла и обостряла этот конфликт. Однажды один из его маленьких сыновей умер от острого заболевания. Он опечалился, но проявил свое бессознательное отношение к случившемуся, когда с его губ случайно сорвались слова: «Ну, что ж, одним ртом меньше!». С этого момента у него развилась типичная суицидальная депрессия. Он пытался повеситься, и его едва удалось спасти. Во время госпитализации он постоянно пытался обмануть бдительность врачей и медицинских сестер и покончить с собой. Длительные терапевтические беседы с лечащим врачом обнаружили у пациента необычайно сильное бессознательное желание смерти его детей, порожденное им глубокое чувство вины, враждебное (вплоть до желания убить) отношение к другим людям, которых он, как ему казалось, любил, а также сильное амбивалентное инцестуозное влечение к родной сестре. Всю переживаемую враждебность, никого по-настоящему не любя, пациент обратил на себя, и глубокое чувство вины добавляло энергии его саморазрушительным побуждениям.

Комментарий

Таким образом, можно сформулировать постулат, что каждый потенциальный самоубийца проявляет клинические признаки сильной бессознательной враждебности, сочетающейся с болезненной неспособностью испытывать любовь к другим людям. Если эти симптомы обнаруживаются у пациента, проявляющего признаки депрессии, опасность самоубийства становится весьма реальной, даже если он совершенно не высказывает суицидальных угроз.

Девушка, описанная в случае 1, пытавшаяся отравиться газом, обследовалась с применением прямого психоаналитического подхода. Удалось выявить удивительный и весьма поучительный факт – оказалось, что она почти совсем была лишена способности любить. Долгое время занимаясь мастурбацией, она была неспособна (а на бессознательном уровне не желала) влюбляться. Она всегда играла роль мальчика и всю жизнь, сколько себя помнила, хотела им стать. Она ненавидела свою мать. Отца (к которому на сознательном уровне она проявляла столь сильную любовь, что это чувство мешало ей привязаться к кому-то или чему-то другому) девушка также бессознательно ненавидела. Она так и не смогла простить ему свое разочарование, вызванное тем, что вначале он отдал предпочтение матери, а после ее смерти обращал внимание на других женщин. Она, видимо, любила его просто потому, что он любил ее, поскольку, как она выразилась, «его любовь была безопасной», то есть служила ей предлогом не любить других и защитой от поисков любви «на стороне». Брат также всегда являлся для нее объектом зависти и ненависти, поскольку был мальчиком, а она – нет, как бы ей этого ни хотелось. Поскольку она играла в жизни мужскую роль (проявляя неосознанные гомосексуальные наклонности), она идентифицировала себя с ненавистным братом и отцом, отношение к которому было весьма амбивалентным. Она отказалась от любви к другим и обратила интенсивную враждебность на себя. Поскольку у пациентки было глубинное чувство вины, а также ненависть к матери, с которой она себя частично идентифицировала и которой уже не было в живых, совершенно ясно, что в этом случае было более чем достаточно предпосылок к серьезным суицидальным тенденциям.

Женщина, трижды предпринимавшая суицидальные попытки (случай 2), также была тщательно обследована. Необычная история ее жизни привела к развитию ряда резко выраженных враждебных импульсов, отчасти направленных на детей, но главным образом – на мужа. Ее брак оказался неудачным. Она стала главой, кормильцем и мозговым центром семьи. Бессознательным мотивом ее замужества было досадить другим, и муж был ниже ее в социальном и интеллектуальном отношении. Она никогда его не любила. Пациентка с детства отличалась мальчишескими чертами характера, будучи властной, независимой и агрессивной. Пристальное изучение ее психического развития в детском, а затем в подростковом возрасте выявило растущую враждебность к мужчинам (вначале проявившуюся в отношении отца и младшего брата). Ее депрессия и суицидальные побуждения были выражением неограниченного садизма, направленного против себя – против Эго, у которого совсем не осталось любви, обращенной к другим.

Случай 3 представляет собой типичный пример вышеописанной психологической ориентации. Пациентка никого не любила. Она была фригидной. Ей не хотелось иметь детей. Ее чувства в отношении мужа были чрезвычайно амбивалентными. Садизм, обращенный против себя самой, на протяжении многих лет частично находил выход в бредовых идеях инфекционного заболевания и частых хирургических операциях, на которых она настаивала. В психиатрической лечебнице враждебность к окружающему миру и другим людям внешне проявлялась неизмеримо меньше, чем вне стен больницы. Ее требования хирургического лечения оставались неудовлетворенными, и ненависть выражалась лишь путем проекции: «Никто меня не любит». Она была настолько неспособна привязывать психическую энергию к чему-либо вне себя, что, даже выйдя из состояния глубокой депрессии или заторможенности, будучи, напротив, достаточно активной, не смогла проявить интерес к какой-либо работе, к кому-либо из персонала больницы или пациентов. Она сконцентрировалась на замкнутом в себе мире, в пределах которого бушевала слепая враждебность. И в результате, естественно, повесилась.

Не будет большим преувеличением утверждать, что клинические знания о самоубийстве на этом кончаются, поскольку, согласно традиции, депрессия означает потенциальное самоубийство. Когда человек совершает суицид без видимых признаков депрессии, то клиницистам кажется, что у него существовали «депрессивные черты», не замеченные по недосмотру или из-за недостаточной диагностической проницательности. Подобное самообвинение может быть оправданным только в отношении того, что врач не выявил потенциальную возможность совершения самоубийства, но не должно быть отнесено к установлению сомнительного диагноза депрессии. Состояние женщины в случае 1 совершенно не соответствовало картине классической депрессии, а больше походило на картину обсессивного невроза. Ни на одном этапе заболевания пациентка не была заторможенной и не высказывала постоянных идей самообвинения. К тому же большинство симптомов носило соматический характер, что выражалось в жалобах на несварение, запор, сильные боли во время менструаций и интенсивные неприятные ощущения в области живота. Однажды (когда после собрания на работе отец пригласил домой сотрудницу) боли в животе настолько усилились, что пациентке срочно сделали операцию в связи с предполагавшимся аппендицитом, однако никаких изменений аппендикса у нее не было выявлено. Совершенно очевидно, что данный случай нельзя связать с депрессией, с депрессивным психозом, несмотря на наличие у пациентки суицидальных тенденций. Отложим пока поиски соответствующих диагностических и прогностических особенностей этого случая, но учтем на будущее, что отсутствие типичной депрессии отнюдь не гарантирует возможности совершения самоубийства. Пациенты с иными, чем типичная депрессия, диагнозами также способны совершить самоубийство, и в свете современного клинического опыта Фрейд вряд ли стал бы настаивать на своем первоначальном утверждении, что пациенты с неврозами, особенно с обсессивными (компульсивными) расстройствами, обладают определенным иммунитетом к суицидальным побуждениям.

К аналогичному выводу можно прийти и при анализе случая 3. Пациентка, как и девушка в случае 1, не страдала депрессией и на протяжении большей части заболевания проявляла скорее агрессивное, а не депрессивное настроение. В ее поведении чувствовался сарказм и недоброжелательность. Возникало впечатление, что обе пациентки без особого труда способны выразить вовне свою враждебность и злобу, и можно было усомниться, хватит ли у них враждебности для «обращения ее на себя» и для совершения самоубийства. Я повременю с высказыванием своего мнения о том, какие именно психодинамические факторы действовали в этих случаях, подталкивая пациенток к саморазрушительному поведению. Отмечу лишь, что женщина в случае 3 длительное время страдала мизофобическим, потворствующим ее желаниям, компульсивным неврозом, но никак не депрессией.

Продолжая серию иллюстраций самоубийств, совершенных лицами, не страдавшими депрессивным психозом, приведем случай 5.

Случай 5. Мужчина 52 лет, юрист со средним достатком, достигший довольно значительных успехов в работе. Его семья состояла из жены и единственной дочери, к которой он был очень привязан еще с тех времен, когда она была ребенком. Жена страдала неврозом и фригидностью. Он отличался несколько нервным и эгоцентрическим характером и проявлял к окружающим довольно мало любви. По всей видимости, он не испытывал любви и к жене, бессознательно стремясь расстаться с ней. Эти стремления он выражал проекцией, утверждая, что она изменяла ему с другим мужчиной, его другом. Однако доказательств ему добыть не удалось, более того, не существовало каких-либо объективных или даже косвенных данных о неверности жены, и все сводилось только к его необоснованным утверждениям. Находясь в таком состоянии, он вступил в связь с другой женщиной, и их отношения продолжались много лет, пока он не попал в психиатрическую лечебницу. Однако его сексуальные потребности не были столь сильными; в сексуальном смысле его, по-видимому, вполне удовлетворяла мастурбация – детская привычка, от которой он так и не отказался. В какой-то момент его стало тревожить состояние здоровья, появились жалобы на работу сердца, головы, мысли о возможности заболевания раком и т. д.

Его жена (возможно, и не по настоянию пациента, но уж точно с его согласия) удочерила маленькую девочку. Пациент привязался к ней, проявлял к ней свою любовь, и его ласки при этом несколько выходили за пределы общепринятой нормы. Позднее ему пришлось признать, что ему не чужды педофильные тенденции. Вскоре, идя по проторенному пути проекции, он столкнулся с агрессивными импульсами: у него возникли навязчивые идеи, что ребенок может заразиться каким-нибудь инфекционным заболеванием. Если девочка загоняла в палец занозу или наступала на гвоздь, он опасался столбняка; если не соблюдала осторожность 4 июля²⁷, то, по его мнению, могла получить ожог от фейерверка или заразиться, поскольку в порохе могут содержаться столбнячные палочки. Он писал бесконечные инструкции о том, как следует предупреждать неприятности, периодически изменял их, так как «забыл включить важные детали». Если он куда-нибудь уезжал, то присылал домой телеграммы с подробными дополнительными инструкциями. Ему становилось все труднее принимать какие-либо решения; амбивалентное отношение охватило все области его деятельности. Временами он совершенно не мог разобраться в своих желаниях, поскольку ответы «да» и «нет», «верно» и «неверно», «хорошо» и «плохо» возникали в его сознании практически одновременно. Он выглядел скучным, слегка подавленным и озабоченным. Иногда у него появлялась нервная дрожь и даже заикание, поскольку сталкивались два импульса – «сказать» и «промолчать».

Однажды в проволочной сетке одного из окон на втором этаже своего дома он заметил небольшую дыру. Заинтересовавшись, он принялся ковырять эту дыру. Мало-помалу он расширил ее до таких размеров, что появилась возможность протиснуться через отверстие. Позже он вспоминал, что вначале, увидев дырку, внезапно подумал: «Кто-нибудь может порвать сетку, вылезти из окна и пораниться». Он выбрался наружу, постоял мгновение на карнизе и затем импульсивно прыгнул вниз. Через несколько минут проходивший мимо дома человек услышал его зов о помощи. На удивление в голосе потерпевшего слышались веселье и бодрость. Хотя лицо было окровавлено, лоб разбит (кости черепа остались целы), ноги поранены, а один голеностопный сустав вывихнут, его глаза светились радостью, даже счастьем, и он с отчетливым удовольствием повторял: «Думаю, что теперь-то я выздоровлю. Теперь со мной все будет в порядке!» Во время, которое пациент провел в постели, испытывая достаточно сильную боль, он ни на что не жаловался и выглядел вполне успокоившимся. Однако после полного излечения полученных физических травм обсессивные и депрессивные симптомы постепенно возобновились.

Комментарий

Нет никаких сомнений в том, что перед нами клиническая картина компуль-сивного невроза. Можно добавить, что, сильно страдая от чувства вины, вызванного бессознательной враждебностью и запретными сексуальными импульсами, пациент получил значительное облегчение в результате наложенного на себя наказания; осуществив его, он естественно почувствовал бодрость и надежду. Понятно, что бессознательные наклонности, за которые он осуждал себя, не исчезли, но стали как бы менее запретными или более позволительными, поскольку он заплатил за них своей кровью. Этот психологический механизм нередко встречается у пациентов, предпринявших неудачные суицидальные попытки, и у некоторых правонарушителей, которых за совершенное преступление наказывают государственные законодательные органы. Сходный механизм обнаружился у пытавшегося покончить с собой врача (случай 4). После отчаянной суицидальной попытки (путем нанесения укола иглой в сердце) у него внезапно появились ночные семяизвержения, сопровождавшиеся инцестуозными сновидениями, касавшимися его собственной сестры. До вступления в брак она очень привлекала его. Это бессознательное влечение являлось запретным, однако он расплатился за него путем самонаказания, из-за которого мог умереть, и вполне успокоился, чтобы позволить себе греховные фантазии, выразившиеся в сновидении.

Внезапное возобновление инцестуозных импульсов у лиц с сильными суицидальными побуждениями является весьма важным для диагностики. Поэтому трудно переоценить важность тщательного сбора анамнестических данных, касающихся прямых и косвенных свидетельств, позволяющих сделать выводы о чрезмерной привязанности и слишком близких отношениях пациента с кем-либо из членов семьи, какими бы корректными в общепризнанном понимании они ни казались. Подобные отношения держат его в постоянном напряжении из-за конфликта (стимуляции и подавления) инцестуозных желаний. В этой связи можно вспомнить женщину, описанную в случае 1, с ее исключительными отношениями с отцом.

В свете изложенных клинических данных становится понятно, что к самоубийству могут вести не только депрессивные психозы, но и неврозы. Стоит добавить, что и шизофрения не составляет исключения в этом отношении. Приведем пример больного с выраженными многолетними проявлениями кататонии.

Случай 6. У мужчины 31 года было отмечено значительное снижение социальных, интеллектуальных и эмоциональных функций. Нередко он целыми неделями ублажал себя кататоническим хныканьем, завыванием без слез или беспрерывным манерным криком. Он, как ребенок, мочился и испражнялся под себя. На протяжении многих лет его кормили через зонд. Он практически никогда не носил одежду за исключением редких 1–2-дневных интервалов. У него наблюдалось постоянное слюнотечение. Мышление было неупорядоченным, фрагментарным с идеями фантастического содержания, отмечался вербальный галлюциноз, пациент беспрестанно звал мать, что-то неразборчиво бормотал. Он пытался пальцами расшатывать и выдергивать себе зубы. Нередко предпринимал и другие попытки нанести себе вред: бился головой о стену или о край кровати, рассекая при этом кожу; падал с кровати головой вниз. При этом он проявлял силу, энергию и импульсивность. Порой он боролся сразу с тремя или четырьмя крепкими мужчинами-санитарами, пытаясь освободиться и покончить с собой, крича, что хочет «умереть, уйти к Богу». Импульс к смерти временами становился особенно сильным и производил впечатление дикого, непреодолимого желания.

Комментарий

Хотя случай 6 может показаться чрезмерным, сильно отличающимся от типичных патологических состояний, он вместе с тем позволяет с полным правом утверждать, что суицидальные наклонности и действия вполне могут наблюдаться и у больных шизофренией. Подобные случаи суицидальных тенденций представляются особенно загадочными, и нередко с ними очень трудно справиться. Например, пациент с обострением шизофрении был доставлен в больницу в состоянии сомноленции, производяшем впечатление ранней стадии ступора. Вместе с тем он временами выходил из этого состояния, чтобы высказать довольно-таки систематизированные бредовые идеи, заявляя, что его преследуют «знакомые», что они вступили против него в заговор, стремясь лишить его занимаемой должности. Он полагал, что большинство его преследователей являются ирландскими католиками, а он сам принадлежит к одной из старейших на юге протестантских семей. Пациент пытался кастрировать себя бритвой, покончить с собой. Некоторое время он являлся одним из самых трудных для ухода больных в отделении.

Вместе с тем постоянное сильное желание смерти отнюдь не является наиболее яркой клинической особенностью больных суицидальной шизофренией. С одной стороны, аналогичные особенности встречаются и в случае депрессии (как у женщины, нанесшей себе порезы в области запястий), а с другой стороны, больные шизофренией вполне могут и не обнаруживать явных суицидальных намерений. Например, холостой тридцатилетний мужчина, страдавший параноидным психозом, отличался сильной ревностью, но при этом активно избегал реальных любовных отношений с женщинами. Проведя несколько месяцев в психиатрической лечебнице, он внешне стал спокойнее, его состояние заметно улучшилось. Посещение невесты, казалось бы, не произвело на него какого-то отрицательного воздействия, и после ее ухода он продолжал вести себя по-прежнему, участвуя во всех режимных мероприятиях больницы. Вечером играл с другими больными в бильярд. Лечащего врача он приветствовал легкой, естественной улыбкой и позднее отправился спать в хорошем настроении. А рано утром его нашли около кровати мертвым в скорченном положении: он повесился на галстуке, привязав его к спинке кровати.

По-видимому, в психиатрии не существует ни одного клинического состояния, при котором пациент был бы гарантирован от суицидальных побуждений. Не вдаваясь в излишние детали, можно утверждать, что описанный Фрейдом глубинный механизм встречается во всех случаях явно выраженных депрессий. Вместе с тем в некоторых случаях нельзя было с уверенностью утверждать, что он являлся единственным фактором, сыгравшим определяющую роль в совершении самоубийства. Более того, как уже упоминалось выше, клиницисты наблюдали и таких пациентов, у которых этот механизм хотя и имел место, однако не приводил к суицидальным наклонностям или же эти наклонности не доводили их до летального исхода. Таким образом, присутствие или кажущееся отсутствие фрейдовского механизма не может служить надежным диагностическим и прогностическим критерием для выявления суицидальных тенденций. Имеет смысл обратить внимание на сугубо клинические проявления некоторых суицидальных психозов и неврозов и попытаться определить, какие их особенности (если они имеются) можно использовать для диагностической оценки суицидальных наклонностей.

КЛИНИЧЕСКИЕ ПРОЯВЛЕНИЯ, ИМЕЮЩИЕ ДИАГНОСТИЧЕСКУЮ ЦЕННОСТЬ

Женщина, страдавшая компульсивным неврозом и повесившаяся без какого-либо предупреждения, подобно многим другим людям в аналогичном состоянии, была подвержена вспышкам гнева и обладала язвительной манерой общения. За несколько часов до совершения самоубийства, нисколько не изменяя себе, она была такой же грубой, агрессивной и желчной женщиной, какой уже несколько месяцев ее знал обслуживающий персонал лечебницы. Вместе с тем, когда лечащий врач не проявил достаточного сочувствия и особого внимания при виде «песочного пирожка», обозначавшего «кусок кишечника», который она ему показала, пациентка воскликнула, что когда-нибудь умрет, если никто не будет обращать внимания на ее болезни. Это была угроза, которую она импульсивно привела в исполнение менее трех часов спустя.

Этот тип самоубийства, по-видимому, имеет существенное клиническое значение. По всей видимости, он характерен для компульсивного невроза с суицидальными тенденциями. Больные с таким диагнозом имеют анальные, по Фрейду, черты характера: они раздражительны, настойчивы, упрямы, холодны, противоречивы, саркастичны, в той или иной степени склонны к мизофобии, скупости, недоброжелательности и язвительности. В их психической жизни хорошо известная детская фантазия: «Когда я умру, они еще пожалеют!» – находит свое буквальное выражение, и самоубийство выглядит актом агрессии против мира, настоящим актом возмездия. Для подобных людей фантазии (в основном бессознательные) о самоубийстве приобретают, по-видимому, особую ценность, доставляя им явное удовольствие; они наделяются энергией либидо и представляют собой высшее выражение ненависти. Более тонкие детали их психической структуры еще недостаточно исследованы, и еще не вполне понятны психические процессы, обеспечивающие возможность подобных действий. Однако совершенно ясно, что с клинической точки зрения эти пациенты являются весьма трудными. Они производят впечатление людей, постоянно направляющих свой садизм вовне, чем легко могут ввести в заблуждение врача, заставив его поверить, что они слишком «экстровертированы» для совершения суицида. Когда они угрожают самоубийством, как поступала вышеупомянутая пациентка, окружающие могут легко стать жертвами расхожего мнения, что люди, которые говорят об этом открыто, редко приводят в исполнение высказываемые намерения. На самом деле бывает трудно избавиться от впечатления, что именно озлобление представляет собой типичную причину самоубийства, и что его следует серьезно принимать во внимание при клинической и прогностической оценке такого рода случаев. Отчетливая симптоматика в этих случаях редко является депрессивной и почти всегда компульсивно невротической с беспокойством и выраженной агрессивностью. Когда удается более детально исследовать эмоциональные и инстинктивные реакции подобных пациентов, то яснее становится и роль злобного садизма в этих случаях.

Случай 7. Женщина около 40 лет, мать пятерых детей, трое из которых были живы, многие годы страдала компульсивным неврозом. Она неоднократно лечилась у врачей-психиатров и усвоила немало психиатрических терминов, но ее состояние не улучшалось, поскольку она совершенно естественным образом перевела описания некоторых своих симптомов в стиль поведения, от которого ни в коей мере не собиралась отказываться. У нее выработалась привычка консультироваться с врачом с единственной (неосознанной) целью показать, что он не способен ее вылечить. На сознательном уровне она старательно подвергалась процедуре лечения; была сильно привязана к лечащему врачу, не оставляла его и не позволяла ему покинуть ее даже на день. Переживаемые ею чувства – двигательное беспокойство, чувство разлитого напряжения, раздражительность, ворчливое недовольство дома и неуемная, почти неприкрытая ненависть к людям во время социальных контактов – значительно усиливались, как только врач предлагал ей несколько выходных дней или планировал устроить некоторый перерыв в лечении. С различными вариациями эта модель поведения многократно повторялась на протяжении всего заболевания, длившегося почти пятнадцать лет. Однажды, когда ее дела уже многие месяцы шли сравнительно хорошо, врач сообщил ей, что собирается отбыть в непродолжительный отпуск. Пациентка пожелала ехать вместе с ним, как уже поступала в прошлом с двумя другими врачами. Это оказалось невозможным.

Почти мгновенно пациентка прореагировала вспышкой беспричинного беспокойства и, поскольку сильно нервничала, не смогла доиграть в гольф, хотя обычно любила это занятие. Она заявила, что «не в состоянии выдержать» отсутствия врача, и высказала опасения о возможности развития у нее паники: так она называла свое состояние напряжения и беспокойной раздражительности. На следующий день после того, как у врача начался отпуск, и за сутки до его отъезда из города пациентка выпила большую дозу аллилизопропил-барбитуровой кислоты с аминопирином и барбиталом. Примерно в час ночи, как только препараты возымели действие, она разбудила мужа и сообщила ему о содеянном. Больная оставалась без сознания примерно семьдесят два часа и перед тем, как окончательно прийти в себя, несколько часов находилась в состоянии двигательного возбуждения. Первые слова, которые она произнесла еще в состоянии измененного сознания, были: «Я это сделала назло». Но полностью придя в себя, она, по-видимому, уже не помнила о них.

Мы еще вернемся к этому случаю в связи с обсуждением другого аспекта проблемы. Сейчас в центре нашего внимания находится такое проявление характера пациентки, как озлобление. На феноменологическом уровне клиническая картина состояния женщины была в основном похожа на случай 3 (повесившаяся). Следует еще раз подчеркнуть, что в случаях компульсивного невроза, какими бы частичными или слабыми ни являлись симптомы депрессии, беспокойство, сарказм и легкие панические состояния, обильно окрашенные сильной агрессией, наряду с реакциями ненависти и озлобления следует воспринимать как сигналы суицидальной опасности и признаки возможного приближения импульсивного действия. Я намеренно сейчас опускаю рассуждения о бессознательных механизмах и различных инфантильных либидинозных констелляциях, поскольку с первого взгляда человека невозможно подвергнуть тщательному психоанализу, и в практических целях ограничусь изложением конечных эмпирических результатов психоаналитической терапии. Из сказанного следует, что в клинической практике, как это было в описанных случаях, можно использовать отчетливо проявляющиеся и доступные наблюдению психологические синдромы. Эти сугубо внешние диагностические или прогностические критерии еще ждут своего подтверждения. Дальнейшие психоаналитические исследования подобных случаев позволят кому-нибудь в будущем подвергнуть полученные данные статистической обработке, и, таким образом, углубить и, возможно, подтвердить проделанную работу по клинической типологии самоубийств. Тем не менее эти предварительные предположения должны служить не только начальным этапом дальнейших исследований, но и клиническим критерием для серьезной оценки реакций озлобления у лиц с тяжелыми компульсивными неврозами.

АРХАИЧЕСКИЕ ТИПЫ РЕАКЦИЙ

Как уже упоминалось, не следует забывать, что кратко описанная в предыдущем разделе реакция озлобления еще остается не до конца понятной. Хотя ее внешние проявления легко заметить и ее динамика выражена совершенно явным образом, эта реакция, видимо, как и любая другая психологическая реакция, тесно связана с рядом иных более или менее значимых факторов.

Один из них чаще всего входит в психологическую структуру суицидальной личности и играет важную, возможно, определяющую роль при некоторых самоубийствах. Это сложный и, вероятно, имеющий глубокие онтогенетические и филогенетические корни фактор. Для его подробного рассмотрения вернемся к случаю с женщиной, принявшей аллилизопропил-барбитуровую кислоту с аминопирином и барбиталом.

В период прохождения психоанализа пациентка все более явно показывала, что основное содержание ее бессознательных фантазий было посвящено выражению протеста против матери. Каким бы сильным ни являлось враждебное отношение к отцу, она всегда находила причины, оправдывавшие его поведение, поскольку в глубине души была сильно к нему привязана. Она даже простила отцу алкоголизм, причинивший ей много боли и страданий в подростковом возрасте, начиная с 14 или 15 лет. Но в матери она не находила ни одной черты, пробуждавшей в ней теплые чувства. В ней постоянно жила почти мистическая, хотя и весьма неопределенная мысль о чьей-то смерти. Ее мать была еще жива. Пациентка начала осознавать интенсивное желание смерти матери, но это чувство не снимало панического ощущения от всегда присутствовавшей мысли о чьей-то смерти и глубоко вытесненного, но постепенно появлявшегося осознания, что по какой-то непонятной причине она сама часто желала умереть. Наконец, после многих месяцев терапевтической работы она вспомнила событие, являвшееся, по всей видимости, одним из наиболее памятных психотравмирующих случаев ее жизни. Когда пациентке было примерно 3 года, ее мать забеременела. Вся ее фантазийная жизнь в то время сосредоточилась вокруг этой беременности. Она ненавидела мать, и, когда родился младший брат, ее раздражительность, придирчивость и непокорность достигли небывалой степени. Она ненавидела новорожденного «пришельца» и желала, чтобы его не стало. Ребенок прожил восемь месяцев и затем умер от какой-то болезни. Возрожденные в ходе психоанализа воспоминания о том времени раскрыли, что в возрасте примерно четырех лет пациентка пережила период болезненной тревоги, которая полностью не исчезла и сопровождала ее на протяжении всей взрослой жизни. Видимо, она прошла через всю гамму враждебных идентификаций с умершим младшим братом. Идентификация с умершим человеком доминировала в психической жизни пациентки и глубоко влияла на ее эмоциональное отношение к собственным детям: временами она испытывала глубокое бессознательное желание их смерти. По-видимому, в возрасте менее четырех лет беременность матери оказалась мощным стимулятором ее внутренних конфликтов, а из-за ранней смерти ненавидимого младшего брата чувство вины возросло до необычайной степени напряжения. Когда пациентке исполнилось 12 лет и начались менструации, она пережила еще один трудный период ревности и тревоги и так и не смогла преодолеть сильной ненависти ко второму брату, родившемуся в то время. Эта ненависть вскоре стала осознанной, и под ее бременем она находилась в состоянии интенсивной амбивалентности, свойственной больным компульсивными неврозами.

С полным правом можно сказать, что важнейшей особенностью психологического развития пациентки стала ее идентификация с умершим братом, возникшая в то время, когда она несколько преждевременно достигла вершины эдипова конфликта. Этот конфликт, окрашенный сильным чувством идентификации с умершим, с особой остротой возродился после рождения второго брата, когда она достигла следующего критического периода жизни – пубертата.

Если сравнить психологическую структуру личности этой пациентки и женщины, описанной в случае 1, можно отметить следующие особенности.

Женщина в случае 1 в детстве ощущала сильную осознанную ненависть в отношении матери, и ее мать умерла, когда у нее начались менструации, возобновился и обострился эдипов конфликт. Ее сознательная реакция на смерть матери состояла в сохранении спокойствия и странном отсутствии сожаления или скорби, но вскоре после случившегося у нее появились первые истерические симптомы и склонность к легкой депрессивной тревоге. В ходе психоанализа, проведенного спустя пятнадцать лет, пациентка оживила и осознала глубокую привязанность к матери, скрытую за сознательной ненавистью. Выяснилось, что после смерти матери девочка перенесла период тяжелой бессознательной скорби, что явилось источником появления первых невротических симптомов. В то же время она пережила идентификацию с умершей матерью. И здесь опять мы сталкиваемся с идентификацией, происшедшей в то время, когда пациентка достигла критического периода в своем психологическом развитии – в момент возобновления эдипова конфликта. Эта психологическая структура нашла яркое отражение в суицидальном действии. Решение совершить самоубийство пришло тогда, когда пациентка испытывала опасения, что отец вступит в повторный брак. Она была одна в доме и ожидала отца. У нее появилось желание заняться уборкой: она подмела в комнатах, протерла мебель, короче говоря, сыграла роль добросовестной и рачительной хозяйки, не переставая испытывать желание умереть и одновременно желая, чтобы отец застал дом в образцовом порядке. Как уже упоминалось, она надела свою лучшую пижаму и любимое кимоно, а затем открыла газовые горелки. Основная ее мысль при этом сводилась к тому, чтобы даже мертвой выглядеть для отца умиротворенной и привлекательной, иными словами, в акте самоубийства она отыгрывала идентификацию с матерью.

Случай 8. Женщина 35 лет, которая намеревалась совершить самоубийство путем утопления вместе с двумя маленькими детьми, но была своевременно остановлена, страдала легкой депрессией, периодически достигавшей значительного обострения. Когда она приступила к психоаналитическому лечению, болезнь в клинически выраженной форме продолжалась уже девять лет и желание покончить с собой временами становилось совершенно безудержным. Было бы, конечно, интересно рассмотреть все детали этого сложного случая, проливающие свет на происхождение суицидальных побуждений и демонстрирующие, в какую разветвленную и систематизированную сеть могут сплетаться многоликие желания смерти, формирующие кумулятивную массу сил, толкающих пациентку к смерти. Но клинические аспекты этого случая приобретут большую ясность, если я ограничусь описанием того, что, по-видимому, являлось фундаментальным фактором ее психической жизни.

Пациентка была единственным ребенком в семье. В возрасте около 6 лет она нашла фотографию маленького ребенка, который выглядел на ней спящим. Эта фотография принадлежала отцу, который, по-видимому, ее очень берег. Когда дочь спросила его о фотографии, он поморщился и ничего не ответил. Но вскоре она узнала, что прежде, чем вступить в брак с ее матерью, отец был женат на другой женщине, которая родила ему сына, умершего в младенчестве: на фотографии был изображен именно этот умерший ребенок. Ее фантазия жадно ухватилась за данный факт. Она многократно слышала от отца, что он хотел бы, чтобы она была мальчиком, что его сын умер и спустя год умерла в родах его первая жена, причем второй ребенок оказался мертворожденным. Их похоронили вместе. На шестилетнюю девочку, переживающую разгар эди-повых проблем, эти факты произвели неизгладимое впечатление. Она очень эмоционально переживала эту драму. Ей казалось, что умершего ребенка отец любил больше, чем ее; умершую жену и мертвого ребенка он любил больше, чем живую жену и свою маленькую дочку. У двери в спальню родителей стоял старинный сундук. Раньше он принадлежал умершей жене и был наполнен ее вещами. Однажды девочка тайком заглянула в него и нашла кошелек с деньгами, платья и полный комплект детской одежды – памятные вещи, которые отец бережно хранил. Невозможно, не заняв слишком много места и времени, полностью воспроизвести множество фантазий, которые громоздилось в уме девочки, об умершей женщине и ее мертвых детях. Несмотря на то, что на бессознательном уровне пациентка хотела детей и была счастлива в браке, «по какой-то причине» она чувствовала, что она и ее дети умрут. Следующая деталь представляет особый интерес в качестве иллюстрации степени ее идентификации с умершей женщиной. Ее первенцем был мальчик, проживший после родов всего четыре часа. На сознательном уровне она отреагировала на случившееся аномальным безразличием, а на бессознательном – была огорчена, но не слишком горевала. Затем она родила второго ребенка, девочку. Она любила ее, но желала ей смерти. Иметь еще детей пациентке не хотелось, она как будто стремилась точь-в-точь идентифицировать себя с первой женой отца.

Третий ребенок, тоже девочка, был нежеланным, однако мать ее очень любила.

Хотя это может быть лишь простым совпадением, но следует отметить, что во всех трех случаях идентификации с умершими, как и в некоторых других приведенных мной примерах, пациенты спали в одной спальне с родителями до позднего детства. Так, первая пациентка, которая приняла аллилизопропил-барбитуровую кислоту с аминопирином и барбиталом, спала в спальне родителей до рождения младшего брата; он заменил ее там, пока не умер, а затем она снова вернулась на свою кровать. Вторая пациентка, пытавшаяся отравиться осветительным газом, спала в одной спальне с родителями до 5 лет, потом ей отвели соседнюю комнату, отделенную тонкой перегородкой. Третья пациентка до 8 лет спала в маленькой комнатке, представлявшей собой что-то вроде алькова в родительской спальне. А неподалеку, у самой двери, стоял таинственный сундук.

Во многих приведенных выше случаях, отличающихся большим разнообразием клинических картин, близость к родительской спальне в течение периода позднего детства оказалась источником необычайно сильной стимуляции у ребенка эдиповых желаний и последующих конфликтов. Нетрудно предположить, что чем сильнее будут эти желания и конфликты, тем опаснее в целом станет ситуация, особенно в тех случаях, когда болезненная идентификация приходится на один из критических периодов развития ребенка. Клинические данные, собранные с момента публикации (1905) работы Фрейда «Три статьи по теории сексуальности», во многом подтвердили его концепцию психосексуального развития человека. В этом развитии существует, по-видимому, два кульминационных периода, являющихся критическими, особенно в жизни людей, склонных к идентификации с умершим человеком. К ним относятся: эдипов период, так называемая фаллическая фаза, достигающая пика к шестилетнему возрасту, и период пубертата, когда под давлением психологического созревания возобновляются конфликты фаллического периода. Период между этими фазами менее критичен; это так называемый латентный период, во время которого социальная адаптация превалирует над остальными аспектами жизни ребенка и сексуальные реакции в значительной мере уходят на задний план.

В случаях, подобных обсуждавшимся выше, как и в случаях с доминированием реакции озлобления, на основе клинической картины, наклонностей и анамнеза вполне можно сделать заключение о вероятности совершения самоубийства, если при этом иметь еще в виду сказанное об идентификации с умершим человеком. Тесное соприкосновение ребенка со смертью близкого ему человека или обстоятельства, при которых в реальную жизнь ребенка в момент прохождения им одного из двух поворотных пунктов психосексуального развития входит тема смерти, повышают вероятность самоубийства, особенно если эти события проходят на фоне сильной, постоянно подкрепляемой привязанности ребенка к одному из родителей или его интереса к их интимной жизни (например, если он спит в одной комнате с родителями до шести лет и позже). Подводя итоги, можно добавить, что факты сильного орального влечения или фиксации или того и другого одновременно, которые нетрудно установить в процессе клинического наблюдения, указывают на депрессивный характер реакции, а также на более высокую вероятность суицидального исхода, независимо от клинической картины, будь то депрессия, обсессивный невроз, истерия или шизофрения.

Таким образом, можно сделать вывод, что суицидальные побуждения не находятся в прямолинейной зависимости от какой-либо традиционной клинической единицы, выделяемой в современной психиатрической нозологии. Скорее их следует рассматривать как реакции, тесно связанные с развитием, которые имеют универсальный характер и типичны для больных с самыми разными психическими расстройствами и для так называемых нормальных людей. Универсальность подобных реакций, в особенности таких ярких проявлений, как оральная инкорпорация, озлобление и идентификация с умершими, приводит к предположению, что мы имеем дело с архаической формой человеческих реакций на различные внутренние конфликты. Это дает подсказку, что ответы на многие вопросы, связанные с обсуждаемой проблемой, следует искать в изучении примитивных рас и их реакций, приводящих к самоубийству. Поскольку подобная мысль открывает перед нами совершенно иной, неклинический подход, то, возможно, будет интересно проследить некоторые этнологические параллели, которые могут пролить свет на исследуемый предмет.

ЭТНОЛОГИЧЕСКИЕ ДАННЫЕ

Доступный нам этнологический материал является скудным и разрозненным, к тому же он не подвергался еще систематизации и критическому изучению (существует единственная попытка систематического описательного исследований по данному вопросу – см.: Wisse, 1933). В связи с этим все последующие рассуждения представляют собой не более чем проиллюстрированные этнографическим материалом гипотезы.

Многие легенды примитивных рас демонстрируют, по-видимому, некоторые механизмы суицида, с которыми мы сталкивались при клинических исследованиях. В предисловии к изданию меланезийских легенд Британской Новой Гвинеи Зелигман указывал, что в этих легендах «чувство обиды, даже если нанесенная обида не представляется нам слишком серьезной, вполне может довести жертву до самоубийства».

В одной из легенд девушка из Южного Массима предпочитает корень каниога любой другой пище; ее мать и тетка дважды съели корень, который она собрала для себя. Когда они позвали ее с собой, чтобы собрать еще ее любимых кореньев, она отказалась идти; затем она разложила все свои украшения и лучшую одежду, надела их на себя – наручные и ножные ожерелья и браслеты, сделанные из раковин, новую юбку из травы. После этого, взяв на руки любимую собаку, она стала медленно петь: «Из-за корня лилии, из-за корня лилии я ухожу». Вскоре, плача, она ушла в кустарниковые заросли… Девушка подошла к развесистому дереву вакола, на которое легко было влезть, и взобралась на него. Ее увидела мать, подбежала к дереву и сказала: «Слезай, милая, слезай», но девушка ответила: «Нет, теперь слишком поздно». Взглянув вниз, она увидела под собой крокодила, проплывавшего по морю… Она принялась снимать по очереди все свои украшения и бросать крокодилу, который жадно глотал их. Затем она бросила ему свою собаку и юбку, и, наконец, обнаженная, сама бросилась вниз, и крокодил проглотил ее.

Эту легенду можно воспринимать как неплохое символическое обобщение для тех мотивов и побудительных сил, которые вовлечены во многие сегодняшние суицидальные поступки. Она иллюстрирует ритуальный характер суицидального акта (сравним со случаем 1, когда женщина пыталась отравиться газом) и намекает на глубинную динамику желания смерти: присутствует сильная оральная фрустрация и глубоко скрытый отказ от будущих удовольствий. Вряд ли можно считать совпадением, что в легенде девушка гибнет, будучи съеденной крокодилом; оральная фрустрация вызывает интенсивную реакцию гнева (оральный садизм), и она погибает оральной смертью.

Другая легенда народов Тробиандских островов, пересказанная Малиновским, имеет следующий сюжет: Кимайи, юноша 16 лет, вступил в любовные отношения с двоюродной сестрой, что, естественно, считалось инцестом и было запрещено.

Окружающие знали о происходящем, осуждали подобное поведение, но не предпринимали никаких действий. Лишь прежний, намеревавшийся жениться и отвергнутый девушкой любовник проявил инициативу… Однажды вечером он публично оскорбил Кимайи, обвинив его в присутствии всего племени в совершении инцеста и обозвал словами, неприемлемыми для члена племени. Из подобного положения был единственный выход; несчастному юноше оставался только один путь отступления. Наутро он надел свой праздничный наряд и украшения, взобрался на кокосовую пальму и, прячась в листве, обратился к соплеменникам с прощальными словами. Он объяснил причину своего отчаянного поступка и высказал скрытое обвинение в адрес человека, который довел его до смерти, обязав этим членов своего клана отомстить за него.

Затем, громко возопив, как предписывал обычай, он бросился вниз с двадцатиметровой высоты и разбился насмерть. Затем последовала драка в деревне, во время которой его соперник был ранен, а позднее ссора повторилась во время похорон юноши (Malinowski, 1926).

Предумышленность и ритуальные черты описанного самоубийства, как и суицида девушки из южного Массима, совершенно очевидны, так же как и его характерный способ – путем прыжка с высоты. Вопрос о способе совершения суицида является весьма важным и достойным быть темой отдельного исследования, но он выходит за пределы настоящего сообщения. Что касается главного, то легко можно заметить, что сочетание мотива инцеста и столкнувшейся с препятствием агрессии служит вполне весомым оправданием суицидального исхода; более того, самоубийство в этих условиях становится как бы обязательным. Можно утверждать, что побуждения, являющиеся ритуально принудительными в примитивном обществе, не исчезают из психической жизни цивилизованного человека. Они лишь скрываются в тени бессознательного и при определенных условиях психологического стресса выходят наружу в форме импульсивности, столь часто наблюдающейся у лиц белой расы, совершающих самоубийство. Это обращение агрессии на себя, узаконенное и почитаемое среди примитивных и некоторых цивилизованных народов, например, у древних римлян или современных японцев, нельзя оставить без внимания. Оно, безусловно, имеет огромное социальное значение, выполняя предохранительную функцию. Индивид погибает, поскольку ему запрещена агрессия, но общество берет на себя выполнение отмщения. Возникает вопрос, в какой степени этот аспект социального развития связан с традиционным уважительным отношением многих людей к самоубийству и с идеализацией желания собственной смерти человека, страдающего психозом или неврозом с суицидальными тенденциями. Во всяком случае трудно избавиться от впечатления, что многие мотивы, толкающие пациентов с психическими расстройствами на самоубийство, являются лишь регрессивным возобновлением архаических традиций. Это особенно касается случаев суицида, когда верх берет идентификация с умершим человеком, поскольку одной из сильнейших мотивационных детерминант, обусловливающих самоубийство у примитивных рас, является смерть вождя или мужа. Так, женщины-аборигены Соломоновых островов и сегодня импульсивно следуют за своими умершими мужьями. Они погибают от удушения, являющегося одним из старейших методов смерти, вслед за которым идет самосожжение на погребальном костре, практиковавшееся древними индусами и славянами.

Таким образом, у примитивных народов существуют различные мотивы совершения самоубийства, являющиеся атавистическими следами еще более древних обычаев. По-видимому, атавистические реакции все еще проявляются при психопатологии, в частности, при компульсивных неврозах и шизофрении.

Эти этнологические наброски-иллюстрации приводятся здесь лишь для демонстрации впечатляющего параллелизма между традициями примитивных рас в отношении суицида и данными современных исследований в этой области. По-видимому, при изучении примитивных рас можно выявить не только прототипы вариантов современного самоубийства. В области антропологических данных, еще не ставших доступными для клинического психопатолога, следует искать ключи к пониманию более глубоких детерминант и причинных констелляций, ведущих к суициду.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Проблема ранней диагностики возможных суицидальных исходов у психически больных людей является чрезвычайно важной для лечения и предупреждения суицидальных побуждений. Постановка диагноза возможна на основании изучения психических механизмов и анамнестических данных, являющихся важными критериями оценки суицидальных тенденций еще до их полного проявления. Учитывая, что существует много психологических типов суицида, их можно дифференцировать на основе психических механизмов – факт, несомненно, важный для диагностики и лечения.

ЛИТЕРАТУРА

Achille Delmas (1932). Psychologie pathologique du suicide. Paris: Felix Alcan.

Augustinus D. Aurelius. De civitate Dei. I. V. XVI.

Dublin L. I., Bunzel B. (1933). To Be or Not to Be: A Study of Suicide. N. Y.: Harrison Smith & Robert Haas. Р. 102.

Freud S. (1924–1925). Collected Papers. New York. V. 4. P. 162.

Jankau V. (1930). Selbstmord nach Unfall // Ztschr. t. d. ges. Neurol. u. Psychiat. Bd. 130. S. 148.

Malinowsk В. (1926). Crime and Custom in Savage Society. N. Y.: Harcourt, Brace and Company, quoted by Seligman.

Seligman C. G. (1929). Temperament, Conflict and Psychosis in a Stone-Age Population // Br. J. M. Psychol. V. 9. P. 187.

Wisse J. (1933). Selbstmord und Todesfurcht bei den Naturvolkem. Zutphen, Netherlands: W. J. Thieme.

4. Размышления о самоубийстве, основанные главным образом на материале юношеских суицидов

Грегори Зилбург

КОММЕНТАРИЙ

Свои «Размышления» Грегори Зилбург начинает с критики объяснений самоубийства с позиций «здравого смысла» и медицинского редукционизма. Кроме того, он считает неверным подход к объяснению суицида «конституциональными особенностями». Современные читатели легко могут принять этот подход, учитывая, что депрессия и ее суицидальные осложнения все чаще рассматриваются в контексте нейрохимии и генетики. Сегодня уже ясно, что хотя биологические процессы являются важной частью конституциональной матрицы самоубийства и играют важную роль в его этиологии, они не объясняют полностью всей сложной природы этого явления.

Возможно, Зилбург назвал бы удачным образ, придуманный Эдвином Шнейдманом, сравнивавшим самоубийство с деревом, корни которого символизируют биологическую основу, а ствол олицетворяет психологию. Выбранный способ осуществления самоубийства, содержание суицидальной записки, а также рассчитанное суицидентом влияние его поступка на близких и других остающихся в живых людей представляются развесистыми ветвями, подпорченными плодами и скрывающими ветви листьями. «Главным же, стволовым является именно психологический компонент, выбор способа решения – наилучшего выхода для преодоления переживаемых трудностей» (Shneidman, 1993, р. 3–4).

В том же критическом духе Зилбург предостерегает от облегченного объяснения суицидальных феноменов с помощью метапсихологических рассуждений Фрейда об «инстинкте смерти». Изучение индивидуальных случаев показывает, что критическое значение имеют сложные фантазии о смерти и умирании, включающие изменения эдипова комплекса, особенно у самоубийц-подростков, потерявших ранее родителей. Зилбург полагает, что озлобление, страх и фантазии бегства весьма важны при определении риска самоубийства, особенно в молодом возрасте.

В исследовании, проведенном спустя несколько десятилетий после выхода работы Зильбурга, Брайан Барраклоу (Barracloogh, 1987) выявил, что в группе самоубийц и в контрольной группе частота потери родителей в детском возрасте оказалась сходной. Тем не менее он установил, что в обследованной им группе самоубийц недавняя смерть родителя или супруга фиксировалась значительно чаще, чем в контрольной.

В настоящее время существует тенденция к «деиндивидуализации» самоубийства, поскольку исследователи все больше стали придерживаться эмпирического подхода, делающего акцент на изучении статистических, экономических, биологических и социологических аспектов этого явления. Но сегодня, как и в прошлом, без тщательно проведенного индивидуального психологического обследования пациента невозможно понять, оценить или предупредить суицид на клиническом уровне.

Zilboorg Gregory (1937). Considerations on Suicide, with Particular Reference to That of the Young // American Journal of Orthopsychiatry. V. 7. Р. 15–31.

ЛИТЕРАТУРА

Barraclough B. (1987). Suicide: Clinical and Epidemiological Studies. N. Y.: Croom Helm.

Shneidman E. (1993). Suicide as Psychache: A Clinical Approach to Self-Destructive Behavior. Northvale. N. J.: Jason Aronson.

* * *

Чтобы дальнейшее обсуждение стало более понятным, разумно описать сначала некоторые принципиальные результаты, достигнутые в области изучения самоубийства на протяжении нескольких лет (Zilboorg, 1936). Самоубийство в течение многих столетий считалось грехом, преступлением или тем и другим одновременно. В некоторых странах, например, в Англии или штате Нью-Джерси попытка совершения самоубийства до сих пор считается правонарушением²⁸. Таким образом, законодательные акты даже сегодня отражают средневековую точку зрения, согласно которой человек наделен свободной волей и, предпринимая попытку убить себя, он сознательно направляет ее на нечто запретное. Совершенно очевидно, что эти взгляды являются пережитками теологической эпохи, даже, вернее, палеозойского периода социальной психологии. Когда психиатрия заменила теологию в области психологии человека, взгляд на самоубийство изменился и оно стало рассматриваться как результат психопатологического состояния (так называемого «кратковременного безумия») или острого психоза. Но старая теологическая традиция продолжала существовать в форме этического подхода к самоубийству, вдыхавшего жизнь в вечные вопросы, не имеющие однозначных ответов. Есть ли у нас право совершать самоубийство? Является ли этот поступок эгоистичным? Является ли он проявлением мужества или трусости?

Нетрудно заметить, что старые положения о способности человеческой воли свободно выбирать между добром и злом все еще питают почву, на которой произрастают эти вопросы. И совершенно очевидно, что какой бы интерес подобные проблемы ни пробуждали в широких или академических кругах, при научном исследовании самоубийства не следует принимать во внимание ни эти вопросы, ни возможные ответы на них. Хочется еще и еще раз это подчеркнуть, поскольку на границе между салонной психологией и научным исследованием находится своего рода нейтральная полоса, покрытая туманом моралистической философии и тускло освещенная сумеречным светом умозрительных фантазий, прикрытых квазинаучным плащом так называемого здравого смысла. Мы часто на разные лады рассказываем историю о каком-то самоубийстве или суицидальной попытке, выдвигая «совершенно очевидные», «рациональные» мотивы этого поступка. Мы упоминаем о несчастной любви, доведшей самоубийцу до отчаяния, о потере крупного состояния, приближающейся старости или тяжелой болезни и предполагаем, что конкретный акт саморазрушения можно объяснить с точки зрения «здравого смысла». Вряд ли стоит лишний раз говорить, что этот «здравый смысл» свидетельствует о врожденной человеческой поверхностности, которая порождается общей тревожностью и приводит к тому, что человек хватается за любую соломинку внешней причинности, помогающую избежать дискомфорта от более глубокого и пристального рассмотрения проблем жизни и смерти. И если подвергнуть «здравый смысл» некоторой критической проверке, то мы, весьма вероятно, натолкнемся еще на одно традиционное препятствие. Если мы услышим, что некто был отвергнут девушкой, потерял свое состояние, потерпел крах в важном предприятии, страдает хронической болезнью или приобрел инвалидность в связи со старостью, но не предпринимает никаких усилий покончить с собой, мы на минуту задумаемся и скажем, что у человека, совершающего самоубийство, очевидно, существует некоторая «конституциональная ущербность». Однако нам прекрасно известно, что наследственная передача склонности к самоубийству или иных связанных с ним врожденных характеристик до сих пор никем не доказана. Конечно, иногда в одной и той же семье наблюдается череда самоубийств, совершаемых представителями разных поколений; но при этом у членов одной семьи можно наблюдать также схожие обороты речи, фамильный акцент или манеру поведения. Мы знаем, что эти привычки связаны по большей части со способностью к подражанию, то есть отражают процесс идентификации, а не наследственность. Идентификация особенно свойственна детям, она обусловливает многие нормальные и аномальные черты личности, возникающие в детстве и сохраняющиеся у взрослых людей. Умело сфокусированный ретроспективный взгляд, направленный в детскую комнату, часто дает больше информации о человеке, чем наблюдения в палате для хронически больных в психиатрической лечебнице или в морге.

Внимательное изучение клинического материала поможет нанести сокрушительный удар тому, что называют «здравым смыслом» и традицией «конституционализма», поскольку они никак не способствуют раскрытию тайны самоубийства. Никакое количество здравого смысла не способно избавить нас от чувства, что самоубийство является таинственным актом, действительно противоречащим самой биологической сущности человека – жизни. При самоубийстве инстинкт самосохранения, рожденный самой природой жизни, не только подавляется, но полностью замещается противоположным влечением, столь же таинственным и могучим. Клиницисту очень хорошо известно, каким постоянством и безрассудностью отличается порой суицидальное побуждение, каким оно бывает непреодолимым и бурным, поскольку ему доводилось видеть так называемые «внезапные» самоубийства, неожиданные суициды пациентов, по внешним признакам уже вышедших из состояния депрессии и утративших (на сознательном уровне) желание умереть. Исследования, проведенные Джеймсоном в Блюмингдейлской больнице, весомо подтверждают эти наблюдения (Jameson, 1933).

Именно эта таинственность привела к тому, что многие исследователи стали слишком свободно использовать понятие инстинкта смерти и выстраивать ряды теоретических предположений, призванных объяснить феномен суицида. Карл Меннингер является, пожалуй, наиболее крупной фигурой среди сторонников этого подхода (Menninger, 1933). Многие его наблюдения чрезвычайно интересны как с клинической, так и с социологической точки зрения. Но какими бы достоверными они ни являлись, следует заметить, что психологические рассуждения, выстроенные вокруг инстинкта смерти как главной направляющей, сравнительно мало что объясняют, ибо неизбежно становятся перепевами утверждения, что при некоторых известных, а большей частью неизвестных обстоятельствах инстинкт смерти становится сильнее стремления к жизни, и тогда человек умирает или кончает жизнь самоубийством. Утверждение, что инстинкт смерти начинает преобладать над стремлением к жизни, – это просто усложненная форма выражения, что человек умирает или совершает самоубийство. Говоря это, я совершенно не намеревался отвергать понятие инстинкта смерти, которое может оказаться ценным дополнением при создании многих полезных гипотез и теорий. Я только хотел отметить, что в клинической психопатологии и прикладной социологии этот элемент фрейдовской метапсихологии, когда его привлекают для решения проблемы самоубийства, представляется несколько тавтологическим и лишь увеличивает наше непонимание или, по крайне мере, не уменьшает его.

Рассматривая эти теоретические подходы к клинической психопатологии самоубийства, можно отметить, что интерес психиатра к обсуждаемой проблеме, продиктованный ежедневным контактом врача с клиническим материалом, видимо, подвел нас к молчаливому согласию с мыслью, что самоубийство – это акт аномального индивида, то есть самоубийца есть психически больной человек. Однако это мнение, как и суждения о конституциональной или наследственной предрасположенности к суицидальным поступкам, до сих пор осталось неподтвержденным. Согласие с указанным мнением явилось результатом нашей профессиональной предвзятости, игнорирующей давнюю традицию признания свободы воли, которая сегодня существует под маской свободы разума или интеллекта. Мы полагаем, что человек должен «потерять разум» (т. е. «обезуметь») для появления у него желания совершить самоубийство. Однако еще большой вопрос, остаемся ли мы при этом на более твердой научной почве, чем когда принимаем в качестве краеугольного камня наших психологических теорий доктрину свободы воли.

В итоге под влиянием упомянутого выше молчаливого постулата и некоего формального допущения о важности того, что мы называем аффектом, мы стали рассматривать самоубийство в целом как выражение сугубо патологических состояний. В этом мы следуем по пути академической психиатрии, от которой полностью еще не отказались даже психоаналитики. Например, мы говорим о различных формах депрессии в качестве причины самоубийства, игнорируя тот факт, что существует множество больных с тяжелой депрессией, которые ни разу не пытались совершить суицид. Страдающие от депрессии люди часто выражают желание умереть или наложить на себя руки, но они так никогда и не реализуют своих связанных со смертью фантазий. Кроме того, практически с той же частотой, что и больные так называемой депрессией, самоубийства совершают больные, страдающие истерией, компульсивным неврозом и шизофренией, и даже некоторые внешне вполне здоровые люди. Поэтому определенную клиническую симптоматику можно считать причиной саморазрушения ровно в той же степени, в какой причиной смерти признается пневмония или туберкулез. В действительности смерть вызывают не пневмония или туберкулез как клинические формы, а определенные патологические процессы, специфические как для пневмонии, так и для туберкулеза, которые приводят к разрушению жизненно важных органов и функций, несовместимому с жизнью. Если применить данный способ научного биологического мышления (как и должно быть) к изучению психологических проблем и попытаться увидеть ту же логику в нашем подходе к проблеме самоубийства, нас сразу поразит тот факт, что мы почти ничего не знаем о специфических психологических процессах, ведущих к саморазрушению. Следует констатировать, что по-настоящему научная психология самоубийства все еще не разработана.

Если отказаться в силу их малой научной валидности от всех перечисленных подходов к проблеме самоубийства – теологического, этического, философского и псевдобиологического (то есть необоснованно ссылающегося на факторы наследственности), то остаются два подхода, две вполне широкие ориентации, не исключающие, а взаимно дополняющие друг друга: социологическая и психологическая. Первая из них заслуживает внимания, прежде всего, благодаря своей кажущейся объективности и полной обезличенности привлекаемых ею данных. Она опирается на экономические исследования и на статистические процедуры.

Что касается экономических факторов самоубийства, то совершенно ясно, что какими бы важными они порой ни казались, мы рискуем попасть в ловушку односторонности, решив, что «экономика – это то, что нам нужно!», и сделав перекос в эту сторону, проигнорировав или отодвинув на второй план другие пути исследования. Насколько достоверные данные могут быть получены в рамках этого подхода? Трудно переубедить человека, считающего, что материально обеспеченные классы поставляют пропорционально большее число жертв самоубийства, чем менее имущие слои общества, и заставить его поверить, что экономические депрессии, по-видимому, увеличивают уровень самоубийств не в большей степени, чем войны или революции. Если доверять в подобных вопросах современной статистике, то ее данные показывают, что уровень самоубийств в периоды социальных и экономических кризисов имеет даже тенденцию к снижению (Dublin, 1933). Это подводит нас к следующему важному аспекту социологического подхода, а именно к статистическим методам.

Тщательное и заинтересованное изучение статистических данных о самоубийствах, совершенных на протяжении около ста лет, привели меня к разногласиям с большинством современных исследователей, занимающихся этой проблемой (Achille-Delmas, 1932) и пришедших к выводу, что сами по себе статистические исследования случаев суицида не позволяют получить сколько-нибудь полезные результаты. Они полагают, что если такие статистические данные не сопоставлять с фактами жизни и психологического развития конкретных людей, то сами по себе голые цифры не скажут абсолютно ничего. Тем не менее, когда мы внимательно изучили надежные статистические таблицы, содержащие данные по самоубийствам, это позволило выявить некоторые тенденции. Мы узнали, например, что люди старшего возраста совершают самоубийства относительно чаще молодых; что у мужчин уровень суицидов на 100000 населения выше, чем у женщин; что в некоторых расах и сообществах частота самоубийств обратно пропорциональна количеству убийств; и наконец, что вопреки общепринятому мнению в каждой отдельно взятой группе населения уровень самоубийств не всегда находится в прямой пропорции к числу «помешательств», которое иногда даже оказывается в обратной зависимости от частоты суицидов (Durckheim, 1897).

Однако все подобные данные страдают двумя важными недостатками, присущими статистическому подходу в целом, и их исправление в будущем представляется весьма сомнительным. Первый и наиболее важный недостаток уже упоминался выше – оперирование статистическими данными деин-дивидуализирует человека и в итоге отдаляет нас от психологии самоубийства. Второй недостаток кратко можно изложить следующим образом: статистические данные о самоубийствах берутся из общей статистики смертности, поэтому они никогда не бывают полными и включают только те случаи, которые следователь признал результатом самоубийства. Возникает вопрос, сколько настоящих самоубийц не попадает в аккуратно составленные таблицы добросовестных работников статистических бюро, например, те, кто якобы случайно «выпал» из окон зданий, а не выбросился из них, или погибшие в пьяном или трезвом состоянии при дорожно-транспортных авариях. Мне был знаком один человек, у которого любовь к алкоголю сочеталась со страстью к вождению автомобиля, и каждый раз, когда он нетрезвым садился за руль, он с трудом сдерживал желание кого-нибудь сбить (предпочтительно старушку на тротуаре) или врезаться в фонарный столб и «покончить со всем этим». Наконец, он все-таки врезался в опору железнодорожного моста, получил серьезные ранения, после которых остался жив и излечился. Если бы он не выжил, то, согласно выводам, основанным на пресловутом «здравом смысле», его гибель отнесли бы к категории «смерти от травм, полученных при дорожно-транспортном происшествии, случившемся в результате управления автомобилем в нетрезвом состоянии». Однако с психологической точки зрения этот человек, живой или мертвый, является типичным самоубийцей. Я знал и молодую женщину, которую тяготило внутреннее, неосознанное желание смерти. Она продолжала выполнять ежедневную работу и водить автомобиль; наконец, она поддалась искушению и врезалась в столб. Но не погибла и не получила серьезных ранений, отделавшись ушибами; этот случай никак не мог попасть в статистические таблицы смертности, тем не менее она была самоубийцей. Это наиболее впечатляющие примеры; кроме того, встречается множество менее ярких «несчастных случаев» или «заболеваний», которые человек причиняет себе сам, совершая разнообразные мелкие оплошности и ошибки. При ближайшем рассмотрении они оказываются истинными суицидальными реакциями, тщательно спланированными, причем этот план остается неизвестным не только окружающим, но и самим жертвам; иными словами, это суицидальное поведение, продиктованное и приведенное в исполнение факторами, которые никогда не достигают уровня осознания.

По-видимому, можно подытожить, что статистика, полностью или частично изолированная от изучения патогенеза и этиологии самоубийства, способна привести скорее всего к ложным представлениям, а не к правильному пониманию проблемы. Сами социологи еще не готовы откровенно признать справедливость подобного отношения к их выводам, но, видимо, они уже давно ощущают слабости собственных методов и постепенно начинают обращать внимание на индивидуальную и социальную психологию, а также на социальную философию, стремясь использовать эти отрасли знаний для прояснения проблемы самоубийства. Эту тенденцию можно заметить в ставшей уже классической монографии о самоубийстве Эмиля Дюркгейма (Durkheim, 1897), а также у Энрико Ферри (Ferri, 1914). Почти все новейшие монографии по обсуждаемой теме (Achille-Delmas, 1932) больше внимания обращают на психологические аспекты проблемы и меньше – на безличные статистические данные. Но в целом, однако, надо отметить, что эти психологизированные очерки, посвященные феномену саморазрушения, все еще остаются по большей части безличными, то есть скорее обобщенными, чем индивидуальными, и скорее философскими, чем психологическими. Их авторы продолжают рассматривать в качестве детерминант суицидальных влечений религию и идеологию.

Обычно более низкую частоту самоубийств у мусульман, иудеев, ирландцев и испанцев (в старой Испании) по сравнению с протестантами, приверженцами индуизма и буддизма интерпретируют как явление, в котором религиозные верования выполняют по отношению к суициду защитные или стимулирующие функции. Эта точка зрения остается недостаточно обоснованной, поскольку невозможно точно установить, что является причиной, а что – следствием. Вполне можно предположить, что саморазрушительные побуждения, существующие у конкретных групп людей, способствуют формированию их религиозной ориентации, а не наоборот. Это вполне правдоподобно в отношении сторонников индуизма, чья склонность к смерти вполне могла бы сыграть более важную роль в разработке идеала Нирваны, чем какая-либо другая специально созданная или традиционная религиозная философия. То же, по-видимому, относится и к расам, которые принимают те или иные религиозные установки в зависимости от степени их соответствия агрессивным и саморазрушительным особенностям их жизни. Так, японцы, которым свойственна полурелигиозная традиция суицида, и мусульмане, чья религиозная философия придерживается прямо противоположной точки зрения, могут, по-видимому, только выражать в этих философских системах свои инстинктивные установки, существовавшие еще до того, как возникла соответствующая философия, снабдившая их рациональными или аффективными аргументами. По той же причине можно усомниться в справедливости утверждения, что стоическая философия спровоцировала значительное число суицидов; возможно, правильнее будет сказать, что под влиянием разнообразных инстинктивных сил, природа которых до сих пор еще неизвестна, римляне последних лет империи проявили склонность к суицидам, а эпикурейская и стоическая философии служили лишь для псевдорационализации соответствующего поведения. Не следует забывать, что поэт эпикурейского мировоззрения Лукреций и отец стоической философии Зенон покончили жизнь самоубийством. Ранние христиане тоже совершали множественные самоубийства, пытаясь оправдать свои действия стремлением к мученичеству, добровольно восходя на крест и погребальный костер. Грехом самоубийство стали считать не ранее пятого века под влиянием догмата, выдвинутого Блаженным Августином²⁹.

Вопрос о происхождении некоторых этико-религиозных идей, связанных с самоубийством, и об их отношении к глубинным инстинктивным характеристикам человека является и важным, и интересным, однако сомнительно, что его решение даст нечто большее, чем объяснение, как и почему человек пытается выразить свои природные деструктивные и саморазрушительные побуждения посредством этико-религиозных рассуждений. Эта тема находится, прежде всего, в сфере интересов психологии культуры и философии, но не клинической психологии, исследующей реальное поведение человека, и за последние пятьдесят или шестьдесят лет не было, пожалуй, ни одной монографии по проблеме самоубийства, где бы не было допущено смешение философского и собственно психологического аспектов проблемы или же полное игнорирование последнего.

Таким образом, если в поисках причин самоубийства мы уклоняемся в сторону клинической психологии, то это происходит потому, что все остальные разделы психологии испытывают, по-видимому, серьезные трудности в применении научного метода и не в состоянии предложить ничего, кроме весьма общих рассуждений, не подкрепленных необходимыми эмпирическими данными.

Как уже отмечалось, до недавнего времени психопатология основное внимание уделяла вопросам классификации самоубийств. Образ мыслей психопатолога схематически можно представить себе следующим образом: человек страдает депрессией; поэтому его следует рассматривать как потенциального самоубийцу; если он в итоге действительно совершит самоубийство, то все ожидания, страхи и предположения подтвердятся; но если у человека выявляют определенные признаки шизофрении, то нет никакой необходимости подозревать его в суицидальных тенденциях; если самоубийство все-таки происходит, то данный факт лишь свидетельствует об упущении некого «эмоционального компонента», как его называют на психопатологическом жаргоне. Описанное отношение к проблеме неплохо отражает стандартную логику многочисленных обсуждений, происходящих в больницах во время рабочих совещаний и клинических конференций, которая никак не подкреплена клиническими или психологическими фактами, поскольку на самом деле никакого «эмоционального компонента» нет и в помине. Все психологические реакции, нормальные и аномальные (особенно последние), имеют эмоциональную окраску независимо от того, выражаются ли они в явной или скрытой форме и происходит ли это на фоне ажитированной депрессии или кататонического ступора. Выделить эмоциональный компонент и рассматривать его как нечто отдельное – это все равно, что отделить сыворотку крови от кровяных телец. Эту процедуру можно осуществить в пробирке, но не в организме живого человека. Если от подобного формалистического подхода, предложенного психопатологией, обратиться к психоаналитическому методу, то мы обнаружим, что его вклад в изучение самоубийства является более информативным, хотя пока еще недостаточным.

Нет необходимости подробно рассказывать здесь о том, насколько психоанализ продвинул наши знания по проблеме самоубийства. Ограничимся лишь кратким перечнем основных положений. Подобно психиатрии, психоанализ начал с изучения связи между самоубийством и депрессиями маниакально-депрессивного типа. Фрейд и Абрахам дали полное описание психологии этих депрессий и главного для них механизма оральной инкорпорации, сочетающегося с направлением агрессии на себя. Затем эта последовательность психических процессов была описана в терминах топографии и экономики функционирующей человеческой личности. Психоанализу удалось показать, что определенное бессознательное значение имеет не только сам акт самоубийства, но и способы, которыми осуществляется саморазрушение; часто они способны многое прояснить в его бессознательном инфантильном содержании. Так, самоубийство путем утопления указывает на внутриматочную фантазию, прыжок из окна здания – на фантазию о родах, суицид с применением огнестрельного оружия – на некоторые аспекты неосознаваемой гомосексуальности.

Накопленные в рамках психоанализа описательные характеристики самоубийства внесли весьма существенный вклад в понимание глубинного содержания данного явления, но не объясняли специфической динамики и экономики суицида. Возникало ощущение, что вы мельком взглянули на нечто очень ценное, заключенное в этих фактах, но так и не поняли генетических причин суицида. При этом влечение к самоубийству стало казаться более сложным состоянием, чем представлялось с первого взгляда. Далее вырисовались два аспекта проблемы: во-первых, что самоубийства различаются не только по методу или конкретному средству приведения их в исполнение, но и по психологической истории индивида и его отношению, сознательному и бессознательному, к жизни и смерти; во-вторых, что влечение к самоубийству является простейшей реально действующей психической силой, универсальной по природе и, вероятно, встречающейся не только у человека, но и у животных. Что касается разнообразия суицидальных реакций, то появилась отчетливая потребность в адекватной типологии самоубийств, и представленные автором в другой работе (Zilboorg, 1936) предложения, касающиеся дифференциальной диагностики суицидов, являются первой скромной попыткой ответа на этот запрос³⁰.

Предложенная типология является далеко не полной, поскольку для более детального исследования все еще не хватает клинического материала. Тем не менее она может оказаться полезной, поскольку демонстрирует, что классическое убийство инкорпорированного объекта не является единственным типом самоубийства и что сама по себе инкорпорация объекта не может служить истинной причиной самоубийства; только те лица, которые идентифицировали себя с умершим человеком и у кого процесс идентификации пришелся на детский или подростковый возраст, когда инкорпорированный человек уже умер, попадают в группу наибольшего суицидального риска. Так, если мальчик или девочка теряют отца, мать, брата или сестру в том возрасте, когда находятся на высоте эдипова комплекса, или при переходе к пубертату, то в более старшем возрасте любая невротическая реакция создает реальную угрозу совершения ими самоубийства. Эту особенность я выявил у целого ряда суицидальных пациентов. Важно отметить, что эти типологические указания могут служить объективным критерием при широком обследовании лиц, которые на тот момент не обнаруживают суицидальных тенденций. Проверка этого положения на целом ряде самоубийств, публикации о которых появились в прессе, подтвердила его высокую достоверность. Иллюстрацией может служить случай, отчет о котором взят из одной бостонской газеты.

В статье говорилось, что девушка 22 лет выбросилась из окна четырнадцатого этажа. Накануне она выглядела веселой и даже купила себе полный комплект новой одежды. На следующий день, в Великую Пятницу, она совершила самоубийство; «никаких мотивов не установлено». Упоминалось, что за год до случившегося она перенесла депрессию, дальнейшие расспросы показали, что весной она всегда выглядела более или менее подавленной. («Влияние времени года?» – еще одна соломинка, за которую хватаются многие из тех, кто озабочен данной проблемой.) Мать девушки умерла, когда той было восемь лет – возраст, часто совпадающий с последней стадией слегка задержанной эдиповой фазы, хотя чаще его относят к латентному периоду. Одного этого обстоятельства было бы недостаточно для демонстрации достоверности нашего предположения, что самоубийство девушки стало результатом определенной акцентуированной идентификации с умершей матерью, но при дальнейшем изучении предыстории данного случая выяснился впечатляющий факт: мать девушки умерла за четырнадцать лет до случившегося в тот же самый день Великой Пятницы. Таким образом, девушка совершила самоубийство в годовщину смерти матери. Факт обычного для нее депрессивного весеннего настроения мог быть связан с бессознательной скорбью по матери, наступавшей при приближении Великой Пятницы и продолжавшейся потом некоторое время. То, что бессознательная скорбь сыграла в этом случае существенную роль, подтверждалось и фактом покупки девушкой новой одежды накануне самоубийства. Эта деталь напоминает об одном примитивном суицидальном обряде, согласно которому человек, собирающийся совершить самоубийство, всегда одевается в свою лучшую одежду – параллель, которая в нашем случае не кажется совершенно случайной.

Подобные взятые наудачу примеры повышают весомость выводов типологических исследований самоубийства и позволяют предположить, что формальный перечень различных «трудностей», переживаемых нашими пациентами, не может служить критерием причинной обусловленности самоубийства. Такие обстоятельства, как переживание чувства собственной неполноценности, сложные семейные отношения, невротические или психотические осложнения, имеют незначительную клиническую ценность для диагностики и понимания самоубийства.

Уже говорилось о том, что представители многих примитивных народов³¹перед совершением самоубийства облекаются в свои лучшие церемониальные одежды, и это имеет не только преходящий исторический интерес. Внимательное изучение деталей самоубийства (каким образом и когда оно произошло, какие именно «мелочи» имели место во время или перед совершением финального акта самоубийства) часто выявляет церемониальный характер некоторых преднамеренных смертей и устанавливает психологическую связь между современными самоубийствами в цивилизованных странах и суицидами представителей примитивных рас. Это сразу же позволяет предположить, что самоубийство отнюдь не является порождением современной цивилизации, и это утверждение идет вразрез с общей тенденцией подчеркивать в данной проблеме роль современных аспектов. Можно считать практически доказанным, что примитивные народы совершают самоубийство гораздо легче и чаще по сравнению с цивилизованными людьми. Современному человеку не чуждо мировоззрение примитивных народов, и оно нередко приводит к совершению некоторых действий, которые для него не характерны; к ним относится и самоубийство. Так, у многих примитивных народов принято совершать суицид, доводя себя до голодной смерти или поедая землю. Некоторые животные, такие, как собаки или обезьяны, при плохом обращении также отказываются от пищи и погибают. Биологи имели возможность наблюдать подобные самоубийства животных путем голодания в лабораториях.

Таким образом, наше предположение, что самоубийство не является особой привилегией цивилизованного общества и вообще исключительно только человечества, выглядит вполне оправданным; скорее всего это универсальный, в большей степени биологический, чем сугубо социологический, феномен. Это утверждение, несмотря на его общий характер, имеет практическую методологическую ценность, ибо, если самоубийство оказывается сложным биологическим феноменом, то ключ к его патогенезу с полным правом можно искать в инстинктивной жизни человека – у примитивных народов и у детей. Хотя решающих доказательств пока не получено, некоторые доступные для анализа факты выглядят вполне многообещающе для обоснования и подтверждения высказанных предположений.

Вначале вернемся к имеющимся в нашем распоряжении статистическим данным. Из них следует, что уровень самоубийств увеличивается с возрастом людей, и в каждой изучаемой группе лица старшего возраста совершают суицид чаще, чем молодые. Собранные Дюркгеймом данные, часть которых относится еще к 1835 году, показывают резкое повышение частоты самоубийств в возрастной группе подростков чуть старше 15–16 лет. Например, во Франции в 1835–1844 годах частота суицидов среди лиц младше 16 лет на один миллион населения составляла 2,2 у мальчиков и 1,2 у девочек, тогда как в возрастной группе 16–20 лет этот показатель возрастал до 56,5 и 31,7 соответственно, то есть увеличивался почти в 25 раз. Статистические данные по Пруссии за 1873–1875 годы показывают, что после достижения возраста 16 лет относительное число самоубийств юношей увеличилось в 11 раз, а девушек – в 15 раз; аналогичную тенденцию обнаруживают данные по Саксонии, Италии и Дании. Тот же феномен в настоящее время зафиксирован и в нашей стране: Даблин отмечает, что в 1928 и 1929 году в США было зарегистрировано 81 самоубийство детей в возрасте до 15 лет и 926 случаев суицида у подростков 15–19 лет. Аналогичные данные было зафиксированы и в Аргентине (Bula, 1934): 286 самоубийств лиц в возрасте до 16 лет и 966 в возрасте 16–20 лет (за период с 1915 по 1926 г.). Из приведенных данных напрашивается вполне обоснованный вывод, что пубертатный возраст, очевидно, является критическим для развития активных саморазрушительных влечений периодом.

В отношении распределения частоты самоубийств по половым группам статистические подсчеты показывают, что в цивилизованном обществе суициды превалируют у мужчин. Приводимые Даблином цифры демонстрируют, что в возрасте до 16 лет частота самоубийств ниже у мальчиков, а в более позднем возрасте – у девушек. Хотя статистические данные прошлых лет не подтверждают этой тенденции, о ней свидетельствует ряд показателей, полученных в Аргентине (Bula, 1934). Эту существенную деталь не следует упускать из виду, поскольку психологические конфликты, пробуждающиеся в пубертатном возрасте, играют важную роль в структуре и динамике суицида, половые различия в его частоте могут стать дополнительным ключом к этой психологической загадке. В то время как в цивилизованном обществе суицид является печальной прерогативой мужского пола, у примитивных рас он почти монополизирован женщинами. Можно высказать предположение о различии глубинных мотивов суицидального акта у мужчин и женщин. Самоубийство мужчин имеет отношение к внутренней борьбе, вызванной пассивностью и фемининными устремлениями, то есть гомосексуальностью. Это, вероятно, может объяснить, почему, совершая самоубийство, мужчины чаще, чем женщины, пользуются огнестрельным оружием, ведь стрельба имеет некоторое символическое отношение к пассивным гомосексуальным желаниям. Тот факт, что проблемы, вызванные пассивными гомосексуальными влечениями, обостряются именно в пубертате, может являться причиной увеличения частоты мужских суицидов по сравнению с женскими при переходе в постпубертатный период. Половые различия в частоте самоубийств практически отсутствуют до наступления пубертата, поскольку до этого времени дифференциация бессознательных конфликтов еще полностью не завершена ни психологически, ни социально.

У некоторых специалистов могут возникнуть возражения против подобного свободного использования статистических данных, захватывающих и возрастные группы 15 и 16 лет, поскольку именно на этот возраст приходятся пубертатные реакции. Этим возражениям можно противопоставить двоякого рода аргументы. Во-первых, статистики придерживаются традиции делить (в значительной степени произвольно) популяцию на возрастные группы, первая из которых включает всех людей от рождения до 16 лет, вторая – с 16 до 20 лет и т. д. Поскольку единственная аргументом в пользу именно такого деления является удобство вычислений, мы с полным основанием, учитывая веские причины, можем снизить верхнюю возрастную границу для первой группы. Во-вторых, возраст 16 лет является произвольно установленной границей без определенного психологического смысла, и поскольку это единственная группа, включающая препубертатный возраст, мы с полным основанием можем предположить, что именно эта характеристика ответственна за меньшую частоту самоубийств. Это все, что касается сугубо теоретических рассуждений. Теперь же обратимся к фактическим данным.

Насколько мне известно, детальные клинические исследования детей с суицидальными тенденциями до сих пор не проводились³². Однако создается впечатление, что они совершают самоубийства более импульсивно и с менее рациональной мотивацией, чем взрослые. Суицидальные попытки детей обычно являются результатом страха и озлобления или сочетания этих чувств. Например, девочки или мальчики боятся наказания за позднее возвращение домой и, избегая его, «отдают предпочтение» смерти; у мальчиков или девочек, которым запрещается делать что-то, чего они очень хотят, развивается фрустрация, доводящая их до самоубийства. Суицидальные реакции, в основе которых лежит чувство озлобленности, являются типичными для некоторых видов компульсивного невроза; я еще не встречал суицидов, совершенных взрослыми людьми из-за страха внешней угрозы или сильной озлобленности, которые не сочетались бы с очень тяжелым неврозом. С другой стороны, страх и озлобление часто являются пусковыми психологическими факторами, высвобождающими суицидальные побуждения у большинства примитивных и недостаточно цивилизованных рас. Незначительное оскорбление, даже неправильно построенное и потому оскорбительное высказывание может стать веской причиной для совершения самоубийства. Например, если кто-то выразит папуасу свое удивление, спросив, почему у него покраснел нос, то в ответ тот может молча удалиться в укромное место и покончить с собой. Фрустрация ребенка вызывает не менее характерную реакцию. Так, «девушка из Южного Массима предпочитает корень каниога любой другой пище; дважды ее мать и тетка съели корень, который она собрала для себя. Когда они позвали ее с собой, чтобы собрать еще любимых кореньев, она отказалась идти; затем она разложила все свои украшения и лучшую одежду, надела их на себя – наручные и ножные ожерелья и браслеты из раковин, новую юбку из травы. После этого, взяв на руки любимую собаку, она стала медленно петь: „Из-за корня лилии, из-за корня лилии, я ухожу“. Вскоре, плача, она ушла в кустарниковые заросли… Девушка подошла к развесистому дереву вакола, на которое легко было влезть, и взобралась на него. Там ее увидела мать, подбежала к дереву и сказала: „Слезай, милая, слезай“, – но девушка ответила: „Нет, теперь слишком поздно“. Взглянув вниз, она увидела под собой крокодила, проплывавшего по морю… Она принялась по очереди снимать все украшения и бросать крокодилу, который жадно глотал их. Затем она бросила ему свою собаку и юбку, и, наконец, обнаженная, сама бросилась вниз, и крокодил проглотил ее» (Seligmann, 1929).

Зелигман приводит и другой похожий случай, происшедший на Новой Гвинее: «Мальчик взял кусок сахарного тростника, но отец запретил ему есть его. Когда, наконец, отец отобрал у него лакомство, мальчик взобрался на кокосовую пальму и бросился вниз, разбившись насмерть» (Seligmann, 1929). В приведенных историях хорошо отражены импульсивность, церемониальность и «естественность» суицида, и эти характеристики совершенно очевидны. Они могут служить иллюстрациями самоубийств препубертатного типа, то есть суицидов, обусловленных, прежде всего, инфантильными оральными конфликтами, которые в некоторой степени присущи и депрессивным психозам, и примерами определенных мотивирующих сил, которые можно клинически наблюдать у взрослых и несовершеннолетних суицидальных индивидов. Они относятся к тому типу самоубийства, который является результатом орального озлобления или оральной агрессии. Кстати, из этих примеров можно сделать вывод, что прыжки с высоты не составляют изобретения или прерогативы цивилизации небоскребов.

Сходные параллели можно провести и в отношении страха как предполагаемого мотива активного самоубийства. Классической иллюстрацией суицида из-за страха может служить нанесение себе смертельных ран примитивным человеком при приближении превосходящих вражеских сил. Вряд ли существует хотя бы одно примитивное племя, которое в индивидуальном или массовом масштабе не предпочитало бы смерть плену. История покорения индейцев на североамериканском континенте, испанского завоевания Южной Америки, вторжения европейцев в Африку и Меланезию или история эпидемии черной оспы среди североамериканских индейцев, когда мужчины, женщины и дети предпочитали совершать самоубийство, только бы не заболеть этой болезнью, – все эти события богаты суицидальным материалом. Если же примитивный человек не кончал с собой при приближении превосходящих сил противника или ему не удавалось сделать это, то, попав в плен, он вел себя столь провокационно, что добивался, чтобы его казнили. Иногда подобное поведение достигало массовых масштабов; в Вест-Индии свыше миллиона человек покончили с собой из-за страха перед вторгающимися завоевателями и переполняющей их злости.

В этих случаях страх и злость сочетаются причудливым образом, как и при самоубийствах несовершеннолетних, кончающих с собой из-за страха перед родительским наказанием. Сам по себе страх обычно вызывает реакцию бегства, но если он сочетается с достаточно сильным негодованием и обидой, то есть агрессией, то она, проходя каким-то еще не исследованным психическим маршрутом, быстро обращается на себя и испуганный агрессор становится жертвой собственной ненависти. Что-то похожее на описанные психологические механизмы происходит при самоубийстве некоторых преступников, приговоренных к казни или имеющих основания опасаться, что они будут приговорены к смерти. Эти психологические процессы весьма характерны для примитивных рас, несовершеннолетних самоубийц, арестованных преступников и больных некоторыми видами компульсивного невроза, причем у наблюдающих за ними создается впечатление, что здесь мы имеем дело с типичной и универсальной реакцией.

Это впечатление еще более укрепится, если вспомнить об общем «здравом» отношении законодательных органов, к некоторым аспектам самоубийства. Ведь законодательство очень внимательно и строго следит за обреченным преступником, чтобы не дать ему спастись от палачей путем самоубийства. Борьбу между Законом и правонарушителем нельзя свести к борьбе между справедливостью и преступлением; скорее это сражение между двумя типами агрессии, которые, находясь в условии неравной конкуренции, пытаются сдержать друг друга. Преступник смеется над предполагаемым всесилием Закона путем совершения самоубийства, – убивая себя, он лишает мстительный Закон силы и власти. Закон возмущается (бессознательно) подоплекой этого поступка и делает все возможное для защиты завышенной нарциссической оценки своей мощи. Сэнки, похититель людей, повесившийся на галстуке в Миннесотской тюрьме, сразу после ареста заявил, что Закон «никогда не доберется» до него. С другой стороны, общественность, идентифицируя себя с Законом, возмущается «трусливым» финалом преступника, избравшего добровольную смерть, но традиционно восхищается защитником города, предпочитающим убить себя, но не сдаться врагу. Подобная идеализация героя, погибающего от собственной руки, дает нам пищу для размышления, поскольку, когда речь идет о слишком длительной и слишком настойчивой идеализации определенных действий человека, то можно заподозрить, что мы имеем дело с примитивным влечением, побуждением, издавна доминировавшим над человечеством, с внутренней, почти биологической потребностью, которую в ходе эволюции человек вынужден был принять и оправдать этико-философскими постулатами. Например, мы идеализируем материнскую привязанность к ребенку и сыновнюю (дочернюю) любовь, будто эти чувства являются чем-то исключительным, а не обычным проявлением генетически заложенных биологических реакций самки и ее потомства; за величием идеализируемых достоинств всегда скрывается множество инстинктивных потребностей. За идеализируемым самоубийством героического защитника города стоит бессознательное узнавание целого набора неизменных, нестареющих инстинктивных влечений, сходных, если не идентичных, с теми, которые заставляют провинившегося школьника покончить с собой вместо того, чтобы появиться перед разгневанным родителем, и которые побудили Сэнки повеситься в тюремной камере.

Если мы согласимся, что суицид является первичным влечением, очень близким к инстинкту, то в чем состоит его биологическое значение, какую биологическую функцию он выполняет (если такое вообще возможно)? О несомненном выполнении самоубийством некой функции в биологической системе можно заключить из факта, что его можно встретить на различных стадиях развития цивилизации и каждого индивида. Возможно, ответ скрывается в двух феноменах, один из которых приводит к полному физическому, а другой – к полному психологическому разрушению индивида.

Общепризнанно, что повреждение брюшины или лежащего под ней органа приводит к ослаблению тонуса всего желудочно-кишечного тракта, уменьшению перистальтики и снижению пищеварительных функций, в результате чего возникает небольшая токсемия. Рассуждая телеологически, желудочно-кишечный тракт расслабляется, чтобы дать поврежденной брюшине возможность восстановиться после потрясения, и тем самым способствует частичному выздоровлению. Иными словами, желудочно-кишечный тракт «сотрудничает» с остальным организмом; он не настаивает на продолжении своей работы с прежней интенсивностью и ждет сигнала от брюшины и остального организма, что беда преодолена. Однако иногда его реакция оказывается чрезмерной; он остается в состоянии частичного «сна», несмотря на все сигналы, посылаемые организмом. Мучительные боли, вызванные вздутием кишечника, страдания пациента, клизмы и другое стимулирующее лечение никак не в состоянии сдвинуть его с упрямого и слишком буквального «понимания» своей биологической задачи. В итоге развивается гангрена и пациент умирает. Таким образом, работа, благородно начатая ради поддержания или спасения жизни, кончается смертью.

Этот биологический процесс когда-то был метко назван ранней деменцией желудочно-кишечного тракта³³, поскольку сходный психологический процесс наблюдается при раннем слабоумии. При этом психическом заболевании индивид не в силах овладеть реальностью и вначале отрицает ее существование, а затем пытается реставрировать, проецируя свои фантазии на реальную жизнь. Подобный процесс проекции сам по себе не является патологическим (совершенно здоровый маленький ребенок, называющий спичку «паровозиком чух-чух», и поэт, верящий в собственные фантазии, могут быть вполне нормальными людьми), он служит биологической цели овладения и переделки реальности. Однако при раннем слабоумии Эго чрезмерно реагирует на вредности, подобно кишечнику в случае паралитической непроходимости; для спасения себя от полного разрушения из-за утраты контакта с реальностью Эго индивида настолько наполняет ее собственными проекциями, что реальность полностью уничтожается. И Эго остается наедине со своими бредовыми идеями, практически уничтожаясь: в попытках спастись оно «выбирает» смерть.

Подобный патологический процесс происходит, видимо, при самоубийствах из-за страха, озлобления или фрустрации. Чем более примитивна, менее развита (то есть более нарциссична) организация Эго, тем чаще эти психические механизмы задействуются в активном суицидальном побуждении. Этим фактом объясняется большая частота данного типа самоубийства у несовершеннолетних, у больных депрессивным компульсивным неврозом и у пожилых людей. Им же можно объяснить существенно более низкую частоту самоубийств до наступления пубертата по сравнению с постклимактерическим или старческим периодами: в детстве организация Эго еще слаба, но находится в процессе роста, развития и успешного овладения реальностью; в старости Эго быстро слабеет и способно «спасти» себя путем парадоксального самоутверждения при преднамеренном причинении себе смерти.

На основании этих рассуждений можно прийти к выводу, что в период пубертата задача Эго состоит в возможно более быстром и полном самоутверждении, осуществляющемся за счет принятия инстинктивных влечений, с которыми оно вынуждено или склонно заключить безусловный союз. Если Эго терпит неудачу при выполнении этой задачи, то парадоксальной альтернативой становится суицидальный исход. Вероятно, именно этот факт в значительной степени обусловливает резкое повышение частоты суицидов после наступления пубертата. Нет необходимости перечислять хорошо известные конфликты во всех их разновидностях, которые образуют в период пубертата бурлящую массу. Подтверждением наших теоретических выкладок может служить такой типичный вид самоубийства, как двойной суицид возлюбленных, «соединяющихся в смерти», если жизнь отказывает им в полной реализации их любовных отношений. В целом, опираясь на наши сегодняшние знания о природе конфликтов на этой фазе развития индивида, можно сделать вывод, что совершение самоубийства в период пубертата или сразу после него должно представлять собой примитивный и импульсивный, в чем-то ритуальный выход наружу фрустрированных генитальных желаний, а не орально-агрессивных или злобных побуждений, участвующих на более ранних фазах развития.

Клинический материал дает веские подтверждения этой точки зрения, но наши исследования не были достаточно подробными и глубокими, чтобы ясно и точно проследить психологическую структуру суицидальных реакций. В дальнейших и более тщательных исследованиях нам надо ограничиться, во-первых, гипотетико-дедуктивными данными и, во-вторых, более детальным рассмотрением суицидальных обычаев примитивных рас, которые могут служить неплохим руководством для клинической работы и для создания научной теории происхождения самоубийства.

Приведем пример самоубийства постпубертатного типа, который также показывает, как много истинных суицидов не входит в статистические таблицы. В маленьком городке штата Нью-Джерси жил юноша по фамилии Гесслер; он был убит братом шестнадцатилетней девушки, за которой ухаживал. Дело находилось в руках следователя прокуратуры, когда в одежде погибшего нашли записку следующего содержания: «Того, кто найдет эту записку, прошу отдать ее мисс (указана фамилия), девушке, которую я люблю и за которую сейчас отдаю свою жизнь. Я не могу обладать ею, поэтому моя жизнь ничего не стоит. Я знаю, что поступаю плохо, но не думаю, что Бог привлечет меня к ответу. Прощайте. Я люблю ее. Я всегда держал свое слово». Что произошло в тот день, осталось неясным. Известно только, что Гесслер пришел к девушке и был застрелен ее братом, заявившим, что его поступок являлся самозащитой. Ум, обладающий психологическими знаниями, не может счесть убийство и наличие суицидальной записки простым совпадением. Подобный тип фрустрации в любви действует психологически как запрет, как угроза жизни Эго, короче, как кастрация при эдиповом желании; следовательно, все случаи самоубийств среди молодежи представляют собой более или менее острые взрывы эдиповых проблем, окутанных, в частности, в проблемы кастрации и гомосексуализма (у мужчин).

Антропологические данные в той степени, в какой они касаются самоубийства, подтверждают многое из того, что было сказано выше; они содержат также богатый материал, который может быть использован для дальнейшего развития и более глубокого понимания этой проблемы.

Принимая все это во внимание, приведем несколько случаев из жизни и фольклора примитивных рас.

Один юноша во время драки ранил своего приятеля; после этого он повесился из-за страха перед старшим братом жертвы (Neuhauss, 1911).

Виссе (Wisse, 1933) сообщает, что в Новой Зеландии юноши часто совершают самоубийство с помощью огнестрельного оружия при самом незначительном публичном оскорблении или неприятности. Например, один молодой человек, страдавший два дня от зубной боли, перерезал себе горло очень тупой бритвой без ручки.

Тот же автор (Wisse, 1933), цитируя Кьюбери, отмечает, что молодые люди, живущие на Пеланских островах, посчитавшие свою жизнь тяжелой, например, из-за несчастной любви, отказываются от пищи и медленно умирают или совершают самоубийство тут же на месте.

Тейт (Teit, 1900) сообщает, что девушки из Томпсон-Судана часто прикасаются к голове или руке мужчины, за которого хотели бы выйти замуж; этот жест ни к чему не обязывает мужчину, но некоторые девушки, желание которых не исполняется, кончают жизнь самоубийством. Девушки того же племени нередко совершают суицид, если им запрещают выйти замуж за избранника.

Зелигман (Seligmann, 1910) описывает роман между меланезийским юношей и девушкой. Когда мать юноши узнала об их связи, она строго отчитала сына и, встретив девушку, гневно отругала ее. Девушка тотчас убежала в чащу леса и повесилась. Услышав о случившемся, юноша взобрался на кокосовую пальму, заявил, что его мать мало что потеряет, если такой сын, как он, умрет, и затем бросился вниз и разбился насмерть.

Ньюхаус, выдержка из работы которого приводилась выше, рассказывает о том, как отец в поле вступил в половой акт со своей дочерью. Она пришла в деревню, рассказала о происшедшем, облачилась в праздничную одежду и приняла яд. Узнав об этом, отец тоже отравился.

Малиновский в исследовании, посвященном сексуальной жизни в примитивных племенах Тробиандских островов, помимо многих подобных случаев, рассказывает следующую легенду. Между братом и сестрой установилась инцестуозная связь. Они легли и познали друг друга, а затем уснули; после этого перестали есть и пить и вскоре умерли.

Практически не существует примитивных стран без какой-либо скалы, кратера или водопада, посвященных самоубийству любовников, особенно, фрустрированных девушек. В этой связи вспоминается «Скала Дев» у индейцев сиу, кратеры некоторых японских вулканов, водопады на острове Бали.

Приведенные иллюстрации дают достаточно полное представление о самоубийствах, совершаемых молодыми мужчинами и женщинами, это не просто факты, а традиции, легенды, саги, религиозные притчи, относящиеся к борьбе с прямыми и косвенными инцестуозными желаниями. Даже беглый обзор этнографического материала демонстрирует преобладание суицидов у девушек; юноши большей частью совершают самоубийство, сталкиваясь с активной оппозицией родителя – особенно отца или брата, или кончают с собой в паре с запретным сексуальным партнером. Другие описанные в литературе ситуации в основном касаются девушек; то же самое можно сказать о самоубийствах взрослых представителей примитивных рас. Если сопоставить с этим выводом данные по цивилизованным расам, то соотношения между полами окажутся обратными, и в период пубертата или перед ним число самоубийств юношей обычно бывает ниже или по крайней мере равным числу суицидов девушек. Принимая во внимание этот факт, можно сделать вывод о справедливости нашей гипотезы, что гомосексуальность и сопутствующие фемининные побуждения у юношей играют существенную роль в данной проблеме. Можно добавить, что эти самоубийства – в плане бессознательного содержания – точно следуют моделям примитивных суицидальных реакций. Проблема девушек менее понятна и, видимо, больше относится к оральным стремлениям и оральной озлобленности, рассматриваемым в их генитальном варианте, если можно так выразиться.

Предложенное здесь довольно пространное обсуждение является, конечно же, неполным, грешит многими очевидными пропусками и оставляет большинство вопросов открытыми. Однако в его цели входил не поиск окончательных ответов на все поставленные вопросы, а, скорее, переформулирование проблемы в терминах внутренних психических взаимоотношений и добавление новых вопросов, обычно не задающихся, если мы полагаемся на «здравый смысл». Только ясно видя вопросы, базирующиеся на конкретных фактах, мы сможем идти в нужном направлении, чтобы найти соответствующие ответы. Для адекватного решения проблемы суицида в целом необходима не только правильная ориентация в отношении «здравого смысла», наследственности и психозов, но, в первую очередь, эмоциональный настрой наблюдателя и исследователя, настрой, который поможет ему ясно мыслить и видеть, как мало мы получаем от того, что навешиваем на самоубийство психопатологический ярлык; суицид является столь же естественным биосоциальным феноменом, как война, убийство или революция. И, подобно этим феноменам, суицид также невозможно предотвратить даже среди самых просвещенных из нас, если рассматривать его как форму инстинктивного выражения, а не «ошибку» общества, недостаток ума, дефект или извращение природы.

ЛИТЕРАТУРА

Achille-Delmas F. (1932). Psychologie pathologique du Suicide. Paris: Felix Alcan.

Bula C. A. (1934). Analysis Estadistico del Suicidio.

Dublin L. I. Bunzel B. (1933) To Be or Not to Be, A Study of Suicide. N. Y.: Harrison Smith and Robert Haas.

Durkheim Emile (1897). Le Suicide, Etude de Sociologie. Paris: Felix Alcan.

Ferri E. (1914). La Sociologie Criminelle. Paris: Felix Alcan (transl. from the Italian).

Jameison G. R. (1933). Some Psychiatric Aspects of Suicide // Psychiatric Quarterly. April.

Jameison G. R. (1936). Suicide and Mental Disease: A Clinical Analysis of One Hundred Cases // Arch. Neurology and Psychiatry. V. 36. July. P. 1–11.

Menninger K. A. (1933). Psychoanalytic Aspects of Suicide // Int. J. Psycho-Analysis. V. XIV. Part 3. July. P. 376–390.

Menninger K. A. (1935). A Psychoanalytic Study of the Significance of Self-Mutilations // Psychoanalytic Quarterly. V. IV. № 3. July. P. 408–466.

Menninger K. A. (1936). Purposive Accidents as an Expression of Self-Destructive Tendencies // Int. J. Psycho-Analysis. V. XVII. Part 1. January. P. 6–16.

Neuhauss R. (1911). Deutsch Neu-Guinea. V. III. P. 92.

Seligmann С. G. (1910). The Melanesians of British New Guinea. P. 572.

Seligmann C. G. (1929). Temperament, Conflict and Psychosis in the Stone Age Population // Br. J. Medical Psychology. V. IX. Part 3.

Teit J. (1900). The Thompson Indians of British Columbia, in the report of the Jesup North Pacific Expedition. V. 1. Part 4. P. 324.

Wisse J. (1933). Selbstmord und Todesfurcht bei den Naturvolkern, Zutphen, Thieme. P. 62, 73.

Zilboorg G. (1936). Suicide among Civilized and Primitive Races // Am. J. Psychiatry. V. 92. № 6. May.

Zilboorg G. (1936). Differential Diagnostic Types of Suicide // Arch. Neurology and Psychiatry. V. 35. February 11, 12. P. 270–291.

5. Некоторые аспекты самоубийства

Грегори Зилбург

КОММЕНТАРИЙ

В этой статье, которая включает описание двух случаев – один из них, случай «девушки из Бостона», упоминался в работе 1937 года (см. главу 4 этого издания), – Зилбург предстает как блестящий клиницист-практик. В неформальном стиле, который напоминает стиль рассказов пациентов о своих переживаниях, он рассматривает основные феномены, характерные для самоубийства. Он особо останавливается на факте, что многие из пациентов отмечают облегчение симптомов депрессии после совершения суицидальной попытки, и объясняет это в терминах динамики агрессивной разрядки. В статье подчеркивается важность возобновления эдиповых проблем в подростковом возрасте и демонстрируется их непосредственная связь с клиническими проявлениями. Автор обращается к суицидальным чертам жертвоприношения людей, практиковавшегося в древних культурах, когда жертва была, видимо, до некоторой степени добровольцем, стремившимся к лучшей жизни среди умерших. Случай «девушки из Бостона» привлекает внимание к ритуальным аспектам самоубийства и к феномену «годовщины», такие детали часто упускаются в современной психиатрической практике. Зилбург обсуждает важность агрессивной разрядки как средства защиты потенциальных самоубийц от направления агрессии на себя и завершает статью полемикой с Карлом Меннингером, которого считает редукционистом.

Zilboorg Gregory (1975). Some Aspects of Suicide // Suicide and Life Threatening Behavior. V. 5.  Р. 131–139. (Эта статья воспроизводит текст доклада, прочитанного в 1938 году. Долгое время она хранилась неопубликованной в архивах Зилбурга – Фридмана.)

* * *

Эти достаточно случайные заметки, которые я выбрал из своих записей и интервью с одной из пациенток, проходящей сейчас лечение у нас в больнице, могут послужить хорошей иллюстрацией тому, что я назвал бы теоретическим подходом к изучению самоубийства. (Вы, вероятно, знаете, что я психоаналитик и что в некоторых кругах нас обвиняют в чрезмерной склонности к теоретизированию.)

Пациентка, о которой идет речь, – женщина в возрасте около 40 лет. 9 августа без всякого предупреждения она предприняла попытку повеситься. По ее словам, на протяжении нескольких недель перед этим ей время от времени приходила в голову мысль, что, если бы она захотела умереть и решила бы покончить с собой, то оторвала бы полосу ткани от простыни и повесилась. Таким был выбранный ею метод. После суицидальной попытки ее состояние примечательным образом изменилось: ее поведение стало понятнее, она выглядела спокойнее, веселее и была в большей степени включена в происходящие события. В настоящее время ее состояние несколько ухудшилось. Она кажется скучной, менее контактной и несколько отстраненной от действительности. Первое впечатление от беседы с ней состоит в том, что она хватается за первое слово или предложение и затем строит вокруг него весь разговор, то и дело вплетая его в свои высказывания. Я назвал бы это явление своего рода нечеткой персеверацией идей. Если оно возникает у пациента, то весьма важно отметить, какие именно мысли повторяются, поскольку понятно, что они являются переживаниями, над которыми сохраняется минимальный осознанный контроль. Следовательно, они поступают из бессознательного почти напрямую и далее могут интегрироваться в целостную картину психоза. Пациентка упоминает о желании выписаться из больницы, чтобы оказаться в спокойном месте. «Спокойное место» связывается с возможностью что-то делать. Она хочет заняться садоводством, которое излечит ее. А в больнице из-за окружающего шума она только худеет и не может набрать вес. Когда, слушая пациентку, делаешь записи, то ее высказывания кажутся более или менее осмысленными, однако при полном воспроизведении они представляются, так сказать, эвфемистическими и иррациональными. Если бы она вышла из больницы, то смогла бы набрать вес и, располнев, выздоровела бы. Мысль, сопровождавшая ее суицидальную попытку, состояла в том, что своей смертью она спасает жизнь семьи. Но пока она жива, семья что-то теряет. Затем в беседе она снова возвращается к рассуждениям о своем весе.

Отец пациентки был мельником, зарабатывал мало. Когда она была ребенком (шестым по счету из 11 детей), вся семья помогала ему в работе, и дети сами зарабатывали себе на пропитание. Сегодня ее любимой пищей являются фрукты. Она говорит, что ест и мясо, но особенно никогда его не любила. Молоко ей совсем не нравится, хотя молочные продукты не приносят вреда. Отчетливо видно, что на фоне психического стресса у нее появилась мысль о связи здоровья и веса. Она полагает, что ее психическое состояние может нормализоваться путем изменения веса тела, а сильный шум вокруг и множество людей способствуют его снижению. Ей хочется выращивать овощи и фрукты, подобно маленькой девочке, снова живущей со своей семьей. Она полагает, что, питаясь в больнице, она лишает пищи других пациентов, поэтому ей лучше выписаться. Совершенно очевидно, что в этом рассуждении просматривается проекция ее враждебного отношения к остальным больным, проявляющаяся в мыслях об угрозе нехватки продуктов или бессознательном желании отобрать у них пищу. Короче говоря, мы имеем дело со случаем, – одним из наиболее тяжелых случаев самоубийства, – в котором присутствует элемент чрезмерной зависти в сочетании с враждебностью к другим людям. Зависть и враждебность принимают отчетливую оральную окраску, когда переходят на темы пищи и касаются отбирания или передачи ее другим, увеличения веса.

Дальнейшее выяснение показало, что, когда пациентка родилась, в семье уже было пятеро детей, один из которых был на 14 месяцев старше ее; затем три года дети не рождались. Когда ей исполнилось 3 года, у нее появился еще один брат; когда пациентке было 4 года, родилась сестра, в 6 лет – новый брат, в 7 или 8 лет – следующий брат и в 8 или 9 лет – последний брат. Иными словами, после ее рождения в семье очень быстро появлялось все больше голодных ртов, что, вероятно, способствовало постоянным оральным репрезентациям ее Эго.

Любая застаревшая зависть или прошлые влечения могут мобилизовать или возбудить у пациента настолько сильную агрессию, ненависть и деструктивные побуждения [sic], что при интенсивном вытеснении и погружении этих переживаний в область бессознательного агрессия рано или поздно обращается против человека и проявляется в форме суицидального влечения.

Кроме того, известно, что с бессознательным конфликтом нередко бывает тесно связан и способ совершения самоубийства. Например, если у женщины за краткое время появляется несколько братьев, то с ними приходится конкурировать. Как следствие, у нее развиваются выраженные маскулинные влечения и желание быть похожей на агрессивных мужчин, так что она вполне может решиться на самоубийство. Если она его осуществит или предпримет суицидальную попытку, то воспользуется такими методами, как нанесение порезов холодным оружием или, при наличии пистолета, предпочтет застрелиться. Люди с сильным оральным влечением и склонностью к переживанию зависти и агрессии часто демонстрируют эмоционально бессознательное предпочтение повешения или отравления ядом. Неслучайно после суицидальной попытки эта пациентка испытывала трудности в приеме пищи, обусловившие немало других нарушений.

Данный случай является иллюстрацией попытки схематически сконструировать центральный механизм самоубийства, и следует задаться гипотетическим вопросом: что должно произойти с человеком непосредственно после совершения попытки самоубийства и позднее, если он остался в живых и выздоровел? Если можно утверждать, что самоубийство вообще и некоторые его случаи в частности являются выражением яростной агрессии, обращенной против себя, то суицидальный поступок представляет собой ее высшее проявление. Соответственно самоубийца должен чувствовать себя как человек, который, будучи сильно разгневан, долгое время намеренно сдерживает проявления злости, а затем внезапно поддается страсти и, выкрикнув ругательство в адрес собеседника, наносит ему кулаком удар в лицо. Потом он успокаивается, они мирятся, вместе идут в бар, выпивают, после чего их дружба только крепнет, если только оппонент не захочет дать сдачи зачинщику драки. Иными словами, мы видим механизм, при котором агрессивное побуждение, представляющее собой по своей мощи почти инстинктивное влечение, проявляется в нанесении удара кому-то в лицо или самому себе в попытке убить другого или себя. Если эта агрессия или побуждение в определенной степени удовлетворяются, то наступает мир и спокойствие. После совершения попытки самоубийства, которая могла быть вполне серьезной, самочувствие большинства людей с суицидальными наклонностями улучшается, они успокаиваются, становятся внешне и внутренне менее агрессивными, особенно если они дошли до потери сознания, после которой их привели в чувство. Состояние пациентки, о которой говорилось выше, значительно улучшилось после предпринятой суицидальной попытки. Почти аналогичные улучшения наблюдались у некоторых психотических больных в XV в. после пыток раскаленным железом, у тех же психотиков в 1920-е годы в результате лечения де-лириозного синдрома или в настоящее время после судорожной терапии.

Одним из сложных моментов самоубийства, озадачивающих нас с самого начала, является проблема изучения внутренних психологических переживаний пациента. Сейчас я не стану ее касаться. Однако другой проблеме – практическим выводам из этих исследований – мне бы хотелось посвятить вторую половину настоящей статьи. Используя вышеизложенное в качестве вступления, я хотел бы продолжить, кратко останавливаясь на тех практических выводах, к которым мы пришли, но до сих пор еще нигде не публиковали и которые имеют непосредственное отношение к психиатрии.

Первое, что интересует буквально всех, – каким образом можно распознать суицидальное побуждение. Не нужно быть психоаналитиком или последователем Фрейда, чтобы признать факт существования бессознательного. Заключение, что пациентка лелеет суицидальные мысли, поскольку не выпускает из рук ножа, кажется естественным, однако ученый-педант спросит: откуда вам это известно? Возможно, она вертит его в руках, ибо ей нравится, как на блестящей поверхности ножа отражаются лучи света? И врачам придется повременить с заключением о наличии суицидальных тенденций, пока она не полоснет им себя по горлу. Если нам приходится ждать подобных подтверждений, значит, мы ничего не смыслим в этих клинических состояниях. После свершившегося могут быть сделаны некоторые выводы, и во многих случаях они подтверждают справедливость наших предположений. Будет вполне логичным, научно оправданным и клинически востребованным, если мы научимся распознавать угрозу до ее реального осуществления. Более того, если пациент ответственно говорит: «Я хочу умереть и собираюсь застрелиться», – это уже поступок, подобный любой другой словесной угрозе, хотя она еще не перешла в действие в прямом смысле, когда человек берет в руки пистолет и стреляет себе в висок. Если вы враждебно настроены в отношении оппонента и говорите ему все, что думаете, и даже чувствуете желание его уничтожить, это снимает груз с души и облегчает ваше состояние. Словесное выражение определенных угроз является настоящим, вполне реальным заместителем двигательной активности, сопровождающей поступок. В соответствии с этой точкой зрения суицидальные мысли и угрозы, принимая вербальную форму, становятся действиями, после чего бессмысленно ставить диагноз – он определился сам собой.

Какие же признаки на практике могут указать на возможность совершить самоубийство? Существует один такой интересный признак, выявить который можно даже без обследования пациента и который, при наличии определенных психических состояний, может свидетельствовать о возможности суицидальных побуждений. Возьмите лист бумаги и напишите на нем слово «Пациент», а затем опишите историю семьи конкретного больного. Всех старших братьев и сестер перечислите над именем пациента, а младших братьев и сестер – под ним, поставив перед каждым именем число, обозначающее разницу в возрасте с пациентом, например +5 (т. е. на пять лет старше) или –5 (на пять лет моложе). В итоге пациент окажется в центре списка. Затем выясните количество смертей в семье, имея в виду отца, мать, близкого родственника, брата или сестру, умерших от естественных причин, когда пациенту было 4–6 или 12–14 лет. Следует помнить, что при возникновении психического расстройства человек подвергается потенциальному риску самоубийства независимо от того, будет ли это депрессия, шизофрения или истерический невроз. Для подобного вывода существуют веские основания. Я лишь перечислю их в тезисной форме. Пика эдипова комплекса ребенок достигает в возрасте от 4 до 6 лет. С 12 до 14 лет, когда он достигает пубертата, эдиповы конфликты вновь приобретают прежнюю силу и сочетаются с интенсивными пубертатными конфликтами. Они полностью восстанавливаются. И у ребенка в это время возникает желание смерти соперника, будь это отец, мать, старший брат и сестра или младший брат и сестра. Если случится так, что его желание сбывается и соперник действительно умирает в тот отрезок времени, когда конфликт, связанный с желанием смерти, является особенно острым, то идентификация с умершим становится чрезвычайно сильной. Это, вероятно, самая первобытная причина самоубийства из всех, таящихся в груди человека.

Не следует забывать, что все ранние формы самоубийства – человеческое жертвоприношение или добровольное воссоединение с умершим – были связаны со смертью отца, вождя или мужа. Позднее, по мере развития и усложнения цивилизации, отцы стали следовать в могилу за сыновьями. Знаменитая традиция веры в человеческое жертвоприношение снова и снова возрождалась на практике. Однако люди никогда не приносились в жертву как животные, их не хватали насильно и не уничтожали на алтаре. Все истории о жертвоприношениях людей и их описания сходятся на том, что приносимые в жертву мужчины и женщины были добровольцами. Они шли на жертвоприношение в состоянии экстаза. Даже слово «жертвоприношение» придумано нашей цивилизацией. Первый человек, решившийся на него, не приносил никакой жертвы: он входил в лучшую, благодатную жизнь. Важным является и то обстоятельство, что церемония жертвоприношения всегда осуществлялась в связи со смертью или чествованием памяти умершего человека.

Влечение присоединения к умершим бывает настолько непреодолимым, что в соответствии с нашими наблюдениями некоторые пациенты совершали самоубийство или суицидальные попытки непосредственно в день годовщины смерти человека, умершего, когда пациенту было 4–6 или 12–14 лет³⁴. Эти факты иллюстрирует следующая история.

Девушка из Бостона в возрасте 21 года покончила с собой, выбросившись из окна. История, рассказанная ее родственниками, была обычной для подобных случаев: «Кто бы мог подумать, что это случится? Накануне она выглядела совсем обычно, была очень весела, ходила вместе с подругой за покупками и купила себе новое платье. Никому бы и в голову не пришло, что завтра она возьмет и выбросится из окна!».

Здесь приводятся весьма важные сведения. Анализ большого числа случаев самоубийства показывает, что за 24 или 48 часов до момента самоубийства у многих из этих людей наблюдаются вполне определенная тенденция (при том, что они искренне не помышляют расставаться с жизнью) одеваться в свои лучшие наряды, прихорашиваться, стараясь выглядеть красиво и быть со всеми приветливыми. Для сравнения упомянем, что ни одно самоубийство у примитивных народностей не совершается иначе, как в форме церемонии. Перед его совершением юноша или девушка, женщина или мужчина направляются в свою хижину, облачаются в церемониальный наряд, иногда забираются на дерево, произносят последнее слово и только после этого идут на смерть. Девушка из Бостона тоже купила себе новое платье и выглядела веселой. В ее поступках присутствовал налет церемонии. Но если в ее поведении есть нечто церемониальное, то ее самоубийство должно быть связано со смертью близкого родственника, если исходить из хорошо известных церемоний воссоединения в смерти и прыжка в погребальный костер.

О случае с девушкой мне написал друг, живущий в Бостоне. Поведав историю, он задал вопрос: «Что это за церемония?». Я попросил его узнать историю жизни девушки и сообщить ее мне. Спустя почти две недели выяснилось следующее. Ее мать умерла за 7 лет до случившегося, когда дочери было 14 лет. В то время, незадолго до кончины матери, у девушки появились менструации. Сообщая полученные сведения, мой приятель, естественно, выглядел заинтересованным, но строго держался научных фактов. Согласившись, что моя теория дат довольно любопытна, он уточнил, что дата гибели девушки не совпадает с датой смерти матери. «Если бы числа их смерти совпали, – писал он, – твоя теория подтвердилась бы». Тогда мы вновь вернулись на 7 лет назад и определили день недели, когда умерла мать. Оказалось, это случилось в пятницу, более того, в Великую Пятницу перед Пасхой. Числа смерти матери и дочери были разными, но совпадали дни недели. С гибелью девушки дело обстояло так: в четверг она купила себе новое платье и на следующий день выбросилась из окна небоскреба, спустя ровно 7 лет после смерти матери.

В наших исследованиях суицидальных случаев мы обнаружили большое число подобных совпадений. Вероятно, здесь мы имеем дело с наиболее мощным проявлением влечения к самоубийству, которое по потенциалу можно сравнить разве что с биологически наследуемыми характеристиками человека. Именно такими видятся типичные самоубийства примитивных рас. Полагаю, что они обусловлены наследственностью. В этих случаях побуждение присоединиться к умершим близким бывает очень сильным. Если, изучив личный и семейный анамнез пациента, составив список всех детей в семье и проверив, умирал ли кто-нибудь из его близких родственников, вы обнаружите, что установленный вами факт смерти в самом деле совпал с одним из вышеупомянутых периодов, будьте настороже и обследуйте этого пациента со всей тщательностью, не забывая, в частности, что он может не выглядеть расстроенным или подавленным. Отличительная особенность этого вида самоубийств состоит в том, что за 24 часа до предполагаемого суицида человек выглядит вполне веселым и довольным и окружающие обычно совершенно не подозревают о возможном фатальном исходе.

Эта примечательная особенность поведения, диагностическая по своей природе и произрастающая из фактов, признаваемых описательной психиатрией, пока еще не привлекла внимания психоаналитиков. Из клинической практики нам известно о так называемых депрессивных индивидах, состояние которых после многомесячной болезни внешне улучшается, и они вроде бы не испытывают желания совершить самоубийство, но, когда внимание со стороны окружающих ослабевает, они внезапно кончают с собой. Даже в современных учебниках иногда упоминается факт, что в ходе выздоровления депрессивного пациента существует довольно опасный период, чреватый самоубийством. Часто забывают о том, что в это время пациент может оказаться не в силах противостоять суицидальному влечению. Наше желание идентификации со своими пациентами, переживание подавленности, когда они пребывают в состоянии депрессии, и бурной радости, если им стало лучше, является порой столь интенсивным, что мы теряем объективность восприятия. Это объясняется очень просто. Во-первых, что представляет собой депрессия? Строго говоря, она является самонаказанием. Если в состоянии шизофренического бреда больной чувствует, что кто-то в окружающем его мире должен быть убит или заключен в тюрьму, то депрессивный пациент ощущает, что он сам совершил грех. Депрессия является неустанным самобичеванием, агрессией, работающей беспрерывно и круглосуточно. Однако вопрос о причинах ее обращения против своего «Я» слишком сложен, чтобы сейчас его рассматривать. Достаточно сказать, что мы обладаем эмпирическим знанием: если человек не в силах справиться с агрессией обычными способами, он обращает ее против себя. Это основной механизм депрессии.

Если я долго занимался самобичеванием, пытался перерезать себе горло и потерял сознание или заболел тяжелой болезнью, например, тифом, малярией или гриппом, это означает, что я уже понес наказание и теперь могу явиться в мир с некоторым мученическим удовлетворением от полученной мной заслуженной порки. Но если депрессия у меня постепенно проходит и врач из самых добрых побуждений говорит: «Не думайте, что вы так уж плохи, вы здоровый, хороший человек», – пытаясь оказать мне поддержку, лучшую из всех известных психотерапий, то ситуация становится ужасающей. Все дело в том, что мы боимся собственной агрессии и, видя, как пациент справляется со своей, говорим: «Замолчите и ничего нам говорите. Вы вовсе не плохой человек. Вы хорошая. Вы были хорошей матерью, и у вас здоровые дочери». Однако, если пациентка утверждает, что была для дочери плохой матерью, она имеет в виду, что ненавидит ее, как ненавидела свою мать, и ей хочется убить дочь так же, как она хотела убить мать. И когда вы говорите, что она хороший человек, единственное действие, которое ей остается, – это усилить депрессию для демонстрации, что ваше предположение относительно ее хороших человеческих качеств является дьявольской инсинуацией и исходит от самого Люцифера. Поэтому при депрессии ободрение пациента лишь усиливает опасность суицида. Но, если вы позволите депрессии изжить себя, дойти до самой глубины, одновременно не дав пациенту совершить фатальную суицидальную попытку, то больной постепенно и естественным образом выздоровеет, отбыв свой срок наказания. Если же позволить депрессии затаиться в атмосфере ободрения и лести, то она превратится во что-то вроде психологического тюремной камеры и пациент начнет освобождаться от нее с помощью яростных вспышек не пережитой внутри враждебности. И когда человека оставят в покое, он захочет уничтожить то окружение, в которое был загнан, и убьет самого себя. Образно говоря, дозу болезни можно измерять соотношением количества уже изжитой и еще не нашедшей выхода враждебности. Мы можем и должны знать этот механизм для установления дозы страданий или самобичевания, чтобы не подталкивать депрессию, не торопить ее течение и не делать из пациента кандидата в самоубийцы. Поэтому когда он находится в глубокой депрессии, не говорите ему, что это состояние скоро пройдет. Это все равно, что сказать постящемуся мученику XIII в., что он делает все правильно и через 10 дней его ожидает отменный обед. Мысли о нем будет достаточно, чтобы заставить аскета немедленно пойти к отцу-исповеднику для наложения дополнительного сорокадневного поста. Вы только усилите депрессию. Как ни парадоксально, но в этой точке наш здравомыслящий, рациональный подход противоречит логике эмоциональных процессов психически больного человека; однако причина его болезни в том и состоит, что иррациональная логика эмоций ослабляет некоторые звенья человеческих отношений.

Теперь я хочу проиллюстрировать одну более практическую вещь. Речь вот о чем. Существует вскользь упомянутая мною общая тенденция считать, что лица с суицидальными намерениями – это люди, которые в прошлом проявляли склонность к депрессии и в то или иное время выражали желание умереть. Мое мнение состоит в том, что по большей части самоубийства, совершенные в лечебницах и за их пределами психически больными и психически здоровыми людьми, не преднамеренны, а импульсивны. Я имею в виду, что мысль о самоубийстве и приведение ее в исполнение могут разделяться промежутком времени не больше чем 24 часа. Поэтому психиатр не может быть уверенным, что ему удастся заблаговременно обнаружить признаки суицидального желания, поскольку оно может не давать о себе знать до момента самого действия или проявиться не ранее 24 часов перед его совершением. Если человек останется в живых, он найдет убедительное объяснение этого поступка, указав на причину давностью 5 или 6 лет. Возвращенный к своему обычному состоянию, человек является общественным животным. Думаю, что психиатру следует еще назвать его животным объясняющим, причем предложенное объяснение обязательно окажется рационализацией.

Существует еще один признак, по которому можно судить о возможности совершения самоубийства. Это степень агрессии, которую индивид выражает вовне, и степень ее удовлетворения в жизни этого человека. Возьмем, например, историю крупного биржевого брокера. На протяжении своей карьеры он достиг больших успехов и разорил немало конкурентов. Он пережил немало взлетов и падений: он то приобретал состояние, то терял его и вновь становился владельцем нового. Для него главным являлись не деньги, а возможность одержать победу над конкурентом, перехитрить его. Этот брокер говорил: «У меня появилась любопытная идея, и я решил попробовать. Другие говорили, что ничего не получится, но я настоял на своем и выиграл». В этом случае речь идет о двух разных целях: одна состоит собственно в получении денег, а другая – в том, что их можно получить, обставив другого человека, который оказывается в проигрыше. Последняя цель, несомненно, содержит элемент конкуренции. Вы видите перед собой брокера, который хорошо ведет дела и постоянно удовлетворяет свою агрессию, но при каждом падении акций на бирже у него появляются боли в желудке и он превращается в испуганного потенциального самоубийцу. Всю жизнь он успешно брал верх над конкурентами, и вдруг обстоятельства меняются, и он уже никому не страшен. Его излечит скорее рубка дров, стрельба или охота, чем спокойный отдых в санатории. Эта рекомендация выглядит крайне иррациональной, но практически верной. Дайте ему острый нож или топор, и он возьмет верх над деревьями. Правда, он испортит свой сад, однако точно почувствует себя гораздо лучше. И скажет, что ему помогли физические упражнения, ибо всю жизнь, работая брокером, он просидел в офисе, а теперь оказался на свежем воздухе. Его доктор, хороший специалист, сказал: «Потренируйте свои мышцы», и брокеру стало лучше, когда он воспользовался этим советом. Но это только рационализация. Можно найти другого человека, который всю жизнь не напрягался, был пассивен и спокоен. Он может попасть в переплет, оказаться в неприятной ситуации, кто-то возьмет над ним верх, а он легко переживет это и продолжит жить по-старому. Если он столкнется с утратой, можно быть почти уверенным, что не совершит самоубийство, поскольку всегда вел пассивный образ жизни. Но если тщательно исследовать прошлое этого человека, можно убедиться, что его пассивность всегда была связана с самонаказанием, она нередко сопровождалась болями в горле или голове и была не естественной пассивностью спящего ребенка, а пассивностью человека, который из-за боязни ударить другого всегда бил себя, вызывая у себя головные и разные другие боли. Если кто-то станет навязывать этому человеку свою заботу, в нем соберется такое количество агрессии, что однажды в пять часов утра он возьмет и повесится.

И еще хочу затронуть вопрос о дозировании депрессии. Моя позиция состоит в том, что не существует отдельно клинической разновидности депрессии, известной нам по психиатрическим классификаторам и происходящей от суицидальных влечений, и отдельно той ее разновидности, причиной которой являются конкретные, готовые к реализации суицидальные идеи. Я не стал бы заходить далеко, подобно Карлу Меннингеру, и классифицировать все болезни как полные или частичные самоубийства, сводить всю область самоубийства к чисто биологическим процессам. Довольно странно, что эта концепция пришла в голову жителю Среднего Запада. А я, будучи русским – а русские традиционно считаются склонными к деструкции, – высказываю бодрую, можно сказать, истинно американскую мысль, что идея приписывать все формы болезни суицидальным влечениям даже для меня, хотя и живущего сейчас в Канзасе, является слишком русской.

ПРИМЕЧАНИЕ РЕДАКТОРА ЖУРНАЛЬНОЙ ПУБЛИКАЦИИ

Эта полезная и информативная статья, воспроизводящая текст устного сообщения, сделанного Зилбургом (1890–1959) в больнице св. Елизаветы в Вашингтоне 27 августа 1938 года, недавно была найдена в архивах Зилбурга—Фридмана. Эти архивы – собрание посвященных самоубийствам психоаналитических, антропологических и судебно-экспертных материалов, начиная с 1930-х годов (Friedman, 1967, 1968; Heiman, 1975). Они хранятся в лаборатории изучения угрожающего жизни поведения при Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе. Статья печатается здесь не только как исторический документ, но и ввиду ее большой эвристической значимости.

ЛИТЕРАТУРА

Friedman P. (1967). Suicide among police: A study of 93 suicides among New York City policemen, 1934–1940 // E. S. Shneidman (Ed.). Essays in self-destruction. N. Y.: Science House.

Friedman P. (1968). A history of the Zilboorg Archives // N. L. Farberow (Ed.). Proceedings of the Fourth International Conference for Suicide Prevention. Los Angeles: Delmar Publishing Co.

Heiman M. (1975). Police suicides revisited. Suicide. V. 5. Р. 5–20.

6. О «Cтремлении к смерти»

Кэйт Фридлeндер

БИОГРАФИЧЕСКАЯ СПРАВКА

Кэйт Фридлендер (1903–1949) родилась в Австрии и получила первую из трех медицинских степеней в Инсбруке, когда ей было 24 года. Вскоре она переехала с Берлин, где получила вторую степень и прошла обучение психоанализу в Берлинском психоаналитическом обществе и в Институте психоанализа. Вынужденная покинуть Германию в связи с политической ситуацией, она переехала в Лондон и в 1936 году в Эдинбурге сдала экзамен на третью медицинскую степень.

Ее тепло приняли в Британском психоаналитическом обществе, и она там продуктивно работала, но при этом подвергала критике теорию развития, разработанную Мелани Кляйн. Подобно другим психоаналитикам, прибывшим с континента, она была благодарна Британскому обществу за прием, но вместе с тем ощущала некоторое напряжение из-за научных конфликтов, с одной стороны, и чувства обязанности по отношению к английским коллегам за их гостеприимство и оказанную помощь – с другой. Публикуемую работу Фридлендер представила в виде доклада на Парижском конгрессе 1938 года, по-видимому, с целью «прояснения собственных идей относительно инстинкта смерти» (Lantos, 1966).

Фридлендер стала видным авторитетом в области подготовки детских психотерапевтов и в лечении детей, особенно малолетних преступников. Она умерла в возрасте 46 лет от рака легких.

Friedlander Kate (1940). On the “Longing to Die” // International Journal of Psychoanalyses. V. 21. Р. 416–426.

КОММЕНТАРИЙ

Хотя Фридлендер не ссылается на статью Карла Меннингера 1933 года, она раскрывает третий вектор его суицидальной триады – желание умереть. В бессознательном желание умереть нераздельно связано с желанием уснуть; это отражено в древнегреческой мифологии, где боги сна и смерти, Гипнос и Танатос, – братья. Дети понимают смерть иначе, чем взрослые; полученные при исследовании детей данные подтверждают, что на первичном мыслительном уровне вообще не существует понятия смерти, и если смерть наступает в снах или фантазиях, то это происходит лишь символически и означает нечто совсем иное (Rado, 1933). Темы желания уснуть и самоубийства разрабатывал позднее Бертрам Левин (Lewin, 1950). Подробный обзор связи между сном и самоубийством можно найти в книге Шнейдмана (Shneidman, 1967).

ЛИТЕРАТУРА

Lantos B. (1966). Kate Friedlander // E. Alexander, S. Eisenstein, M. Grotjan (Eds). Psychoanalytic Pioneers. N. Y.: Basic Books.

Lewin B. D. (1950). The Psychoanalysis of Elation. N. Y.: Psychoanalytic Quarterly.

Rado S. (1933). The Psychoanalysis of Pharmacothymia (Drug Addiction) // Psychoanalytic Quarterly. V. 2. Р. 1–23.

Shneidman E. (1967). Sleep and Self-Destruction, a Phenomenonological Approach // E. Shneidman (Ed.). Essays in Self Destruction. N. Y.: Science House.

* * *

Поскольку суицидальные попытки нередко предпринимаются в ходе психоанализа и являются довольно серьезным осложнением терапии, вызывает удивление, что на эту тему написано сравнительно мало научных работ. В этой статье на примере одного случая я намерена описать суицидальный механизм. Я полагаю, что именно он встречается весьма часто и нередко ведет к суициду.

В психоаналитической литературе можно встретить, по меньшей мере, два подхода к проблеме самоубийства.

Об одном из них я лишь упомяну, поскольку он не относится к обсуждаемой проблеме – это психоаналитическая интерпретация статистических данных (Peller-Roubiczec, 1936), касающихся различных культур и внешних обстоятельств. Известно, что в некоторых культурах суицид считается достойным уважения поступком и совсем не обязательно свидетельством болезни; нам также известно, что при некоторых обстоятельствах частота самоубийств может внезапно увеличиваться, в том числе и у здоровых людей. Эти соображения, по-видимому, не имеют отношения непосредственно к механизму самоубийства: нельзя исключить, что при чрезвычайных обстоятельствах начинают играть роль механизмы, которые в обычных условиях отмечаются только у больных неврозами.

Второй подход к проблеме самоубийства состоит в изучении каждого случая для выявления его конкретного механизма.

Вопрос, в котором я хочу разобраться, заключается в следующем: лежит ли меланхолический тип суицида в основе любого совершенного самоубийства или встречаются такие случаи самоубийства или суицидальных попыток, в основе которых лежат иные механизмы?

До появления работы Фрейда «Печаль и меланхолия» (Freud, 1917) считалось, что к самоубийству могут привести различные либидинозные импульсы. Эрнест Джонс (Jones, 1911, 1912) подчеркнул, что, помимо копрофильных, садистических и инцестуозных тенденций, некоторые либидинозные фантазии, например касающиеся анальной концепции рождения, могут отыгрываться в любовной смерти вдвоем. Кроме того, Джонс высказал мнение, что «для бессознательного не существует идеи личной смерти, она всегда замещается представлениями о сексуальном соитии или рождении». Проблема самоубийства обсуждалась в 1910 году в Вене (Various, 1910; Federn, 1929). На этом знаменитом собрании³⁵упоминались различные либидинозные факторы, которые могут вести к самоубийству – разочарование в любви, чувство вины, желание наказания или мести. Основную мысль весьма метко выразил Сэджер (Sadger, 1929): «Человек не станет убивать себя, если он не полностью утратил надежду, что кем-то любим». Фрейд (Freud, 1910) завершил дискуссию, указав, что не разрешенной осталась основная проблема: что обеспечивает возможность преодоления столь сильного импульса, как влечение к самосохранению. Он высказал сомнение, что одно только неудовлетворенное либидо может явиться достаточным основанием для преодоления инстинкта жизни и что «Я» в состоянии обречь себя на смерть по собственным «Я»-мотивам. Двумя годами позже Фрейд (Freud, 1917) разрешил этот вопрос в работе «Печаль и меланхолия». Меланхолик, в реальности или фантазии утративший объект любви, не способен освободить свое либидо от этого объекта и связанных с ним ассоциаций. Нарциссический по своей природе утраченный объект меланхолика интроецируется. Кроме того, при меланхолии регрессия доходит до орально-садистической фазы, появляется выраженная амбивалентность и вместе с ней – садизм. Агрессия, направленная против исходного объекта, перенацеливается внутрь индивида, а точнее – против интроецированного объекта. Суровость Сверх-Я, в котором преобладают деструктивные импульсы, толкает пациента к самоуничтожению.

Это объяснение разрешило ряд до того времени неясных проблем, и в течение многих последующих лет наука практически не двинулась дальше, лишь подтверждая правильность выводов Фрейда для меланхолического типа самоубийства. До недавних пор считалось, что каждый суицидальный акт, совершенный меланхоликом или человеком, страдающим неврозом, в том числе истерией, основан на одном и том же механизме направленной против себя агрессии с преобладанием деструктивных импульсов над либидинозными (Bischer, 1936; Chadwick, 1929; Chadwick, 1929; Hover, 1922; Klein, 1935).

В последние годы иногда ставится вопрос о существовании иных, кроме меланхолических, механизмов, ответственных за некоторые виды самоубийств. Гарма (Garma, 1937) отметил важность изменчивости понятия смерти и предложил весьма ценную схему, в которой демонстрируются те либидинозные факторы, которые включены в процесс самоубийства. М. Шмидеберг (Schmideberg, 1936) также подчеркивала важность либидинозных факторов и указывала, что весьма часто «человека ведет к самоубийству вовсе не „инстинкт смерти“, а сильные эмоциональные расстройства (особенно тревога), препятствующие проявлению инстинкта самосохранения». Мне не совсем ясно, считала ли она, что в случае меланхолии отсутствует истинное желание умереть, или она имела в виду, что суицидальные механизмы могут различаться в разных конкретных случаях. Исследователи не предпринимали попыток классификации разных суицидальных механизмов, а только описывали различные либидинозные импульсы, которые подталкивают человека к самоубийству или к заменяющим его действиям.

Зилбург (Zilboorg, 1935) высказал сомнения в том, что все мотивы самоубийства можно свести к одной классической формуле, и описал иной, по его мнению, механизм, для которого он усмотрел параллели в ритуалах примитивных народов. Этот механизм состоит в компульсивном влечении к идентификации с мертвым человеком, умершим до момента завершения процесса идентификации. Мысль Зилбурга заключается, по-видимому, в том, что, помимо классического меланхолического типа самоубийства, существует, по крайней мере, еще один тип, при котором активное влечение к смерти основано на либидинозном импульсе.

Федерн (Federn, 1929a, b) предпринял попытку разработать клиническую классификацию случаев самоубийства, отметив, что среди пациентов, совершающих самоубийства или суицидальные попытки, можно выделить две группы аномальных личностей – это лица, склонные к депрессии и аддиктивным расстройствам. В эти две группы вошли пациенты с истерическим, обсессивным неврозом, неврастенией и даже лица без каких-либо невротических симптомов. Например, к группе лиц с аддиктивными расстройствами можно отнести не только больных, зависимых от какого-либо вещества, но и всех людей, ведущих себя аналогичным образом. При подобном складе характера непосредственной реакцией на фрустрацию является повышение напряжения до степени невыносимости. Аддиктивный человек полагает, что лучше умереть, чем обойтись без вещи, вызывающей его безудержное стремление. Страдание является не фиктивным, а реальным; оно ведет к усилению этой потребности, и смерть представляется приятной, поскольку позволяет снять невыносимое напряжение. У этих людей депрессия не столь глубока, как у меланхоликов, однако они менее способны выносить напряжение и страдание, от которых меланхолик отчасти даже получает удовольствие. Фе-дерн (Federn, 1929b) указывает, что меланхолик вынужден страдать из-за того, что утратил, а аддиктивный человек мучается потому, не может чего-то получить. Мысль Федерна состоит, по-видимому, в том, что самоубийства больных меланхолией и аддиктивными расстройствами вызваны разными причинами. Однако не совсем ясно, считает ли он, что у обеих групп пациентов суицидальный механизм заключается в агрессии, направляемой индивидом против себя (своего «Я»). Мне кажется, что существует явное различие в описанных механизмах этих групп: аддиктивный тип желает умереть, поскольку уверен, что это приятнее, чем терпеть напряжение; в соответствии с принципом удовольствия смерть является для него желательной.

Описывая ниже конкретный случай, я собираюсь продемонстрировать нечто подобное тому, что Федерн определяет как аддиктивный тип. Я хочу доказать, что механизм, приведший в конечном счете к суицидальным попыткам, обусловливался либидинозными импульсами.

Пациент – мужчина двадцати девяти лет, живущий во внешне благополучных условиях. Во время совершения нескольких суицидальных попыток в его жизни не происходило каких-либо драматических событий, и он даже не пытался использовать внешние события для рационализации своих действий. Пациент отличается мазохистическими чертами характера. Сознательный конфликт, подталкивающий его к совершению самоубийства, состоит в следующем. У него есть брат, старше его на восемь лет, в отношении которого он испытывает ревность: у брата уже было очень много девушек, наверное, около двухсот, а пациент никак не может обзавестись даже одной. Поэтому мать уважает старшего брата гораздо больше, чем его. Он полагает, что мать и брат относятся к нему одинаково, оба считают, что девушка ему совсем не нужна. Из-за подобного отношения ему недостаточно просто познакомиться с девушкой, поскольку брат и мать встретят этот факт насмешкой и скажут, что девушка выглядит недостаточно привлекательной. Таким образом, он предпочитает оставаться больным и совсем не иметь отношений с противоположным полом вместо того, чтобы быть здоровым и радоваться близости с девушкой, менее привлекательной, чем подруги его брата. А поскольку он не может обзавестись девушкой, то хочет умереть.

Следует отметить, что за эдиповой ситуацией, отражающейся в этом конфликте, стоит оральная фиксация, вызванная оральными стремлениями и оральным разочарованием в матери. Ненависть к ней и брату открыто выражается в фантазиях об их смерти, не сопровождающихся сознательным чувством вины. Она компенсируется навязываемой себе пациентом оральной и анальной фрустрацией. Он отличается чрезвычайной невзыскательностью в еде и, хотя способен получать от нее удовольствие, не позволяет себе потратить лишнее на что-либо приятное. Однако он жертвует достаточно большие суммы денег на благотворительность и, что интересно, – на приобретение молока для бедных детей.

Сексуальная активность пациента достаточно ограниченна. С четырнадцати лет он занимался мастурбацией, иногда с гомосексуальными фантазиями или мечтами об избиении. Изредка посещает публичные дома.

Его первая суицидальная попытка была, как он сам назвал ее, инсценировкой самоубийства. Он закрыл окна и двери своей квартиры и открыл вентиль газовой плиты. Он слышал, что, вдыхая газ, человек начинает испытывать сонливость, и имел намерение дождаться ее появления и затем прекратить попытку. Однако хозяйка дома почувствовала запах газа, и он был вынужден закрыть вентиль.

Через некоторое время он проявил интерес к вероналу, поскольку где-то услышал, что этот препарат вызывает сон без вредных побочных действий. По фармакологическому справочнику он внимательно изучил его действие и дозы. Затем во Франции, где его можно было купить дешево и без рецепта, он раздобыл большое количество этого лекарства. Он прочел, что доза препарата в 40–50 гран (равная 3–4 г) является летальной. Однажды средь бела дня, сидя на скамейке в парке, он принял 28 гран (т. е. 2 г) и не почувствовал никакого эффекта. Тогда он добавил еще 36 гран препарата (2,5 г) – дозу, которую считал несколько меньше летальной. После этого он беспробудно проспал двое суток и чувствовал последействие лекарства в течение целой недели. Спустя несколько месяцев он вновь принял 36 гран (2,5 г) веронала в два приема по шесть таблеток. Помимо этих двух серьезных случаев, он еще два раза принимал по 18 гран (1,3 г), чтобы проспать выходные дни. Обычно же он вообще не принимал никаких лекарств.

Обстоятельства совершения суицидальных попыток были весьма сходными. Первая произошла в выходные дни, две другие серьезные попытки пришлись на Рождество и Пасху, когда в течение четырех дней он не должен был посещать психоаналитика. В эти же дни его брат уезжал один раз к матери, живущей в двенадцати часах езды, второй раз – в гости; хозяйка дома немного нравилась пациенту и интересовалась его братом. В других ситуациях, когда брат находился в отъезде по делам или я уезжала в отпуск, он не предпринимал суицидальных попыток, и даже мысль о подобной возможности не приходила ему в голову.

В психологическом смысле ситуация, подталкивающая пациента к осуществлению суицидальной попытки, в каждом случае примерно одна и та же. На сознательном уровне для него оказывается невыносимой мысль о времени, которое предстоит провести одному, без девушки – целых четыре дня! Мысль о брате вызывает у него ярость, и единственный, казалось бы, остающийся выход – проспать все это время. Он стремится заснуть на четыре дня без перерыва. При этом у него не возникает сознательной мысли о самоубийстве, и он на самом деле принимает дозу, несколько меньше смертельной. Его посещает смутная мысль, что теперь все будет в полном порядке. Тревога или сомнения в отношении возможного действия лекарства отсутствуют. Все поглощается стремлением к вероналу, который поможет ему уснуть, и размышлениями о том, как это будет приятно.

Анализ выявляет различные механизмы, включенные в эти суицидальные попытки:

1) Убив себя, он отомстит брату, матери и психоаналитику. Брат почувствует себя виновным, что оставил его одного. Мать, которая заботится не о счастье, а только о его телесном благополучии, будет ужасно расстроена смертью сына. И он сможет продемонстрировать своей смертью, к чему на деле ведет психоанализ.

2) Он сможет удовлетворить интенсивное оральное влечение, только если оно приведет к смерти, то есть если он заплатит за него своей жизнью. Способ, который он использует при совершении суицидальных попыток – оральный прием препарата, – является очень показательным. То, как он описывает свое влечение к лекарству, очень напоминает пристрастие наркомана.

3) Акт самоубийства представляет собой также фантазию, что, засыпая, он воссоединяется с братом и матерью. Вероятно, это воссоединение осуществляется посредством интроекции, что доказывают различные оральные фантазии.

4) В раннем детстве, по-видимому, до двух лет, он иногда плакал от беспомощности во время засыпания, когда хотел вернуть отошедшую от него мать. Когда он просыпался, мать уже была с ним. Эта фантазия также показывает, что на самом деле он желает не умереть, а уснуть и, проснувшись, найти рядом мать. Поэтому для него столь важно сразу принять большую дозу препарата, а не просто две таблетки утром и вечером. Ему совсем не хочется просыпаться в течение всех этих четырех дней до тех пор, пока не появится возможность вновь оказаться у психоаналитика.

5) У него присутствуют различные фантазии, которые показывают, что он испытывает огромное удовольствие, представляя, что скажут брат и мать, когда он умрет. Тогда они поймут, как много он страдал и как плохо они относились к нему. Показательным является тот факт, что он не хотел хранить на счету в банке значительную сумму денег. Он не хотел, чтобы брату и матери пришлось выплачивать налог на наследство и по этой причине сожалеть о его смерти. Он хотел, чтобы мать и брат просто скорбели оттого, что любили его, а не по какой-либо иной причине.

Подводя итоги, можно сказать, что факторами, включенными в данный суицидальный механизм, являются месть, удовлетворение сильных оральных желаний и фантазия о спасении любящей матерью. Как фантазии эти факторы, несомненно, порожденные одними только либидинозными импульсами, совсем не редки; напротив, некоторые упомянутые элементы, такие, как месть или желание быть спасенным в опасной ситуации, встречаются весьма часто. Но пациенты, которые очень часто имеют подобные суицидальные фантазии, на самом деле могут и не пытаться совершить самоубийство, особенно если осознают свои либидинозные желания.

Таким образом, вопрос, который предстоит разрешить, состоит в следующем: какие специфические силы действуют в этом случае и приводят к проработке фантазий столь опасным способом? Пытаясь разрешить проблему, поставленную в начале статьи, следует задать еще один вопрос: исходят ли силы, заставляющие человека пойти на самоубийство, из деструктивных импульсов? Иными словами, являются ли они агрессией, направленной против себя? Действительно ли он желает убить интроецированные объекты или в работу включаются иные механизмы?

Агрессивные тенденции пациента явно направлены против реальных объектов любви – брата и матери – и проявляются многими способами. Как уже упоминалось, его чувство вины компенсируется способностью выражать ненависть объектам любви как в воображении, так и в реальности. Склонность к самоосуждению у пациента отсутствует, он не порицает себя; не считает неполноценным и поэтому недостойным жизни. Когда он находится в подавленном состоянии, он упрекает весь мир, в частности объекты любви, и ожидает от них удовлетворения своих нужд. Пациент полностью фиксирован на инфантильных объектах, причем не только в фантазии. На сегодняшний день его единственными реальными объектными отношениями являются отношения с родственниками – братом и матерью. И, естественно, эти фигуры наделены инфантильными чертами, он не видит их такими, какими они являются на самом деле. Однако в нем живут не только инфантильные образы близких людей; напротив, он по-прежнему привязан к живым личностям. Показательно, что он способен вступать в сексуальные отношения, только когда брат и мать находятся в другом городе, и чем дальше, тем лучше. По-видимому, в этом случае ему удается сместить часть своего объектного либидо на другие объекты.

Далее, по-моему, совершенно ясно, что конечная цель пациента не состоит в самоуничтожении. Он просто желает уснуть и проснуться для лучшей жизни, в которой исполнятся все его желания. Он не хочет погубить брата и мать, поскольку перед совершением суицидальной попытки эти объекты не были интроектами и существовали в реальном мире. Он интроецирует объекты своей любви, принимая лекарство внутрь, но интроекция служит либидинозной цели, а именно – воссоединению с матерью, а не ее уничтожению. Нетрудно увидеть некоторое сходство этого механизма и механизма экстатического самоубийства, цель которого состоит в единении с умершим любимым человеком или Богом.

Таким образом, сила, побуждающая пациента отыгрывать свои фантазии, вероятно, не порождается деструктивными импульсами. Проще говоря, он не желает уничтожить себя. На деле суицидальные попытки доставляют ему удовольствие, и после них на сеансе у психоаналитика он пребывает в явно приподнятом настроении как человек, достигший определенного успеха, а не потерпевший поражения. Если бы он действительно хотел умереть, то не достиг бы поставленной цели.

Тем не менее его суицидальные попытки были весьма серьезными и вполне могли бы закончиться смертью. Удивляет тот факт, что пациент, явно не желая умереть, совершает суицидальные попытки достаточно опасным способом. Он принимает большую дозу препарата, которая вполне может оказаться смертельной, особенно если учесть, что он живет один и может оставаться в своей комнате сколь угодно долго, не привлекая внимания.

Возникает вопрос, почему пациент не принимает достаточно серьезных мер по предупреждению фатального исхода, если самоубийство на самом деле не является его целью. Интересный факт: он все же прибегает к мерам безопасности, хотя их нельзя назвать достаточными. Доза принимаемого препарата несколько меньше летальной. Если последняя составляет 40 гран, то он принимает 36. Он оставляет открытым окно, поскольку мать учила его, что свежий воздух полезен для здоровья. Просыпаясь через два дня, он звонит мне либо своему врачу. Эти меры кажутся и на деле являются ребячливыми, несовместимыми с высоким интеллектом пациента. Однако странность подобного поведения проясняется, если принять во внимание, что у него существует определенное убеждение, что какой бы поступок он ни совершил, мать обязательно спасет его. Это убеждение является столь сильным, что оно серьезно искажает его чувство реальности, и это нарушение является единственным фактором, позволяющим пациенту отыгрывать свою фантазию чрезвычайно опасным способом. Вместо трезвого взгляда на реальность он продолжает сохранять инфантильную веру во всемогущество родителей. По мнению пациента, важны не его поступки, а то, что, по его мнению, желает увидеть его мать.

С учетом всего сказанного механизм его суицидальных попыток становится более понятным; перед нами так называемая «Kinder selbstmord», детская попытка самоубийства. В суицидальных фантазиях детей действуют либидинозные факторы, аналогичные тем, которые наблюдаются в данном случае. Если в качестве примера привести суицидальные фантазии Тома Сойера, аналитически описанные Шнейдером (Schneider, 1929), то мы увидим, что Том и его друзья желают умереть, поскольку пережили разочарование в любви. Они хотят отомстить, и их очень волнует скорбь взрослых, которые, наконец, поймут, какие они хорошие мальчики. Атмосфера пребывания на острове, когда весь город занят их поисками, наполнена огромным либидинозным удовлетворением. Утраченные отношения любви восстанавливаются через фантазии о смерти: потом все будет хорошо. Аналогичный механизм лежит в основе обычных суицидальных фантазий детей и, как мы видели, в основе суицидальных фантазий нашего пациента. Посредством его смерти все образуется – он, конечно, останется в живых и сможет всем этим насладиться. Дети, не достигшие пубертатного возраста, совершают самоубийство очень редко. Вероятно, здесь важно не то, что дети не предпринимают суицидальных попыток, а то, что эти попытки не приводят к смерти, поскольку дети не в состоянии приобрести соответствующие орудия для их осуществления, кроме того, за ними присматривают взрослые, не позволяющие совершать опасных поступков. Обычно суицидальные попытки детей проявляются только в игре.

Пациент, суицидальные попытки которого были описаны, отыгрывает самоубийство ребенка. Но поскольку он является взрослым человеком, то имеет в руках соответствующие средства совершения самоубийства. И поскольку его чувство реальности нарушено из-за сохранения инфантильной веры во всемогущество матери при любых обстоятельствах, принимаемые им меры предосторожности оказываются недостаточными. Свойственная ему фиксация на сильных оральных желаниях, обусловившая выбор конкретного способа самоубийства, также увеличивает опасность предпринятых попыток.

Подводя итоги, можно сказать, что в этом конкретном случае ответ на поставленный в начале статьи вопрос состоит в следующем: у данного пациента «стремление к смерти» не выражает желания самоуничтожения, а служит лишь средством выражения либидинозных фантазий. Как уже говорилось выше, эти фантазии описывали многие авторы, в частности, Джонс (Jones, 1911; Jones, 1912), Гарма (Garma, 1937), Чедвик (Chadwick, 1929), Шмидеберг (Schmideberg, 1936), Бишлер (Bischer, 1936), Стерба (Sterba, 1929). До сих пор не было попыток сопоставления понятия самоубийства, совершаемого для отыгрывания либидинозной фантазии, и понятия самоубийства, предпринимаемого по депрессивному механизму. Последний состоит в том, что пациент желает уничтожить себя, поскольку объект, с которым он сражается, является интроецированным и представленным собственным Супер-Эго. Меланхолику для достижения цели необходимо только самоуничтожение. В описанном случае, а также у детей с суицидальными фантазиями конфликт касается не Супер-Эго, а объектов внешнего мира, поэтому цель состоит не в самоуничтожении, а в получении от этих объектов либидинозного удовлетворения посредством суицидальной попытки. Но результатом подобной попытки может быть и самоуничтожение; это может произойти с ребенком, поскольку он не умеет адекватно оценивать реальность, или с взрослым, потерявшим чувство реальности.

Я полагаю, что описанный механизм не является уникальным, действующим лишь в этом конкретном случае. По всей видимости, он лежит в основе достаточно большого числа других случаев самоубийства и суицидальных попыток. Попытки классификации различных механизмов самоубийства, встречающихся у наших пациентов, представляют не только теоретический, но и практический интерес, поскольку отношение психоаналитика к суицидальной попытке пациента должно различаться в зависимости от механизма, лежащего в ее основе.

ЛИТЕРАТУРА

Bemfeld S. (1929). Selbstmord // Z. psychoanal. Pдd. V. 3. Р. 355.

Bischler W. (1936). Selbstmord und Opfertod // Imago. V. 22. S. 177.

Chadwick M. (1929). Notes upon the Fear of Death // Int. J. Psycho-Anal. V. 10. P. 321.

Chadwick M. (1929). Uber Selbstmordphantaswn // Z. psychoanal. Pдd. V. 3. S. 409.

Federn P. (1929a) Die Diskussion liber «Selbstmord», insbesondere «Schьler Selb-stmord», im Wiener Psychoanalytischen Verein imJahre 1910 // Z. psychoanal. Pдd. V. 3. S. 333.

Federn P. (1929b). Selbtsmordprophylaxe in der Analyse // Z. psychoanal. Pдd. V. 3. S. 379.

Freud S. (1910). Schlusswort der Selbstmord-Diskussion // Ges. Schr. V. 3. S. 323.

Freud S. (1915). Thoughts for the Times on War and Death, Coil. Papers. V. 4. P. 288.

Freud S. (1917). Mourning and Melancholia // Coll. Papers. V. 4. P. 152.

Freud S. (1923). The Ego and the Id.

Friedjung J. K. (1929). Zur Kenntnis kindlicher Selbstmordimpulse // Z. psychoanal. Pдd. V. 3. S. 426.

Garma A. (1937). Psychologie des Selbstmordes // Imago. V. 23. P. 63.

Glover J. (1922). Notes on the Psychopathology of Suicide (Author’s Abstract) // Int. J. Psycho-Anal. V. 3. P. 507.

Jones E. (1911). On “Dying Together” // Essays in Applied Psycho-Anal. 99. (Cм. главу 1 этого издания.)

Jones E. (1912). An Unusual Case of “Dying Together” // Essays in Applied Psycho-Anal. 106. (Cм. главу 1 этого издания.)

Kalischer H. (1929). Leben und Selbstmord ernes Zwangsdiebes // Z. psychoanal. Pдd. V. 2. P. 363.

Klein M. (1932). The Psycho-Analysis of Children.

Klein M. (1935). A Contribution to the Psychogenesis of Manic-Depressive States // Int. J. Psycho-Anal. V. 16. P. 145.

Peller-Roubiczek L. E. (1936). Zur Kenntnis der Selbstmordhandlung // Imago. V. 22. S. 81.

Sadger I. (1929). Ein Beitrag wm Problem des Selbstmords // Z. psychoanal. Pдd. V. 3. S. 423.

Schmideberg M. (1936). A Note on Suicide // Int. J. Psycho-Anal. V. 17. P. 1.

Schneider E. (1929). Die Todes- und Selbstmordphantasien Tom Sawyers // Z. psychoanal. Pдd. V. 3. P. 389.

Sterba E. (1929). Der Schulerselbstmord in Andre Gide’s Roman «Die Falsch-münzer» // Z. psychoanal. Päd. V. 3. P. 400.

Various Authors (1910). Uber den Selbstmord insbesondere den Schuler-Selbst-mord (Diskussionen des Wiener psychoanal. Vereins, Heft 1).

Zilboorg G. (1935). Zum Selbstmordproblem // Int. Z. Psycho-Anal. V. 21. 100. (Cм. главу 5 этого издания.)