Kitobni o'qish: «Анастас Иванович Микоян: человек и политик»

Ответственный редактор

И.Н. Селиванов

Рецензенты:

доктор Й. Чавошки (Республика Сербия)

кандидат исторических наук О. Н. Аргунов

@biblioclub: Издание зарегистрировано ИД «Директ-Медиа» в российских и международных сервисах книгоиздательской продукции: РИНЦ, DataCite (DOI), Книжной палате РФ

© Коллектив авторов, 2021

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2021

Предисловие

На сегодняшний день написано достаточно много работ в контексте такого популярного направления не только в научных кругах, но и у широкой читательской аудитории, как «Человек в истории». Их авторы, в стремлении показать те или иные стороны «личностного фактора» в историческом процессе, находятся порой на диаметрально противоположных методологических позициях. Это касается как изучения истории повседневности, так и характеристик конкретного государственного или общественного деятеля.

XX век с его потрясениями и социальными катаклизмами дал много информации для размышлений, в том числе и в рамках применения на практике политическими лидерами марксистской модели общественного развития. Советский период отечественной истории – наглядное тому подтверждение. Как показывает практика, у пишущих на данную тему анализ достоверных исторических источников и объективность подходов зачастую подменяется голословными утверждениями или обвинениями в соответствии с той или иной конъюнктурой, чаще всего, в формате «исторической политики». Это в равной мере относится как к отечественной, так и к зарубежной историографии и публицистике.

Еще на один аспект обратил внимание российский историк-архивист О. В. Хлевнюк. Проанализировав большое количество работ биографического жанра, вышедших в советский и постсоветский период, он пришел к неутешительному выводу, что читатель, интересующийся советской историей, сталкивается с большим пластом недостоверной информации, в том числе «упакованной в наукообразные обертки»¹.

С этим утверждением сложно не согласиться, но только какие критерии, кроме обвинительного уклона в отношении политических лидеров советской эпохи, подкрепленного соответствующим архивным материалом, стоит использовать при написании работ биографического жанра, остается непонятным.

Есть еще одна тенденция при изучении советской истории: создание своеобразных «фигур умолчания», если тот или иной деятель не вписывается в заранее заданную схему. Или последовательно создавать вокруг него какие-либо штампы или ассоциации.

Одним из самых ярких и талантливых представителей советской партийно-государственной элиты, оставивший заметный след в отечественной истории и мировой политике, был Анастас Иванович Микоян. Это признают практически все, кто в той или иной степени знаком с его деятельностью. Несколько десятилетий он входил в руководство высших органов власти СССР. В ноябре 2020 г. исполнилось 125 лет со дня рождения Микояна, и появился хороший повод вспомнить о нем как о политическом деятеле, явно недооцененном не только современниками, но и потомками.

Нам представляется в рамках предисловия уместным хотя бы в общих чертах остановиться на специфике той эпохи, в которой Микояну пришлось жить и работать.

Когда идет речь о советском периоде отечественной истории, а тем более об олицетворявших его политических лидерах, возникают самые неоднозначные оценки. Это в полной мере касается как его начального этапа, чаще всего ассоциирующегося с фигурами В. И. Ленина и Л. Д. Троцкого, так и тридцатилетнего «сталинского периода», по завершении которого Советский Союз превратился, исходя из общих цифр экономических и военных показателей, в одну из самых мощных и влиятельных держав мира. Конечно, можно долго дискутировать по поводу того, какова была цена такого статуса, и какими методами он был достигнут.

Подобная неоднозначность в полной мере относится и к временному отрезку, названному периодом «хрущевской оттепели». Одни историки и политические публицисты ее характеризуют как «время несбывшихся надежд», другие видят «начало развала СССР», а третьи считают, что она зародила в советском обществе иллюзии относительно возможности демонтажа сталинской системы и ее замены на «истинную» («ленинскую»)².

После окончания XX съезда КПСС, который принято считать «пиком оттепели», следующие восемь лет хрущевского правления были наполнены столь противоречивыми событиями во внутреннем развитии и во внешней политике, что до сих пор в их оценках можно элементарно запутаться: что все-таки было благом, а что пошло во вред народам, населявшим Советский Союз?

Логичным следствием почти полувекового отрезка истории СССР было явное нежелание сформировавшейся в сталинские и хрущевские времена политической элиты и далее жить в постоянном стрессовом состоянии. Прежде всего, они не хотели вновь испытывать на себе периодически проводившиеся (чаще всего по инициативе партийного вождя одновременно являвшегося неформальным главой государства), радикальные кадровые встряски: партийные «чистки», «большой террор», борьба с «космополитами», «бандой Берия», «антипартийной группой» и т. д.

Сторонники прежнего «жесткого курса» потерпели во внутрипартийной борьбе ощутимое поражение, отойдя на вторые-третьи роли. Отсюда плавно вытекало наступление почти на два десятилетия эпохи «брежневского застоя» (своеобразной «передышки» для советской номенклатуры), быстро перешедшей в горбачевскую «перестройку», в конечном итоге и завершившую «советский левый проект».

Можно опять же долго дискутировать о том, вина это Горбачева или все же его историческая заслуга, давшая республикам бывшего Советского Союза потенциальную возможность возвратиться на исторический путь, с которого народы бывшей Российской империи (в большинстве не по своей воле) свернули в 1917 г.

Вряд ли в обозримом будущем в вопросе об оценках этого уже ушедшего в историю периода удастся найти консенсус, но реальные возможности расширить наши представления о тех противоречивых временах имеются уже сегодня. Как мы уже отмечали выше, особенно это касается «субъективного» фактора в истории советского политического проекта на уровне его знаковых личностей. Несомненно, Анастас Иванович Микоян – одна из таких фигур.

* * *

Настоящее издание состоит из трех основных разделов, каждый из которых в той или иной степени освещает различные стороны жизни и деятельности А. И. Микояна.

Первый включает научные публикации, посвященные его внутри— и внешнеполитической деятельности. Одна из них, написанная И. Н. Селивановым, дает общее представление об основных этапах жизни и политической карьеры Микояна, в ней содержится историографический материал, показывающий разные оценки микояновского политического наследия в перестроечном СССР, современной России и в некоторых других государствах.

Две другие статьи относятся к международной деятельности Микояна. Сербский историк А. Животич на основе исследования большого круга архивных материалов из российских, сербских и хорватских архивов показал вклад Микояна в процесс восстановления советско-югославских торговых отношений на начальном этапе Второй мировой войны. Один из ведущих российских специалистов по новейшей истории Венгрии А. С. Стыкалин рассмотрел важный вопрос, связанный с усилиями Микояна политическими методами урегулировать венгерский кризис лета-осени 1956 г. Эта работа является продолжением его более ранних исследований в данном направлении.

В следующем разделе, адресованном, в первую очередь, профессиональным исследователям, собраны документальные материалы. В частности, представлены два отличающихся друг от друга варианта текстов выступления Микояна в Ереване в марте 1954 г., в котором он впервые откровенно высказал свое мнение о необходимости реабилитации невинных жертв сталинских репрессий в Армении.

Также здесь дан краткий обзор доступных для исследователей документов из фондов Архива Президента Российской Федерации (АП РФ), Российского государственного архива социально-политической истории (РГАСПИ) и Государственного архива Российской Федерации (ГА РФ). Проделанная работа, на наш взгляд, позволяет создать хороший задел для того, чтобы выйти на практическую реализацию публикации более полной документальной истории государственной и партийной деятельности Микояна как одной из ключевых фигур советской истории.

Здесь же опубликованы (с вводной статьей и комментариями) документы, связанные с деятельностью Микояна в качестве члена Президиума ЦК КПСС и одного из «первых лиц» СССР – его участии в 1964–1965 гг. в попытках нормализации советско-китайских межпартийных связей, а также межгосударственных отношений, значительно ухудшившихся после XXII съезда КПСС.

Заключительный раздел посвящен проблемам сохранения исторической памяти о Микояне как одном из знаковых деятелей советской эпохи. Публикуется исследование И. А. Коноревой и М. Э. Конорева о возможностях практической реализации их совместного авторского проекта по созданию в сети Интернет виртуального музея А. И. Микояна. Содержится информация о проекте турбо-сайта о его жизни и деятельности, разработанным И. Н. Селивановым совместно с фирмой «Showbiz» (г. Курск). Завершает данный раздел Избранная библиография работ Микояна и о Микояне.

В формате приложений в книге воспроизведены фрагменты из ранее опубликованных интервью членов его семьи, воспоминаний современников, а также фотографии, связанные с микояновской тематикой. Эти публикации дополняют материалы, размещенные в основных разделах.

Сразу отметим, что члены авторского коллектива не ставили своей задачей показать образ Микояна в идеализированном виде, а стремились рассмотреть его деятельность в контексте противоречивости той исторической эпохи, в которой ему довелось жить и работать. Надеемся, что представленное издание поможет лучше узнать, кто такой Анастас Иванович Микоян и какое политическое наследие он оставил потомкам.

Благодарим за помощь в работе коллег, а также сотрудников архивов и библиотек, в которых пришлось заниматься сбором материала. Надеемся на конструктивные замечания и пожелания читателей по поводу содержательной части представленной книги.

1. Исследования

1.1. Анастас Иванович Микоян: некоторые штрихи к политическому портрету в реалиях «советского левого проекта»

И. Н. Селиванов³

Аннотация. Рассмотрены основные этапы жизни и деятельности Анастаса Ивановича Микояна, занимавшего в течение нескольких десятилетий ключевые посты в партийно-государственной системе СССР. Показан его вклад в развитие советской внутренней и внешней политики, рассмотрены различные оценки деятельности в отечественной и зарубежной историографии и публицистике.

Ключевые слова: человек в истории, советский левый проект, Анастас Микоян, внутренняя политика СССР, внешняя политика СССР, историография истории СССР.

Несмотря на то, что Анастаса Ивановича Микояна уже более четырех десятилетий нет в этом мире, не утихают споры по поводу того следа, который он оставил (или мог бы оставить при определенных «благоприятных» для страны обстоятельствах) в советской истории. Начав свою политическую карьеру еще при Ленине, Микоян ее завершил при Брежневе. Такое уникальное для советских времен «долгожительство» на вершине власти и то политическое наследие, которое он после себя оставил, не может не вызывать интерес к его деятельности. Причем, порой, с диаметрально противоположными оценками одних и тех же фактов его биографии.

По нашим наблюдениям, вплоть до второй половины 1980-х гг. в коллективной народной памяти образ Микояна в целом был положительным, в общественном мнении с его именем связывали многие позитивные процессы, происходившие в советской внутренней и внешней политике. На фоне большинства других политических деятелей «сталинского» и «хрущевского» времен он выглядел очень достойно в глазах не только советских людей, но и иностранцев.

Чем меньше в «брежневские» времена о нем старались вспоминать на официальном уровне, тем больше микояновский образ в народном сознании приобретал черты авторитетности и значимости на фоне постепенно дряхлевших «кремлевских старцев», по своим личным и деловым качествам сильно ему уступавшим.

Многим современникам импонировала его природная интеллигентность и одновременно «фирменная» деловая хватка, умение находить компромиссы порой в очень сложных ситуациях. Да и сами политики «брежневского призыва» (может быть, за исключением нескольких фигур) наверняка понимали, насколько спонтанно созданный в народе образ Микояна контрастировал с представлениями о них.

Выходившие в 1970-е гг. сильно отредактированные цензурой мемуары Микояна читались простыми людьми намного охотнее и по содержанию были гораздо интереснее, чем, например, широко разрекламированные воспоминания, приписывавшиеся перу «дорогого Леонида Ильича» («Малая земля», «Целина» и пр.). А зависть в политике – вещь, несомненно, сильная. Особенно, если политический лидер хочет показаться значительнее, чем есть на самом деле.

Положительные оценки деятельности Микояна под влиянием новой информации, почерпнутой, в основном, из исторической публицистики, начали постепенно изменяться в общественном сознании в период «перестройки». Его имя, наряду с некоторыми другими советскими руководителями, стали привязывать к негативным явлениям, происходившим в стране в сталинский и хрущевский периоды. Прежде всего, к необоснованным репрессиям, о которых, после длительного перерыва, вновь заговорили как на самом верху, так и среди рядовых граждан, особенно интеллигенции.

Приведем лишь один, на наш взгляд показательный, пример. В 1988 г. увидела свет и получила широкий резонанс книга Л. А. Гордона и Э. В. Клопова, посвященная сталинскому периоду советской истории. Пафос авторов состоял в изобличении его главных пороков. Микоян там упомянут не как один из «приближенных» Сталина, а причислен к когорте «старых большевиков», инициировавших разоблачения преступлений периода «большого террора»⁴.

В конце того же года имя Микояна уже как «одного из организаторов» (Выделено нами – И. С.) сталинских репрессий, наряду с другими членами высшего советского руководства (Молотов, Каганович, Берия, Ворошилов, Жданов, Маленков, Хрущев, Булганин, Андреев, С. Косиор и Суслов) было выделено специальной комиссией, созданной Политбюро ЦК КПСС. Никаких прямых документальных доказательств этому утверждению в составленной по итогам ее работы справке приведено не было⁵, но в те времена об этом мало кто задумывался. Важнее было, считали «архитекторы перестройки», быстро освободиться от «груза прошлого» и перейти в новое «демократическое» измерение.

Естественно, что в советском обществе возникла потребность заполнить «белые пятна» истории новым фактическим и, отчасти, теоретическим материалом, в том числе обличительного свойства. Характерный пример такого подхода – вышедшая в 1990 г. в СССР книга известного публициста и бывшего диссидента Р. А. Медведева под характерным названием «Они окружали Сталина», где, в числе прочих, был выписан образ Микояна с негативными «вкраплениями». Все это укладывалось в контекст «перестроечных» представлений о «личностном факторе» в истории советской эпохи 1930-х – начала 1950-х гг.⁶

Позднее, после распада СССР, зачастую подобного рода оценки делались произвольно, лишь на основании того факта, что Микоян многие годы входил в состав высших органов власти и просто не имел возможности не участвовать в одобрении сталинских беззаконий ⁷.

В конце 2000-х гг. вышло несколько изданий биографического характера, в которых, в целом, образ Микояна был представлен в позитивных тонах. В первую очередь, это работы М. Ю. Павлова⁸, К. В. и В. Р. Каспарянов⁹, а также исследование И. В. Глущенко, в котором автором главный упор был сделан на роли Микояна в качестве организатора советской пищевой промышленности¹⁰.

Исследования, посвященные различным сторонам деятельности Микояна, выходили и позднее¹¹.

В постсоветский период на территории бывшего СССР критика деятельности Микояна по понятным причинам часто звучала в Азербайджане¹², а также на его родине – в Армении. Заметный всплеск дискуссий о его роли в советской истории там возник в мае 2014 г. в связи с постановлением мэрии и совета старейшин Еревана установить Микояну памятник в одном из городских районов. Разброс высказываний сторонников и противников этого решения был весьма широк: от выдающегося политического деятеля, гордости армянского народа и вплоть до сталинского подручного, на совести которого огромное число ни в чем не повинных людей¹³.

В конце 2018 г. начался новый виток критики Микояна уже в российских социальных сетях, поводом к которой стало распространение фотокопии записки наркома внутренних дел СССР Ежова от 22 сентября 1937 г., в которой тот ссылался на якобы просьбу Микояна к органам НКВД об усилении масштабов политических репрессий в Армении¹⁴. Вторым аргументом критиков стало широкое тиражирование видеоролика с фрагментом выступления Микояна 20 декабря 1937 г. на торжественном заседании в честь 20-летия советских органов государственной безопасности¹⁵.

Весной 2019 г. названные выше материалы были воспроизведены в документальном видеопроекте российского блогера Ю. Дудя «Колыма». Из его содержания обычному зрителю, не посвященному в исторические реалии того времени, вообще можно было сделать вывод, что именно такие политики, как Микоян, и вдохновляли на террор Сталина, страдавшего повышенной подозрительностью. При этом авторы сценария проигнорировали большое количество значительно более убедительных материалов по данной теме, относившихся к другим сталинским соратникам.

Посыл людей, начавших по разным мотивам антимикояновскую компанию, был достаточно прозрачен – показать его как человека и политика в сугубо негативном свете. Кто-то из «либерально» настроенных публицистов в очередной раз вспомнил о событиях 1962 г. в Новочеркасске и стал обвинять Микояна (несмотря на свидетельства очевидцев и документы, этот факт не подтверждающих) в инициировании в этом городе применения войск против простых людей, недовольных повышением цен на товары повседневного спроса¹⁶.

Безусловно, перечисленные выше и некоторые другие непростые страницы политической биографии Микояна нуждаются в дальнейшем объективном изучении, но не на основе зачастую надуманных умозаключений, а с привлечением достоверных документов и других исторических источников, не вызывающих сомнений в их объективности. Пока, к сожалению, в оценках большинства пишущих о Микояне и его месте в «советском левом проекте» преобладают эмоции и политические пристрастия.

Конечно, не стоит отрицать очевидное. Как справедливо отмечает российский историк А. С. Стыкалин, лица, находившиеся в сталинский период на ключевых должностях, были связаны круговой порукой, никто из них не мог остаться в стороне от причастности к политике сталинских репрессий, поскольку это противоречило базовым законам сложившейся системы. Но когда появились необходимые условия, именно Микоян выступил в роли «одного из самых значительных и последовательных» ее реформаторов¹⁷.

Это обстоятельство, на наш взгляд, и сегодня не дает покоя некоторым представителям «неосталинистского» направления в историографии и публицистике, причисляющих Хрущева и Микояна к группе «предателей» дела их кумира, своей практической деятельностью после марта 1953 г. якобы положившим начало негативным процессам, которые в конечном итоге и привели к развалу Советского Союза.

Такого рода эмоциональные выводы во многом перекликаются с обвинениями некоторых зарубежных политиков, например, албанского коммунистического диктатора Э. Ходжа и китайских руководителей во главе с Мао Цзэдуном, высказывавшимися подобным образом еще в первой половине 1960-х гг. во время резкой полемики с КПСС по важнейшим вопросам тории марксизма-ленинизма, социалистического строительства и международной политики¹⁸.

Более умеренно настроенные исследователи советской эпохи дают Микояну компромиссную оценку как «мягкому сталинисту», стремившемуся отдавать при решении тех или иных проблем приоритет «политическим», а не «репрессивным» методам¹⁹.

Некоторые российские историки объясняют микояновскую мотивацию и осторожное поведение тем, что в советском руководстве существовало негласное разделение на «политиков» и «хозяйственников» и причисляют Микояна ко второй группе, объясняя сугубо прагматическими соображениями его меньшую ориентированность на репрессии²⁰.

Как нам представляется, все обстояло намного сложнее. Особенно в контексте реалий той исторической эпохи и взглядов людей, сформировавшихся в своей основе под влиянием ужасов Первой мировой и Гражданской войн. Принцип «свой-чужой» во— многом определял их мышление и поведение. Причем «чужим» в один момент, под влиянием тех или иных политических веяний, мог стать политик, совсем недавно причислявшийся к «своим». Человеческая жизнь для того поколения, прошедшего все это, уже не имела той ценности, о которой сегодня так много говорят и пишут историки и публицисты, выросшие и сформировавшиеся как специалисты совсем в иное время.

В общем, прийти к единому знаменателю в этом вопросе вряд ли когда-то получится. Да и надо ли?

Так кто же такой Микоян? В каком виде он предстает сегодня перед потомками, особенно молодым поколением, родившимся и воспитывавшимся уже после распада СССР? Попытаемся хотя бы частично ответить на эти и некоторые другие схожие по своей сути вопросы.

Начало

Согласно официальной биографии, Анастас Иванович (Ованесович) Микоян, родился 25 ноября 1895 г. в бедной армянской семье²¹. Как и некоторые другие высшие советские руководители, он не имел высшего образования. В силу объективных причин его базовые знания были получены в духовной семинарии (Нерсесяновской гимназии), которую он закончил в 1916 г. в Тифлисе, а затем некоторое время учился в Эчмиадзине.

Стоит отметить, что Нерсесяновская гимназия была одним из главных мест подготовки армянской интеллигенции, из ее стен вышли многие выдающиеся интеллектуалы, а также будущие известные большевистские руководители армянского происхождения ²². Возможности поступления в нее были открыты и представителям малоимущих слоев, в том числе проживавшим в сельской местности.

После возвращения с фронта, где Микоян воевал добровольцем с конца 1914 г., в конце 1916 г. он вступил в РСДРП. Потом была гражданская война и ответственная партийная работа – секретарем Нижегородского губкома и Северо-Кавказского крайкома партии.

Именно на этом историческом отрезке многочисленные критики Микояна уже несколько десятилетий видят первое «пятно» в его биографии, которое кратко можно свести к вопросу: почему погибли 26 Бакинских комиссаров, а 27-й (Микоян, хотя он таковым и не являлся) сумел избежать такой незавидной участи? В разгар «большого террора» подобного рода вопрос Микояну, по его собственным свидетельствам, задавал лично Сталин.

На сегодняшний день все эти обстоятельства уже стали достаточно ясными, и спасение Микояна представляется делом счастливого случая²³, но поиски истины мало кого из микояновских недоброжелателей когда-либо волновали, да и не волнуют сегодня. Периодически всплывают, в качестве доказательства «беспринципности» Микояна, и вольно интерпретируемые факты его военной службы.

В первой половине 1920-х гг. произошло сближение взглядов и позиций Микояна по важнейшим вопросам строительства «новой жизни» с И. В. Сталиным. От одной утопической идеи – «мировой революции», являвшейся определяющей при приходе большевиков к власти, они перешли к другой – возможности «строительства социализма в одной отдельно взятой стране».

Сегодня, на наш взгляд, несостоятельность реализации на практике в тех исторических условиях идеи социализма как более высокого уровня по сравнению с капитализмом очевидна для любого объективного исследователя советской истории²⁴, но в те годы иллюзии по данному поводу были весьма сильны. В первую очередь потому, что за плечами политиков, ее озвучивавших в качестве первоочередной задачи, не было еще того практического опыта, который накопится в течение трех десятилетий нахождения у власти Сталина. Да и представления каждого из них о том, что же такое есть социализм на практике были самыми разными.

Микоян в этом отношении не составлял исключения. Как и многие другие большевики, он наверняка оправдывал свои юношеские максималистские взгляды и действия известным изречением, приписываемому Наполеону Бонапарту – «надо вначале ввязаться в драку, а там посмотрим».

Сегодня легко поставить это в вину Микояну, а можно постараться вникнуть в суть той противоречивой эпохи и попытаться понять мотивацию молодого человека и начинающего политика, субъективно желавшего участвовать в строительстве «самого справедливого» в мире общества. Конечно, в этой связи вспоминается крылатая фраза о «благих намерениях, которыми вымощена дорога в ад», но есть и другая: «движение – все, конечная цель – ничто».

С самой положительной стороны Микоян проявил себя во время работы в должности секретаря губкома партии в Нижнем Новгороде в 1920–1922 гг., а затем и в качестве руководителя партийной организации Северо-Кавказского края в Ростове-на-Дону²⁵. Он показал себя как хороший организатор, а на Северном Кавказе еще и как политик, нашедший общий язык с казачеством и представителями многочисленных горских народов региона.

Умение решать межнациональные проблемы в тот момент очень высоко ценилось. Тем более, что и сам Сталин считался в среде большевиков большим «знатоком» национального вопроса.

Конечно, этих незаурядных способностей Микояна не могли не заметить в Москве, где Сталин уже начал формировать свою новую команду единомышленников и нуждался в молодых, энергичных кадрах. Они, по его амбициозным планам, были призваны постепенно заменить на ключевых постах в партии и государстве «старую гвардию» в лице Троцкого и других ближайших сподвижников покойного вождя большевиков Ленина, не желавших признавать Сталина в качестве его преемника.

На вершине власти

В возрасте 30 лет Микоян оказался на советском политическом Олимпе, став вначале кандидатом в члены Политбюро ЦК ВКП(б), а затем, вместо оппозиционера сталинскому курсу Л. Б. Каменева, еще и наркомом внешней и внутренней торговли²⁶. Будучи от природы разумным и рассудительным человеком, Микоян неоднократно высказывал Сталину опасения, что может не справиться с поставленными перед ним сложными задачами, прежде всего из-за отсутствия практического опыта и необходимого уровня теоретической подготовки. Но вскоре выяснилось, что эти сомнения оказались напрасными.

О таких политиках, к числу которых, несомненно, относился Микоян, часто говорят как о «самородках», сумевших путем самообразования стать компетентными в достаточно сложных и специфических сферах. Как в те годы высказывался главный советский вождь Иосиф Сталин²⁷, «нет таких крепостей, которые не могли бы взять большевики» и «кадры решают все».

Микояну, несмотря на молодость и небольшой практический опыт, по замыслу Сталина, предстояло успешно освоить такую непростую область деятельности, как внешнеторговые дела. Микоян и тогда, и позднее всегда выступал поборником разработанной известным большевистским деятелем Л. Б. Красиным концепции монополии государства в области внешней торговли²⁸. От успехов в этой сфере во многом зависели положительные результаты индустриализации, объявленной в 1925 г. советским руководством в качестве первоочередной задачи. Большевикам наверняка очень хотелось доказать, как был не прав один из самых почитаемых российских социал-демократов, Г. В. Плеханов, когда накануне прихода большевиков к власти заявлял, что их практическая деятельность неминуемо приведет к «экономике куриной крестьянской избы»²⁹.

Микоян, войдя в суть важности проблемы индустриализации, со второй половины 1926 г. активно вел переговоры с иностранными коммерческими организациями³⁰. В 1927 г. он отправил в Политбюро докладную записку о возможностях использования импортного оборудования на советских фабриках и заводах³¹. В тот период Микоян также имел постоянные контакты с советским внешнеполитическим ведомством по вопросам торговых отношений с внешним миром как одному из важнейших направлений для успешной индустриализации³².

В этой связи стоит специально остановиться еще на одном непростом вопросе, ставшим довольно в годы «перестройки» поводом для разного рода спекуляций. По распоряжению Сталина в конце 1920-х гг. была создана специальная комиссия, занимавшаяся распродажей из фондов советских музеев картин и других культурных ценностей. Главными инициаторами распродажи выступали известные большевики М. П. Томский и Г. Л. Пятаков³³. Микоян не имел к этому прямого отношения, но и серьезных возражений не высказывал, видимо, руководствуясь известным принципом – «цель оправдывает средства». Аргументацию находил в духе большевистских представлений того времени. Так, в 1929 г., принимая американского бизнесмена А. Хаммера, он заявил, что реализованные картины будут находиться в США временно, поскольку уверен, что вскоре там и других странах Запада обязательно произойдет социалистическая революция. В результате проданные произведения возвратятся назад, в советские музеи³⁴.

Можно, конечно, с позиций сегодняшнего дня удивляться наивности Микояна и его единомышленников, но в тот момент все эти достаточно спорные действия представлялись в радужном свете, поскольку позволяли найти один из «реальных» способов решения финансирования советской индустриализации. И такой вариант был намного гуманнее, чем коллективизация крестьянства в том виде, которая была предложена в конце 1920-х гг. Сталиным и против жестких методов ее практической реализации безуспешно пытался возражать Микоян³⁵.

С 1930 г. Микоян возглавил союзный наркомат снабжения, и на этом посту ему также пришлось приложить много усилий, чтобы обеспечить предприятия и население Советского Союза необходимыми сырьем и товарами. По понятным причинам усилий одного наркома было недостаточно, но и обвинять Микояна во всех неудачах на этом направлении, как это зачастую делают его критики, опираясь мнение якобы «простого народа», выраженного в анекдотах и прибаутках³⁶, также не представляется объективным. Даже откровенные критики и сегодня вынуждены признавать: «Да, при всех разговорах Микоян свое дело знал – это его стараниями в СССР поступала передовая техника и технологии. Часто в обход эмбарго, под видом металлолома и тракторов завозили танки, новейшие двигатели»³⁷.

После установления в 1933 г. между СССР и США дипломатических отношений, у Микояна появилась реальная возможность оценить потенциал американской индустрии для Советского Союза. В том году большие экономические и проблемы испытывали как в США, только что начавших выходить из мирового экономического кризиса, так и в Советском Союзе, где ряд регионов охватил голод³⁸. Поэтому стремление к налаживанию экономического сотрудничества, в том числе и в сфере снабжения, во многом было взаимным.

В 1934 г. Микоян получил новое назначение – стал наркомом пищевой промышленности СССР. По поручению Сталина, в те годы высоко ценившего личные и деловые качества Микояна, ему в течение нескольких месяцев 1936 г. пришлось находиться в США для изучения опыта, накопленного в различных сферах пищевой индустрии и в других областях³⁹.

По возвращении советского наркома в Москву началось внедрение передовых американских и западноевропейских достижений в практику советской пищевой промышленности и торговли. Так, во многом благодаря инициативам Микояна, в Советском Союзе, и не только в крупных городах, стали в массовом порядке производиться и продаваться мороженное, сосиски, шампанское, горячие мясные котлеты на булочках («советский фаст-фуд»), майонез и другие до того недоступные рядовым советским гражданам продовольственные товары. Для более длительного хранения пищевых продуктов в США специально закупалось холодильное оборудование⁴⁰.

Вряд ли всеми этими «мелочами» стал заниматься человек, безразличный к нуждам и потребностям простых людей. А таких политических персонажей, считавших, что не стоит «расслаблять революционный дух буржуазными нововведениями», в тот период в руководстве страны было немало. Собственные материальные и бытовые проблемы они в своем большинстве к тому времени решили, а в отношении всех остальных граждан применяли пресловутые «двойные стандарты». Микоян в этом плане был своеобразной «белой вороной» и сам Сталин однажды в то ли в шутку, то ли всерьез ему об этом высказал в весьма оригинальной (если не сказать зловещей) форме: «Для Анастаса новые сорта сыра важнее теории марксизма-ленинизма»⁴¹. Как мы сегодня понимаем, трактовать такого рода высказывание можно было совершенно по-разному.

Стоит обратить внимание на еще одно обстоятельство, которое в какой-то степени поможет понять мотивацию поведения Микояна в условиях начавшейся жесткой внутренней политики. Будучи крупным организатором, он постоянно сталкивался с главным недостатком советской экономической системы: острым дефицитом квалифицированных кадров, способных успешно выполнять поставленные перед ними сложные задачи и воплотить в жизнь сталинскую формулу: «Нет таких крепостей, которые не могли бы взять большевики».

Можно было, например, спроектировать и построить новое предприятие, закупить для его работы современное оборудование, но найти персонал, способный его успешно освоить и производить качественную продукцию, было, порой, очень сложно или даже невозможно. Следствием этого становились многочисленные аварии, в некоторых случаях обуславливавшиеся развернувшимся в стране стахановским движением. Хорошая, в принципе, идея, натолкнулась на волюнтаризм советского партийно-государственного чиновничества, временами граничившего с безрассудством. Им легче было докладывать центральному руководству, что все дело во «вредительстве» и происках «недобитых врагов»⁴².

«Вредительство» приводило большинство людей, в этом обвиненных, к заключению в специальные трудовые лагеря, где они становились бесплатной рабочей силой на «стройках коммунизма», входивших в систему специально созданного при созданном в 1934 г. НКВД СССР Главного управления лагерей (ГУЛАГ), постепенно превращавшегося на территории СССР в одного из главных хозяйствующих субъектов.

Можно утверждать, что каждый раз, когда Микоян в тот период в своих публичных выступлениях обрушивался на «вредителей» – он делал это искренне, поскольку таковы были суровые реалии той эпохи⁴³.

В голове Сталина созрел на этой основе совсем другой вывод: при продвижении по пути социализма «классовая борьба» усиливается. Враги СССР, которых остается очень много внутри страны, не в состоянии смириться с нашими успехами, они будут вредить сознательно, играя на стороне мирового империализма и германского фашизма. И помогать им будут «недобитые троцкисты», с 1935 г. объединившиеся в мировом масштабе в Четвертый Интернационал.

В своем печально известном докладе на февральско-мартовском 1937 г. Пленуме ЦК ВКП(б) Сталин изложил свои соображения официально и они почти на два десятилетия стали основополагающими в его интепретации идеологии марксизма-ленинизма. Микоян на первых порах, как и большинство советских людей, воспринимал все это как непререкаемую истину.

В период «Большого террора»

Сталин по достоинству оценил успехи Микояна на порученном ему участке работы. С лета 1937 г. он, без освобождения от должности наркома пищевой промышленности, стал одним из заместителей главы правительства и бессменно находился в этом статусе более четверти века. В 1938–1949 гг.

Микоян вновь возвратился к прежней деятельности, занимая пост наркома (с 1946 г. – министра) внешней торговли СССР.

Именно этот факт не дает покоя многим критикам Микояна, считающим, что он сделал политическую карьеру на трагедии «большого террора». Хотя отчетливо видно даже из приведенного нами материала, что данное утверждение явно не соответствует истине.

Чаще всего, помимо перечисленного выше, историки и публицисты «заочно» предъявляют Микояну следующие претензии:

1. Руководство комиссией на февральско-мартовском 1937 г. пленуме ЦК ВКП(б) по делу Бухарина и Рыкова, с вынесенным решением об их исключении из партии, суде и расстреле.

Общеизвестно, что Бухарин и Микоян длительный период находились в подчеркнуто дружеских отношениях. И этот факт не был секретом для Сталина, который также публично неоднократно позитивно отзывался о Бухарине (например, называл его «наш Бухарчик», обещал «не давать в обиду» и т. п.). Конечно, Сталин намеренно подставлял Микояна, когда предложил пленуму его кандидатуру в качестве председателя комиссии, а себя в роли всего лишь «рядового» ее члена. Микоян, не имея уважительных причин отказаться, все же попытался не брать на себя всю полноту ответственности за принятое по итогам ее работы решение. Он лишь его подписал вместе с другими 35 членами этой комиссии (вместе с такими «знаковыми» деятелями советской эпохи, как Н. К. Крупская, К. Е. Ворошилов, С. М. Буденный и др.). Спасти Бухарина от расправы, инициированной Сталиным, у него не было никакой возможности.

2. Организация репрессий в отношении А. Аматуни⁴⁴ и других руководителей Компартии(болъшевиков) Армении осенью 1937 г.

Безусловно, и в этом случае никакой «личной инициативы» Микояна не было. Для Сталина важно было, при уже принятом им заранее решении, показать, что оно все же официально высказывалось их земляком-армянином, занявшим в Москве один из ключевых постов в правительстве. Сталин направил в Армению Микояна вместе с заведующим отделом ЦК ВКП(б) Г. М. Маленковым и представителем НКВД СССР М. И. Литвиным, которые, в основном, и занимались всеми организационными вопросами⁴⁵. Списки репрессированных были заранее составлены в НКВД Армении, отправлены в Москву и там были утверждены на самом высоком уровне⁴⁶.

В той ситуации выглядело бы довольно странным, если стоявший ниже по рангу работник (Маленков или Литвин) формально не «согласовывал» бы с членом Политбюро такие вопросы. Только вот мог ли Микоян в этой ситуации что-то сделать для спасения тех людей, которые заранее были включены в «расстрельные» списки. Известно, что он вычеркнул оттуда человека, в свое время дававшего ему рекомендацию на вступление в партию, но позднее тот все равно был расстрелян уже по другому делу⁴⁷.

Несомненной заслугой Микояна можно считать выдвижение им на должность главы армянской партийной организации Г. А. Арутинова, впоследствии сумевшего там стабилизировать ситуацию. Арутинов находился на этой должности вплоть до смерти Сталина и в своей деятельности всегда пользовался поддержкой Микояна⁴⁸, избиравшемся в 1937 и 1950 гг. от Армении депутатом Верховного Совета СССР⁴⁹.

3. Подготовка летом 1937 г. «расстрельных» списков ответственных работников ряда наркоматов в структуре СНКСССР.

Увидеть такие списки, написанные рукой Микояна или с его правками в сторону усиления наказания за «вражескую» деятельность из числа его подчиненных, пока не представляется возможным. Скорее всего, их просто не существует. Сам Микоян (равно как и другие члены высшего советского руководства) никаких «расстрельных» списков лично никогда не составлял. Этим занимались специально назначенные люди в центральных и местных структурах НКВД СССР, которые от имени Ежова отправляли их на утверждение в различные инстанции, вплоть до Политбюро ЦК ВКП(б).

Хорошо известно, что Микоян использовал любые возможности, чтобы вывести из них хорошо ему знакомых по работе людей⁵⁰, но, по понятным причинам, он в этом плане был сильно ограничен.

На наш взгляд, весьма объективно высказался по этому поводу академик Г. А. Куманев: «Еще в первой половине 60-х годов мне довелось работать в Кремлевском архиве ЦК КПСС… Здесь я получил возможность ознакомиться с большим количеством очень важных документов, испещренных различными резолюциями, начиная с резолюций Сталина. Их было много, в том числе весьма жестоких и суровых. Но ни одной подобной резолюции, написанной рукой Анастаса Ивановича, встретить не удалось. Когда я спросил последнего помощника Микояна – Бориса Ивановича Шагурина, – есть ли такие резолюции, он ответил: «Вы их не найдете, потому что таким недостойным «творчеством» Анастас Иванович никогда не занимался»⁵¹.

4. Подпись «за» под решением Политбюро ЦК ВКП(б) в марте 1940 г. о расстреле польских граждан в Катыни.

Сразу же оговоримся. Мы в этом случае не принимаем во внимание попытки некоторых историков и публицистов поставить под сомнение саму подлинность этого решения (или хотя бы бланка, на котором оно напечатано и сегодня воспроизводится в сети Интернет). Вероятнее всего, Сталин дал этот документ на визирование членам Политбюро, находившихся 5 марта 1940 г. в его рабочем кабинете. От подписи Микояна (стоящей последней на бланке) уже ничего не зависело, поскольку дальнейшая судьба пленных поляков была определена лично Сталиным. А вот откажись он это сделать, трудно сказать, чем такой демарш мог закончиться. Статус «польского шпиона», думается, в НКВД, по приказу вождя, ему моментально приписали со всеми вытекавшими отсюда последствиями, в том числе для членов семьи, а также, как было заведено в те времена, и для большинства его ближайших сотрудников.

Кроме того, стоит иметь в виду, что для таких людей как Микоян, прошедших Гражданскую войну, а затем являвшимися участниками или очевидцами войны 1920–1921 гг., многие поляки, независимо от их социального происхождения, выглядели как враги. Сразу вспоминались гибель в польском плену нескольких десятков тысяч красноармейцев, на своих штыках принесших в Польшу идеи «мировой революции», но оказавшейся невостребованной не только местной элитой, но и простыми людьми. И вот теперь наступил благоприятный момент рассчитаться с поляками-«врагами».

Даже сегодня подобная логика присутствует в действиях некоторых политиков в разных странах, а что говорить о том историческом периоде с устоявшимися после Первой мировой войны представлениями о ценности человеческой жизни.

По мнению автора, основанному на изучении большого круга разнохарактерных информационных источников, имеющаяся на сегодняшний день доступная для исследователей достоверная документальная база не позволяет говорить о Микояне не только как о вдохновителе или организаторе репрессий второй половины 1930-х гг., но и даже как о политике, активно участвовавшем в сталинских беззакониях⁵².

Микояна, конечно, можно обвинять в политическом конформизме, и даже упрекать в том (есть и такое мнение), что он не покончил в знак протеста жизнь самоубийством, как это сделал в феврале 1937 г. его друг и соратник Серго Оржоникидзе⁵³ или же, в конечном итоге, «демонстративно» не ушел в отставку. Да и сам Микоян заявлял после смерти Сталина, что как представитель тогдашнего высшего советского руководства (в отличие, например, от Молотова) ощущает свою личную ответственность за происходившее⁵⁴.

Более того, не выживи политически, а не только физически, в годы репрессий такие политики, как Микоян, вряд ли стало возможным восстановление справедливости в отношении многих невинных людей после смерти Сталина.

Чтобы хоть в какой-то мере загладить неоднозначное впечатление о своем тогдашнем поведении, он проявил инициативу и лично курировал вопросы реабилитации невинных жертв сталинских репрессий. Микоян сделал очень многое, чтобы оставшиеся в живых возвратились из мест заключения⁵⁵. Это касается не только отдельных лиц, но и целых народов, огульно обвиненных в предательстве родины в годы Великой Отечественной войны и вскоре после ее окончания. Вряд ли бы это стал делать, тем более, по собственной инициативе, «организатор и вдохновитель» сталинских репрессий.

Конечно, сказанное выше отнюдь не оправдывает действия Микояна в тот для него очень сложный период, но позволяет в определенной степени понять его мотивацию и появление той, вначале скрытой от посторонних глаз, личной ненависти к Сталину, которую он потом пронесет через всю оставшуюся жизнь.

Как нам представляется, Микоян уже в те годы понимал, что «Коба ведет нас куда-то не туда», но сказать об этом публично ни он, ни кто-то другой (может быть, за исключением бежавшего из СССР революционера и дипломата Ф. Ф. Раскольникова с его «Открытым письмом» к Сталину 1939 г.), так и не решился. Тем более, что страна нуждалась в единстве перед лицом наступавшей опасности в лице фашистской Германии, грозившей потерей всего, за что Микоян боролся на протяжении всей своей политической карьеры.

Обеспечить такое «единство» возможно было вокруг «раскрученной» официальной пропагандой фигуры Сталина. Любой другой вариант грозил непредсказуемыми последствиями не только для советской элиты, но и простого народа, обрекавшегося фашистскими идеологами на уничтожение как «неполноценного». Именно этим обстоятельством в какой-то степени можно объяснить появление 21 декабря 1939 г. статьи за подписью Микояна в «Правде», в день 60-летия Сталина, под весьма характерным названием «Сталин – это Ленин сегодня».

Составителями этого текста желаемое явно выдавалось за действительное, как и в случае с упоминавшейся нами выше речью на праздновании 20-летия органов госбезопасности⁵⁶.

В годы Второй мировой войны

В 1939–1940 гг. Микояну, уже снискавшему авторитет в качестве опытного переговорщика, по поручению Сталина пришлось вести консультации по экономическим вопросам со специальными германскими делегациями и дипломатами посольства Германии в СССР⁵⁷. Такого рода переговоры он вел и с другими иностранными представителями, посещавшими в тот период СССР⁵⁸.

Советское руководство делало все возможное, чтобы оттянуть неизбежное – начало войны и обвинять его сегодня в «беспринципном альянсе с Гитлером», как делали в рамках 80-летия с момента начала Второй мировой войны некоторые российские и зарубежные политики и обществоведы, представляется в значительной степени необъективным.

Таковы были тогдашние суровые реалии, не лучше себя вели и представители «демократий» Запада, но сегодня там об этих непростых страницах своей истории (например, о Мюнхенском сговоре» или планах Польши в середины 1930-х гг. совместно с Германией напасть на СССР), предпочитают молчать или давать лишь выгодную им трактовку.

Во время Великой Отечественной войны Микоян активно участвовал в международных переговорах по торговым и военным поставкам. В результате уже 12 июля 1941 г. было подписано соглашение с Великобританией о взаимной помощи и поддержке, а 16 августа был заключен договор с США о взаимных поставках товаров, кредите и клиринге.

Как сегодня не стараются некоторые политики и историки в России в угоду конъюнктурным моментам и антизападным настроениям преуменьшить значение для Советского Союза масштабов поддержки со стороны США и Великобритании, в тот критический для СССР период она была очень важна. Роль Микояна и сотрудников руководимого им наркомата в эффективной организации такого рода поставок представляется позитивной⁵⁹.

Микоян с самой положительной стороны проявил себя и на других поручаемых ему участках работы (снабжение армии, эвакуация промышленных предприятий и населения вглубь страны, восстановление районов СССР, разрушенных в период фашистской оккупации и др.). Материалы личного и рабочего архивов Микояна содержат большое количество информации по данным вопросам ⁶⁰.

Особо стоит выделить его участие в организации доставки продовольствия и других необходимых товаров в блокадный Ленинград в октябре 1941 г.⁶¹

В этой связи выглядит вполне заслуженным присвоение Микояну в сентябре 1943 г. звания Герой Социалистического труда. Эта награда, в отличие от звезд многих других советских деятелей более позднего периода, полученных, в основном, к тому или иному юбилею, была действительно заслуженной, и он с гордостью носил ее до конца жизни ⁶².

Стоит также отметить, что Микоян, имея все возможности, мог не допустить участия в боевых действиях под Сталинградом своего сына, которому исполнилось лишь 18 лет. Владимир, военный летчик, погиб в воздушном бою 18 сентября 1942 г., что стало для Микояна тяжелейшим ударом, от которого он долго не мог оправиться.

Не менее болезненным для него оказался спектакль, устроенный по приказу Сталина советскими спецслужбами, раздувавшими уголовное дело против двух несовершеннолетних сыновей Микояна – Серго и Вано. Невинная детская игра во «врагов» была представлена чуть ли не как подготовка государственного переворота. В действиях Сталина явно прослеживалось желание хоть чем то поддеть строптивого соратника, но очень эффективного в качестве управленца⁶³.

На наш взгляд, в такой специфической форме у Сталина стали проявляться первые признаки недоверия к своему ближайшему окружению, стремление таким «необычным» образом проверить их на лояльность.

После войны

Вскоре после окончания войны у Сталина случился первый инсульт, и основная тяжесть руководства страной легла на плечи т. н. «четверки» в лице Молотова, Микояна, Булганина и Маленкова. Им приходилось много заниматься как внутренними делами, так и международными вопросами. И далеко не всегда принимаемые ими решения автоматически одобрялись Сталиным.

Микояну в марте-мае 1945 г. пришлось специально выезжать в Германию для решения важных вопросов, связанных с организацией там работы советской оккупационной администрации, обеспечением населения необходимыми продовольственными товарами, обследования состояния промышленных предприятий Берлина и Дрездена и др.⁶⁴

Осенью того же года он со специальной миссией посещал Сахалин и Курильские острова. Там ему на месте предстояло решать многие важные вопросы, связанные с процессом практического перехода этих территорий под полный контроль СССР ⁶⁵.

Начавшаяся «холодная война» не сулила ничего хорошего в плане улучшения отношений СССР со странами Запада. Значительная часть территории Советского Союза лежала в руинах, из-за засухи во многих регионах начался голод, при этом требовались значительные средства для осуществления советской ядерной программы. Из недавних союзников, по обе стороны биполярного мира пропагандисты от политики начали создавать образы «коллективного врага». Такие политики как Микоян, с их стремлениями снизить накал напряженности и продолжать взаимовыгодное сотрудничество с Западом, в глазах Сталина и некоторых его единомышленников казались «подозрительными».

Микоян и в этот период, по указанию Сталина (который лично активно занимался внешнеполитическими вопросами и по-прежнему ценил его как опытного политика), успешно контактировал по самым разным направлениям с зарубежными политическими деятелями. Так, например, ему пришлось активно заниматься вопросами, связанными с получением Советским Союзом американских и английских вооружений, оборудования, других товаров, а также получения кредитов⁶⁶.

В апреле 1947 г. тогда еще молодому английскому политическому деятелю Г. Вильсону пришлось на себе испытать талант Микояна в качестве переговорщика по торгово-экономическим вопросам, о чем он позднее вспоминал, отдавая должное советскому политику⁶⁷.

С большой долей вероятности можно предположить, что в этот непростой для советской международной политики период Микоян в вопросах развития связей с внешним миром начал довольно заметно расходиться со Сталиным и группировавшейся вокруг него консервативно настроенной партийно-государственной верхушкой. Как свидетельствуют архивные материалы, в течение второй половины 1945 – конца 1948 гг. Микоян направил Сталину большое количество записок с предложениями по вопросам улучшения организации внешней торговли, которую он считал важным инструментом укрепления влияния СССР в послевоенном мире⁶⁸.

Опасения «консерваторов» были не напрасны. Большое количество советских людей из числа простых рабочих, крестьян и интеллигенции, оказавшихся в 1944–1945 гг. и позднее за границей в рядах Красной армии, увидело, насколько лучше там жили («при капитализме») такие же, как и они, простые труженики. Естественно, по возвращении домой, в головах некоторых из них зарождались (или могли зародиться) не совсем «правильные» мысли и ассоциации. Сталин, будучи опытным политиком, вполне мог интуитивно уловить такую тенденцию, тем более, что явно напрашивались аналогии с зарождением движения декабристов в царской России после первой Отечественной войны 1812 г. Необходимо было действовать на «упреждение», а такие «деловые» люди как Микоян, могли мешать «закручивать гайки», причем даже неосознанно. Например, Микоян выступал за снижение размеров установленного по инициативе Сталина нового налога на крестьянство⁶⁹.

Стоит также отметить, что при жизни Сталина за малым исключением выезды за рубеж высших руководителей СССР были эпизодическими. Как правило, если дело не касалось выполнения служебных обязанностей работниками МИД⁷⁰, это были специальные «миссии» для выполнения каких-либо конфиденциальных поручений Сталина. Часто о них не появлялось вообще никакой информации в советской и зарубежной прессе.

Так, в январе-феврале 1949 г. Микоян по заданию Сталина выполнял важную миссию на территории северной части Китая, где вел переговоры с Мао Цзэдуном и другими лидерами местной компартии о будущем этой страны. На режиме Чан Кайши, с которым СССР в августе 1945 г. подписал договор о дружбе, в Кремле уже поставили крест, и основная ставка была сделана на коммунистов, которые провели ряд успешных операций и вышли на подступы к Пекину⁷¹.

Во второй половине августа 1951 г. Микоян по решению Политбюро ездил в Прагу во главе советской экономической делегации для оказания Чехословакии помощи в послевоенном развитии по пути «народной демократии»⁷².

По всей видимости, он там в тот момент (или немного позднее) находился с еще одним «специальным» заданием Сталина: проверить на месте как под руководством Президента Чехословакии К. Готвальда идет подготовка к суду над объявленным «врагом» и «титовским агентом» генеральным секретарем ЦК Компартии Чехословакии Р. Сланским и другими лицами, привлеченными по этому делу⁷³.

Вряд ли Микоян испытывал удовлетворение от выполнения такого рода поручения, но партийная дисциплина и чувство самосохранения не позволяла ему, к тому моменту уже находившемуся в негласной опале, возразить всесильному диктатору.

По линии созданной в том же году специализированной организации союзных СССР «народно-демократических» государств – Совете экономической взаимопомощи (СЭВ), Микояну было поручено курирование вопросов о распределении кредитов и финансовой помощи для стран «народной демократии». При этом он, при каждой удобной возможности, руководствовался не политическими соображениями, а конкретной экономической выгодой, которую мог получать СССР. Естественно, это происходило только в тех случаях, когда «просители» в лице лидеров союзных Москве стран, не могли решить тот или иной вопрос через его голову, обратившись лично к Сталину и получив от него поддержку.

Некоторым политикам в этих странах (условным «национал-сталинистам») микояновский подход не нравился, и они зачастую осуществляли «обходные маневры» в стремлении получить от Советского Союза в одностороннем порядке больших объемов помощи. Приведем, для примера, отрывок из воспоминаний албанского лидера Э. Ходжа об одной из бесед с Микояном по экономическим вопросам: «Этот купец держал в руке полукрасный-полусиний толстый карандаш (который можно было видеть во всех канцеляриях в Советском Союзе) и занимался «подсчетами»⁷⁴.

По всей видимости, Ходжа искренне считал, что для Микояна «прагматические» интересы СССР явно были выше «политической солидарности». Наверняка, участвуя в переговорах с Микояном, такого мнения могли придерживаться и другие руководители стран «народной демократии»⁷⁵.

Необходимо отметить, что Микоян, с 1935 г. являвшийся членом Политбюро ЦК ВКП(б) (с 1952 г. – Президиума ЦК КПСС), принимал самое активное участие в заседаниях этого фактически высшего органа власти в СССР, на которых постоянно обсуждались и выносились решения по важнейшим вопросам советской внутренней и внешней политики.

В последний период жизни Сталина Микоян постепенно вышел из его доверия. Стоит отметить, что одним из обвинений, выдвинутых им во время выступления на последнем в жизни пленуме ЦК (октябрь 1952 г.): Микоян, якобы, вместе с к тому моменту расстрелянным «врагом народа» С. А. Лозовским⁷⁶, в 1946 г. пытался «сдать» советские позиции в переговорах с американскими представителями по внешнеэкономическим вопросам⁷⁷.

Другое обвинение, прозвучавшее тогда же в его адрес: предпочитал первоочередное развитие советской легкой промышленности в ущерб тяжелой индустрии.

Если бы не скоропостижная кончина «вождя народов», сложно сказать, как бы дальше сложилась не только политическая карьера Микояна, но и судьба членов его семьи.

О последнем обстоятельстве не стоит забывать как об одном из главных мотивов личного характера, которым руководствовался Микоян в своей деятельности, когда не входил в прямое противостояние со Сталиным по тем или иным дискуссионным вопросам. Но сам факт того, что он в эпоху «позднего сталинизма» остался практически единственным, кто мог возразить всесильному диктатору, заслуживает самого большого уважения.

После смерти Сталина

После смерти Сталина политический вес Микояна в советском партийно-государственном руководстве значительно возрос, прежде всего, из-за близости позиций по главным проблемам внутренней и внешней политики с новым лидером – Н. С. Хрущевым. Тот достаточно быстро отстранил от реальных рычагов власти нового главу правительства и формального преемника Сталина Г. М. Маленкова, также претендовавшего на роль реформатора⁷⁸, но явно не имевшего для этой роли необходимой харизмы и деловых качеств⁷⁹.

Внешние дела продолжил курировать В. М. Молотов⁸⁰, относившийся к в целом консервативно настроенной части руководства, и весьма настороженно воспринимавший новые тенденции в продвижении СССР по пути «строительства социализма и коммунизма».

Хрущев, при жизни Сталина практически не получавший от него задания, связанные с внешними делами, решил лично взять в свои руки решение главных международных вопросов. Но отсутствие необходимого опыта в этой сфере и большое количество первоочередных внутренних проблем не позволяли активно включиться в эту деятельность. Микоян в данной сфере в его глазах выглядел достаточно авторитетной фигурой, и потенциально мог выступать в качестве альтернативы Молотову, главным хрущевским помощником и даже инициатором в изменениях важных направлений советского внешнеполитического курса.

Именно такие политики, как Хрущев и Микоян, как никакие другие члены условной «старой» команды, к тому моменту были готовы и к кардинальным изменениям в советской политической системе в сторону ее некоторой «демократизации» (естественно, как они ее субъективно понимали) и перестройки административно-командной системы в экономике в сторону большего применения рыночных механизмов. В этом контексте им необходимо было изучить зарубежный опыт, своими глазами посмотреть на уже полученные результаты. Например, в течение 1953–1955 гг. Микоян постоянно делал запросы в соответствующие советские инстанции о предоставлении ему достоверных материалов об особенностях строительства социализма в странах «народной демократии» ⁸¹.

Вскоре выяснился еще один нюанс. Хрущев занимал с сентября 1953 г. реально высший в СССР пост Первого секретаря ЦК КПСС, но для большинства стран мира, с которыми предполагалось расширение связей, такая должность не выглядела соответствующей дипломатическому протоколу. Отсюда у Хрущева и возникла потребность чаще привлекать вызывавшего у него все большие симпатии Микояна (ставшего в 1955 г. первым заместителем главы правительства⁸²), к решению тех или иных международных вопросов. Микоян в марте 1953 г. возглавил объединенное министерство торговли СССР и получил дополнительные полномочия в решении большинства вопросов, связанных с развитием советских внешнеэкономических связей.

Большую роль Микоян в тот непростой период сыграл и в восстановлении советско-югославских отношений после их фактического разрыва в 1948 г. по единоличной прихоти Сталина⁸³. Он, в частности, участвовал в поездке в мае 1955 г. советской правительственной делегации во главе с Хрущевым в Белград⁸⁴, а осенью того же года провел двухнедельный отпуск в Югославии, в ходе которого согласовывал с И. Б. Тито и его окружением планы дальнейшего развития двусторонних контактов, включая подготовку ответного визита югославской делегации⁸⁵.

Хрущева и Микояна интересовали особенности «югославской модели» социализма, в том числе ее рыночные механизмы, а также «рабочие советы» и система «самоуправления». Естественно, все это обсуждалось в качестве поиска возможной альтернативы советской («сталинской») административно-командной системе управления. Но на этом пути вскоре возникли трудности из-за боязни Хрущева потерять главные нити управления государством и обвинениях в «ревизионизме»⁸⁶.

Микоян, как дисциплинированный член создававшейся хрущевской «команды», вынужден был в этом вопросе ему подыгрывать, но при всяком удобном случае стремился отставать свое личное мнение, по некоторым вопросам расходившееся с мнением первого лица государства.

Микоян в этот период в числе прочих курировал развитие такого важного направления, как советско-китайские экономические отношения и сделал много полезного на этом направлении⁸⁷.

На июльском 1955 г. Пленуме ЦК КПСС, который был полностью посвящен международным вопросам, Микоян принимал активное участие в проходивших дискуссиях. Так, он полемизировал с Молотовым относительно закрепления позитивных результатов переговоров с Югославией, отметил, что Северная Корея первой напала в 1950 г. на Южную, и язвительно заметил, что об этом знают все в мире, кроме советских граждан⁸⁸.

В сентябре того же года Москву посетил канцлер ФРГ К. Аденауэр, который позднее дал высокую оценку дипломатическим и деловым качествам Микояна: «Он великий дипломат, одновременно наилучший экономист, с которым человек может сидеть за столом и обмениваться мнениями. Очень остроумен и часто говорит с шутками. Если на сегодня мы имеем экономические связи с Советским Союзом, то этим мы обязаны усилиям и умной дипломатии Микояна. Однако в беседах с ним человек должен быть очень внимательным, так как он одновременно великий переговорщик»⁸⁹. Такого рода оценки от много повидавшего на своем веку политика вряд ли мог удостоиться кто-то другой из тогдашних советских лидеров ⁹⁰.

Конечно, формальная инициатива любых внутри и внешнеполитических инициатив по-прежнему исходила от Хрущева, но и Микоян при их выработке (и особенно расстановке принципиальных акцентов) всегда имел большое влияние.

Роль в подготовке решений XX съезда КПСС

Большую роль в изменении внутренней политики и внешнеполитических подходов СССР сыграл состоявшийся в феврале 1956 г. XX съезд КПСС. Сегодня, в год его 65-летия, ряд историков и публицистов высказывают мнение, что именно этот форум советских коммунистов, а не произошедшая во второй половине 1980-х гг. «перестройка», стал отправной точкой развала СССР. На наш взгляд, это весьма дискуссионная точка зрения, основанная на нынешней политической конъюнктуре, а не на объективном анализе осуществления «советского левого проекта».

О том, что в плане обновления СССР предлагал Микоян, наглядно свидетельствует содержание черновых записей заседаний Президиума ЦК КПСС⁹¹, на которых регулярно обсуждались как внутри, так и внешнеполитические проблемы. В частности, Микоян настаивал на критике сталинского наследия в экономике СССР, прекращении советского вмешательства в дела «братских» партий стран социализма, предлагал дать им возможность самостоятельного движения по выбранному пути без давления и мелочной опеки со стороны Кремля.

Во время обсуждения 30 января 1956 г. на заседании Президиума ЦК текста Отчетного доклада XX съезду КПСС Микоян несколько раз высказывался по поводу международных проблем. Так, в частности, он напомнил дискуссию по поводу утверждений главного югославского коммунистического идеолога Э. Кар деля о возможностях «мирного пути революции», а также корректного применения термина «диктатура пролетариата» в Болгарии. Он высказал отрицательное отношение к навязыванию в 1950 г. Сталиным вьетнамскому коммунистическому лидеру Хо Ши Мину нового названия партии («трудящихся») вместо «коммунистическая»⁹².

Все это, конечно, можно посчитать «мелочами», но такого рода предложения существенно корректировали заложенные при Сталине основополагающие принципы отношений СССР с союзниками по социалистическому лагерю.

Большой и далеко неоднозначный резонанс получило выступление Микояна в прениях по Отчетному докладу XX съезду. В нем Хрущев озвучил несколько новых теоретических позиций, главной из которых представляется официальная констатация руководством СССР отказа от идеи о «фатальной неизбежности» новой мировой войны⁹³.

Выступление Микояна состоялось 16 февраля, на третий день работы съезда⁹⁴. До него выступавшие ораторы придерживались достаточно привычной манеры изложения общих истин и поддержки сказанного первым лицом в партии. Как он закончил, в зале сразу возникла настороженная реакция консервативно настроенной части делегатов. Много негативных откликов на речь Микояна поступило в адрес съезда из других стран социализма, причем как от руководящих работников, так и от простых людей, искренне не понимавших новых веяний в советской политической теории и практике⁹⁵.

Что же, в первую очередь, вызвало такую реакцию? Микоян сразу стал критиковать, не называя Сталина персонально, культ личности, сложившийся в последние два десятилетия его нахождения у власти, культ личности. Главным достижением периода, прошедшего после смерти Сталина, он назвал восстановление в партии коллективного руководства⁹⁶.

В своем выступлении Микоян особо остановился на вопросах борьбы с бюрократизацией различных сфер общественной жизни, децентрализации советской экономики, передачи больших прав на ее управлением местным органам власти, широкому привлечению простых тружеников к контролю качества производства товаров и сферы их продажи⁹⁷.

Он прямо поставил вопросы об усилении социальной защиты населения: сокращение рабочего дня, повышение зарплаты, усиление помощи семьям по воспитанию детей и поддержке престарелым людям. Также, по его мнению, необходимо было обеспечить бесплатность образования, расширение сети детских дошкольных учреждений, улучшение общественного питания и расширение жилищного строительства и др.⁹⁸

Отдельным пунктом Микоян поставил близкий ему по должностным обязанностям вопрос о расширении международной торговли. Международная торговля, заявил Микоян, выгодна как странам капитализма, так и социализма. Таким образом, по его мнению, должны были постепенно расшириться и улучшиться связи СССР с внешним миром⁹⁹.

Одним из самых важных представляется пассаж в его речи о том, что с момента ухода из жизни Ленина прошло уже много лет, мир сильно изменился и марксистско-ленинская теория нуждается в творческом развитии, в том числе и в вопросе о возможности мирного перехода отдельных государств к социализму, а не только насильственным путем ¹⁰⁰. «Надо помнить, – заявил докладчик, – что революция – мирная или немирная – всегда будет революцией»¹⁰¹.

Микоян также поддержал и развил тезис Отчетного доклада об отсутствии в современных условиях фатальной неизбежности начала новой мировой войны, что в последние годы жизни Сталина стало чуть ли не аксиомой в марксистско-ленинской теории¹⁰².

Говоря о новых подходах в идеологической работе партии, Микоян особо подчеркнул важность для страны академических институтов по изучению мировой экономики и стран Востока, но подверг критике их тогдашнее состояние, не позволявшее эффективно изучать актуальные проблемы мировой экономики и международных отношений.

Микоян раскритиковал «Краткий курс истории ВКП(б)», а также последнюю прижизненную работу Сталина – «Экономические проблемы социализма в СССР», заявив, что там нет объяснений многих явлений современного капитализма, проявившихся уже после окончания Второй мировой войны¹⁰³.

Конечно, учитывая тогдашние политические расклады и сформировавшееся общественное мнение, Микоян не мог не критиковать различные стороны жизни на Западе, в частности, особенно сильно, внутреннюю и внешнюю политику США, отзывался о советской демократии как, несомненно, лучшей в сравнении с буржуазной и т. д. Но эти пассажи не могли ни на кого в зале произвести такого впечатления, как его критика советских реалий во внутренней и внешней политике.

Никто открыто не решился выступить против него. Но самое неприятное для «охранителей основ» произошло в последний день съезда, когда прозвучал доклад Хрущева о культе личности, к подготовке которого Микоян был причастен как никто другой из членов тогдашнего Президиума ЦК КПСС.

После XX съезда

Сразу после XX съезда Микоян по поручению Президиума ЦК КПСС развил активную внешнеполитическую деятельность, посетив весной-осенью 1956 г. 15 раз 13 зарубежных стран. Этими поездками он стремился развить несомненный успех советской дипломатии в несоциалистических странах Азии, а также разъяснить решения съезда в ряде государств «лагеря социализма»¹⁰⁴. Не случайно на Западе его за глаза стали называть «теневым министром иностранных дел СССР».

Кроме того, Микояну в отдельных случаях пришлось выступить в роли «кризисного менеджера» в ходе неблагоприятного для СССР развития событий в Демократической Республике Вьетнам, Северной Корее, Польше и Венгрии ¹⁰⁵.

В последнем случае, несмотря на весь свой богатый опыт, он не смог сохранить у власти реформатора И. Надя и предотвратить там силовое решение вопроса. По его словам, ощутив полную безысходность и свое бессилие что-то изменить, он даже хотел подать в отставку, но Хрущев убедил его продолжить политическую деятельность¹⁰⁶.

Именно во многом благодаря Микояну Хрущев сумел сохранить лидирующие позиции в партии и государстве в ходе событий лета 1957 г. и отстранить от власти «антипартийную группу» Молотова, Кагановича и Маленкова. Конечно, эти люди не являлись никакими «антипартийцами», скорее наоборот, отстаивали традиционные «коммунистические» ценности, но не имели ни сил, ни желания перестраиваться в соответствии с «новыми» веяниями. Микоян оказался чуть ли не единственным политиком из старой команды, кто поддержал Хрущева перед судьбоносным для него июньским Пленумом ЦК КПСС, после которого его влияние в партии и государстве еще более возросло.

В отличие от Микояна, настававшего на продолжении реформ советской системы, Хрущев, опасавшийся рецидива лета 1957 г., стал проявлять большую осторожность, поэтому их дискуссии становились все более острыми.

Начался откат и по многим внешнеполитическим вопросам. Например, по разным причинам вновь ухудшились отношения с Югославией¹⁰⁷. Еще более сложно обстояли дела с Албанией, коммунистическими Вьетнамом, Кореей и Китаем, а также значительным числом других азиатских коммунистических партий, высказывавшим свое несогласие с разоблачением культа личности Сталина.

Надежды Микояна во многом связывались с улучшением отношений с Западом. Он сыграл большую роль в подготовке визита в 1959 г. вице-президента США Р. Никсона в Советский Союз и Н. С. Хрущева в США. Сохранялись надежды на дальнейшую передачу СССР передового американского опыта и на разрядку международной напряженности. Но вскоре и они рассеялись под влиянием деструктивного поведения Хрущева, связанного с неадекватной реакцией на сбитый в мае 1960 г. самолет-шпион США, а затем и его вызывающее поведение на трибуне Генеральной Ассамблеи ООН.

Карибский кризис

Отельным важным эпизодом в политической биографии Микояна стоит его участие в урегулировании советско-американского ядерного конфликта, получившего в истории название «Карибский кризис 1962 года». Никогда так близко мир не оказывался на грани ядерной катастрофы, как в те дни. Именно Микояну, по поручению Президиума ЦК КПСС, с учетом его огромного опыта, предстояло сыграть одну из ключевых ролей при переговорах с американскими и кубинскими лидерами.

Микоян с большим энтузиазмом воспринял победу сторонников Ф. Кастро и Э. Че Гевары на Кубе, в 1960 г. во главе советской экономической делегации он посетил эту страну, завязал с ее лидерами самые теплые личные контакты. И вскоре это пригодилось при разрешении одного из самых опасных кризисов эпохи холодной войны. Поэтому вполне логично можно считать пиком дипломатической активности Микояна деятельность по урегулированию «карибского кризиса» 1962 г., в ходе которого мир чуть не оказался на пороге третьей мировой войны.

Будучи, пожалуй, самым уважаемым в США советским лидером (второй раз он посетил США в конце 1958 – начале 1959 гг. в рамках подготовки поездки Хрущева и произвел на североамериканских политиков самое благоприятное впечатление¹⁰⁸), Микоян смог дипломатическими методами разрешить довольно запутанную ситуацию, сложившуюся во— многом из-за авантюризма Хрущева. Он оказал немалое влияние и на кубинского лидера Ф. Кастро и сумел убедить его разрешить вывоз тайно размещенных советских ядерных ракет с «Острова Свободы» ¹⁰⁹.

Насколько все обстояло сложно, наглядное представление дает следующий факт. В разгар карибского кризиса в Москве скончалась супруга Микояна, Ашхен Лазаревна, с которой он прожил более 40 лет. Но Анастас Иванович не смог проводить ее в последний путь, поскольку в столь сложный момент уехать с Кубы он просто не имел права. Ф. Кастро по достоинству оценил поведение Микояна и впоследствии поддерживал с ним и членами его семьи самые неформальные дружеские отношения.

В последние годы нахождения у власти Хрущева

Микоян в тот период отчетливо осознал, какую опасность таила в себе для дела всей его жизни начавшаяся после XXII съезда КПСС деструктивная деятельность Хрущева во внутренней и внешней политике, и он неоднократно на самом высоком уровне с ним дискутировал по важнейшим вопросам. Ответом Хрущева стало приближение к себе таких деятелей, как А. Н. Шелепин и Ф. Р. Козлов¹¹⁰. Именно последний, с которым у Микояна были весьма натянутые отношения, настоял на силовом решении вопроса во время событий 1962 г. в Новочеркасске. Микоян, понимая, что Хрущев готовил Козлова в свои преемники, хотел даже в очередной раз подать заявление об отставке, но Хрущев вновь его убедил в неизменности своей поддержки¹¹¹.

В этот период Микоян активно включился в деятельность специально созданной после XXII съезда Конституционной комиссии Совета министров СССР, призванной подготовить новый текст основного закона страны¹¹².

В ноябре 1963 г. Микоян представлял руководство СССР на похоронах Дж. Кеннеди. В непростой обстановке, связанной с подозрениями некоторых официальных лиц США в отношении причастности СССР к его трагической гибели, Микоян с большим достоинством представлял свою страну и имел краткую аудиенцию с вдовой Кеннеди Жаклин, после которой обвинять СССР в такого рода действиях стало просто неуместно¹¹³.

Летом 1964 г. Микоян достиг формальной «вершины» в политической карьере, став номинальным главой советского государства – Председателем Президиума Верховного Совета СССР. Конечно, новый статус налагал на него, уже почти достигшего 70-летнего возраста, в большей степени представительские функции, но и на этом посту он сумел проявить себя более активно и плодотворно, чем его предшественники¹¹⁴.

Объяснить это можно только одним: на эту должность был назначен реальный, а не номинальный политический «тяжеловес», пользовавшийся большим авторитетом и популярностью, в том числе и в среде авторитетных советских и зарубежных политиков, дипломатов, деятелей культуры¹¹⁵.

Как следует из воспоминаний С. Н. Хрущева, Брежнев очень не хотел покидать эту должность, поскольку очень любил выполнять представительские функции. И это решение Хрущева стало последней каплей, переполнившей его терпение и подтолкнувшее к организации заговора против Хрущева¹¹⁶.

Несмотря на накопившийся в отношении Хрущева негатив, Микоян себя повел очень корректно во время его снятия, «по состоянию здоровья», с высших должностей в партии и государстве в октябре 1964 г. Он единственный выступил с предложением оставить Хрущева в составе высшего руководства, мотивируя свою позицию тем, что Никита Сергеевич «может работать в команде»¹¹⁷.

На этом пленуме, при определенных обстоятельствах, предполагалась критика и самого Микояна как ближайшего соратника Хрущева¹¹⁸, но этого не потребовалось. Микоян проявил себя в сложившейся ситуации как мастер компромисса.

После отставки Хрущева

Такого рода политикам, как Брежнев и члены его новой «команды», «политические тяжеловесы», как Микоян, были попросту не нужны. На их фоне они выглядели, даже занимая более высокие должности, весьма бледно. Микоян имел репутацию политика, который мог высказать первому лицу свое особое мнение по любому вопросу, а Брежнев в этом отношении был далеко Сталин или даже не Хрущев.

Дождавшись удобного повода – 70-летнего юбилея Микояна, в начале декабря 1966 г. его отправили на пенсию с подчеркнутым проявлением «уважения» ¹¹⁹, одновременно продемонстрировав в отношении старейшего члена советского руководства такую мелочность, как лишение его возможности пользоваться государственной дачей, на которой члены его семьи прожили многие годы.

Зависть и вымещение своих комплексов у нового руководства страны в отношении Микояна продолжались и далее, вплоть до его кончины. Явно не без одобрения советского пропагандистского аппарата о Микояне стали повсеместно распространяться «крылатые» выражения наподобие «От Ильича до Ильича без инфаркта и паралича». Сочинялись анекдоты о его невероятной изворотливости (самый известный из них о том, как Микоян собирается возвращаться домой во время дождя без зонтика, говоря соратникам, что пройдет между струйками воды)¹²⁰.

Уйдя на заслуженный отдых, Микоян не прекращал активной деятельности, являясь постоянным членом Президиума Верховного Совета СССР (до 1974 г.) и членом ЦК КПСС (до 1976 г.). Он много выступал перед работниками промышленных предприятий, государственных учреждений, научных учреждений, молодежью, зарубежными политическими деятелями и дипломатами¹²¹. В 1970 г. были опубликованы отдельным изданием его воспоминания о В. И. Ленине, приуроченные к широко отмечавшемуся в СССР его 100-летнему юбилею ¹²².

В этот период Микоян много времени уделял написанию мемуаров, часть из которых была издана в конце 1960 – середине 1970-х гг. в формате публикаций в периодике, а также отдельными книгами¹²³. Но и здесь его ждали многочисленные разочарования в виде цензуры на уже написанные или предварительно надиктованные тексты. Пришлось идти на компромиссы, «редактируя», а то и вовсе удаляя «неудобные» сюжеты. Члены семьи Микояна также подозревали, что его секретарь могла по заданию спецслужб, пользуясь доверием Микояна, произвольно вносить в тексты его диктовок сюжеты, которые были кому-то выгодны наверху.

Уже поставленная в издательский план на 1978 г. очередная книга мемуаров была без объяснения причин оттуда удалена. Каков мог быть мотив, мы уже отмечали выше.

После смерти Микояна¹²⁴ весь его большой личный архив был вывезен в неизвестном направлении. Впоследствии часть изъятых материалов, после их обработки и частичного уничтожения в Общем отделе ЦК КПСС, которым руководил когда-то «обиженный» Микояном К. У. Черненко¹²⁵, оставшиеся бумаги были переданы в Институт марксизма-ленинизма при ЦК КПСС.

Сын Микояна, Серго Анастасович, вплоть до своей кончины в 2010 г., много занимался обработкой неизданной части его воспоминаний/ которые в сокращенном виде были в 1999 г. опубликованы отдельной книгой ¹²⁶.

Содержание мемуаров Микояна в некоторых местах отличалось от воспоминаний Хрущева, изданных в гораздо более полном объеме издательством «Московские новости» благодаря активной деятельности его сына – Сергея Никитича¹²⁷.

* * *

Подводя итог, стоит отметить, что очень непростая жизнь и деятельность А. И. Микояна и то политическое наследие, которое он после себя оставил, несомненно, нуждаются в дальнейшем объективном изучении. Будучи сыном своего времени и человеком, искренне верившим в те идеалы, которые он воспринял еще в молодости, Микояну, по объективным причинам, не удалось избежать ошибок в своей многолетней политической деятельности. Но не подлежит никакому сомнению, что положительные результаты намного их превышают.

Приведем мнение, которое высказал академик Г. А. Куманев и с которым трудно не согласиться: «Конечно, находясь рядом со Сталиным и так или иначе проводя его курс, Микоян не мог остаться в стороне как от огромных исторических свершений советской эпохи, так и от тех страшных бед и преступлений, которые принес нашему народу и другим народам режим личной власти. И тем не менее Микояна не следует ставить в один ряд с такими одиозными фигурами, как Берия, Каганович, Ежов, Андреев, Маленков, Мехлис, Шкирятов или Вышинский, чьи руки обильно обагрены кровью невинных жертв»¹²⁸.

Возникает закономерный вопрос: мог ли Микоян стать, например, «советским Дэн Сяопином»? На наш взгляд, необходимый для этого потенциал у него, несомненно, был, но те исторические условия, в которых ему пришлось жить и работать, объективно этому препятствовали. Вспоминается известное выражение – «Политика – искусство возможного» и оно, на наш взгляд, полностью применимо к деятельности Микояна на тех участках, которые приходилось курировать.

Тот потенциал, который был у него как политического деятеля, по разным, в основном не зависевшим от него причинам, так и не был в полной мере востребован. Да и не мог, по нашему глубокому убеждению, реализоваться в сложившихся реалиях «советского левого проекта». Причем это касается не только Микояна, но и некоторых других талантливых деятелей советского периода (Г. К. Оржоникидзе, Н. А. Вознесенского, А. А. Кузнецова, Ю. В. Андропова, А. Н. Косыгина, П. М. Машерова и др.)

Микоян как незаурядный политик и хозяйственник был поставлен в определенные ограниченные рамки, за которые выходить не имел никакой возможности без опасений быть отстраненным от руководящей работы или даже (в сталинский период) репрессированным. В сложившейся ситуации не вина Микояна, а в какой-то степени его трагедия как несостоявшегося радикального реформатора советского левого проекта в его сталинском, хрущевском и, отчасти, брежневском вариантах. Реализации его на практике он посвятил всю свою сознательную жизнь, оставаясь последовательным приверженцем марксистско-ленинского учения. Именно в Ленине Микоян до конца жизни видел тот идеал, который был, по его мнению, по разным причинам искажен его преемниками.

На наш взгляд, назрела потребность более обстоятельно изучить различные направления деятельности Микояна, издать в полном объеме его воспоминания, а также обнародовать многочисленные документы личного архива и секретариата¹²⁹.

Такого рода работа, несомненно, должна помочь объективно изучить те сюжеты, которые до сих пор остаются неисследованными, в том числе и непростые для однозначной трактовки эпизоды политической биографии Микояна, как, впрочем, и других руководителей СССР.

1.2. Анастас Микоян и югославо-советские торговые переговоры 1940 г

Животин А.¹³⁰

Аннотация: На основе югославских и советских архивных источников, а также мемуаров и исторической литературы анализируются причины, которые привели к югославско-советским торговым переговорам в начале мая 1940 года, роль в их проведении Анастаса Микояна. В статье содержится авторская оценка важности его личного вклада в полную нормализацию югославско-советских отношений.

Ключевые слова: Югославия, Советский Союз, Анастас Микоян, Милорад Джорджевич, югославо-советские торговые отношения.

Анастасу Микояну довелось сыграть важную роль в истории становления и развития советско-югославских отношений. В частности, он находился у истоков их формирования, чему наглядным свидетельством является его участие в переговорах с югославской делегацией, приехавшей в Москву для ведения торговых переговоров.

Введение в переговоры

В связи резким изменением международной обстановки в конце 1939 – начале 1940 гг., повлекшей установление советского влияния на Балканах, правительство Югославии столкнулось с новыми дилеммами. Появилась необходимость установления более тесных контактов с Советским Союзом, а также возобновления дипломатических отношений, которых не было с весны 1919 г. Делалось это с целью укрепления югославской внешнеполитической линии по отношению к Италии, Германии и западным союзникам в лице Англии и Франции. Ранее подписанные соглашения с англо-французскими союзниками и державами оси угрожали поставить под угрозу достигнутый югославами прогресс в плане сближения с Советским Союзом. В данных обстоятельствах, очевидно, пытаясь сблизиться с Советами, правительство Югославии решило начать процесс торговых переговоров, который должен был стать первым шагом в процессе установления официальных дипломатических отношений.

Ранее мы уже писали о ходе переговоров и международных обстоятельствах, в которых происходило югославско-советское сближение, в основном на основе источников югославского происхождения и опубликованных советских источников, в монографии о югославско-советских отношениях между 1939 и 1941 гг.¹³¹, но обнаружив новые архивные источники в Российском государственном архиве социальной и политической истории и Хорватском государственном архиве, возникла необходимость более комплексно взглянуть на процесс установления торговых связей между Королевством Югославия и Советским Союзом и пересмотреть некоторые сделанные ранее выводы.

С момента прихода к власти в октябре 1934 г. князь Павел ¹³² крайне осторожно подходил к установлению каких-либо официальных контактов с Советским Союзом. В тот момент, когда уже было принято решение о торговых переговорах, он считал, что официальное признание Советского Союза и установление дипломатических отношений следует отложить. Он решительно заявил, что это нужно делать только в случае необходимости, а внутренняя обстановка в стране должна быть спокойной и упорядоченной. Он был убежден, что будущее советское посольство в Белграде станет местом встречи «недовольных элементов» и оппозиции, и что советский посланник непременно привлечет более широкие слои югославского общества своей политикой расширения православных и славянских связей. Он считал, что югославы не должны забывать «наставничество Хартвига», имея в виду роль российского посла Николая Хартвига в Сербии накануне Первой мировой войны¹³³. Он был глубоко убежден в том, что «Россию необходимо использовать для наших целей» и что мы не должны забывать, что существующее родство одновременно представляет собой величайшую опасность для будущих отношений и сохранения югославской национальной независимости. Он прямо сказал: «Никогда не пускайте Россию на Балканы» ¹³⁴.

Страхи и сомнения князя Павла были серьезным сдерживающим фактором на пути югославско-советского сближения. Опасения Павла по поводу возможного распространения большевизма, а также политической, экономической и военной гегемонии «старшего брата» на Балканах сочетались с негативным отношением югославской общественности к советской военной интервенции в Польше, нападению на Финляндию, политике в отношении стран Балтии и Румынии. В этом им виделось выражение важных геополитических интересов Советского Союза.

Для начала торговых переговоров был выбран уже ранее установленный дипломатический канал через послов в Анкаре Илью Шуменковича и Алексея Терентьева. С этой целью министр иностранных дел Югославии Чинкар Маркович сообщил Шуменковичу 22 марта 1940 г., что правительство решило отправить официальную делегацию в Советский Союз с целью начала экономических переговоров. При этом ему было предписано сообщить об этом своему коллеге Терентьеву с максимальной осторожностью¹³⁵.

Шуменкович немедленно связался с Терентьевым, который, со своей стороны, приветствовал инициативу Югославии и выразил уверенность, что советское правительство обязательно отреагирует положительно, но оно не сможет дать официальный ответ, пока не получит ответ от своего министерства¹³⁶. Он немедленно сообщил своему руководству о намерении Югославии направить в Советский Союз делегацию в составе высокопоставленных государственных чиновников с целью подписания специального торгового соглашения между Югославией и Советским Союзом.

Он также заявил, что Шуменкович проинформировал его, что такой шаг правительства Югославии можно рассматривать как шаг к созданию подходящей основы для развития будущих межгосударственных отношений. Всего через несколько минут после отъезда Шуменковича того посетил советник югославского посольства, который попросил, чтобы содержание бесед, которые он вел с Шуменковичем, остались в полной конфиденциальности. Он подчеркнул, что воздерживается от каких-либо официальных заявлений и ответов на югославскую инициативу¹³⁷.

Ожидаемый официальный ответ Советского правительства был получен 26 марта. Советское правительство ответило, что оно не имеет ничего против установления нормальных экономических связей с Югославией, но оно хотело бы ознакомиться с югославским планом переговоров, то есть потенциальной повесткой дня, с которой делегация прибудет в Москву для переговоров¹³⁸.

В тот же день Шуменкович проинформировал свое министерство, что Терентьев сообщил ему о согласии, которое он получил от Молотова. Советское правительство положительно отреагировало на югославскую инициативу по установлению торговых отношений, подчеркнув, что в принципе согласилось с приездом в Москву правительственной торговой делегации.

Советы были готовы вести переговоры по своему усмотрению, если югославская сторона будет настаивать, но потребовали, чтобы им заранее была предоставлена базовая югославская точка зрения на переговоры¹³⁹.

В ходе дальнейших контактов между двумя послами обсуждались некоторые детали, касающиеся уточнения исходной переговорной позиции Югославии и Советского Союза, то есть определения программы будущих переговоров.

Учитывая тот факт, что переговоры были инициированы югославской стороной, Советы предоставили югославской стороне право представить программу торговых переговоров¹⁴⁰. Кроме того, советский посол открыто намекал, что рассматривает торговые переговоры как введение в дальнейшее укрепление взаимных переговоров, и предложил, чтобы в целях сохранения свободы действий югославская торговая делегация поехала в Москву через Константинополь, а не через Румынию¹⁴¹.

Югославское правительство несколько дней не решалось реагировать на предложенные советские условия начала переговоров. В начале апреля правительство через посла Шуменковича проинформировало Советский Союз о том, что его позиция на переговорах основана на необходимости заключения торгового соглашения, основанного уступках в отношениях с миром бизнеса, навигации и транзита, а также на соглашении о клиринговых платежах. Предлагалось открытие торговых представительств в столицах обеих стран, которые будут контролировать поставки товаров и платежи и чьи полномочия будут более точно определены в ходе переговоров¹⁴².

Что касается транзита товаров, Советы предлагали транспортировать их через Болгарию, которую они считали наиболее благоприятной из-за своего влияния на эту страну, а также хороших отношений, которые у нее были с Югославией¹⁴³.

Советский посол использовал интенсивное общение со своим югославским коллегой, чтобы подбодрить югославскую сторону и заверить своего собеседника в том, что Советский Союз не имел агрессивных намерений на Балканах, хотел бы проводить политику нейтралитета и неприсоединения ни к Германии, ни к западным союзникам¹⁴⁴.

Вскоре из советской столицы пришел ответ, подтверждающий принятие югославского переговорного плана и ожидание скорого прибытия югославской делегации в Москву. Было отмечено, что ведение переговоров возьмет на себя Народный комиссариат внешней торговли¹⁴⁵.

Советы по-прежнему были готовы оставить прибытие югославской торговой делегации на свое полное усмотрение, но посол Шуменкович открыто заявил, что это трудно сделать на практике и что в этом направлении было бы хорошо, по согласованию с советской стороной, выпустить соответствующее публичное заявление во избежание злонамеренных и неточных комментариев. Советы также ожидали информации о точном составе делегации, дате ее прибытия в Москву и маршруте движения. Шуменкович попросил разрешения проинформировать турецкую сторону, опасаясь, что дальнейшие действия по могут привести к ситуации, когда они получат информацию из других источников, что поставит югославского посла в крайне затруднительное положение ¹⁴⁶.

Чинкар Маркович ответил, что как можно быстрее пришлет информацию о составе югославской делегации, а также об отношениях с турецкими представителями¹⁴⁷. 16 апреля он сообщил Шуменковичу, что на следующий день правительство Югославии опубликует официальную информацию об отъезде югославской делегации в Москву. Он объявил, что югославскую переговорную группу возглавят бывший министр Милорад Джорджевич¹⁴⁸ и помощник министра торговли и промышленности Сава Обрадович, и что в состав делегации войдут еще несколько официальных лиц, имена которых они сообщат позже. Было решено, что югославская миссия поедет через Бухарест, поэтому советской стороне было предложено выдать необходимые визы ее членам. Он рассчитывал, что делегация отправится в путь в течение недели¹⁴⁹.

Действительно, 18 апреля белградская газета «Политика» сообщила о решении отправить в Москву югославскую делегацию для проведения торговых переговоров с Советским Союзом и о том, что ее возглавит Милорад Джорджевич ¹⁵⁰.

В тот же день Чинкар Маркович проинформировал югославских представителей за границей о скором отбытии югославской торговой делегации в Советский Союз для заключения торгового соглашения и отдал распоряжение проинформировать представителей стран пребывания об этом югославском шаге. Он указал, что Югославия в условиях неминуемой опасности войны нуждается в сырье, которое можно было получить только из СССР и США. Кроме того, Советский Союз принимал во внимание поставки туда хлопка и масла.

Чинкар Маркович отметил, что речь идет не об установлении официальных дипломатических отношений, а о том, что это важный шаг на пути к нормализации югославско-советских отношений¹⁵¹. Советская сторона вскоре была официально проинформирована о составе югославской делегации через посла Терентьева. Было вновь подтверждено, что югославских переговорщиков возглавят Милорад Джорджевич и Сава Обрадович, а в состав делегации войдут вице-президент Национального банка Любиса Микич, Рудольф Бичанич, директор Управления внешней торговли, промышленник Иван Авсенек, советник МИДа Владислав Маркович и секретарь делегации Драго Залар. Делегацию будут сопровождать корреспонденты агентства «Авала», а также представители Центральной пресвитерии.

Югославская торговая делегация начала переговоры в Москве 20 апреля 1940 г.¹⁵² Об этом был проинформирован посол Терентьев. Советы были проинформированы о том, что Джорджевич и Обрадович получили полномочия своего правительства на подписание соответствующих соглашений с Советами ¹⁵³.

Международные отклики на переговоры

Специфика внешнеполитической позиции Югославии по отношению к Великобритании и Франции и экономическая зависимость от Германии и Италии определили осторожный подход к заинтересованным великим державам, которые, в свою очередь, внимательно следили за советскими усилиями, направленными на усиление влияния на Балканах.

Из-за особой деликатности отношений с Италией Чинкар Маркович 17 апреля пригласил итальянского посла в Белград, чтобы лично проинформировать его о югославских мотивах начала торговых переговоров с Советским Союзом. Он указал, что югославское правительство было вынуждено их начать из-за вызывающей тревогу нехватки ключевого сырья – нефти, хлопка и железа, которые в связи с военными обстоятельствами можно закупить исключительно на советском или американском рынке.

С югославской точки зрения, поставки из Соединенных Штатов были бы проблематичными из-за большого расстояния и надежного англо-французского контроля. Он заявил, что это была основная причина, по которой правительство Югославии решило начать переговоры с Советским Союзом о заключении торгового соглашения на основе режима наибольшего благоприятствования. Он сообщил итальянскому посланнику, что предварительные переговоры, проведенные с этой целью, дали положительные результаты и что югославская делегация во главе с Джорджевичем скоро отправится в Советский Союз.

Посол Италии прямо спросил, не является ли этот шаг началом установления официальных дипломатических отношений. Ему было сказано, что этот вопрос будет рассмотрен после завершения торговых переговоров, если они завершатся положительным результатом. В тот же день, учитывая специфику межгосударственных отношений, Чинкар-Маркович позвонил послу Германии и сообщил ему об этом¹⁵⁴.

Со своей стороны, итальянский посланник оценил, что новость об отъезде югославской делегации в Москву освещалась в белградской прессе контролируемым и сдержанным образом, и что в самом начале официальных переговоров говорилось, что более не будет присутствовать антисоветская нота в югославской внешней политики, что было одной из ее особенностей десятилетней давности. Он отметил, что переговоры были положительно восприняты левыми и патриотическими кругами страны. Он также считал, что англо-французская пропаганда хотела их представить как новое выражение антиитальянской и антинемецкой позиции югославского правительства, которую он считал абсурдной, учитывая, что большинство стран имеют регулярные дипломатические и торговые связи с Советами ¹⁵⁵.

Со своей стороны, советские разведывательные структуры пришли к выводу, что Италия готовилась атаковать Югославию в середине апреля 1940 г., но начало югославско-советских экономических переговоров повлияло на итальянское правительство, чтобы то отказалось от такого намерения и частично вывело свои вооруженные силы из Югославии. У Югославии есть надежда, что в случае итальянского нападения, Франция ей поможет¹⁵⁶.

В посольстве Италии в Белграде высказывались предположения, что решение югославского правительства начать торговые переговоры с Советским Союзом якобы вызвало правительственный кризис. Утверждалось, что лидер словенского духовенства и председатель сената Антон Корошец являлся решительным противником отъезда югославской торговой делегации в Москву и что он угрожал покинуть правительство и присоединиться к оппозиции¹⁵⁷.

Ходили также слухи, что отставка Михи Крека и арест главы Драва бановины Марка Натлачена последуют в ближайшие дни как выражение несогласия с политикой начала переговоров и сближения Королевства Югославия с Советским Союзом ¹⁵⁸.

В отличие от них, белградские интеллектуалы, собравшиеся вокруг Сербского культурного клуба, приветствовали объявление о начале югославско-советских торговых переговоров как введение в установление дипломатических отношений с Советским Союзом, подчеркнув, что это было исправление ошибки, сделанной между 1928 и 1933 гг. По их мнению, это был самый благоприятный момент для взаимного признания¹⁵⁹. Отправной точкой было то, что отношения с Советским Союзом до тех пор не были установлены по чисто внутренним, а не внешнеполитическим причинам, и что обстоятельства, в которых оказалось югославское королевство, неизбежно вынуждали поддерживать хорошие отношения со странами, заинтересованными в Балканах¹⁶⁰. Вот почему большое внимание уделялось будущему сближению с Советским Союзом, в котором сербские интеллектуалы видели естественного преемника бывшей Российской империи.

Аналогичная дипломатическая процедура с целью предварительного информирования была запланирована для британского поверенного в делах, когда помощник министра иностранных дел Смилянич вызвал его к себе домой вечером 17 апреля и сообщил о своем намерении сказать ему лично, прежде чем об этом было объявлено общественности, что югославское правительство решило начать торговые переговоры с Советским Союзом. Он подчеркнул, что посол Югославии в Лондоне об этом официально проинформирует британское правительство. Смилянич считал, что начало торговых переговоров должно стать началом установления официальных дипломатических отношений с Советским Союзом.

На вопрос британского поверенного в делах, о чем идет речь, Смилянич ответил, что Югославия намеревается покупать нефть и хлопок в Советском Союзе, которые она с трудом закупала на свободном рынке и которые, по его мнению, могли быть легко транспортироваться, при благоприятном исходе, по Дунаю и Черному морю. Он указал, что Югославия, вероятно, будет экспортировать табак и живой скот в Советский Союз. Британский дипломат поинтересовался дальнейшими шагами югославского правительства, но Смилянич уклонился от прямого ответа, указав, что югославская дипломатия в отношении СССР определилась с 1933 г., когда югославское правительство подписало пакт, определяющий агрессора, с советским правительством и правительствами других стран. Британцы считали, что соглашение о покупке советской нефти будет благоприятным для Великобритании и ее военных усилий, если количество советской нефти, поставленной в Югославию, сократит общую квоту, поставляемую в Германию Советским Союзом. По хлопку ситуация была менее благоприятной. В принципе, британское соглашение с Югославией о непредвиденных обстоятельствах импорта хлопка не помешало Югославии закупать хлопок в Советском Союзе. Они рассматривали возможность включения всего будущего экспорта советского хлопка в Югославию в общую квоту на импорт хлопка, установленную для каждого квартала.

По оценкам британской дипломатии, югославское правительство сделало решительный шаг, выходящий за рамки экономического значения, поскольку торговля будет ограничена, поскольку экспорт Советского Союза должен покрываться в эту страну за счет Югославии. Они усмотрели главное значение начатых экономических переговоров в том, что четко открылась перспектива установления дипломатических отношений и отказа от политики искусственного поддержания отношений с представителем царской России из числа русской эмиграции все еще значилось в дипломатическом списке. Было подсчитано, что такой шаг югославского правительства вызовет большую симпатию общественности. Аналогичный разговор у помощника министра Смилянича был с французским представителем в Белграде¹⁶¹.

В последующие дни посол Великобритании в Белграде Кэмпбелл сообщил своему министерству, что он получил подробную информацию от принца Пола, что контакты с советской стороной были установлены через югославских и советских представителей в Анкаре, и что Москва с энтузиазмом поддержала эту инициативу. По словам Кэмпбелла, принц Пол сказал, что он решил пойти на такой шаг после того, как оценил, что такой шаг вызовет чувство неуверенности в Италии, потому что две страны резко рассчитывали с антибольшевистскими убеждениями принца Павла и твердо рассчитывали, что он не хотел сближения с Советским Союзом. Принц Павел отметил, что торговые переговоры с Советским Союзом могут привести к установлению дипломатических отношений, но это не была его главная цель, а главная задача – держать Италию в напряжении. Он считал, что такой югославской политике благоприятствовало то обстоятельство, что Великобритания не вступала в острый конфликт с Советами по поводу Финляндии, потому что в этом случае пространство для маневра Югославии на дипломатическом поле будет значительно сужено или полностью ограничено в плане отношений с Советами¹⁶².

Чинкар Маркович также рассказал о советско-югославских экономических переговорах с послом Великобритании в Белграде, который не скрывал своего удовлетворения открытием этого дипломатического канала. Югославский министр подчеркнул роль принца Павла в начале переговоров, когда подчеркнул, что он должен подняться над своими личными чувствами. Его интересовало отношение британского правительства к югославскому шагу. Он получил ответ, что Великобритания считает такой югославский акт полезным, особенно с точки зрения отношений с Италией. Чинкар Маркович отметил, что при принятии решения о начале переговоров была учтена реакция Италии и Германии. Он не упустил возможность подчеркнуть, что экономические переговоры будут вестись с особой осторожностью и приведут к установлению дипломатических отношений между Югославией и Советским Союзом¹⁶³.

Посол Югославии в Лондоне Иван Субботич 18 апреля по поручению югославского правительства проинформировал заместителя госсекретаря Батлера о намерении югославской стороны начать экономические и финансовые переговоры с представителями советского правительства. Он проинформировал британскую сторону, что основной целью начала переговоров является попытка правительства решить существующие проблемы с поставками необходимого сырья, а также определение персонального состава делегации. Он сказал, что глава делегации Джорджевич придерживался консервативных принципов. Тем самым он, вероятно, хотел создать у своего собеседника впечатление, что югославское правительство осталось на своих старых антибольшевистских позициях и постулатах сохранения нейтралитета в существующем конфликте.

Британский дипломат допросил Субботича, но не стал комментировать полученную информацию¹⁶⁴. Британцы весьма скептически отнеслись к результатам советско-югославских торговых переговоров. Они не были уверены, что это приведет к возобновлению дипломатических отношений. По их оценкам, решение начать торговые переговоры было популярным, но по неправильным причинам, потому что считалось, что они были инициированы исключительно для того, чтобы навредить Италии. Было подсчитано, что Италия не допустит ни более сильного проникновения Советского Союза, ни распространения советской пропаганды. Более того, некоторые югославские чиновники внешней торговли не ожидали, что соглашение будет заключено и что переговоры будут носить разведывательный характер до того, как соглашение будет заключено. Подозревались, что Советы будут поставлять нефть в Югославию, потому что они не хотели поставлять ее и американским компаниям, а что касается советских требований на югославские поставки свинца и меди, это была советская манипуляция, потому что у них самих было достаточное количество этой нефти, металлы¹⁶⁵.

Сразу после отъезда югославской торговой делегации в Москву посол СССР в Венгрии Шаронов встретился с министром торговли и промышленности Югославии Иваном Андресом во время открытия выставки. По этому поводу Андрес заверил советского дипломата, что настоящим инициатором переговоров был принц Павел, который, несмотря на крайне негативное отношение к вопросу переговоров с Советами, теперь позвонил министру Андресу и распорядился начать переговоры с Советским Союзом. Андрес сказал, что якобы он намеревался приехать в Москву лично, но князь Павел считал, что из-за отсутствия регулярных дипломатических отношений делегацию должен возглавить бывший министр, а не действующий. Югославский представитель сказал, что начало торговых переговоров с Советским Союзом было очень хорошо встречено общественностью, которая особенно приветствовала возвращение Советского Союза к политике панславизма¹⁶⁶.

Немецкая дипломатия отреагировала на объявление об отъезде югославской торговой делегации в Москву через своего посла в Анкаре фон Папена, который письменно поздравил советского посла с этим шагом, приветствуя принятые меры. Он оценил, что этот шаг будет способствовать сохранению мира на Балканах. Терентьев проинформировал об этом Шуменковича, подчеркнув, что у него сложилось впечатление, что Папен ранее не был поставлен в известность о югославско-советских переговорах ¹⁶⁷.

По предложению Шуменковича Чинкар Маркович отдал распоряжение послу Югославии в Анкаре официально поблагодарить своего коллегу и выразить удовлетворение югославского правительства началом торговых переговоров. Также требовалось проинформировать советское правительство о том, что этот шаг первых официальных переговоров между представителями двух стран был тепло встречен общественностью. Чинкар Маркович особенно поблагодарил посла Шуменковича за усилия, направленные на то, чтобы весь переговорный процесс оставался полностью конфиденциальным, что имело особое значение для правительства Югославии¹⁶⁸.

Терентьев также поблагодарил своего югославского коллегу и главу югославской дипломатии¹⁶⁹. В последующий период Советы через Терентьева выразили свое удовлетворение началом переговоров и тем, как они проходили, открыто ожидая их благоприятного исхода¹⁷⁰.

Начало переговоров в Москве. Ограничения и стимулы

Переговоры в Москве шли в пользу югославских интересов. 8 мая 1940 г. членов югославской делегации принял нарком иностранных дел Вячеслав Молотов, который очень тепло и ласково отнесся к югославским представителям. Милорад Джорджевич выразил удовлетворение тем, что переговоры идут благоприятно и приближаются к своему успешному завершению. В самом начале Молотов выразил сожаление, что этого не произошло раньше, но добавил, что нужно смотреть не в прошлое, а в будущее.

В свою очередь присутствовавший на встрече нарком внешней торговли Анастас Микоян добавил, что переговоры идут хорошо. Джорджевич использовал возможность, чтобы открыть вопрос о возможной пропагандистской деятельности советских миссий, как об одном из самых деликатных вопросов взаимоотношений, на что Молотов ответил, что югославская сторона может сохранять спокойствие и что он лично гарантирует, что советское торговое представительство не будет участвовать ни в каком качестве в большевистской пропаганде и что оно будет заниматься исключительно своим основным делом, что особенно положительно было оценено югославской стороной ¹⁷¹.

Одним из ключевых пунктов переговоров был вопрос о возможных политических действиях обеих торговых миссий, особенно советской в Белграде, чего югославская сторона крайне опасалась из-за возможных внутриполитических последствий, связанных с возможной поддержкой югославских коммунистов.

Милорад Джорджевич настаивал на первоначальном проекте соглашения, который был составлен югославской стороной и в котором была позиция, согласно которой обе торговые миссии будут обязаны заниматься исключительно торгово-экономическими делами, т. е. воздерживаться от каких-либо действий, не определенных дополнительным протоколом. Он открыто заявил, что югославская сторона имела в виду возможные политические и пропагандистские действия обеих сторон.

Джорджевич объяснил такую позицию югославским желанием, чтобы обе миссии занимались своими делами на основе взаимного доверия и лояльности, в которых проходят югославско-советские переговоры. Он настаивал на этом, чтобы избежать ситуации, при которой частная деятельность представителей представительства может затруднить выполнение заключенных договоренностей. Он указал, что в каждой стране есть внутренний режим, который не должен интересовать другую сторону. Поэтому он считает, что включение такого рода фразы в текст соглашения послужит указанной цели.

Анастас Микоян отреагировал решительно, заявив, что упомянутая югославская просьба считается анахронизмом и что ее нельзя найти в соглашениях, заключенных за последние 20 лет, за исключением соглашений с Великобританией и США, правительства которых имели определенные опасения и настаивали на наличии такого пункта в тексте договора. Он заявил, что советские и торгово-политические представители никогда и нигде не занимались пропагандой и, соответственно, не имели таких намерений в случае с Югославией. По его словам, это было бы совершенно неуместно, поскольку такая оговорка о возможных политических действиях торговых представительств противоречила бы первой части соглашения, в которой говорится о дружбе между двумя странами.

Милорад Джорджевич ответил, что он также считает, что положение такого типа было бы анахроничным и что Советы не должны были включать его в соглашение, не имеющего политического характера, но он попросил советскую сторону понять это как политическое и даже психологическое восприятие Советского Союза в югославской среде. Она не такая, как в других странах, особенно в Великобритании.

Как он сам сказал, он не хотел судить заранее, но уверен, что будущий советский торговый представитель в Югославии будет иметь особый статус и он будет принят не только формально, но и с уважением с учетом всех традиций и исторических уз, «всем сердцем, не как друг, а как брат»¹⁷².

Далее он сказал, что в данных условиях, конечно, было бы нежелательно, чтобы кто-то из оппозиционных политических сил подошел к торговому представителю и начал с ним переговоры на политические темы, не имеющие ничего общего с торговлей, что поставило бы его в затруднительное и неловкое положение. Поэтому он предложил, чтобы в случае несогласия советской стороны с данным предложением состоялся обмен официальными письмами, в которых было бы указано, что конкретно обсуждали Микоян и Джорджевич в связи с возможной пропагандистской деятельностью торговых представителей. Если обмен письмами не будет подходящей формой для советской стороны, он предложил бы подписать главам делегаций соответствующий меморандум ¹⁷³.

Микоян напомнил, что такое предложение противоречит упоминанию о взаимной дружбе, которое фигурирует во вступительной части текста соглашения. Он указал, что глава югославской стороны искал определенную форму, но что он, как опытный переговорщик, не принял требования, связанные с запретом политической пропаганды в текстах соглашений, которые касаются вопросов импорта и экспорта. Он не видит необходимости в данных требованиях. В заключении Микоян заявил, что этот вопрос выходит за рамки его компетенции и что он не может дать ответ, не посоветовавшись со своим правительством. Он вновь повторил, что Советский Союз имеет большое количество торговых представителей и что никто из них не занимается политической пропагандой, а также, в случае с Югославией, они намерены установить исключительно дружественные отношения. Если югославская сторона настаивает на этом вопросе, он предложил обсудить его на следующей встрече. Джорджевич поблагодарил Микояна, заявив, что вернется к этому вопросу на очередном заседании¹⁷⁴.

В дальнейшем, уже сам Молотов, во время встречи 8 мая, интересовался внутриполитической ситуацией в Югославии, подчеркивая, что это сложное государство, и выразил пожелание, чтобы все части югославского королевства были максимально представлены в экономических отношениях с Советским Союзом. Он также упомянул, что как председатель Совета Народных Комиссаров СССР, готов удовлетворить и другие пожелания Югославии, если таковые имеются¹⁷⁵.

Молотов, очевидно, имел в виду недавнее соглашение Цветковича-Мачека о создании Бановины¹⁷⁶ в Хорватии, противоречивую советскую политику в отношении национального вопроса в Югославии, а также и намерение, что в ближайшем будущем торговые отношения могли бы перерасти в более тесные политические контакты¹⁷⁷.

Милорад Джорджевич рассказал о незначительных проблемах, которые возникли в ходе переговоров. Он отметил, что югославское правительство не могло полностью ответить на советские требования о поставках руды, поскольку югославское производство было задействовано для нужд других стран и внутренних потребностей, что югославским сельскохозяйственным производством пренебрегали, и что Югославия могла предложить СССР продукцию животноводства¹⁷⁸.

За замечаниями Молотова последовал член делегации Рудольф Бичанич, который использовал возможность лично продвигать и представлять политику Хорватской крестьянской партии, подчеркивая заслуги Степана Радича и его положительное отношение к Советам. На Балканах особые усилия следует приложить для установления хороших отношений с Болгарией.

Молотов считал, что две славянские страны должны углублять свои связи, а Джорджевич защищал югославскую позицию и решимость создать вместе с Болгарией оборонительный блок с целью защиты общих интересов. Молотов интересовался также, кого тот считает более опасной для югославских интересов – Италию или Германию. Ему ответили, что это, безусловно, Италия и что Югославия полна решимости сохранять позицию своего вооруженного нейтралитета, но не любой ценой как для своих собственных нужд, так и нужд стран Балтии, с которыми у них есть отдельные соглашения о военной помощи.

Молотов использовал представившуюся возможность, чтобы поговорить о советских военных и экономических успехах, подчеркнув, что Советы не имели никаких обязательств перед кем-либо, что должно было стать своего рода намеком, что Советы намерены проводить полностью независимую политику в отношении Югославии и Балкан¹⁷⁹.

Пока в Москве шли переговоры двух торговых делегаций, итальянский посол проинформировал свое министерство о приеме югославской делегации Молотовым. Он сообщил, что информация Radio London о нахождении в Москве югославской военной делегации вызвала замешательство в дипломатическом корпусе. Он считал, что первые экономические переговоры переросли в переговоры политического характера. И он, и его немецкий коллега проявили большой интерес к самим переговорам, но были разочарованы отсутствием проверенной и достоверной о них информации¹⁸⁰. Это явно говорило как о замешательстве, так и о любопытстве, царившем как среди стран Оси, так и среди союзников по поводу истинных целей югославско-советских торговых переговоров.

Милорада Джорджевича явно успокоило оказанное им давление из Белграда, которое выразилось в требовании, чтобы советская сторона твердо пообещала, что ее торговая миссия не будет заниматься политической пропагандой в Белграде¹⁸¹. Он попросил советских гарантий, что их торговое представительство в Белграде не выйдет за рамки, определенные дополнительным протоколом о представительствах. Он также заявил, что между югославской и советской сторонами нет принципиальных разногласий по этому вопросу, но попросил найти соответствующую форму, которая удовлетворила бы Белград.

Было выражено полное понимание отказа Микояна от включения такой формулировки в дополнительный протокол. Джорджевич предложил, чтобы для удовлетворения просьбы официального Белграда была добавлена запись в памятной записке, в которой были бы отражены результаты переговоров по этой проблеме между членами двух делегаций. Он заявил, что ими такая запись уже была сделана и что с разрешения Микояна она может быть представлена ему на рассмотрение немедленно.

Микоян ответил, что он сможет высказать свою позицию только после того, как ознакомится с содержанием упомянутой записки. Джорджевич утверждал, что он хотел только прочитать содержание записки, что важно для него лично, особенно из-за отчета, который он представит в Белграде, что он получил соответствующие заверения в Москве, что не будет причин для такого рода опасений в будущем. Поскольку Микоян настаивал на своем желании ознакомиться с текстом записки, она была передана ему на французском языке¹⁸².

В ходе дальнейшей беседы Джорджевич рассказал о проблеме строительства будущего советского торгового представительства в Белграде. Он сообщил Микояну, что телеграфировал в Белград и получил ответ о том, что югославское правительство готово решить этот вопрос, но, по его мнению, проблема выходит за рамки мандата югославской торговой делегации в Москве и что ее члены не были компетентны в этом вопросе. Поскольку югославская сторона считала указанную проблему чисто технической, была отмечена ее дискуссионная сторона, которую следует рассмотреть подробно, и по этой причине югославская делегация в Москве сочла себя некомпетентной для ведения переговоров по этой проблеме.

Милорад Джорджевич предложил отложить решение этой проблемы, то есть решить вопрос только после прибытия советской торговой делегации в Белград или, если это было бы возможно, раньше. Он просил советскую сторону принять заверения югославского правительства в том, что оно готово решить указанную проблему. Джорджевич думал, что по возвращении в Белград у него будет возможность напрямую сообщить об атмосфере, в которой проходили переговоры в Москве, а также о своих личных впечатлениях, которые, по его глубокому убеждению, повлияли бы на положительное решение вопроса.

Микояна явно не удовлетворили результаты переговоров, поэтому он открыто спросил, выразив удивление трудностями, которые могут возникнуть в дальнейшем по поводу возвращения собственности, принадлежащей Советскому Союзу¹⁸³.

Джорджевич не позволил себя сбить с толку и заявил, что ему не до конца понятно, что имел в виду официальный Белград, говоря о технических проблемах, но что он готов их решить. Он предположил, что в здание торгпредства были внесены определенные улучшения, а также что бы оно было расположено в центре города и отремонтировано. Но это все еще было только в его предположениях.

Микоян ответил, что даже представить себе не может, что советский представитель в Белграде будет жить в гостинице, а не в здании, принадлежащем Советскому Союзу, с чем согласился Джорджевич. Микоян настоял на решении данного вопроса в ходе следующей встречи¹⁸⁴.

В процессе дальнейших переговоров Микоян сообщил Джорджевичу, что он проинформировал Молотова о предыдущих переговорах по спискам товаров и ожидает югославских предложений по этому вопросу.

Джорджевич выступал за расширение существующего списка планируемой торговли и возможность югославских закупок необходимых товаров в Советском Союзе без конкретных определений типов необходимых товаров.

Он предложил, чтобы в порядке обмена официальными письмами между ним и наркомом внешней торговли было предусмотрено, что если югославская сторона хочет закупить в Советском Союзе большее количество товаров, чем указано в межгосударственном соглашении, она может напрямую обратиться к Советскому Союзу. При этом данные товары будут оплачиваться без клиринга, то есть в иностранной валюте. Микоян согласился с таким предложением.

Джорджевич обязался отправить Микояну соответствующее письмо в течение этого или следующего дня. Он предположил, что в письме должно содержаться обязательство о том, что Югославия, если у нее есть большое количество меди, в которых советская сторона не заинтересована, могла бы свободно избавляться от нее, и что, если Советы захотят дополнительные поставки, это количество меди может быть оплачено дополнительно. Микоян согласился и с этой просьбой ¹⁸⁵.

Таким образом, было решено, что объемы товаров, указанные в списках, будут оплачиваться на основе клиринга и что поставки более крупных контингентов, чем согласовано, будут основываться на обмене соответствующими письмами.

В соответствии с достигнутой договоренностью, Милорад Джорджевич в тот же день направил Анастасу Микояну письмо, в котором сообщил, что югославская сторона оставляет за собой право делать срочные покупки в Советском Союзе в случае необходимости. Объемы, предусмотренные достигнутым соглашением об условиях оплаты дополнительных потребностей, будут оплачиваться в свободной иностранной валюте – долларах США, как и в случае дополнительных поставок новых объемов товаров, определенных в приложении к основному торговому соглашению.

Таким образом, у югославской стороны оставалось пространство для маневра, чтобы иметь возможность совершать необходимые закупки необходимых товаров в Советском Союзе в случае крайней необходимости в соответствии со своими собственными финансовыми возможностями¹.

Достижение соглашения

Милорад Джорджевич 11 мая снова наедине встретился с Анастасом Микояном, который полностью согласился с требованиями Югославии, связанными с обязательством СССР воздерживаться от политической пропаганды через будущее торговое представительство¹⁸⁶¹⁸⁷.

Осознавая важность будущего соглашения для установления дипломатических отношений и стабилизации советского присутствия на Балканах, Советы решили удовлетворить требования Югославии. По этому поводу Микоян сказал Джорджевичу, что он ознакомлен с текстом югославской записки, которую глава югославской делегации намерен направить в Белград о переговорах по предотвращению возможной политической пропаганды торговых миссий, и сказал, что текст записки соответствует к тому, о чем они говорили ранее. Джорджевич указал, что сделал это, чтобы выразить свою лояльность Советскому Союзу, на что Микоян ответил, что это чисто югославское, а не советское дело¹⁸⁸. Он проинформировал югославского главу делегации, что составил два списка товаров в соответствии с пожеланиями Югославии. Что касается списка советских поставок в Югославию, то в него были внесены лишь незначительные изменения, но он оставил югославской стороне возможность начать переговоры по этому вопросу, если она хочет дальнейших исправлений.

С другой стороны, в перечень товаров, предназначенных для ввоза из Югославии в Советский Союз, советская сторона внесла более серьезные изменения. Импорт мяса был полностью исключен, но Советы настаивали на увеличении поставок меди. Микоян оставил югославской стороне возможность компенсировать разницу поставками свинца и цинка в случае невозможности поставки меди в больших количествах.

После ознакомления с советским предложением Милорад Джорджевич попросил Микояна и его помощников дополнительно изучить советские списки и встретиться в тот же день для уточнения текста соглашения¹⁸⁹. Оба согласились с необходимостью скорейшего завершения переговоров и заключения договора.

Свою поспешность Джорджевич оправдывал обострением международной обстановки, поэтому он хотел как можно скорее вернуться в Белград. Видимо, имея в виду начало нападения Германии на Францию, он говорил о возможных действиях Италии против Югославии. Джорджевич поблагодарил Микояна за возможность в тот же вечер завершить работу по заключению межгосударственного соглашения¹⁹⁰.

Микоян проинформировал Джорджевича, что он разговаривал с Молотовым о возможности увеличения общего обмена сверх квот, предусмотренных согласованным соглашением о платежных операциях, Молотов с этим согласен и ожидает конкретного югославского предложения. Джорджевич с готовностью ответил, что Югославия посредством специального обмена письмами могла бы взять на себя обязательство импортировать более крупные объемы товаров на условиях, предусмотренных соглашением о платежах¹⁹¹. Микоян с этим в принципе согласился.

Что касается возможных поставок советских военных материалов в Югославию, то есть бензина, керосина, авиационных двигателей, шин, самолетов и противотанковых средств, о которых говорилось в ходе предыдущих переговоров, Микоян сказал, что Советы производят военные материалы для себя и стран Балтии с которыми у них есть действующие соглашения о дружбе и ненападении, а также исполняют обязательства перед Болгарией, с которой у них есть дипломатические отношения. Несмотря на то, что Югославия не принадлежит ни к одной из этих двух категорий стран, они готовы доставить необходимое вооружение и военную технику ¹⁹².

Микоян также попросил, чтобы вопрос о размещении советского торгового представительства в Белграде был решен как можно скорее, до приезда советского представителя в Белград, чтобы он не был вынужден останавливаться в гостинице, которая создала бы неблагоприятное впечатление. Джорджевич согласился с этим и пообещал полную помощь и поддержку со стороны правительства Югославии¹⁹³.

Микоян согласился с более ранним предложением Джорджевича о том, чтобы вопрос о размещении советского торгового представительства в Белграде был решен после возвращения Джорджевича в Белград. Он выразил полную уверенность в намерениях югославского правительства, а также в личных заверениях Джорджевича. Он рассчитывал, что вопрос будет решен не позднее следующего месяца¹⁹⁴.

В свою очередь Джорджевич твердо заверил Микояна, что вопрос будет решен в течение месяца. Видимо, действуя с позиции руководства Советского государства, Микоян был чрезвычайно уступчивым по отношению к югославским требованиям, пытаясь создать в югославском собеседнике впечатление полной открытости и понимания югославских нужд и требований.

Таким образом, советские усилия были выражены с целью поощрения югославской дипломатии на пути более открытого подхода к Советскому Союзу. В этот же день были подписаны соглашение о торговых отношениях и морском судоходстве, а также дополнительный протокол к нему.

Само торговое соглашение с Советским Союзом представляло собой определенное отклонение от прежних югославских внешнеторговых соглашений. Помимо обобщенных формулировок, характерных для тогдашних международных экономических отношений, соглашение содержало положения, выходящие за рамки необходимости регулирования взаимных экономических отношений, и рассматривало межгосударственные торговые отношения как своего рода замену отсутствию регулярных дипломатических отношений. Ожидалось, что в случае установления дипломатических отношений между двумя странами торговые представительства утратят эту функцию. Таким образом была создана подходящая основа для установления регулярных каналов дипломатической связи.

Что касается требований Югославии о советских поставках оружия и военной техники, Микоян ответил на настойчивые просьбы Джорджевича о том, чтобы Советский Союз мог бы поставлять истребители и бомбардировщики, а также другое вооружение и военную технику странам, с которыми он заключил соглашения о взаимопомощи, и странам с который имел официальные дипломатические отношения, например, с Болгарией. В этом смысле он заявил, что в будущем Советский Союз может поставлять необходимое вооружение и военную технику в Югославию.

Джорджевич, со своей стороны, не скрывал своего удовлетворения заявлением Микояна, заявив, что югославское правительство было бы особенно признательно за такое заявление советского правительства¹⁹⁵.

Намек Микояна на то, что советская сторона поставляет оружие либо странам, с которыми она поддерживает регулярные дипломатические отношения, либо своим союзникам, была четким сигналом для югославской стороны о том, что она может надеяться на поставки военной техники только в том случае, если югославско-советские отношения будут развиваться и установятся официальные дипломатические отношения.

В тот же день Джорджевич и Микоян снова встретились. Беседа началась с высказывания впечатлений Джорджевича, связанных с посещением автозавода имени Сталина. Он сказал, что из-за нехватки времени не смог посетить все запланированные ранее заводы. Экскурсия по фабрике и дому культуры, по его собственному признанию, произвела сильное впечатление.

Микоян сообщил, что в ближайшее время заработают заводы по производству малолитражных автомобилей. Джорджевич заметил, что малолитражные автомобили вызовут значительный интерес, поскольку Югославия сталкивается с большой нехваткой бензина.

Микоян придерживался позиции, согласно которой, в случае поставок в Советский Союз больших объемов меди и цветных металлов, Югославия могла рассчитывать на советские поставки бензина в соответствии с ее увеличившимися поставками металлов в Советский Союз¹⁹⁶.

Затем стороны перешли к уточнению содержания списков товаров. При составлении товарных списков обе стороны согласились установить для обеих стран сумму в один миллион долларов. Милорад Джорджевич не согласился с советской просьбой о поставке меди на сумму 550 000 долларов. Он считал, что Югославия не сможет выполнить обязательства такого рода как из-за внутренних потребностей, так и из-за обязательств, которые она уже приняла на себя в отношении других стран, закупивших у нее медную руду. Вот почему он предложил сократить общую сумму до поставки меди на сумму 450 000 долларов, а на оставшиеся 100 000 долларов Югославия намеревалась поставить цинковые и свинцовые концентраты на сумму 50 000 долларов и увеличить поставки бокситов на оставшиеся 50 000 долларов.

В то же время Джорджевич подчеркнул, что Югославия позаботится и о том, чтобы в будущем, как только представится такая возможность, увеличить поставки меди в Советский Союз.

Отвечая на предложение Джорджевича, Микоян рекомендовал увеличить югославские поставки свинца и цинкового концентрата до 80 000 долларов, а поставки бокситов снизить до 20 000 долларов. Джорджевич согласился с его мнением¹⁹⁷. Он поднял вопрос о будущих поставках большего количества советского бензина в Югославию.

Микоян в принципе принял предложение о пересмотре объемов экспорта советского бензина, который может поставляться в Югославию, подчеркнув, что эти количества могут быть увеличены за счет других товаров, не выходя из установленного общего объема взаимной торговли. Обе стороны согласились с тем, что список товаров, предназначенных для советских поставок в Югославию, будет скорректирован с учетом поставок советского бензина на сумму 100 000 долларов за счет снижения стоимости сельскохозяйственной техники на 50 000 долларов и сокращения статьи, называемой «прочие товары» на аналогичную сумму.

Другие югославские предложения также были приняты Анастасом Микояном¹⁹⁸. Соответствующие соглашения были заключены в полночь того же дня, что положило конец югославско-советским торговым переговорам как первого шага к установлению официальных дипломатических отношений¹⁹⁹.

Согласие и изменения в международной обстановке

Обнародование информации об установлении торговых связей между Югославией и Советским Союзом вызвало соответствующую реакцию заинтересованных стран. Болгария выразила особую заинтересованность в том, чтобы приветствовать такой шаг двух правительств. Было подсчитано, что такое соглашение позволит Югославии, а также Болгарии поставлять на советский рынок необходимое сырье. Считалось, что установление экономических связей также приведет к урегулированию спорных политических вопросов.

В Анкаре не упустили возможность выразить особое удовлетворение тем фактом, что Болгария сделала такой шаг, и выражалась уверенность, что, как и в случае с Болгарией, это укрепит чувство безопасности в стране ²⁰⁰.

Германия также проявила большой интерес к ходу и результатам советско-югославских переговоров. Посол Германии в Советском Союзе Шуленбург попытался сам узнать от советских руководителей о характере и содержании переговоров. От Молотова он получил относительно краткий ответ, что это были классические экономические переговоры и с советской стороны за них отвечал Микоян. Он заявил, что экономические переговоры завершатся подписанием торгового соглашения, основанного на клиринге товаров ограниченного размера²⁰¹.

В разговоре с Молотовым, состоявшимся ю мая, германский посол попытался получить информацию о новых моментах самих переговоров. Молотов сказал, что у югославской стороны есть четкая приверженность установлению дипломатических отношений. Что касается самих торговых переговоров, он отметил, что они протекают нормально, и что, по его мнению, внутренний консенсус по всем значимым факторам еще не достигнут, поэтому Советы не будут принуждать их к соглашению²⁰².

Сразу после заключения советско-югославского соглашения представитель Италии в Москве проинформировал свое министерство об этом. Он считал, что положения соглашения было очень трудно реализовать и что обе стороны осознавали, что оно имело в первую очередь политическое значение и что как таковое было введением в установление официальных дипломатических контактов между. Он оценил, что советское правительство с особым удовольствием восприняло югославскую инициативу как доказательство растущего советского влияния на Балканах. По его словам, Советский Союз особенно хотел восстановить свое влияние в крупнейшей славянской стране данного региона видя в ней базу для дальнейшего расширения там своего влияния²⁰³.

Перспективы военных поставок в Югославию

Отъезд югославской торговой делегации в Москву вызвал различного рода спекуляции у заинтересованной части европейской общественности, а также в дипломатических кругах. В дополнение к единодушной оценке того, что это введение в установление дипломатических отношений, было сказано, что одной из основных целей переговоров было установление военно-технического сотрудничества, то есть усилия Югославии по обеспечению необходимого количества пропавших без вести, вооружение и военная техника для своих вооруженных сил²⁰⁴.

Опасаясь, что такие слухи могут поставить под угрозу нейтральную позицию Югославии, министр Чинкар Маркович распорядился дипломатическим представителям Югославии решительно опровергнуть такие слухи и отрицать отправку югославской военной делегации в Москву, подчеркнув, что торговые переговоры с Советским Союзом идут хорошо²⁰⁵.

Невозможно точно определить, были ли предположения о возможных военных требованиях Югославии от Советского Союза вызваны оценкой того, что такой шаг может последовать, или такая информация была «утечкой» или преднамеренно разглашена югославскими военными и дипломатическими кругами. На переговорах в Москве был затронут и вопрос о возможных советских военных поставок Югославии. В связи с этим Чинкар-Маркович попросил посла Шуменковича уточнить через советское посольство в Анкаре, может ли Советский Союз поставить в Югославию 50-100 истребителей, 100 разведывательных самолетов, тяжелую артиллерию, средние и тяжелые танки, а также бензин и керосин, для авиации ²⁰⁶. В контактах с британским военно-воздушным атташе в Белграде новый помощник командующего югославскими ВВС генерал Боривое Миркович не скрывал своей убежденности в том, что пропавшие современные истребители могут быть закуплены только в Советском Союзе, и его усилия по обеспечению как можно больше истребителей. Он не был уверен, дадут ли югославские усилия в этой области желаемый результат, но он полагал, что есть хорошие перспективы для достижения соглашения о поставках советских истребителей в Югославию²⁰⁷.

По свидетельству генерала Джорджа Лукича, тогдашнего второго помощника министра армии и флота, югославское военное руководство начало задумываться о возможных военных закупках в Советском Союзе еще в 1939 г., когда политический кризис на европейской территории резко обострился. Учитывая потребность в современных материалах и нехватку материальных ресурсов для реализации срочных закупок (по стоимости порядка трех-четырех годовых государственных бюджетов) в очень короткие сроки, создание специального фонда, через который обеспечивалось получение части необходимых средств, и решение было принято. Поскольку югославская экономика была связана с Германией и Италией, а также с чешскими заводами, находившимися под контролем Германии, большая часть закупок осуществлялась в этих странах. Что касается поставок из союзных стран, то дела шли очень плохо. Французская сторона дала отрицательный ответ, объяснив, что все возможности французской промышленности ориентированы на удовлетворение потребностей своих вооруженных сил, в то время как британцы пообещали ссуду для удовлетворения части югославских авиационных, медицинских и инженерных потребностей, а также по доставке необходимых ей шин.

Американская военная промышленность работала на нужды своей армии, в то время как частные заводы не занимались военным производством, то есть смогли перейти на массовое военное производство только после года конкретных приготовлений. Поскольку американская государственная политика строго следовала провозглашенной линии нейтралитета в существующем конфликте, покупатель оружия и военной техники должен был заплатить золотом и доставить в Европу за свой счет, то есть на свой страх и риск. Единственно возможным вариантом было положиться на Советский Союз, с которым не было пока официальных отношений²⁰⁸.

По воспоминаниям генерала Лукича, «он почувствовал, что пора установить дипломатические отношения, поэтому мы и туда обратились за помощью» ²⁰⁹. Помимо безотлагательности ситуации и необходимости удовлетворения военных потребностей, такая решимость была подкреплена убеждением большей части политической, военной, экономической и интеллектуальной элиты окончательно урегулировать отношения с Советским Союзом и установить с ним дипломатические связи.

Несмотря на их отсутствие, югославское военное руководство располагало достоверной информацией о том, что Советский Союз создал мощную тяжелую промышленность и современно вооружил и экипировал свою многочисленную армию²¹⁰.

Таким образом, помимо текущих политических устремлений и традиционных связей, нынешние военные потребности стали одной из наиболее важных причин стремления Югославии установить официальные дипломатические отношения с Советским Союзом.

Ратификация и реализация достигнутых соглашений

Советское государственное информационное агентство ТАСС официально сообщило, что 11 мая 1940 г. в Москве было подписано торговое соглашение между представителями югославского и советского правительств, которое в 1940 и 1941 гг. предусматривало взаимный торговый обмен на уровне 176 миллионов югославских динаров. Было объявлено, что подписаны необходимые протоколы о создании торговых представительств, а также способы оплаты.

Согласно заявлению, Советский Союз намеревался импортировать медь, свинец, цинк, хлор, бокситы, медные концентраты и сало, в то время как Югославия – импортировать нефть и нефтепродукты, хлопок, сельскохозяйственную технику и ряд других товаров.

Общественность была проинформирована о том, что соглашение было подписано с югославской стороны Милорадом Джорджевичем и Савой Обрадовичем, а с советской – народным комиссаром внешней торговли Анастасом Микояном ²¹¹.

Достигнутая договоренность быстро стала реализовываться. Значительное количество хлопка было получено из Советского Союза, а Югославия, со своей стороны, начала поставки металлов²¹².

Сразу после возвращения югославской торговой делегации в Белград Чинкар Маркович попросил Шуменковича посетить своего советского коллегу Терентьева и от лица югославского правительства выразил удовлетворение достигнутым соглашением, а также высказать благодарность за помощь и содействие, оказанные югославской делегации, особенно Микояну и Молотову.

Ему было предписано воспользоваться представившейся возможностью, чтобы сообщить советской стороне, что правительство Югославии немедленно приступит к процессу реализации достигнутого соглашения и оно хотело бы, чтобы посол Терентьев представлял советское правительство во время запланированной ратификации соглашения в Белграде.

Югославия должна начать урегулирование своих отношений с Болгарией, а это, по словам Чинкара Марковича, было трудно сделать, учитывая серьезные трудности, с которыми югославское правительство имело в общении с нынешним болгарским правительством. Поэтому они хотели, чтобы Терентьев приехал в Белград, чтобы вопрос можно было решить в ходе прямых контактов ²¹³.

Вскоре пришел советский ответ. Советы сообщили югославскому правительству, что соглашение было одобрено и скоро начнется процесс его ратификации. Для обмена ратификационными грамотами Советы намеревались направить в Белград своего представителя в Софии Лаврентьева. Было подчеркнуто, что в сложившейся ситуации Терентьев не может покинуть турецкую столицу. С другой стороны, югославская дипломатия считала объявленное прибытие Лаврентьева очень важным, особенно с точки зрения югославско-болгарских отношений и советских усилий по улучшению отношений между двумя балканскими государствами, о чем сам Терентьев сказал Шуменковичу²¹⁴.

На такое решение также повлияла информация, которую югославская дипломатия получила через своих представителей в Париже, о том, что Молотов заявил, что Советы не допустят исчезновения двух последних славянских стран с политической карты Европы ²¹⁵.

Югославскую сторону особенно воодушевило заявление советского посла в Анкаре, сделанное послу Шуменковичу о том, что Советский Союз привержен сохранению как нейтралитета, так и нынешней ситуации на Балканах, и что Советы были готовы использовать свою армию не только для того, чтобы обезопасить свои границы в районах, где на карту поставлены их интересы. Он добавил, что существующие договорные отношения с Германией дают им возможность влиять там, где им нужно, чтобы сохранить мир и существующие границы на Балканах²¹⁶.

Стремясь ускорить процесс легализации югославско-советского соглашения в ожидании прибытия Лаврентьева в Белград, югославское правительство 25 мая приняло специальный указ об экономических соглашениях с Советским Союзом, о котором Советский Союз был проинформирован через посла Терентьева²¹⁷.

Реакция заинтересованных международных кругов на известие о подписании югославско-советского торгового соглашения была неоднозначной. Французы получили первые известия о намерениях югославского правительства начать такой диалог с Советами с большим недоверием, подчеркнув, что этот шаг был сделан на фоне сближения между Москвой, Римом и Берлином. На такую позицию французов повлияли также первоначальные положительные отзывы немецкой и итальянской прессы о югославско-советских переговорах. Позиция французов начала меняться только тогда, когда немцы выразили свои оговорки, а итальянцы полностью остались недовольны югославско-советскими переговорами. Итальянские дипломаты в Париже не скрывали такого отношения, открыто опасаясь, что это приведет к установлению дипломатических отношений и усилению советского влияния на Балканах. Только тогда официальные французские круги приветствовали соглашение между Югославией и Советским Союзом²¹⁸.