Kitobni o'qish: «Боевые операции в Северной Африке и на Западном фронте в Европе. 1940–1944»

Name: Боевые операции в Северной Африке и на Западном фронте в Европе. 1940–1944
Author: Эрвин Роммель
ISBN: 978-5-9524-5950-2

Эрвин Роммель

Shrift:

Edited by Liddell Hart

THE ROMMEL PAPERS

Введение

Воздействие на мир меча Роммеля прирастет силой его пера. Ни один полководец в истории не оставил описаний своих кампаний, по яркости и ценности сравнимых с роммелевским, теперь в основном извлеченных из различных тайников и собранных в этом томе.

Ни один военачальник не дал такой наглядной картины своих операций и методов командования. Больше никто так ярко не отразил на бумаге динамизм блицкрига и скорость движения танковых войск. Во многих отрывках захватывающе передано ощущение стремительного движения и быстрого принятия решений: Роммель везет читателя с собой в своей командирской машине.

Великие полководцы были по большей части скучными писателями. Помимо отсутствия литературного мастерства в описании своих сражений, они, как правило, склонны затуманивать работу своей мысли. Повествуя о своих действиях, они мало сообщают потомкам об их мотивах. Исключение представлял Наполеон, но ценность его рассказа снижает беспринципность в интерпретации фактов сверх общепринятой нормы и стремление потасовать бухгалтерский баланс. Как и у Цезаря, его сочинения не просто приукрашены, но созданы с пропагандистскими целями.

Повествование Роммеля поразительно объективно и образно, и в процессе написания его, как и большинство творивших историю личностей, безусловно, заботило собственное место в ней. И несмотря на то что в трактовке событий он проявляет естественное стремление оправдаться, починена она жгучему интересу к военным урокам походов. Его свидетельства необычайно хорошо выдерживают критический анализ и проверку другими источниками. В них можно отыскать ряд фактических ошибок, однако меньше, чем во многих официальных и личных повествованиях, оппортунистически подогнанных под послевоенное знание. При отдельных спорных трактовках нет слишком часто встречающегося в подобных рассказах преднамеренного выпячивания национальных или личных заслуг.

Четкость и высокая точность, отличающие нарисованные Роммелем картины операций, еще примечательнее оттого, что стремительные танковые сражения, в особенности в пустыне, обычно оставляют смутные впечатления. Ясность нарисованной Роммелем картины во многом обусловлена манерой его командования – привычкой идти вперед и стремлением находиться в решающий момент близ решающего места, а также длительными самостоятельными тренировками наблюдательности, зорким профессиональным взглядом, замечающим в происходящем главное, а также умением это главное зафиксировать. Проявлением этого качества была его страсть к фотографированию при каждом шаге продвижения вперед – как и у Лоуренса Аравийского на арабском театре военных действий Первой мировой.

Эти два мастера ведения войны в пустыне при всех различиях в темпераменте, круге интересов и философии обладали заметным сходством. Их поразительно сближало чувство времени и пространства, инстинкт внезапности, умение использовать местность и благоприятную ситуацию, сочетание гибкости с предвидением, а также идеи прямого личного командования военачальника. Еще одна чисто военная общность состояла в приложении механизированной мобильности к войне в пустыне. Лоуренс, в массовом сознании чаще всего представляемый верхом на верблюде, одним из первых осознал, насколько новые средства передвижения могут изменить войну в пустыне, что в зародыше и в миниатюре продемонстрировал боевым применением нескольких броневиков и самолетов. Широкое использование Роммелем этих возможностей привело бы знатока военного дела и революционера по натуре Лоуренса в восторг.

И Роммель стремился выразить себя не только в бою, но и за письменным столом. Это отчетливо – задолго до полководческой славы – показал его необычайно яркий трактат о пехотной тактике, на который молодого офицера Первой мировой вдохновил военный опыт и попытка его обобщения. Большинство учебников по тактике смертельно скучны, но ему удалось вдохнуть в этот жанр новую жизнь. Более мобильные операции и собственная более значимая роль в следующей войне расширили перед ним простор, чем он в полной мере и воспользовался. Его писательский талант не уступал полководческому. Тот же экспрессивный дар и порыв видны и в его карандашных или цветными мелками по бумаге зарисовках планируемых или просто воображаемых операций.

Во время всей своей деятельности в период Второй мировой войны он постоянно держал в голове замысел книги, размахом не уступающей боевым действиям, и постоянно делал для нее заметки, которые в любую минуту передышки превращал в повествование.

Смерть по приказу Гитлера помешала ему завершить замысел, однако из набросков получилась непревзойденная в своем жанре книга. Возможно, ей не хватает блеска, но ее литературная мощь просто поразительна. Наряду с ясностью описаний ее отличает драматическая напряженность, а ее ценность значительно возрастает благодаря сопровождающим и поясняющим рассказ комментариям. Раздел «Правила ведения войны в пустыне» – виртуозный образец военной мысли, а все повествование усыпано мудрыми размышлениями, часто в новых ракурсах – о сосредоточении во времени, а не в пространстве, об эффекте скорости в подавляющем численном перевесе, о гибкости как средстве внезапности, о безопасности, обеспечиваемой дерзостью, об отупляющих условностях «квартирмейстерского ума», о создании новых стандартов и неподчинении нормам, о ценности не прямого, а косвенного ответа на ходы противника, о том, что отсутствие превосходства в воздухе требует кардинального пересмотра правил наземных операций, о неразумности неизбирательных репрессий и безрассудстве жестокости, о принципиальной нерациональности и беспринципной рациональности.

Пока не заглянул в записки Роммеля, я считал его блестящим тактиком и великим командиром-вдохновителем, но не осознавал, насколько глубоко у него развито стратегическое чувство – или, во всяком случае, разработано в его размышлениях. Неожиданностью было обнаружить, что подобного рода вдохновитель – настолько глубоко мыслящий человек, а его дерзость настолько проницательно рассчитана. В отдельных случаях его ходы можно критиковать как слишком рискованные, но не как безрассудные удары слепого и вспыльчивого игрока. При анализе операций можно увидеть, что некоторые из его неудачных ударов с тяжелыми последствиями для него едва не оказались более серьезными для его противников. Более того, его удары даже в случае неудачи производили на них такое впечатление, что давали его армии шанс спастись.

Один из более четких способов оценки командиров – это глубина впечатления, которое они производят на противоположную сторону. По этому показателю статус Роммеля очень высок. За столетия войн сравнимое впечатление на британцев произвел только Наполеон, и то не исключительно военными операциями, как в случае Роммеля.

Более того, Роммель стал для британцев не просто пугалом. Благоговение перед его динамичным полководческим мастерством переросло в почти умильное восхищение им как человеком. В первую очередь этому способствовала скорость и внезапность его операций, но этому способствовало и то, что в африканской войне он соблюдал приличия кодекса ведения военных действий, а также его личное рыцарское поведение по отношению ко многим военнопленным, с которыми он встречался лично. Он стал героем сражавшихся против него войск 8-й армии – до такой степени, что, если им хотелось похвалить какой-нибудь собственный успех, говорили: «как Роммель».

Столь сильное восхищение вражеским командиром таило в себе скрытую опасность для боевого духа солдат. Поэтому британское командование и штабы вынуждены были приложить напряженные усилия, чтобы развеять «легенду о Роммеле». Благодаря как чувству их порядочности, так и его личному поведению подобная контрпропаганда была направлена не на очернение его характера, а на умаление масштаба его военного дарования. Опорой тому служили его окончательные поражения – и вряд ли от противников следовало ожидать подчеркивания огромной нехватки у него сил и ресурсов или признания значения того, чего ему при подобных нехватках удалось добиться. Более справедливое сравнение и более верный расчет оставлены истории, имеющей обыкновение исправлять временно сопутствующие победе поверхностные оценки. Ганнибал, Наполеон и Ли потерпели поражения, но на весах истории поднялись над своими победителями.

Для верного суждения о его деятельности необходимо должным образом учитывать условия и относительные ресурсы, а также другие факторы, которые командир не контролирует. Только тогда мы сможем правильно оценить качество его деятельности. Выдающаяся особенность многочисленных успехов Роммеля заключается в том, что они были достигнуты с меньшими ресурсами и без какого-либо господства в воздухе. Больше никакие генералы с обеих сторон во Второй мировой войне не выигрывали сражения при наличии подобных трудностей, кроме первых британских лидеров под командованием Уэйвелла, – а те сражались с итальянцами.

Действия Роммеля не были безупречными, и он потерпел несколько поражений, которых можно было избежать, однако в бою с превосходящими силами любой промах может привести к поражению, в то время как командир, обладающий большим преимуществом в силе, может эффективно скрыть многочисленные ошибки. При всей своей дерзости, быстроте движений и решений Роммель в целом служит хорошей иллюстрацией слов Наполеона, что «величайший генерал тот, кто допускает меньше всего ошибок».

В этом критическом замечании, однако, слышится слишком много пассивности для соответствия природе войны, а также тенденция к поощрению опасной осторожности. Вернее было бы сказать: «Величайший генерал – тот, кто заставляет противника допускать самые большие ошибки». Исходя из этого критерия Роммель сияет еще ярче.

Оптимальная грань сравнения знаменитых полководцев разных эпох пролегает через их искусство, которое можно отличить от меняющейся тактики. Можно провести сравнительное исследование того, как они использовали имеющиеся в их распоряжении средства для достижения результатов, в особенности использование ими мобильности, гибкости и внезапности для нарушения ментального и физического равновесия противников. На примере тех, кто раскрыл свои замыслы, можно даже оценить, насколько достигнутые ими результаты были предметом расчета.

В этом прежде всего заключается познавательная ценность записок Роммеля, тем более что его повествование не пересматривалось в свете конъюнктуры послевоенного знания, а его письма часто содержат свидетельства того, как он подходил к своим проблемам еще до наступления события. Именно в подходе, а не в действии человек раскрывает направленность мысли и ориентацию ума.

«Записки Роммеля» успешно развеют пыль споров, вызванных самыми разными мотивами. Роммель писал задолго до того, как он мог представить возникшую за пределами Германии полемику и подготовить свои заметки для ответа на нее, а его письма жене еще непосредственнее. Удивительно, насколько он откровенен в эпистолярных комментариях, учитывая обязательную перлюстрацию писем военной цензурой. Из этих объединенных источников читатель может получить четкое представление о мыслях Роммеля и основных принципах его действий. Картина, естественно, может отличаться в зависимости от склонности отдельного читателя, но в самой личности и ее различных аспектах мало неясностей.

Роммель был очень человечен – если не считать его необычайной энергии и военного гения. В его рассказах и письмах отчетливо проявляются «изъяны», как и у большинства предводителей человечества, он пребывал в состоянии зачаточного развития. В период наибольшего успеха его замашки отмечены очаровательным мальчишеством, но опасно нефилософским, а взгляды – органичностью, необходимой для успеха в командовании. Его письма свидетельствуют, что в начале войны он рассматривал ее как большую игру, игру, в которой он служит отечеству, и муштровал себя учениями с прямодушной преданностью. Чтобы добиться максимального лидерства, командир должен ощущать себя так же, как и на войне, – и самые напористые из них всегда так себя ощущали. Роммель обладал необычайной способностью к размышлениям, но до последних месяцев жизни он не выходил за рамки военной сферы.

Как и большинству решительных солдат, ему нелегко давалась терпимость к противоположным взглядам, в особенности у товарищей по оружию. Это проявляется, в частности, в его резких комментариях о Гальдере и Кессельринге, безусловно несправедливых по нескольким пунктам, но следует также помнить, что на позднейших стадиях африканской кампании он болел, что, естественно, не могло не исказить и не затуманить его взгляд. Но он не умел злиться – его вспыльчивость компенсировалась отходчивостью, – и, когда гнев проходил, он с величайшей готовностью заглаживал допущенную несправедливость. Это проявилось, например, в той высокой дани уважения, которую он отдает Кессельрингу в последних размышлениях. Более того, его комментарии о противниках – французах, британцах и американцах – демонстрируют замечательное отсутствие ненависти и готовность признать их лучшие качества.

Отношение Роммеля к фюреру и долгая ему верность – загадка только для тех, кто не понимает склада ума, с младых ногтей выработанного подготовкой кадрового военного, в особенности в Германии, и не может себе представить, как все выглядит с его колокольни. Но документы проясняют два фактора, которые со временем упрочили его воинскую верность. Легко заметить, что динамизм Роммеля и Гитлера перекликались, а обструкция, чинимая ему промежуточным этажом «высшего эшелона», с которым он находился в тесном контакте, заставляла его сильнее сочувствовать далекому фюреру. Так продолжалось, пока рефлексия Роммеля была чисто военной. Но широта независимой власти, которой он обладал в Африке, большие проблемы, с которыми ему приходилось сталкиваться, и глубокое впечатление, произведенное на него материальным превосходством союзников, постепенно расширили сферу его размышлений, что способствовало существенной перемене взглядов, произошедшей, когда он вернулся в Европу и ближе общался с Гитлером. Фиксировать процесс этих перемен на бумаге было бы с его стороны безумием – фактически некоторые из его более поздних писем свидетельствуют о явном стремлении завуалированно выразить изменившийся настрой, – а в его записях разбросано множество подсказок. Его сын и ближайшие соратники дополнили их своими свидетельствами того, как его довели до отступничества и решимости свергнуть Гитлера, стоившей ему жизни.

Однако главное значение записок состоит в том обильном свете, который они пролили на военное руководство Роммеля. Их показания подтверждают мнение британских солдат, реально против него сражавшихся, и показывают, что их оценка ближе к истине, чем контр пропаганда, направленная на обесценивание его солидной репутации. «Легенда о Роммеле» явно обоснована куда лучше большинства других. Если не считать того, что ему удалось избежать смерти или попадания в плен в бою, удаче он был обязан меньше, чем большинство прославившихся полководцев. Теперь, когда его подлинные концепции и работа его ума открыты для изучения, становится очевидным, что успехи его не случайны, а заслуженны. Они несут на себе печать военного гения.

Здесь не место для биографического обзора карьеры Роммеля, мастерски и ярко представленного в книге Десмонда Янга¹, служащей ценным дополнением к этой работе. Но, возможно, стоит в сжатом виде представить основные черты полководческого искусства Роммеля и кратко обсудить их в связи с общим опытом ведения войны.

В большинстве сфер деятельности гениальность ассоциируется с оригинальностью. Тем не менее среди тех, кого принято называть великими мастерами войны, это редкость. Большинство из них добились успеха благодаря превосходному использованию традиционных инструментов, и лишь немногие искали новые средства и методы. Это удивительно, ведь история показывает, как много раз решались судьбы народов, и самые эпохальные исторические изменения определялись сменой оружия и в особенности тактики.

Однако подобные усовершенствования обычно производились неким исследователем войн со свежим складом ума и влиянием на прогрессивно настроенных солдат своего времени, а не действиями некого высокопоставленного командира. Великих идей в истории войн меньше, чем великих полководцев, однако последствия их более далекоидущие. Различие между ними служит напоминанием о том, что существуют два вида «военного гения» – теоретик и практик.

В личности Роммеля они слились. Хотя теория блицкрига – нового сверхмобильного стиля ведения войны благодаря задействованию бронетанковых и моторизованных войск – родилась в Англии задолго до того, как появился Роммель, стремительность, с которой он ее подхватил, и то, как он ее разработал, свидетельствовали о свежести его мышления и врожденной концептуальной силе. Он стал ведущим после Гудериана выразителем новой идеи. Это тем примечательнее, что до февраля 1940 года, когда его назначили командиром 7-й танковой дивизии, у него не было опыта танкиста, а на изучение теории и освоение проблем обращения с подобными силами у него оставалось менее трех месяцев, прежде чем его бросили в бой. Его блестящее участие в танковых наступлениях, приведших к краху Франции, привело к тому, что ему дали возможность применить новую концепцию в Африке, а также преимущество независимого командования, до чего Гудериана в Европе никогда не допускали, к счастью для его уцелевших противников. Более того, в Африке Роммель продемонстрировал более тонкое применение теории, сочетая оборону с наступлением и заманивая танки противника в ловушки с наживкой при подготовке к своим молниеносным ударам. В других отношениях он также внес заметный вклад в новую тактику.

Примечательно, что Роммель был одним из немногих выдающихся полководцев, прославившихся и как военный мыслитель, и как писатель. Еще примечательнее тот факт, что шанс доказать полководческие способности он получил благодаря воздействию своих сочинений. Поскольку именно его книга «Пехота наступает» первоначально и привлекла к нему внимание Гитлера, а произведенное ею на фюрера впечатление проложило путь к феноменальному возвышению автора.

Максимально Роммель сумел использовать свой шанс потому, что обладал еще и организаторским талантом. Меру его одаренности этим качеством можно лучше всего уразуметь, обратив внимание на качества, которые проявляли великие полководцы в истории, хотя степень каждого качества в каждом случае была разной.

В прежние времена, когда армии были невелики и сражались оружием ближнего боя, а ареной генерала было поле боя, а не театр военных действий, самым ценным полководческим качеством был coup d’aile – термин, обозначающий сочетание острой наблюдательности с быстрой верной интуицией. Все великие военачальники обладали прекрасной способностью мгновенно схватывать картину местности и обстановки, отношения одного к другому и частей к целому. Роммель явно этой способностью обладал. В Африке она приобрела новое значение вследствие стремительного характера бронетанковой войны и умеренного масштаба сил на этом театре военных действий.

Впоследствии из-за расширения видов вооружения и увеличения численности и масштабности армий возросла потребность в способности более широкой и глубокой, чем coup d’aile, – а именно проницательности. Веллингтон метко окрестил ее силой проникновения в происходящее «по ту сторону холма» – в тылу и в сознании противника. Сегодня еще более, чем в прошлом, командир должен обладать глубоким пониманием психологии в целом и психологии командира противника в частности. До какой степени Роммель обладал такого рода проницательностью или психологическим чутьем, можно увидеть как в его записках, так и в его операциях.

Подобное психологическое чутье, в свою очередь, лежит в основе другого существенного и более положительного элемента военного гения – способности организовывать внезапность, делать неожиданный выводящий противника из равновесия ход. Для полного эффекта, как показывает история, она должна быть подкреплена острым чувством времени и умением развивать максимально возможную степень маневренности. Быстрота и внезапность – качества-близнецы. Это преимущественно «ударные» или наступательные качества настоящего полководца. И их развитие, как и развитие органов чувств, зависит от способности, которую лучше всего и кратко определить как творческое воображение.

По умению совершать внезапные ходы, острому чувству времени и умению развить такую маневренность, которая способна парализовать сопротивление, трудно найти современный аналог Роммеля, за исключением Гудериана – премьера блицкрига. Позднее схожие качества во время войны продемонстрировали Паттон и Мантейфель, однако сравнительная оценка затруднена вследствие более ограниченного масштаба их операций. Так же обстоит дело и с оценкой прошлого, где инструменты были настолько различны, хотя нам известно, что Зейдлиц, Наполеон и Бедфорд Форрест обладали выдающимися способностями достигать внезапности за счет быстроты, и хотя аналогичный динамизм можно увидеть у великих монгольских полководцев, таких как Чингисхан и Субэдэй. Тайна этого сочетания никогда не проявлялась так ясно, как в «Записках» Роммеля.

Стремясь вывести из равновесия противника, командир сам не должен терять равновесия. Он должен обладать тем качеством, которое Вольтер назвал краеугольным камнем успеха Мальборо, – «это спокойное мужество посреди суматохи, это душевное спокойствие в опасности, которое англичане называют хладнокровием». Однако к этому ему следовало добавить качество, точнее всего сформулированное французами как le sens du praticable – чувство того, что возможно и что невозможно – тактически и материально-технически. Сочетание обоих этих «охранительных» качеств можно назвать силой хладнокровия. Пески истории усеяны обломками прекрасно продуманных планов, рухнувших из-за их дисбаланса.

В связи с этим качеством Роммеля возникает много вопросов. Наряду с огромным мужеством он обладал так называемым артистическим темпераментом и, как показывают его письма, был склонен колебаться от экзальтации до депрессии. Более того, и в высшем штабном, и в собственном кругу его часто критиковали за то, что он недостаточно учитывал трудности снабжения и в стратегическом плане предпринимал больше, чем позволяли материально-технические возможности. В ряде случаев ход боевых действий такую критику оправдывал. С другой стороны, документы показывают, что в риске, на который он шел, был более глубокий, чем виделось поверхностному наблюдателю, расчет. Он требовал больше возможного по «штабным» меркам, поскольку таков был наиболее вероятный способ добиться больших результатов в новых стратегических условиях. Хотя временами эта стратегическая политика терпела неудачу, примечательно, насколько часто ему удавалось больше, чем возможно при любом нормальном с материально-технической точки зрения расчете, и, как следствие, достигались результаты, иначе никак не достижимые.

Наконец, в ряду всех прочих отличающих великого полководца качеств стоит подлинная сила лидерства командира. Это система зажигания боевой машины, при неисправности которой никакие навыки вождения не помогут. Именно благодаря великому лидерству командира войска вдохновляются на большее, чем кажется возможным, расстраивая «нормальные» расчеты противника.

Эти качества Роммеля как «великого полководца» несомненны. Раздражавший штабных офицеров, он вызывал поклонение в боевых частях и добивался от них на поле боя того, что выходило далеко за пределы любого рационального расчета.

Б.Г. ЛИДДЕЛ-ГАРТ

История записок Роммеля
Манфред Роммель

После смерти моего отца осталось немало накопившихся во время его походов документов. Армейские приказы, оперативные сводки, ежедневные донесения Верховному командованию – помимо этих официальных документов, он оставил ряд больших тетрадей, включающих его личный дневник и подробные заметки о французской кампании 1940 года и о войне в пустыне.

После Первой мировой войны мой отец опубликовал книгу по пехотной тактике, основанную преимущественно на собственном опыте. Работая над книгой, он обнаружил, что сохранил мало необходимых документов; не слишком помогал и дневник: нем самые важные периоды отмечены большими лакунами, когда отец был слишком занят сражениями и для ведения дневника просто не хватало времени.

Отец, несомненно, намеревался опубликовать еще одну книгу о военных уроках, извлеченных из собственного опыта Второй мировой войны, и с новыми записками решил избежать такого же невыгодного положения.

С момента пересечения границы и до мая 1940 года он принялся вести личные записи о своих операциях, которые обычно ежедневно диктовал одному из своих помощников. Всякий раз, когда позволяло затишье, он готовился к более взвешенной оценке произошедшего.

Он сохранил все свои официальные приказы, отчеты и документы. Вдобавок были сотни карт и эскизов операций, которые он или его сотрудники нарисовали цветными мелками, причем некоторые из них были аккуратно и точно обведены тушью, также были наброски карт, предназначенные для иллюстрации последующих произведений.

По мере того как события принимали менее благоприятный оборот, отец все больше беспокоился о том, чтобы объективное описание его действий сохранилось после его возможной смерти, чтобы его намерения нельзя было неверно истолковать. По возвращении из Африки он работал над своими бумагами в строжайшей тайне, диктуя или давая черновики для перепечатывания на пишущей машинке только моей матери или одному из своих адъютантов. По возвращении из Франции в августе 1944 года он начал писать отчет о вторжении, но уничтожил его, когда стало ясно, что его подозревают в соучастии в заговоре 20 июля. Вместе с тем некоторые бумаги, которые он, несомненно, сжег бы, будь у него время, сохранились.

Отец был страстным фотографом. И опять же ради своей книги он вернулся после Первой мировой войны в Италию, чтобы сделать фотографии мест, где воевал в 1917 году, требовавшиеся ему для тактических зарисовок, однако задача оказалось нелегкой, потому что итальянцы не приветствовали немецких офицеров с фотоаппаратами на своей приграничной территории. Мой отец путешествовал на мотоцикле с моей матерью как «инженер». Для книги, которую он планировал написать о Второй мировой войне, он намеревался хорошо запастись фотографиями и сделал их буквально тысячи, и в Европе, и в Африке, в том числе большое количество цветных. Фотографировал он только во время движения вперед, как он сказал мне однажды: «Свое собственное отступление я не фотографирую».

Кроме того, он почти ежедневно писал моей матери, и она сохранила около тысячи его писем.

Лишь часть всего этого материала пережила ожидавшие его превратности судьбы.

Несколько месяцев накануне начала войны мой отец командовал Военной академией в Винер-Нойштадте, примерно в пятидесяти километрах к югу от Вены. Академия располагалась в огромном старом замке. Когда в 1943 году эскадрильи британских и американских бомбардировщиков начали совершать налеты на город и нашему дому угрожала опасность быть разрушенным, мы спрятали часть архива отца в глубоких подвалах замка, другую часть мы отправили на ферму на юго-западе Германии. Остальное мы взяли с собой, когда осенью 1943 года из Винер-Нойштадта переехали в Херрлинген, в восьми километрах от Ульма в Вюртемберге.

Смерть моего отца заставила мою мать еще ревностнее хранить его документы, не только по личным причинам, но и для того, чтобы, когда будет писаться история, можно было сказать правду. Уже во время похорон с ней заговорил офицер СС и попытался выяснить, что сталось с бумагами моего отца. Мы на удочку не попались. Тем не менее была большая вероятность, что их у нас попытаются отобрать.

Поэтому мама сразу начала собирать все бумаги в дом. Я отправился в Винер-Нойштадт за оставленными в подвалах замка документами. В ту пору не требовалось быть провидцем, чтобы понять, что со временем советские войска дойдут до Вены, и полгода спустя они действительно штурмовали замок, упорно обороняемый обучавшимися там курсантами офицерской школы, и тот превратился в груду щебня. Все, что не уничтожили, оказалось разграблено.

С помощью сестры моего отца и капитана Альдингера, его адъютанта, моя мать начала собирать все документы, готовясь в случае необходимости их спрятать. Прятать она решила в разных местах, потому что одно укрытие обнаружат скорее, однако маловероятно, что найдут все.

В середине ноября 1944 года капитан Альдингер, оставшийся с моей матерью, чтобы помочь ей разобраться в делах моего отца, внезапно получил приказ бургомистра Ульма явиться на главный городской вокзал. Говорили, что там будет офицер из штаба генерала Майзеля и он должен обсудить с капитаном Альдингером некоторые вопросы. Месяцем ранее генерал Майзель увез моего отца. Далее капитану Альдингеру сообщили, что этот офицер получил приказ затем отправиться в Херрлинген.

Ни мать, ни капитан Альдингер цели этого визита не знали. Планировался арест? Или они намеревались провести обыск в поисках записей моего отца? Никто не мог сказать.

Работа по сокрытию оставшихся бумаг была максимально ускорена. К вечеру 14 ноября, за исключением черновиков и набросков для личных заметок, в доме остались только официальные военные документы с пометкой «Секретно», которые в любом случае придется сдать.

Утром 15 ноября Альдингер покинул Херрлинген и направился в Ульм. «Машину я оставлю здесь, – сказал он моей матери. – Бог знает, вернусь ли я. Может быть, меня немедленно арестуют. Если нет, я сразу вернусь в Херрлинген».

Моя мать ждала. Когда наступил полдень, она начала всерьез бояться, что Альдингер арестован. Опасность была более чем реальной, поскольку, кроме моей матери и меня, он был единственным свидетелем, знавшим истинную причину смерти моего отца. Часа в три калитка нашего сада открылись. Вошел Альдингер. Он был один и нес под мышкой объемистый пакет, завернутый в белую бумагу. К счастью, опасения моей матери не оправдались. Офицер штаба Майзеля передал жезл и фуражку отца, которые 14 октября после его смерти увезли два генерала. Эти «трофеи» они доставили в штаб-квартиру фюрера, и, как нам стало известно впоследствии, какое-то время они пролежали в столе Шауба, адъютанта Гитлера. Сразу же после смерти моего отца капитан Альдингер от имени моей матери неоднократно и энергично протестовал против такого неслыханного поведения, и теперь, вопреки всем ожиданиям, его протесты увенчались успехом.

К этому времени большую часть документов спрятали в разных местах. Они оказались на двух разных фермах на юго-западе Германии, в одном случае были замурованы в подвале, в другом завалены в подвале кучей пустых ящиков. Небольшой ящик, в котором хранились заметки моего отца о битве за Нормандию, наш друг закопал между стенами руин разбомбленного Штутгарта в части города, настолько разрушенной многочисленными воздушными налетами, что ее вряд ли могли счесть стоящей целью. Дневники отца за 1943–1944 годы отдали на хранение в госпиталь, а другие материалы отправили моей тете в Штутгарт. В доме в Херрлингене мать хранила черновики заметок отца, которые составили первоначальную рукопись об Африке, отснятые отцом во время французской кампании 1940 года пленки и его личные письма.

Как ни странно, мать настолько боялась, что нацистские власти могут завладеть бумагами, что даже не думала, что такой же интерес могут проявить уже приближавшиеся союзники.

Во второй половине апреля 1945 года бомбардировки стали непрерывными. Час за часом американские фугасные бомбы падали на Ульм, горевший днем и ночью во многих местах. С запада и с севера слышались звуки артиллерийской канонады, и день ото дня она становилась все более грозной. Остатки немецкой армии, безоружные, отступали через долину, на которой лежит Херрлинген, кто на телегах, кто пешком, все в постоянном страхе перед налетом американских истребителей-бомбардировщиков. Мобилизовали местный фольксштурм, набранный из четырнадцатилетних юношей и шестидесятилетних стариков. Повсюду расклеили плакаты с надписью: «Кто не защитит Ульм от врага, тот свинья».

Однажды, должно быть, это было 20 апреля, моя мать, выглянув в окно, увидела, что к Ульму приближаются американские танки. Только когда на следующий день солдаты союзников подожгли часть соседней деревни, ошибочно предположив, что та занята немецкими партизанами, и длинные колонны беженцев из этой деревни хлынули через Херрлинген, моя мать забеспокоилась о документах, которые все еще находились в доме. Она подготовила письма, заметки и пленки, чтобы в любой момент взять их с собой. Часть из них она уложила в старый сундук, который с помощью соседей закопала в саду.

Херрлинген заняли американские войска. Повсюду расставили часовых. Больше никаких материалов закопать было невозможно. Среди первых американцев, приехавших к моей матери, был капитан 7-й армии Маршалл. Он спросил, есть ли в доме документы. В полной уверенности, что личные письма не конфискуют, мать ответила:

– У меня только адресованные мне личные письма мужа.

– Где эти письма? – спросил Маршалл.

Он спустился с матерью в подвал. Увидев лежащие в ящике папки с письмами, сказал:

– Я должен их забрать. Мы хотим на них взглянуть. Я верну их через несколько дней.

Потом маме сказали, что возврат этих писем на некоторое время откладывается. Две недели спустя переводчик капитана Маршалла пришел к моей матери и сказал:

– Капитан ужасно сожалеет, что мы не можем сдержать обещание, но армия решила, что эти документы должны быть отправлены в Вашингтон.

Однажды, в середине мая, в восемь часов утра, маме приказали к девяти покинуть дом. В нем должно было быть расквартировано американское подразделение. Мама еще собирала вещи, а американские солдаты начали открывать ящики и шкафы и производить обыск. Многочисленные документы моего отца (черновики африканских заметок и выполненные от руки карты), находившиеся в то время на полках библиотеки, в письменном столе и в подвале, с тех пор никто не видел. Матери удалось только увезти на маленькой ручной тележке сундук с пленками отца, рукописью африканской кампании и существовавшего всего в трех экземплярах журнала боевых действий 7-й танковой дивизии во Франции в 1940 году.

Бумаги, спрятанные в других местах, постигла разная судьба.

На одной ферме на юго-западе Германии появились какие-то американцы, объявили, что они контрразведчики, и потребовали показать сундуки с архивом фельдмаршала Роммеля. К сожалению, некоторые из этих сундуков и ящиков уже втащили в дом из подвала, где они были замурованы. Американцы конфисковали ящик и сундук. В сундуке лежали документы, заметки и наброски отца времен Первой мировой войны – материал, который он использовал в своей книге «Пехота наступает». В ящике был отцовский полный комплект оборудования «Лейка» (фотоаппарат и двенадцать различных сопутствующих приспособлений), личные вещи и около 3000 сделанных отцом снимков. Особенно он гордился своими цветными фотографиями, некоторые он снял с определенным риском для жизни. Помнится, одна из них производила наиболее сильное впечатление – идущая в штыковую атаку австралийская пехота. Было несколько тысяч других фотографий, которые он собрал у военных репортеров и солдат в период с 1940 по 1944 год, некоторые он успел снабдить подписями.

За сундук и ящик американцы дали расписку. Но приехавшие позже и пытавшиеся помочь в возвращении ящиков американские офицеры, которым мы показали эту расписку, усомнились в том, что эти люди действительно исполняли официальные приказы. На этой ферме остался еще один ящик с личным дневником отца с 1940 по 1943 год, а также записи о французской кампании 1940 года и две коробки с картами. Владелец фермы, друг моего отца, несмотря на угрозы двух сотрудников корпуса контрразведки, отрицал, что у него есть еще какие бы то ни было материалы. Впоследствии он сделал все возможное, чтобы сохранить для нас хотя бы эти коробки. Тем не менее коробку с дневниками и французскими заметками отца 1940 года в его отсутствие украли с чердака. Вряд ли вор обрадовался, открыв коробку.

Тем временем на другой ферме расквартировались марокканские войска. Забивали скот и птицу, во дворе горел открытый огонь. Марокканцы несколько раз тщательно все обыскали. К счастью, никто из них и не подозревал, что за грудой пустых ящиков скрывается еще один подвал. Именно так документы в нем сохранились.

Бумаги, которые хранила для нас моя тетя, и те, что зарыли в руинах Штутгарта, тоже пережили крах Германии.

Когда матери пришлось покинуть свой дом, она нашла временное пристанище в маленькой комнате по соседству. Именно здесь она провела инвентаризацию оставшихся у нее материалов. Ящик, закопанный в саду в Херрлингене, выкопали и перенесли в другое место. Доставили ящики с фермы, с которой к тому времени ушли марокканские оккупанты. Таким образом, когда мать, в конце концов, нашла новое пристанище в школе Херрлингена, она взяла все материалы с собой.

Когда мать узнала, что против моего отца будет возбуждено дело о посмертной денацификации с целью конфискации его архива, она снова погрузила бумаги в маленькую ручную тележку и спрятала документы подальше от дома. К счастью, эти новые угрозы так и не материализовались, хотя мы слышали о случае, когда аналогичные документы, принадлежащие другому офицеру, были конфискованы.

Воодушевленный бригадным генералом Янгом и начинанием капитана Лиддел-Гарта отредактировать бумаги моего отца, я в конце концов начал собирать документы из различных тайников. Фактически удалось быстро перевести несколько отрывков и включить их в качестве приложения к биографии моего отца, которую написал бригадный генерал Янг и которая к тому времени уже была в печати.

Бывший начальник штаба моего отца генерал Шпайдель неоднократно пытался вернуть личные письма отца матери. Генерал Янг попросил генерала Эйзенхауэра ходатайствовать перед Вашингтоном об их возврате. Наконец, благодаря усилиям капитана Лиддел-Гарта и после долгих поисков по заданию Американского исторического отдела полковник Навроцки передал письма генералу Шпайделю. Выяснилось, что в Вашингтоне они хранились не под фамилией отца Роммель, а под его именем Эрвин, которым он часто эти письма подписывал. Некоторые из них до сих пор отсутствуют, в первую очередь относящиеся ко времени высадки союзников. Тем не менее некоторые другие касающиеся Нормандии документы матери впоследствии вернули.

С возвратом этих писем мы поняли, что вернули столько бумаг моего отца, сколько избегли уничтожения войной и рукой самого отца ради личной безопасности, и неизбежно следующего за войной мародерства.

От редактора

В основном записки Роммеля посвящены кампании в Северной Африке. Весь его рассказ напечатан в этом томе. Единственная часть истории, осветить которую ему помешала смерть, – это зимняя кампания 1941–1942 годов. Таким образом, эта глава написана генералом Байерляйном – в то время начальником штаба Африканского корпуса – с помощью заметок и писем Роммеля, а также его собственных знаний о взглядах Роммеля, полученных в результате очень тесного контакта. Собственный исключительный опыт и способности Байерляйна как «танкового командира» делают это дополнение еще интереснее.

Рассказ Роммеля о кампании 1940 года в целом чрезвычайно захватывающий, но в некоторых местах он делает отступления, чтобы рассказать о мелких деталях движения частей, а иногда в событиях дня нет ничего особенно интересного. Такие отрывки были вырезаны, как указано в тексте.

За месяцы своего пребывания в Италии, в течение 1943 года, Роммель не проводил никаких активных операций, но в его дневнике есть ряд показательных записей об итальянском государственном перевороте и усилиях по предотвращению перехода Италии на другую сторону. Манфред Роммель сплел эти отрывки из дневника и письма Роммеля того времени в короткую главу.

Роммель не дожил до написания рассказа о кампании в Нормандии, но он оставил много заметок и ряд других записей, в особенности о своих идеях и планах до высадки.

Генерал Байерляйн собрал их воедино, а также включил в эту главу письма Роммеля того периода.

В последней главе Манфред Роммель рассказывает историю смерти своего отца и напряженных недель, предшествовавших приезду палачей, прибывших исполнить приказ Гитлера.

Интерес и ценность этих глав и собственного повествования Роммеля значительно повышаются благодаря его письмам. Ибо они передают ход его мыслей в данный момент боевых действий и, таким образом, помимо живости, часто дают историческую проверку воспоминаемого рассказа в его последующем повествовании.

Он писал жене почти каждый день, как бы тяжело ни было, хотя его письма всегда довольно кратки. Обычно они писались ранним утром, а иногда и во время движения на броневике или танке. Часто от движения машины или предрассветного холода почерк писем дрожащий.

Хотя и вынужденный соблюдать осторожность в отношении текущих военных операций, в комментариях он часто замечательно откровенен, невзирая на риск перлюстрации писем – либо обычной, либо тайной цензурой.

Естественно, многие из его писем были просто нежными записками к жене, но все содержащие важные комментарии включены в этот том.

Благодарности

В первую очередь я хотел бы выразить признательность Манфреду Роммелю и генералу Байерляйну за прекрасную работу по первоначальному сбору и классификации материала, я был очень впечатлен их усердием и добросовестностью в течение всех месяцев совместной работы над записками. Первым восстановленным разделом был черновик повествования Роммеля об африканской кампании, который был опубликован в Германии под названием Krieg ohne Hass («Война без ненависти») с рядом примечаний Манфреда Роммеля и генерала Байерляйна. Эти примечания сохранены в настоящем томе, где впервые публикуется весь материал, а я добавил многочисленные примечания редактора, чтобы прояснить некоторые моменты в повествовании и предоставить исторический фон, связывая действия и наблюдения Роммеля с действиями и наблюдениями союзников.

За обнаружение писем и их возврат фрау Роммель мы выражаем признательность генерал-майору Орландо Уорду, начальнику отдела военной истории США, а также инициативе выдающегося военного аналитика и историка бригадного генерала С.А.Л. Маршалла, к помощи которого я обратился.

При редактировании «Записок Роммеля» я хотел бы выразить признательность за разностороннюю помощь, оказанную Марком Бонемом Картером, Полом Финдли (переводчиком, но не только) и Рональдом Политцером, а также Манфредом Роммелем и генералом Байерляйном. Было очень приятно и вдохновляюще иметь таких проницательных и способных сотрудников в редакционной работе.

Б.Г. ЛИДДЕЛ-ГАРТ

Уолвертон-Парк, Бакингемшир,

август 1952 года

Часть первая
Франция, 1940 год

Глава I
Прорыв на Маасе

10 мая 1940 года Гитлер начал давно ожидаемое вторжение на Запад². Оно увенчалось молниеносной победой, которая изменила ход истории и повлекла за собой далекоидущие последствия для будущего всех народов.

Решающее действие в этой потрясшей мир драме началось 13-го числа, когда танковый корпус Гудериана форсировал Маас у Седана, а танковая дивизия Роммеля – у Динана. Вскоре узкие прорывы превратились в огромную брешь. Текущие через нее немецкие танки за неделю дошли до побережья Ла-Манша, отрезав союзные армии в Бельгии. Эта катастрофа привела к падению Франции и блокаде Британии. Хотя Британии за своей водной преградой удалось выстоять, избавление пришло только после того, как затяжная война превратилась в мировую. Цена этого краха середины мая 1940 года была огромной и остается безмерной.

После катастрофы крах обычно рассматривали как неизбежный, а нападение Гитлера – как неотразимое. Однако видимость сильно отличалась от реальности – как выяснилось из раскрытой после войны информации.

Вместо предполагавшегося подавляющего численного превосходства, немецкие армии не смогли собрать столько сил, сколько противники. Наступление было начато с участием 136 дивизий, а противостояли ему 156 равных по силе французских, британских, бельгийских и голландских. Только в самолетах у немцев имелось большое превосходство, как в количестве, так и в качестве. Танков у них было меньше, чем на другой стороне – всего 2800 против свыше 4000. Также в среднем их танки уступали в бронировании и вооружении, хотя и немного превосходили в скорости. Главное преимущество немцев, помимо авиации, заключалось в скорости обращения с танками и превосходной тактике, которую они разработали. Их танковые командиры переняли и с решающим эффектом применили на практике новые теории, родившиеся в Британии, но непонятые командованием британской и французской армий.

Из 136 немецких дивизий только 100 были бронетанковыми, но эта небольшая часть, задействованная в качестве авангарда, фактически решила исход кампании еще до того, как в бой вступила масса германской армии.

Блестящие результаты этих танковых ударов заслоняли их малые масштабы, а также узость участка, на котором они добились успеха. Этого успеха можно было бы легко не допустить, если бы не паралич и слишком частое падение морального духа командиров и войск союзников перед лицом темпа и тактики наступления, к которым они не были подготовлены обучением. Как бы то ни было, успех вторжения зависел от ряда маловероятных шансов – и готовности таких динамичных лидеров, как Гудериан и Роммель, максимально подобными шансами воспользоваться.

Первоначальный план наступления на Западе был аналогичен плану Шлиффена до 1914 года, с основным упором на правый фланг, где группа армий «Б» Бока должна была наступать через равнину Фландрии. Но в начале 1940 года план был изменен – Манштейн предложил совершить более смелый, а значит, более неожиданный бросок через холмистые и лесистые Арденны бельгийской провинции Люксембург. Теперь центр тяжести переместился на стоявшую перед этим сектором группу армий «А» Рундштедта. Ей придали семь из десяти немецких танковых дивизий и большую часть пехотных дивизий.

Основное наступление на Маас возглавила танковая группа Клейста, находившаяся в авангарде 12-й армии Листа. У нее было два авангарда, сильнейший формировал корпус Гудериана (из трех танковых дивизий), который нанес решающий удар у Седана, а корпус Рейнгардта (из двух танковых дивизий) справа от него стремился переправиться у Монтерме. Правее, действуя под командованием 4-й армии Клюге, танковый корпус Гота прорывался через северные Арденны для прикрытия фланга Клейста и с целью форсировать Маас между Живе и Намюром. Этот второстепенный удар имел два авангарда меньшего масштаба, сформированные 5-й и 7-й танковыми дивизиями соответственно.

7-й дивизией командовал Роммель. Это была одна из четырех «легких» дивизий, только зимой преобразованных в танковые. В ее составе был только один танковый полк вместо обычных двух, хотя этому полку было придано три батальона вместо двух, в общей сложности 218 танков. Более половины из них чешского производства³.

Изменили план с учетом уроков польской кампании. Там Роммель, сам ярый пехотинец, осознал возможности танковой армии. Только 15 февраля он принял командование 7-й дивизией в Годесберге на Рейне, но он изучил новую тактику и с необычайной быстротой к ней приспособился. Он и в пехоте всегда был динамичным, действуя так, как если бы она была мобильным войском, и был в восторге от куда больших возможностей мобильности, открывающихся на новом командном поприще.

В первый день наступление не встретило сопротивления. Масса бельгийской армии была сосредоточена для защиты равнины Фландрии, где расположены главные города, а холмистые и лесистые районы бельгийской провинции Люксембург за Маасом обороняли арденнские егеря, чья роль сводилась к тому, чтобы просто как можно дольше продержаться до подхода французов, прикрыв этот широкий фланговый подход к их собственной границе. Таков был расчет, на котором основывался бельгийский план.

1. Наступление от Рейна на Шербур

Однако в основе плана французов лежала более наступательная концепция. 1-я и 7-я армии, составлявшие основную часть французских механизированных дивизий, вместе с британским экспедиционным корпусом продвинулись далеко вперед на равнину Фландрии. Тем временем 9-я армия, составлявшая шарнир этого маневра, совершила более короткое фланговое наступление через бельгийскую границу, чтобы выстроиться вдоль Мааса от Мезьера до Намюра. Она состояла из семи пехотных дивизий (только одна моторизованная) и двух кавалерийских дивизий, причем последние представляли собой конные войска с механизированными частями. Кавалерия была переброшена через Маас в ночь на 10 мая, а на следующий день продвинулась вглубь Арденн, где встретила быстро наступавшие танковые дивизии, которые уже прорвали основную тамошнюю бельгийскую оборону.

Накануне нападения, в последние напряженные часы подготовки, Роммель написал это краткое письмо жене, а затем продолжил повествование:

9 мая 1940 года

Дорогая Лу!

Мы наконец собрались. Будем надеяться, что не зря. Все новости в ближайшие несколько дней ты узнаешь из газет. Не беспокойся. Все будет хорошо.

На приданном моей дивизии участке противник в течение последних месяцев готовил всевозможные заграждения. Все дороги и лесные тропы намертво забаррикадированы, а на главных дорогах взорваны глубокие воронки. Но большинство дорожных заграждений бельгийцы не обороняли, и поэтому лишь в нескольких местах моя дивизия на какое-то время задержалась.

Многие заграждения можно было объехать по полям или по второстепенным дорогам. В другом месте все войска быстро приступили к устранению препятствий, и вскоре дорога была расчищена.

При первом столкновении с французскими механизированными силами быстрое открытие с нашей стороны огня привело к поспешному отступлению французов. Я снова и снова удостоверялся, что в боевом столкновении победа достается той стороне, которая первой подавляет противника огнем. Тот, кто затаился и ждет развития событий, обычно оказывается в проигрыше. Мотоциклисты во главе колонны должны держать свои пулеметы наготове и открывать огонь, едва услышат выстрел противника. Это применимо даже тогда, когда точное расположение противника неизвестно, и в этом случае огнем надо просто накрывать удерживаемую противником территорию. Соблюдение этого правила, по моему опыту, существенно снижает собственные потери. В корне неверно просто останавливаться и искать укрытие, не открывая огня, или ждать, пока не подтянутся и не вступят в бой дополнительные силы.

Опыт этих первых боев показал, что, особенно в танковых атаках, немедленное открытие огня по району предположительного сосредоточения противника, вместо ожидания, пока не подобьют несколько наших танков, обычно решает исход дела. Даже неприцельный огонь из пулеметов и 20-миллиметровых противотанковых пушек по лесу, где расположились противотанковые орудия противника, настолько эффективен, что в большинстве случаев противник совершенно не в состоянии вступить в бой или сдает позиции. В боях с танками противника – которые чаще всего бронированы лучше наших – быстрое открытие огня оказалось правильным и очень эффективным.

11 мая 1940 года

Дорогая Лу!

Сегодня я в первый раз отдышался, и у меня есть минутка тебе написать. Пока все замечательно. Я намного опережаю соседей. От приказов и криков я окончательно охрип. Спал всего три часа и ел на ходу. В остальном я в полном порядке. Пожалуйста, удовольствуйся этим, я слишком устал для большего.

2. Прорыв на Маасе

После отступления 1-й и 4-й французских кавалерийских дивизий передовые части Роммеля во второй половине дня 12 мая вышли на берег Мааса. Его целью было переправиться, если возможно, на плечах французов и захватить плацдарм на западном берегу. Но мосты в Динане и У были взорваны французами как раз в тот момент, когда передовые танки начали переправу, и потому Роммелю пришлось предпринять штурм и форсировать реку на резиновых лодках. Эта атака началась рано утром следующего дня и стоила тяжелых потерь, прежде чем увенчалась успехом. Роммель пишет:

13 мая около 04:00 я выехал в Динан вместе с капитаном Шреплером. Вся дивизионная артиллерия уже заняла позиции согласно приказу, а ее передовые наблюдатели стояли на переправах. В Динане я обнаружил всего несколько человек из 7-го стрелкового полка. В город падали снаряды французской артиллерии, расположенной к западу от Мааса, а на спускавшихся к реке улицах стояло несколько подбитых танков. Из долины Мааса доносился шум боя.

Незаметно спуститься на моей командирской машине по крутому склону к Маасу не было никакой надежды, и мы со Шреплером пошли на дно долины через лес пешком. 6-й стрелковый полк собирался форсировать реку на резиновых лодках, но едва держался под артиллерийским и чрезвычайно неприятным стрелковым огнем французских войск, расположившихся среди скал на западном берегу.

Когда я пришел, ситуация была не слишком приятной. Французы фланговым огнем уничтожали наши лодки одну за другой, и в конце концов переправа встала. Вражеская пехота так хорошо замаскировалась, что ее невозможно было обнаружить даже после долгого поиска в бинокль. Снова и снова они направляли свой огонь в район, где находились я и мои товарищи – командиры стрелковой бригады и саперного батальона. Дымовая завеса в долине Мааса не позволила бы причинить большой вред этой пехоте. Но у нас не было дымовой установки. Поэтому я приказал поджечь несколько домов в долине, чтобы затруднить противнику видимость.

С каждой минутой вражеский огонь становился все неприятнее. Сверху по реке к нам плыла поврежденная резиновая лодка, за которую цеплялся тяжелораненый, кричавший и звавший на помощь – бедняга тонул. Но помочь ему было некому, слишком силен был вражеский огонь.

Тем временем 7-м мотоциклетным батальоном была взята деревня Гранж [в 19 километрах к западу от У (и Мааса) и в 5 километрах к северо-западу от Динана] на западном берегу, но берег реки с должной тщательностью зачищен не был. Поэтому я отдал приказ зачистить от врага скалы на западном берегу.

Вместе с капитаном Шреплером я на танке T-IV поехал по дороге на юг в долину Мааса посмотреть, как идут дела в 7-м стрелковом полку. По пути мы несколько раз попали под обстрел с западного берега, и Шреплера несколькими осколками ранило в руку. Одиночные французские пехотинцы сдались при нашем приближении.

К тому времени, как мы прибыли, 7-му стрелковому полку уже удалось переправить на западный берег роту, но огонь противника настолько усилился, что плавсредства разорвало на куски и переправу пришлось остановить. В доме рядом с разрушенным мостом оказывали медицинскую помощь большому количеству раненых. Как и на северной переправе, мешающего переправе противника видно не было. Поскольку без мощной артиллерийской и танковой поддержки для борьбы с вражескими огневыми точками никакой надежды переправить людей в этом месте не было, я поехал обратно в штаб дивизии, где встретился с командующим армией генерал-полковником фон Клюге и командующим корпусом генералом Готом.

Обсудив ситуацию с майором Хайдкемпером и приняв необходимые меры, я поехал обратно вдоль Мааса в Леффе [деревня на окраине Динана], чтобы организовать переправу там. Я уже отдал приказ нескольким танкам T-III и T-IV и артиллерийской батарее находиться в моем распоряжении на переправе. Мы на время оставили машину связи примерно в 450 метрах к востоку от реки и пошли пешком через заброшенные фермы к Маасу. На улице в Леффе мы нашли брошенные нашими солдатами резиновые лодки, все в большей или меньшей степени поврежденные вражеским огнем. В конце концов, попав по пути под бомбежку нашими самолетами, мы подошли к реке.

У плотины Леффе мы бросили быстрый взгляд на пешеходный мост, который противник перегородил стальной пластиной с шипами. Стрельба в долине Мааса прекратилась, мы свернули вправо и, миновав несколько домов, вышли к самой переправе. Переправа полностью остановилась, офицеры были сильно потрясены понесенными их людьми потерями. На противоположном берегу мы увидели несколько человек из уже переправившейся роты, среди них было много раненых.

Офицеры сообщили, что никто не осмелился выйти из укрытия, потому что противник сразу открывал огонь по всем, кого замечал.

Несколько наших танков и тяжелых орудий стояли на насыпи к востоку от домов, но, по-видимому, уже расстреляли почти весь боекомплект. Тем не менее вскоре прибыли танки, которым я приказал подъехать к переправе, а за ними две полевые гаубицы из дивизиона Граземана⁴.

Теперь были обстреляны все огневые точки на западном берегу, которые могли удерживать вражеские стрелки, и вскоре прицельный огонь всех орудий обрушился в скалы и дома. Лейтенант Ханке⁵ несколькими выстрелами поразил дот на аппарели моста. Танки с повернутыми влево башнями медленно двигались на север на дистанции 45 метров вдоль долины Мааса, внимательно следя за склонами противоположного берега.

Под прикрытием этого огня медленно возобновилась лодочная переправа и была запущена канатная переправа с использованием нескольких больших понтонов. Взад и вперед сновали резиновые лодки, доставляя с западного берега раненых. Один солдат, выпавший по пути из лодки, схватился за паромный канат, и его утянуло под воду. Его спас рядовой Хайденрайх, нырнувший и вытащивший его на берег.

Я принял личное командование батальоном 7-го стрелкового полка и какое-то время сам руководил переправой.

С лейтенантом Мостом я на одной из первых лодок форсировал Маас и сразу же присоединился к роте, переправившейся с раннего утра. С командного пункта роты мы видели, что роты Энкефорта и Лихтера быстро шли вперед.

Потом я по глубокому оврагу пошел на север к роте Энкефорта. Когда мы пришли, раздался крик: «Впереди танки противника!» Противотанковых средств у роты не было, и потому я приказал как можно скорее открыть огонь по танкам из стрелкового оружия, после чего мы увидели, как танки отступили в лощину примерно в девятистах метрах к северо-западу от Леффе. Множество отставших французов прошли через кусты и медленно сложили оружие.

Другие донесения показывают, что вмешательство Роммеля было еще значимее и решительнее, чем пишет он сам. Немецкие войска были сильно потрясены интенсивностью огня оборонявшихся, когда он прибыл на место переправы и организовал новую атаку, командование которой взял на себя. К счастью для него, французская 11-я пехотная дивизия, которой была поручена оборона Динана, только что заняла позицию после продолжительного пешего марша, и ей не хватало противотанковых орудий, а 1-я кавалерийская дивизия так и не оправилась от тяжелых потерь, нанесенных прорывом немецких танков в Арденнах. Таким образом, смелая атака смогла взломать оборону, как только удалось захватить достаточно обширный для маневрирования плацдарм на западном берегу.

Теперь мы с Мостом снова спустились к Маасу, и меня переправили обратно на другой берег, откуда я в сопровождении танка на машине связи поехал на север к переправе 6-го стрелкового полка. Тем временем здесь переправа на резиновых лодках возобновилась и шла полным ходом. Командир противотанкового дивизиона полковник Микль сказал мне, что у него на западном берегу уже двадцать противотанковых орудий. Рота саперного батальона усердно занималась сборкой 8-тонных понтонов, но я их остановил и приказал строить 16-тонные. Я стремился как можно быстрее переправить часть танкового полка. Как только первый понтон был готов, я переправил свою восьмиколесную машину связи. Тем временем противник начал мощную атаку, и был слышен его танковый огонь, приближающийся к берегу Мааса. Вокруг переправы падали вражеские тяжелые снаряды.

По прибытии в штаб бригады на западном берегу я обнаружил, что ситуация сложилась явно нездоровая. Командир 7-го мотоциклетного батальона ранен, его адъютант убит, а мощная контратака французов сильно потрепала наши войска в Гранже. Возникла опасность прорыва вражеских танков в саму долину Мааса.

Оставив свою машину связи на западном берегу, я снова переправился через реку и отдал приказ о ночной переправе сначала танковой роты, а затем и танкового полка. Однако переправлять танки ночью через реку стометровой ширины – дело небыстрое, и к утру на западном берегу оказалось всего 15 танков – тревожно малое количество.

На рассвете [14 мая] мы услышали, что полковник фон Бисмарк продолжил атаку, чтобы подойти к Оне [в 5 километрах к западу от Динана], где он теперь вступил в бой с превосходящими силами противника. Вскоре после этого пришла радиограмма о том, что его полк окружен, и поэтому я решил со всеми имеющимися танками немедленно отправиться ему на помощь.

Около 09:00 25-й танковый полк под командованием полковника Ротенбурга двинулся вдоль долины Мааса с 30 танками, которые к тому времени переправили на западный берег, и, не встречая сопротивления, проник в лощину в 450 метрах северо-восточнее Оне. Выяснилось, что фон Бисмарк на самом деле передал по рации «подошел», а не «окружен»⁶ и что теперь он собирался послать штурмовую роту в обход Оне с севера, чтобы захватить западный выезд из деревни. Этот ход, как показали учения, проведенные ранее в Годесберге, имел огромное значение для следующих этапов операции. Соответственно, для этой цели под командование фон Бисмарка передали пять танков – не для проведения танковой атаки в обычном смысле, а для обеспечения мобильного прикрытия атаки пехоты на дефиле к западу от Оне. Я лично намеревался дислоцировать танковый полк в лесу метрах в девятистах севернее Оне, а потом подвести все остальные части к этому месту, откуда их в зависимости от развития ситуации можно было бы задействовать в северном, северо-западном или западном направлении.

Я приказал Ротенбургу с обеих сторон обойти лес в этом районе сосредоточения войск, а сам сел в танк T-III, который должен был следовать сразу за ним.

Теперь Ротенбург через лощину слева выехал с пятью танками, которые должны были прикрывать пехоту, выдвинув эти танки вперед на 130 метров. Огня противника не было слышно. За ними следовали от 20 до 30 танков. Когда командир пяти танков достиг стрелковой роты на южной опушке леса Оне, полковник Ротенбург двинулся со своими передовыми танками вдоль опушки леса на запад. Мы только что подошли к юго-западному углу леса и уже пересекали невысокие зеленые насаждения, откуда видели слева спереди под нами пять прикрывающих пехоту танков, как вдруг мы попали под обстрел тяжелой артиллерии и противотанковых орудий с западной стороны. Вокруг нас рвались снаряды, и мой танк получил одно за другим два попадания, первое в верхнюю кромку башни, второе в перископ.

Водитель быстро газанул и въехал прямо в ближайшие кусты. Однако он прошел всего несколько метров, и танк соскользнул с крутого склона на западной опушке леса и в конце концов остановился, накренившись на бок, в таком положении, что противник, чьи орудия находились на позиции примерно в 450 метрах на опушке соседнего леса, не мог его не заметить. Небольшим осколком снаряда, попавшим в перископ, меня ранило в правую щеку. Рана была несерьезная, хотя и сильно кровоточила.

Я попытался развернуть башню, чтобы навести нашу 37-миллиметровую пушку на противника в лесу напротив, но из-за сильного наклона танка башня не двигалась.

Теперь французская батарея открыла по нашему лесу беглый огонь, и мы в любой момент могли ожидать, что их огонь будет направлен на наш танк, бывший у них как на ладони. Поэтому я решил выбираться из него как можно быстрее, вместе с экипажем. В этот момент младший командир сопровождавших пехоту танков сообщил, что тяжело ранен: «Господин генерал, мне отстрелили левую руку». Прямо перед нами ехал танк Ротенбурга с вырывающимся сзади пламенем. Адъютант танкового полка тоже оставил свой танк. Я сначала подумал, что командирский танк загорелся от попадания в бензобак, и очень опасался за безопасность полковника Ротенбурга. Однако это оказались всего лишь загоревшиеся дымовые шашки, дым от которых теперь сослужил нам хорошую службу. Тем временем лейтенант Мост загнал мою бронемашину связи в лес, где она получила попадание в двигатель и теперь стояла неподвижно. Экипаж не пострадал.

Я отдал приказ танкам двигаться через лес в общем восточном направлении, что, конечно, не могли сделать бронемашины, находившиеся в моем распоряжении. Командирский танк Ротенбурга медленно продирался сквозь деревья, в основном высокие и хорошо сросшиеся. Лишь поставленная этим танком непреднамеренная дымовая завеса больше не позволила противнику подбить наши машины. Если бы во время наступления танки обстреляли предположительно удерживаемый противником лес огнем из пулеметов и 37-миллиметровых артиллерийских орудий, французы, скорее всего, немедленно бросили свои орудия, стоявшие на открытых позициях у опушки леса, и наши потери почти наверняка были бы меньше. Вечерняя атака, предпринятая 25-м танковым полком, увенчалась успехом, и мы смогли занять район сосредоточения.

Твердое боевое управление к западу от Мааса и гибкость при изменении обстановки были возможны только благодаря тому факту, что командир дивизии со своим отрядом связи оставался в движении и мог отдавать приказы командирам полков прямо на переднем крае. Одна лишь беспроводная связь – из-за необходимости шифрования – потребовала бы слишком много времени, чтобы сначала передать донесения о ситуации в дивизию, а потом дивизии отдать приказы. Поддерживалась непрерывная радиосвязь с оперативным отделом штаба дивизии, который оставался в тылу, а каждое утро и каждый день между командиром дивизии и командиром оперативного отдела штаба происходил подробный обмен мнениями. Этот метод командования оказался чрезвычайно эффективным.

Своим наступлением в тот день Роммель создал брешь, имевшую важные последствия, в частности, по влиянию на сознание генерала Корапа, командующего 9-й французской армией.

13-го числа форсировали Маас, Роммель был первым, во второй половине дня передовые части танкового корпуса Рейнгардта переправились у Монтерме, а Гудериана – у Седана. Но Рейнгардт захватил лишь узкий плацдарм и отчаянно бился за его сохранение. До утра 15 мая им удалось построить мост, по которому могли переправиться его танки, а выход из Монтерме проходил через крутое ущелье, которое было легко заблокировать. Войска Гудериана действовали успешнее, но только одна из трех его дивизий захватила достаточно обширный плацдарм, а на рассвете 14-го был построен только один мост. Мост удалось сохранить, хотя он неоднократно подвергался налетам авиации союзников. В этот второй, решающий день войска Гудериана не получили практически никакой поддержки люфтваффе, однако его зенитчики открыли такой смертоносный огонь, что сбили около 10 французских и британских самолетов и эффективно распылили бомбардировщики. К полудню все три дивизии Гудериана переправились через реку. Сдерживая контратаки с юга, он повернул на запад, к стыку 2-й и 9-й французских армий, которые начали рассыпаться под его ожесточенным и искусно управляемым давлением.

Той ночью командующий 9-й французской армией принял роковое решение под двойным воздействием растущей угрозы Гудериана его правому флангу и прорыва Роммеля в центре его фронта – в невероятных донесениях разведки сообщалось, что через брешь прорвались тысячи танков. Был отдан приказ об оставлении Мааса и общем отходе 9-й армии к укрепрайону западнее.

На фронте Роммеля этот предполагаемый укрепрайон проходил вдоль железной дороги к востоку от Филиппвиля и в непосредственной близости от Мааса. На следующее утро, 4-го числа, Роммель проник в него раньше французов, и под его мощной угрозой отход быстро перерос в расползающийся повсеместно коллапс. Его новый удар также предотвратил запланированную контратаку на Динан со стороны 1-й французской бронетанковой дивизии и 4-й североафриканской дивизии, которые только что прибыли на фронт. Первая появилась на правом фланге Роммеля, но в этот решающий момент у него кончилось топливо, и в бой пошла лишь небольшая часть ее танков. Наступление Роммеля пронеслось мимо ее фронта, пока она стояла в укрепрайоне, и впоследствии многие из ее танков захватили, прежде чем те смогли уйти. Тем временем Североафриканская дивизия была дезорганизована натиском танков и потоком отступающих.

Хуже того, приказ Корапа об общем отходе разблокировал ущелье в Монтерме, где правое крыло 9-й армии до сих пор сдерживало танковый корпус Рейнгардта. Как только здесь начался отход, он быстро превратился в безнадежно запутанное отступление, и авангард Рейнгардта смог обойти правый фланг 9-й армии – в тыл войскам, противостоящим Гудериану, – а затем продвинуться на много километров на запад по открытой местности. К тому же вечеру Гудериан преодолел последний стоявший перед ним укрепрайон и вырывался на оперативный простор. Теперь брешь на французском фронте была шириной сто километров.

Значение рассказа Роммеля об ударе 11 мая становится еще яснее, если рассматривать его на более широком фоне событий того решающего дня.

Мой план на 15 мая состоял в том, чтобы одним махом прорваться к нашей цели, во главе с 25-м танковым полком и при поддержке артиллерии и, если возможно, пикирующей бомбардировочной авиации. Танковую атаку должна была поддержать пехота, отчасти в пешем строю, частью на грузовиках. Существенным, на мой взгляд, было то, чтобы артиллерия прикрывала оба фланга атаки, поскольку соседние наши дивизии все еще находились далеко позади нас. Проложенный на карте маршрут 25-го танкового полка вел к окраинам Филиппвиля [в 30 километрах к западу от Динана] в обход всех деревень и к нашей цели – району у Серфонтена [в 13 километрах к западу от Филиппвиля]. Я намеревался выступить с 25-м танковым полком, чтобы в решающий момент направить атаку вперед и ввести артиллерию и пикирующие бомбардировщики. Для того чтобы упростить беспроводную связь – часто пересылаемые по ней очень важные сообщения приходили с опозданием из-за необходимости шифрования, – я согласовал «направление удара» с начальником оперативного отдела штаба дивизии и артиллерией. Начальной точкой для этого направления была взята церковь Розе, а конечной точкой – церковь Фруашапель. Все офицеры отметили отрезок на своих картах. Теперь, если я хотел направить артиллерийский огонь, например, по Филиппвилю, я просто говорил по рации: «Тяжелая артиллерия немедленно стреляет залпом в одиннадцатый квадрат». Командующий артиллерией был в восторге от новой системы.

Около 09:00 я встретил майора люфтваффе, который сообщил, что в тот же день для моей дивизии могут быть выделены пикирующие бомбардировщики. Поскольку танковая колонна уже тронулась, я немедленно вызвал их, чтобы они вступили в бой перед атакой. Затем я перешел к танку Ротенбурга и дал указание моему мобильному полевому штабу⁷ следить за танковой атакой, передвигаясь на броневике и машине связи от укрытия до укрытия.

После непродолжительного боя с вражескими танками у Флавьона танковый полк двинулся колонной через лес к Филиппвилю, обходя по пути многочисленные орудия и автомашины французской части, бойцы которой при приближении наших танков бросились в лес, скорее всего уже понеся большие потери от наших пикирующих бомбардировщиков. Огромные воронки заставили нас сделать несколько крюков через лес. Примерно в 3 милях к северо-западу от Филиппвиля произошла короткая перестрелка с французскими войсками, занимавшими холмы и леса к югу от Филиппвиля. Наши танки вели бой на ходу, повернув башни влево, и вскоре им удалось заставить врага замолчать. Время от времени мы подбивали вражеские противотанковые орудия, танки и бронемашины. Также огонь велся по лесу на наших флангах, когда мы проезжали мимо. Штаб и артиллерию скрупулезно информировали о ходе атаки короткими нешифрованными радиосообщениями, в результате чего артиллерийская завеса функционировала отлично. Вскоре цель дня была достигнута.

С одной из танковых рот Ротенбурга, переданной под мое командование, я поехал назад по следам наступления, чтобы установить контакт с пехотой в тылу. На возвышенности в 900 метрах к западу от Филиппвиля мы обнаружили два наших танка, вышедшие из строя из-за механической неисправности. Их экипажи принялись собирать пленных, и несколько человек, уже подошедших, стояли вокруг. Из кустов выходили сотни французских мотоциклистов и вместе со своими офицерами медленно складывали оружие. Другие попытались быстро уйти по дороге на юг.

Я ненадолго занялся пленными. Среди них было несколько офицеров, попросивших у меня, среди прочего, разрешения оставить им денщиков и забрать свои вещевые мешки из Филиппвиля, где они их оставили. В моих интересах было, чтобы гарнизон Филиппвиля сдался быстро и без боя, поэтому я удовлетворил требования.

Моя танковая рота поддержки пехоты двинулась в Нувиль [5 километра к югу от Филиппвиля] с целью отрезать путь отступления французов из Филиппвиля на юг. Прибыв с Мостом в роту, я обнаружил, что она ведет бой под Нувилем, причем бой движется на юг и грозит перерасти в погоню. У меня не было намерения продвигаться дальше на юг, и поэтому я приказал прекратить бой, а роте двигаться на восток от Нувиля. Примерно в 400 метрах к югу от Вокеди мы наткнулись на часть танковой роты Хюттемана, которая к нам присоединилась. На южной окраине Вокеди у нас был короткий бой со значительными силами французских танков, который вскоре решился в нашу пользу. Французы прекратили огонь, и наши одного за другим вытащили их из танков. К нам в руки попало около пятнадцати французских танков, некоторые из них были повреждены, другие совершенно целые. Поскольку оставить охрану было невозможно, неповрежденные танки мы взяли в свою колонну, да еще и с французскими водителями. Примерно через четверть часа мы достигли главной дороги Динан – Филиппвиль, где я встретил авангард бригады Рилле, под началом 8-го пулеметного батальона следивший за танковой атакой. Я взял в свой броневик нескольких офицеров, и вся колонна вслед за мной на большой скорости поехала по пыльной дороге через северную окраину Филиппвиля. [Роммель развернулся и снова направился на запад.]

В пути я описал обстановку командирам и проинструктировал их по новым задачам. При той скорости, с которой мы ехали (в среднем около 60 километров в час), облако пыли позади нас было огромным. Недалеко от Сензея [в 6 километрах к западу от Филиппвиля] мы встретили отряд французских мотоциклистов при полном вооружении, двигавшихся в противоположном направлении, и подбирали их по мере прохождения колонны. Большинство из них были настолько потрясены, внезапно оказавшись в немецкой колонне, что загнали машины в кювет и были не в состоянии дать бой. Не медля, мы на большой скорости поехали к холмам западнее Серфонтена, где стоял Ротенбург с передовыми частями танкового полка. По прибытии колонна была максимально быстро и без промедлений развернута на окружающей местности. Оглянувшись на восток с вершины холма после наступления ночи, можно было увидеть бесконечные столбы пыли, поднимающиеся настолько далеко, насколько доставал взгляд, – утешительные признаки того, что 7-я танковая дивизия начала продвижение на завоеванную территорию.

Тот факт, что во второй половине дня противнику удалось вклиниться между танковым полком и стрелковой бригадой, был связан исключительно с задержкой движения последней. Офицеры танковой дивизии должны научиться мыслить и действовать самостоятельно в рамках генерального плана и не ждать, пока они получат приказы. Все подразделения и время начала атаки были известны, и к этому моменту они должны были произвести сосредоточение.

На следующий день, 16 мая 1940 года, я получил приказ из корпуса остаться в штабе дивизии. Причина была мне неизвестна, примерно в 09:30 я наконец получил разрешение корпуса двигаться вперед к новому штабу. Вскоре после моего прибытия дивизия получила приказ прорываться у Сиври через линию Мажино и в ту ночь к холмам вокруг Авена.

Это была не собственно линия Мажино, заканчивавшаяся около Лонгюйона, а ее позднейшее продолжение в западном направлении, где укрепления были гораздо слабее. Однако в немецких сводках часто не проводят различия между первоначальной линией и ее продолжением.

Корпуса Гудериана и Рейнгардта нанесли удар и прорвались через продолжение линии Мажино вскоре после форсирования Мааса и уже устремились дальше в западном направлении. Но корпусу Гота, форсировавшему Маас севернее, на бельгийской территории, все же пришлось пробиваться через нее в своем продвижении на юго-запад. Сиври находится в 19 километрах к западу от Серфонтена, а Авен – в 19 километрах от Сиври.

Я как раз обсуждал план нашего наступления на линию Мажино с моим начальником оперативного отдела, когда вошел командующий армией генерал-полковник фон Клюге. Он был удивлен, что моя дивизия еще не двинулась. Я описал ему наш план. План состоял в том, чтобы сначала выйти на границу у Сиври, одновременно разведывательный батальон проводит разведку на широком фронте линии Мажино, а артиллерийские массы выдвигаются на позиции вокруг Сиври. Затем танковый полк под мощным артиллерийским прикрытием в боевом порядке подходит к линии укреплений французов. Наконец, стрелковая бригада под прикрытием танков берет французские укрепления и снимает дорожные заграждения. Только после этого можно совершить прорыв к Авену на бронетехнике и следующей прямо за ней массой дивизии. Генерал фон Клюге полностью одобрил наш план.

Вскоре передовой батальон стремительно подошел к деревне Сиври, которая была взята без боя. Артиллерия и зенитная артиллерия вышли на позиции и получили указание немедленно открыть огонь по определенным районам по ту сторону границы, чтобы посмотреть, ответит ли противник. Тем временем 251-й танковый полк прибыл в Сиври и получил приказ перейти границу и занять Клерфеи [в 5 километрах далее]. Ни одна батарея противника не ответила на огонь нашей артиллерии по их укрепрайону.

Ехал, как и накануне, в полковом командирском танке. Вскоре мы пересекли французскую границу, а затем танки колонной медленно покатили в сторону Клерфеи, до которого теперь оставалось всего пара километров или около того. Когда от разведывательного отряда пришло донесение о том, что дорога через Клерфеи заминирована, мы повернули на юг и двинулись боевым порядком через поля и живые изгороди, обходя деревню полукругом. Со стороны противника не раздавалось ни звука, хотя наша артиллерия с перерывами вела огонь вглубь его территории. Вскоре мы оказались среди фруктовых садов и высоких изгородей, что замедлило продвижение. Танк Ротенбурга был среди ведущих машин, а Ханке, мой адъютант, следовал за ним на T-IV. Его приказ состоял в том, чтобы быстро открыть огонь по моему знаку и, таким образом, действовать как ведущее орудие для остальных. В боях предыдущих дней было совершенно очевидно, что часто проходило слишком много времени, прежде чем экипажи танков открывали огонь по появляющимся на короткое время целям.

Внезапно метрах в ста перед собой мы увидели угловатые очертания французского укрепления. Рядом с ним стояло несколько французских солдат при полном вооружении, которые, едва заметив танки, сразу же показали, что сдаются. Мы только подумали, что сможем взять деревню без боя, как один из наших танков открыл огонь по противнику в другом месте, в результате чего вражеский гарнизон быстро скрылся в бетонном доте. Через несколько мгновений передовые танки попали под сильный противотанковый огонь слева, а пулеметный огонь французы открыли по всему участку. У нас были потери, два наших танка были подбиты. Когда огонь противника снова стих, разведка установила наличие очень глубокого противотанкового рва вплотную к вражескому укреплению, по которому до сих пор огонь не открывали. В тылу врага были еще оборонительные сооружения, а дорога от Клерфеи к Авену была заблокирована высокими стальными ежами (противотанковыми заграждениями).

Тем временем части 25-го танкового полка вступили в бой с противником западнее и в 1800 метрах южнее Клерфеи, по моему приказу артиллерия также открыла шквальный огонь и подожгла различные участки линии Мажино. Французская артиллерия начала обстреливать Клерфеи и Сиври. Вскоре прибыли мотоциклисты с саперным взводом 37-го танкового разведывательного батальона. Под прикрытием огня танков и артиллерии пехота и саперы продвинулись в зону укрепрайона. Саперный взвод начал подготовку к сносу стального ежа, преградившего дорогу нашему продвижению.

Тем временем штурмовой отряд саперов танковой роты взял бетонный дот. Бойцы подползли к амбразуре и бросили через бойницу трехкилограммовый подрывной заряд. Когда после неоднократных призывов сдаться сильный вражеский гарнизон так и не вышел, была предпринята новая атака. Затем один офицер и 35 солдат были взяты в плен, но вскоре после этого они одолели слабый штурмовой отряд и бежали под прикрытием французского пулеметного огня из другого дота.

Постепенно небо потемнело, и наступила ночь. В нескольких местах в Клерфеи и дальше на запад горели фермы. Я отдал приказ о немедленном проникновении в укрепленную полосу и прорыве, насколько это возможно, к Авену. Штаб и артиллерию быстро проинформировали по радио, и нам пришло время залезть в командирский танк и трогаться. Заняв место сразу за передовой танковой ротой, мы вскоре покатили через разрушенный блокпост навстречу противнику.

Пока саперы 37-го разведывательного батальона уничтожали стальные ежи, разгорелись более ожесточенные бои с противотанковыми орудиями и несколькими полевыми орудиями, расположенными возле группы домов в 900 метрах к западу от Клерфеи. Артиллерия прямой наводкой била по нашим танкам и пехоте, стоявшим у Клерфеи. В конце концов вражеские орудия были подавлены несколькими выстрелами T-IV.

Путь на запад был открыт. Взошла луна, и настоящей темноты нам пока ждать не приходилось. В плане я уже отдал приказ о прорыве, передовые танки и противотанковые орудия во время движения к Авену должны были вести беспокоящий огонь по дороге и ее обочинам, что, как я надеялся, помешает противнику заложить мины. Остальные части танкового полка должны были идти за ведущими танками и всегда быть готовыми открыть залповый огонь по любому флангу. Массе дивизии было приказано следовать за танковым полком на грузовиках.

Теперь танки катились длинной колонной через мелкие укрепления к первым подожженным артиллерийским огнем домам. В лунном свете мы могли видеть бойцов 7-го мотоциклетного батальона, которые шли пешком рядом с нами. Время от времени стрелял вражеский пулемет или противотанковое орудие, но ни один из их выстрелов не прошелся рядом с нами. Наша артиллерия вела сильный беспокоящий огонь по деревням и дороге далеко впереди полка. Постепенно скорость увеличивалась. Вскоре мы на 500 – 1000–2000 – 3000 метров углубились в укрепрайон. Ревели моторы, лязгали и скрежетали гусеницы танков. В оглушительном шуме не было слышно, стрелял ли противник. Примерно в полутора километрах к юго-западу от Сольр-ле-Шато мы пересекли железную дорогу, а затем повернули на север, к главной дороге, до которой вскоре добрались. Потом двинулись по дороге и мимо первых домов.

Сон людей в домах грубо нарушил грохот наших танков, лязг и скрежет гусениц и моторов. Пехотинцы разбили биваки у дороги, военные машины стояли во дворах, а кое-где и на самой дороге. Французские гражданские и солдаты с искаженными ужасом лицами прятались во рвах, у живых изгородей и во всех лощинах вдоль дороги. Мы прошли мимо колонны беженцев, повозок, брошенных хозяевами, которые в панике бежали в поля. Мы с постоянной скоростью шли к своей цели. Время от времени быстрый взгляд на карту при тусклом свете и короткая радиограмма в штаб дивизии, чтобы сообщить о позиции и, таким образом, об успехе 25-го танкового полка. Время от времени я выглядывал из люка, чтобы убедиться, что сопротивления все еще нет и поддерживается контакт с тылом. Вокруг нас в холодном свете луны раскинулась равнина. Мы прошли линию Мажино! Это было трудно представить. Двадцать два года тому назад мы четыре с половиной долгих года стояли перед тем же противником и одерживали победу за победой и все-таки проиграли войну. И вот мы прорвали знаменитую линию Мажино и продвинулись вглубь вражеской территории. Это был не просто красивый сон. Это была реальность.

Внезапно на кургане примерно в 270 метрах справа от дороги полыхнула вспышка. В том, что это было, не могло быть никаких сомнений: хорошо замаскированное в бетонном доте вражеское орудие вело огонь по 25-му танковому полку с фланга. В других местах полыхнули новые вспышки. Разрывов снарядов видно не было. Быстро сообщив об опасности Ротенбургу – он стоял рядом со мной, – я через него приказал полку увеличить скорость и прорвать эту вторую линию укреплений залпами справа и слева.

Огонь был открыт быстро, экипажи танков обучили, как вести огонь перед атакой. Боеприпасы у нас были в основном трассирующими, и полк прорвался через новую линию обороны, обрушивая огненный дождь далеко вглубь сельской местности по обеим сторонам. Вскоре мы без серьезных потерь миновали опасную зону. Но теперь было нелегко прекратить огонь, и мы проехали через деревни Сар-Потри и Бёньи, стреляя из пушек. Замешательство противника было полным. Военные машины, танки, артиллерия и телеги с беженцами, доверху набитые пожитками, блокировали часть дороги, и их приходилось бесцеремонно сталкивать в сторону. Повсюду на земле лежали французские солдаты, а фермы везде были под завязку забиты орудиями, танками и другой военной техникой. Продвижение к Авену замедлилось. Наконец нам удалось прекратить стрельбу. Мы подошли к Семузи. Везде одна и та же картина: войска и мирные жители опрометью бегут по обеим сторонам дороги. Вскоре дорога разветвилась: одна шла прямо к Мобёжу, до которого теперь оставалось всего около полутора километров, а другая спускалась вниз, в долину, к Авену. Дорога теперь была забита телегами и людьми, которые съезжали на обочину от танков, или нам самим приходилось спускать их на обочину. Чем ближе мы подходили к Авену, тем сильнее становился затор из машин, через который нам приходилось пробиваться. В самом Авене, незадолго перед этим обстрелянном нашей артиллерией, все население пришло в движение, зажатое между машинами и орудиями по обе стороны дороги перед нашей идущей вперед танковой колонной. Было очевидно, что в городе сильный французский гарнизон.

Я не стал останавливать колонну, а направился с передовым батальоном танков на возвышенность западнее Авена, где намеревался остановиться и собрать пленных и захваченное снаряжение. По пути на южной окраине Авена была выделена разведывательная группа из двух танков и отправлена по главной дороге на юг. Примерно в 500 метрах от города по дороге на Ландреси мы сделали привал, выстроили наши части для наступления и окружили находившиеся в непосредственной близости французские войска. И здесь придорожные подворья и сады были битком набиты солдатами и телегами беженцев. Все движение по дороге с запада остановилось и застопорилось. Вскоре в поле пришлось построить лагерь для военнопленных.

Тем временем позади нас в Авене началась стрельба – судя по звуку, из танковых орудий, – и вскоре мы увидели поднимающееся пламя, вероятно от горящих танков или грузовиков. Связь с танковым батальоном позади нас и с 7-м мотоциклетным батальоном мы потеряли.

Пока это не вызывало у меня беспокойства, поскольку в хаосе бесхозных повозок с беженцами слишком легко образовывался затор. Главное – мы достигли цели. Однако противник в Авене – а там должен был находиться как минимум танковый батальон – хорошо воспользовался разрывом в танковом полку, и вскоре французские тяжелые танки перекрыли дорогу через город. 2-й батальон 25-го танкового полка сразу попытался сбить блокировавшего дорогу противника, но его попытка не удалась, было потеряно несколько танков. Бои в Авене становились все напряженнее. Между 2-м батальоном и нами установилась прерывистая радиосвязь. Бой в Авене продолжался примерно до 04:00 [14 мая]. Наконец Ханке, по моему приказу наступавший с запада против мощных танков противника, сумел с помощью T-IV нейтрализовать французские танки. Медленно рассветало, бой закончился, и связь со 2-м батальоном восстановилась.

Тем временем я неоднократно через штаб дивизии посылал в корпус радиограммы с вопросом, не продолжать ли нам, учитывая наш успешный прорыв линии Мажино, наступление через Самбру. Не получив ответа – радиосвязь отсутствовала, – я решил продолжить атаку на рассвете с целью захватить переправу через Самбру у Ландреси и удерживать ее. Я отдал по радио приказ всем остальным подразделениям следовать за продвижением танкового полка к Ландреси [в 18 километрах западнее Авена].

Около 04:00 я с передовым батальоном танкового полка Ротенбурга двинулся в сторону Ландреси. Уже сосредоточивший рассеянные силы 7-й мотоциклетный батальон следовал сзади, и я был твердо уверен, что за ним и оставшиеся части дивизии снова примут участие в наступлении. Отказ радио оставил меня в неведении относительно точного положения полков, и мы передавали все приказы просто в никуда.

Поскольку за ночь никаких припасов не поступило, нам пришлось экономить боеприпасы и двинуться на запад сквозь занимающийся день с молчащими пушками. Вскоре мы стали встречать колонны беженцев и отряды французских войск, готовившихся к походу. Хаос орудий, танков и всевозможных боевых машин, неразрывно спутанных с запряженными лошадьми телегами беженцев, покрывал дорогу и обочины. Держа свои орудия молчащими и время от времени лавируя нашими машинами высокой проходимости вдоль дороги, нам удалось без больших трудностей миновать колонну. Французские войска были полностью застигнуты врасплох нашим внезапным появлением, сложили оружие и двинулись на восток рядом с нашей колонной. Нигде не предпринималось никаких попыток сопротивления. Любые вражеские танки, которые мы встретили на дороге, выводились из строя, когда мы проезжали мимо. Продвижение шло без остановки на запад. Сотни сотен французских войск со своими офицерами сдались по прибытии. В какой-то момент их пришлось вытащить из транспортных средств, ехавших рядом с нами.

Особенно разозлился из-за этого внезапного беспорядка французский подполковник, которого мы догнали застрявшим на машине в безнадежной пробке. Я спросил у него звание и должность. Его глаза горели ненавистью и бессильной яростью, и он производил впечатление совершенно фанатичного типа. Поскольку при таком плотном движении на дороге была большая вероятность, что наша колонна время от времени будет распадаться, я, подумав, решил взять его с собой. Он был уже в сорока пяти метрах позади, когда его привели обратно к полковнику Ротенбургу, который жестом приказал ему сесть в свой танк. Но он наотрез отказался ехать с нами, поэтому, после троекратно сделанного ему предложения присоединиться, ничего не оставалось, как его расстрелять.

Мы проехали через деревню Маруаль [в 13 километрах к западу от Авена], где улица была настолько переполнена людьми, что людям было нелегко повиноваться приказам: «A droit!» [Направо]. Мы ехали с восходящим за спиной солнцем сквозь тонкий утренний туман на запад. Теперь дорога была забита войсками и беженцами за околицами деревень. Наши крики «A droit!» не возымели действия, и продвижение крайне замедлилось, танки ехали по полям вдоль дороги. Наконец мы пришли в Ландреси, город на реке Самбре, где опять на каждой улице и в каждом переулке было огромное скопление машин и французских войск, но сопротивления не было. Мы проехали мост через Самбру, по другую сторону которого обнаружили французские казармы, полные солдат. Когда танковая колонна с грохотом пронеслась мимо, Ханке въехал во двор и приказал французским офицерам выстроить солдат и маршировать в тюрьму.

Все еще полагая, что вся дивизия быстро приближается к Ландреси позади нас, я продолжил наступление на ЛеКато [в нескольких километрах к западу от Ландреси]. Мы проехали большой лес, который противник использовал как склад боеприпасов. На фоне восходящего солнца часовые не смогли нас опознать, пока мы не оказались прямо над ними. После этого они сдались. В деревне Помрёй французские войска тоже сложили оружие. Я продолжал наступление до холма восточнее Ле-Като, где мы наконец остановились. Было 6 часов 15 минут утра. Моей первой задачей было убедиться, что связь с тылом еще существует, после чего я хотел предпринять еще одну попытку связаться со штабом дивизии.

Дивизия Роммеля продвинулась почти на 80 километров с прошлого утра. То, как он ехал со своими танками ночью, было смелым поступком. В то время и позже большинство командиров считало, что даже при развитии победы продолжение танкового наступления в темноте слишком опасно.

Слева от Роммеля передовые части Рейнгардта и танковый корпус Гудериана шли с ним вровень. Рано утром дивизия левого фланга Гудериана подошла к Уазе у Рибемона, в нескольких километрах к югу от Ле-Като.

Это была широкая полоса, прорезанная узкими потоками, несшимися на запад, к морю, через тыл союзных войск в Бельгии. Все попытки их заблокировать оказались слишком запоздалыми, поскольку каждый раз, когда французское командование выбирало новую линию обороны, немецкие танки опрокидывали ее до того, как прибывали более медленные французские резервы, или до того, как они занимали позиции.

Нашей дивизии настало время оккупировать захваченную территорию и собрать огромное количество пленных – примерно две механизированные дивизии. Я постоянно информировал штаб дивизии о нашем продвижении, но все сообщения передавались вслепую с командирского танка танкового полка, и невозможно было сказать, принимали их или нет. Тем не менее я не очень обрадовался, когда вскоре после этого узнал, что лишь небольшая часть танкового полка и часть мотоциклетного батальона дошли до холма восточнее Ле-Като. Офицера немедленно отправили в тыл. Затем я попытался отъехать назад, чтобы установить контакт, но вскоре попал под огонь противотанковых орудий из Ле-Като и был вынужден вернуться.

3. Наступление Роммеля, 16–17 мая 1940 года

Нарисованная Роммелем карта, показывающая его продвижение за 24 часа до 7:30 утра 17 мая – по отношению к соседним дивизиям и танковой группе фон Клейста. Эта карта показывает необычайную глубину, дальновидность и дерзость его удара – от Серфонтена до Ле-Като

Тем временем Ротенбург с частью танкового батальона Зиккениуса вел бой с французскими танками и противотанковыми орудиями на холме Ле-Като, но вскоре уничтожил их. Я вернулся в танковый батальон, который тем временем сформировал круговую оборону, и ждал там до прибытия части мотоциклетного батальона под командованием капитана фон Хагена. Теперь я чувствовал, что положение перед Ле-Като в безопасности, и, все еще полагая, что остальная часть дивизии почти сомкнулась, приказал Ротенбургу удерживать свои позиции с помощью мотоциклетного батальона, который находился под командованием. Затем я отправился обратно на своей машине связи в сопровождении T-III, чтобы подтянуть и развернуть остальную часть дивизии. По пути мы наткнулись на несколько застрявших машин мотоциклетного батальона и танкового полка, чьи экипажи сказали нам, что в Ландреси следует проявлять осторожность, так как несколько наших машин были обстреляны там вражескими танками. Затем я на большой скорости поехал [на восток] в Ландреси, где танк T-III, который шел впереди, заблудился в городе. Когда мы наконец выехали на дорогу в Авен, то увидели стоявшую на дороге в сотне метров впереди немецкую машину, обстрелянную вражескими орудиями. Должно быть, где-то рядом находился французский танк или противотанковое орудие, но у нас не было времени на долгую болтовню и тому подобное! Когда мы проезжали мимо, раненые мотоциклисты отчаянно кричали нам, чтобы мы взяли их с собой. К сожалению, я не мог им помочь – слишком многое было поставлено на карту. Обе машины на максимальной скорости пересекли опасную зону и выехали на дорогу в Маруаль. Затем T-III сопровождения встал в результате механической неисправности.

Теперь машины стояли, куда ни глянь, повсюду и поперек дороги. Вдоль дороги толпились французские офицеры и солдаты рядом со своим оружием. Но они, видимо, еще не оправились от испуга перед немецкими танками, и поэтому мы, насколько это возможно, криками и знаками из едущей машины велели им двигаться. Немецких войск не было видно. Мы на максимальной скорости поехали через Маруаль. К востоку от деревни мы внезапно обнаружили остановившийся из-за механической неисправности T-IV, но его 75-миллиметровое орудие было в рабочем состоянии. Мы вздохнули с облегчением. В такой момент T-IV был надежной защитой.

Теперь французские войска стояли повсюду, по обеим сторонам дороги, большинство из них расположились возле своих машин. К сожалению, не было возможности отправить их на марш в качестве пленных, так как у нас не было людей для конвоя. Там, где нам удалось заставить их двигаться, они шли только до тех пор, пока с ними был наш броневик, а как только мы проезжали, исчезали в кустах.

Я отдал танку T-IV приказ удерживать высоту к востоку от деревни Маруаль и отправлять прибывающих с запада пленных на восток. Затем мы поехали дальше, но не успели проехать и нескольких сотен метров, как водитель сообщил, что ему нужно заправиться. К счастью, у него в машине еще оставалось несколько полных канистр бензина. Тем временем Ханке сообщил мне, что он получил донесение от экипажа T-IV, что деревня за ним снова оккупирована противником. На моей легкобронированной машине не могло быть и речи о сражении с французскими танками и противотанковыми орудиями, поэтому я поехал обратно к T-IV с идеей установить оттуда радиосвязь со всеми частями дивизии и организовать быстрое продвижение дивизии вглубь территории, которую мы захватили. К счастью, нигде поблизости не было слышно звуков сражения.

Едва я вернулся к T-IV, как на горизонте появилась мотострелковая рота, быстро двигавшаяся по дороге из Марбе [в 8 километрах к западу от Ландреси]. Теперь, надеясь, что вслед за этой ротой последуют другие части, я снова поехал в направлении Авена, но не нашел ничего.

Немного восточнее Марбе французская машина вышла из бокового поворота слева и пересекла дорогу прямо перед моим броневиком. На наши крики она остановилась, из нее вышел французский офицер и сдался. За автомобилем в огромном облаке пыли приближалась целая колонна грузовиков. Я быстро повернул колонну в сторону Авена. Ханке забрался на первый грузовик, а я некоторое время стоял на перекрестке, крича и подавая знаки французским солдатам, чтобы они сложили оружие – война для них закончилась. На некоторых грузовиках были пулеметы с расчетами для защиты от атак с воздуха. Сквозь пыль невозможно было разглядеть, какой длины была колонна, а поэтому, когда проехало с пятнадцать машин, я встал во главе колонны и поехал к Авену. У самого города нам пришлось делать крюк по полям, дорога была перекрыта горящими машинами.

Наконец мы подъехали к юго-западному въезду в Авен, где обнаружили часть батальона Париса [фамилия командира], стоявшую возле кладбища. Не останавливаясь, Ханке привел автоколонну на стоянку и там разоружил войска противника. Теперь мы обнаружили, что за нами было не менее сорока грузовиков, многие из которых везли солдат.

Штаб дивизии прибыл в Авен около 16:00, и теперь части одна за другой стали занимать территорию, которую мы захватили ночью и рано утром. В ходе этого наступления 2-й дивизион артиллерийского полка успешно предотвратил ввод в бой 48 французских танков к северу от Авена. Танки стояли строем вдоль дороги, некоторые с работающими двигателями. Несколько водителей были взяты в плен прямо в танках. Это спасло 25-й танковый полк от атаки этих танков в тыл.

Потери 7-й танковой дивизии при прорыве продолжения линии Мажино (16/17 мая) в официальной истории дивизии оцениваются как 55 убитых и 50 раненых, на участке дивизии взято в плен около 10 000 человек вместе с 100 танками, 50 бронеавтомобилями и 27 орудиями.

Донесение заканчивается: «У дивизии не было времени собрать большое количество пленных и снаряжения».

Задав дислокацию дивизии между Ле-Като и французской границей западнее Сиври, я полтора часа отдохнул. Вскоре после полуночи поступил приказ на следующий день, 18 мая, продолжить наступление в направлении Камбре. Около 07:00 утра следующего дня в штаб прибыл адъютант 25-го танкового полка и доложил, что в лесу Помрёй [на полпути между Ландреси и Ле-Като] закрепились мощные силы противника и ему удалось прорваться с запада на восток на броневике под покровом ночи. 25-й танковый полк, продолжавший удерживать позиции у Ле-Като, срочно нуждался в горючем и боеприпасах, и командир полка приказал доставить их ему как можно быстрее.

Около 08:00 я отправил оставшийся танковый батальон в марш на Ландреси и Ле-Като с приказом прорваться к полку и доставить туда боеприпасы и горючее. За ними должен был следовать 37-й бронетанковый разведывательный батальон. Позже я вместе с Мостом и Ханке догнал танковый батальон в лесу в полумиле от деревни Помрёй и застал его ведущим бой с перегородившими дорогу французскими танками. На дороге завязались ожесточенные бои, и возможности обойти позиции противника ни с одной из сторон не было. Наши орудия казались совершенно неэффективными против тяжелой брони французских танков.

Французские танки имели от 40 до 60 мм брони, тогда как даже у немецких средних танков толщина брони составляла всего 30 мм, а у легких и того меньше.

Мы некоторое время постояли, наблюдая за боем с близкого расстояния, пока я наконец не решил вести батальон на юг через лес на Орс [в 6,5 километра к юго-западу от Ландреси]. Мы снова столкнулись с французами на северной окраине Орса, и продвижение замедлилось, пока мы пробивались вперед. По неизвестной причине колонна боеприпасов и горючего танкового полка за батальоном не последовала. Был полдень, когда мы наконец достигли позиций Ротенбурга. Он доложил, что его отряд удержал позицию, отражая сильные танковые атаки противника, но теперь он не может двигаться дальше и срочно нуждается в бензине и боеприпасах. К сожалению, в тот момент у меня не было возможности ему помочь.

Теперь к лесу Помрёй отправили необходимые силы, чтобы открыть кратчайший путь на Ландреси. Тем временем французская тяжелая артиллерия начала обстреливать наши позиции круговой обороны. Их огонь был точным, и часть позиции пришлось освободить. Уверенный в том, что битва у леса Помрёй скоро решится в нашу пользу, я отдал приказ танковому полку наступать на Камбре. К 15:00 ситуация улучшилась настолько, чтобы начать наступление.

В этих отрывках повествования Роммеля обилие подробностей несколько заслоняет смысл, и поэтому их можно кратко обобщить. Колонна с боеприпасами и горючим, оставленная к юго-востоку от леса Помрёй, дошла до двух батальонов 25-го танкового полка, расположенных возле Ле-Като, только через час. К тому времени, когда эти танки заправили боеприпасами и горючим, тот танковый батальон, который привел Роммель, уже ушел далеко вперед по безумной дороге к Камбре.

Я отдал приказ усиленному батальону Париса как можно быстрее обезопасить дороги, ведущие из Камбре на северо-восток и север. Под предводительством нескольких танков и двух групп зенитных самоходных орудий батальон продвигался на широком фронте и на большую глубину прямо через поля на северо-запад, поднимая большое облако пыли. Танки и зенитные орудия периодически вели огонь по северной окраине Камбре. Противник в Камбре, не сумевший в пыли разглядеть, что большинство наших машин небронированные, видимо, подумал, что с севера на город наступает масштабная танковая колонна, и не оказал сопротивления.

Ничего не могло быть хуже того, как французское командование использовало свои бронетанковые силы: у него было 53 танковых батальона против 36 немецких. Но все немецкие батальоны были собраны в дивизии (которых было десять), а половина французов были подразделениями поддержки пехоты. Более того, даже их семь дивизий бронетанкового типа задействовались по частям.

До войны единственными французскими бронетанковыми соединениями были так называемые «легкие механизированные дивизии» (200 танков), трансформированные из кавалерии. Три из них французы использовали для наступления на Бельгию. В то время наличествовали также четыре «бронетанковые» дивизии (всего по 150 танков), которые были сформированы зимой. Эти четыре дивизии бросили по отдельности и одну за другой против семи немецких бронетанковых дивизий (в среднем по 260 танков в каждой), которые двинулись через Маас огромной уже сплоченной фалангой. 1-ю французскую бронетанковую дивизию направили в Динан, но у нее кончилось горючее, и она была захвачена в плен, как уже писалось. 3-ю – направили в Седан, но распылили на поддержку находившейся там пехоты, ее остатки были опрокинуты тремя дивизиями Гудериана. 4-я (под командованием де Голля), недавно сформированная и недоукомплектованная, вступила в бой с флангом Гудериана, когда тот двинулся к Уазе, но была отброшена. 2-ю дивизию растянули вдоль 40-километрового участка фронта вдоль Уазы, и две передовые дивизии Гудериана быстро прорвались сквозь эту тонкую сеть статичных мелких подразделений.

Три французские механизированные дивизии в Бельгии дислоцировались к северу от Камбре, и, хотя две из них были разбиты в бою с танковым корпусом Гёппнера на Фламандской равнине, они все еще представляли собой мощную силу. 8 августа им приказали нанести удар на юг, в сторону Камбре и Сен-Кантена, но этот приказ не был выполнен, поскольку значительную часть танков выделили в поддержку пехоте на различных участках.

Что же касается англичан, то у них во Франции было всего десять танковых частей, и все они были рассредоточены по пехотным дивизиям. Первая бронетанковая дивизия отправилась во Францию только после начала немецкого наступления.

Глава II
Захлопывание ловушки

Быстрый прорыв Роммеля закончился захватом Камбре. Поскольку 16 мая находящиеся в опасности союзные армии наконец начали отход с далекого передового рубежа в Бельгии, а 18 мая правое крыло немецких танковых войск вступило в бой с теми силами, которые 1-я французская армия отправила назад, чтобы прикрыть тыл. Потрясающий импульс танкового наступления опрокинул эти оказавшиеся на пути войска на последнем рубеже от Ле-Като до Камбре, но ожесточенное сопротивление и фланговая угроза вызвали беспокойство у высшего немецкого командования. Итак, пока корпуса Гудериана и Рейнгардта продолжали наступление на запад, корпус Гота (включая дивизию Роммеля) на правом фланге остановился и ждал до тех пор, пока к нему не подошли пехотные подкрепления, которые взяли на себя защиту северного фланга.

Можно кратко резюмировать рассказ Роммеля о следующих двух днях. Преодолев участок между Ле-Като и Камбре, он сделал паузу, чтобы реорганизовать силы и доставить припасы, а также дать своим войскам возможность поспать и восстановиться. Он планировал продолжить наступление вечером 10-го числа с целью выйти на возвышенность юго-восточнее Арраса.

Ближе к вечеру он обсуждал план со своим штабом в штабе дивизии, когда внезапно появился командующий корпусом генерал Гот и приказал отложить наступление на том основании, что войска были слишком истощены боями последних дней. Роммель не разделял мнения Гота. Войска двадцать часов были на одном и том же месте, сказал он, и ночная атака при лунном свете приведет к меньшим потерям, – и Гот дал ему разрешение на наступление.

Наступление на Аррас началось в 01:40 (20-го числа), и Роммель сопровождал танковый клин, который в 06:00 достиг Борена (в 3,2 километра к югу от Арраса). Однако мотострелковые полки не следовали за авангардом танкового клина, как предполагалось, поэтому Роммель поехал на броневике назад, чтобы ускорить их продвижение, но обнаружил, что французы тем временем проникли на его коммуникации. Следующие несколько часов он находился в чрезвычайно затруднительном положении, пока его не спас подход пехотного полка с артиллерией. Затем эти войска были переведены в оборону к югу от Арраса, поскольку поступили сведения о том, что вокруг этого города сосредоточилось несколько французских и британских дивизий.

21-го числа 7-я танковая дивизия должна была наступать, обходя Аррас с фланга в северо-западном направлении с дивизией СС «Тотенкопф» на левом фланге, а 5-я танковая дивизия наступала восточнее Арраса. Вновь прикрывая незащищенный фланг артиллерией, на этот раз Роммель расположил бронетанковый разведывательный батальон между формировавшим острие наступления танковым полком и такими же стрелковыми полками сзади – для защиты линий снабжения и поддержания дороги открытой. И как показывает его рассказ, эти меры предосторожности были вполне оправданы.

Около 15:00 я отдал танковому полку приказ наступать. Хотя количество бронетехники к этому времени серьезно уменьшилось в результате поломок и потерь, это была образцовая атака. Когда я увидел ее мощь, я был убежден, что новый бросок 7-й танковой дивизии на вражескую территорию будет не менее успешным, чем все другие операции предыдущих дней. Я действительно собирался вновь сопровождать танки сам, вместе с моими посыльными, лейтенантом Мостом, броневиком и машиной связи и командовать оттуда операциями по радио, но пехотные полки так медленно продвигались сквозь транспортные заторы, что я сразу же вернулся, чтобы найти 7-й стрелковый полк и заставить его поторопиться. Его нигде не было. В километре или около того к северу от Фише мы, в конце концов, наткнулись на подразделение 6-го стрелкового полка и, двигаясь рядом с их колонной, повернули вместе с ними в сторону Вайи. Метрах в восьмистах к востоку от деревни мы попали под обстрел с севера. Одна из наших гаубичных батарей уже заняла позиции у северного выезда из деревни и вела беглый огонь по вражеским танкам, наступавшим из Арраса на юг.

Эта атака была поспешно организована командованием союзников в попытке прорвать окружение, которое быстро смыкалось вокруг их армий в Бельгии. С этой целью британские 5-я и 50-я дивизии были брошены на юг, к Аррасу, вместе с 1-й армейской танковой бригадой (танки непосредственной поддержки пехоты), а французы планировали помочь двумя механизированными дивизиями и двумя пехотными дивизиями. На подготовку наступления ушло больше времени, чем предполагалось, и начали его до того, как ее удалось завершить. 20-го числа утром корпус Гудериана ворвался в Амьен и в тот же вечер вышел к морю у Абвиля, перерезав линии снабжения союзных армий – смертельный удар.

Под давлением чрезвычайной ситуации британский командующий решил, больше не дожидаясь французов, начать наступление. Однако в том виде британская контратака свелась к двум танковым батальонам (4-й и 7-й Королевского танкового полка с 74 танками) при поддержке двух пехотных батальонов. Части французской 3-й легкой механизированной дивизии (70 танков) помогали на правом фланге.

Теперь мы попали под пулеметный огонь, и пехота справа уже залегла, а мы с Мостом бежали впереди броневиков к позиции батареи. Вряд ли батарея не совладает с вражескими танками, поскольку артиллеристы спокойно выпускали в них снаряд за снарядом, совершенно не обращая внимания на ответный огонь. Пробежав за позициями батарей, мы прибыли в Вайи, а затем вызвали машины.

Танковый огонь противника создал хаос и смятение наших войск в деревне: вместо того чтобы всеми доступными средствами отбиться от наступающего врага, они загромождали дороги и дворы техникой, и мы попытались навести порядок. Сообщив штабу дивизии о критической ситуации в районе Вайи, мы поехали к холму в 1000 метрах от околицы, где обнаружили легкие зенитные и несколько противотанковых пушек с расчетами, расположенных в лощинах и небольшом лесу, большинство в полностью оборудованных укрытиях. Примерно в километре к западу от нашей позиции передовые вражеские танки, в том числе один тяжелый, уже пересекли железную дорогу Аррас – Боме и обстреляли один из наших танков. В то же время несколько вражеских танков продвигались по дороге из Бак-дю-Нор и через железнодорожные пути в сторону Вайи. Ситуация была очень трудная, потому что несколько вражеских танков также находились очень близко к Вайи с северной стороны. Расчет гаубичной батареи, находившейся на некотором расстоянии, теперь оставил свои орудия, увлекаемые отступающей пехотой. С помощью Моста я тотчас пустил в бой против танков все имеющиеся орудия. Каждому орудию, как противотанковому, так и зенитному, было приказано немедленно открыть беглый огонь, и я лично дал каждому орудию цель.

4. Бои вокруг Арраса и Лилля

Когда вражеские танки были в опасной близости, спасти положение мог только беглый огонь из всех орудий. Мы бегали от орудия к орудию. Возражения командиров орудий о том, что дальность стрельбы все еще слишком велика для эффективного поражения танков, были отметены. Я заботился только о том, чтобы остановить вражеские танки сильным артиллерийским огнем. Вскоре нам удалось вывести из строя передовые танки противника. Примерно в 140 метрах к западу от нашего небольшого леса из тяжелого танка вылез британский капитан и, подняв руки, нетвердой походкой направился к нам. Мы убили его водителя. И около гаубичной батареи – несмотря на дистанцию от 1000 до 1300 метров – скорострельностью наших противотанковых и зенитных орудий удалось остановить танки противника и заставить некоторые из них повернуть назад.

Теперь мы направили огонь на другую группу танков, атакующую со стороны Бак-дю-Нор, и нам удалось отразить танки, одни поджечь, другие остановить, а остальные заставить отступить. Хотя во время этого боя мы находились под очень плотным танковым огнем, артиллерийские расчеты сработали великолепно. Казалось, худшее позади и атака отбита, как вдруг Мост рухнул на землю за 20-миллиметровым зенитным орудием рядом со мной. Он был смертельно ранен, изо рта хлынула кровь. Я понятия не имел, что в этот момент рядом с нами велась стрельба, кроме 20-миллиметрового орудия. Но теперь противник внезапно повел сильный артиллерийский огонь по нашим позициям в лесу. Бедному Мосту уже ничем нельзя было помочь, и он умер прежде, чем его успели отнести в укрытие рядом с артиллерийской позицией. Смерть этого храброго человека, великолепного воина глубоко задевала меня за живое.

Тем временем в районе Тийу – Борен – Аньи шли ожесточенные и кровопролитные бои. Очень мощные бронетанковые силы вырвались из Арраса и атаковали наступавший 1-й батальон 6-го стрелкового полка, нанеся ему большие потери в живой силе и технике. Противотанковые орудия, которые мы быстро развернули, оказались слишком легкими, чтобы эффективно противостоять тяжелобронированным британским танкам, и большинство из них вместе с расчетами было уничтожено артиллерийским огнем, а затем раздавлено вражескими танками. Многие наши машины были сожжены, части СС поблизости также были вынуждены отступить на юг под напором танковой атаки. Наконец, дивизионной артиллерии и 88-миллиметровым зенитным батареям удалось остановить бронетехнику противника южнее линии Борен – Альп. Только артиллерией было уничтожено 28 танков противника, а на долю зенитных орудий приходилось один тяжелый и семь легких танков.

Пока вокруг 7-го стрелкового полка шел ожесточенный бой, 25-й танковый полк Ротенбурга стремительно достиг своей цели, а затем тщетно ждал прибытия разведывательного батальона и стрелковых полков. Около 19:00 я отдал приказ танковому полку наступать на юго-восток, чтобы ударить во фланг и тыл по вражеской бронетехнике, наступающей на юг от Арраса. В ходе этой операции танковый полк столкнулся с превосходящими силами тяжелых и легких танков и многочисленными орудиями противника южнее Альп. Разгорелся ожесточенный бой, танк против танка, чрезвычайно тяжелое сражение, в котором танковый полк уничтожил семь тяжелых танков и шесть противотанковых орудий и прорвал позиции противника, хотя и ценой трех танков T-IV, шести танков T-III и ряда легких танков⁸.

Это столкновение привело вражеские танки в такой беспорядок, что, несмотря на превосходство в численности, они отступили в Аррас. С наступлением темноты бои прекратились. Тем временем ситуация к северо-западу от Вайи полностью вернулась в исходное положение.

Это наступление было единственным серьезным контрударом, нанесенным пойманными в ловушку армиями, прежде чем наступил конец. И сколь бы ни были незначительны его масштабы, оно повергло немцев в шок.

В шок из-за толстой танковой брони, а не из-за глубины прорыва. Британцы задействовали здесь медленные, но хорошо бронированные танки непосредственной поддержки пехоты «Матильда». Всего у них было 58 небольших танков Mark I, вооруженных только пулеметами, и 16 более поздних и более крупных танков Mark II с двумя пулеметами. Даже максимальная скорость «Марка» составляла всего 19 километров в час, но 75 мм (3 дюйма) их брони оказались непробиваемыми для обычных 37-миллиметровых немецких противотанковых орудий, при этом от них даже артиллерийские снаряды часто отскакивали. Французские средние танки «Сомоа» были быстрее и имели более тонкую броню, хотя и не такую тонкую, как немецкие.

Продвижение не имевших численного превосходства британских танков было затруднено из-за слабой поддержки пехоты, артиллерии и отсутствия поддержки с воздуха. Во многом именно эти недостатки остановили наступление после очень многообещающего начала, а затем обратили его вспять.

Но его влияние на умы и моральный дух высшего немецкого командования было очень заметным и совершенно несоразмерным материальным результатам. Оценивая кампанию 1940 года после окончания войны, фельдмаршал фон Рундштедт сказал: «Критический момент в наступлении настал, как только мои силы достигли Ла-Манша. Это было вызвано британским контрударом к югу от Арраса 21 мая. Какое-то время существовали опасения, что наши бронетанковые дивизии окажутся отрезанными прежде, чем пехотные дивизии смогут подойти им на поддержку. Ни одна из контратак французов не представляла такой серьезной угрозы, как эта». Особенно занервничали Клюге и Клейст. Клюге был склонен прекратить любое дальнейшее продвижение на запад от Арраса до тех пор, пока ситуация там не прояснится. Клейст тоже стал нервически осторожен. Таким образом, когда 22-го числа Гудериан повернул на север от Абвиля, направляясь в сторону Булони, Кале и Дюнкерка, его продвижение было замедлено ограничительными приказами Клейста.

Затем, 24-го числа, корпуса Гудериана и Рейнгардта были остановлены по приказу Гитлера, когда они находились всего в 10 милях от Дюнкерка – единственного оставшегося порта, через который британская армия могла выбраться из ловушки. Но этот судьбоносный приказ был отдан лишь после того, как Гитлер посетил Рундштедта, на которого, естественно, повлияли осторожные взгляды Клюге и Клейста. Когда два дня спустя, 26-го числа, приказ о приостановке продвижения был отменен, шансы предотвратить отход британской армии исчезли, потому что было дано время организовать вокруг порта прикрытие.

23 мая 1940 года

Дорогая Лу!

После нескольких часов сна пришло время написать тебе. Я в порядке во всех отношениях. Моя дивизия добилась блестящего успеха. Динан, Филиппвиль, прорыв линии Мажино и продвижение за одну ночь на 60 километров вглубь территории Франции до Ле-Като, затем Камбре, Аррас, всегда далеко впереди всех. Теперь стремительное наступление призвано взять в окружение 60 британских, французских и бельгийских дивизий. Обо мне не беспокойся. Насколько я понимаю, война во Франции может закончиться через две недели.

24 мая 1940 года

Рядом с Бетьюном. Я в прекрасной форме. Разумеется, целый день в пути. Но, по моим оценкам, война будет выиграна через две недели. Прекрасная погода – раз уж на то пошло, слишком много солнца.

26 мая 1940 года

День или два передышки оказали очень благотворное влияние. На сегодня дивизия потеряла 27 офицеров убитыми и 33 ранеными и 1500 солдат убитыми и ранеными. Это потери около 12 процентов личного состава. Очень мало по сравнению с тем, что достигнуто. Худшее уже позади. Маловероятно, что будут еще какие-то тяжелые бои, потому что мы дали врагу надлежащую взбучку. Еда, питье и сон возвращаются в привычный режим. Шреплер уже вернулся. Его преемник был убит в метре от меня.

22 и 23 мая Роммель продвинулся вперед, обойдя западную окраину Арраса, и под давлением этой фланговой угрозы британские войска в ночь на 23 мая отошли к линии канала (29 километров к северу), идущей через Ла-Басе и Бетюн к морю у Гравелине, юго-западнее Дюнкерка. 24 мая пришел приказ Гитлера остановить танковые войска на этой линии канала. Следующие два дня Роммель потратил на реорганизацию своей дивизии, части которой сильно пострадали в результате британской танковой атаки 21-го числа.

Отмена Гитлером 26 мая приказа о приостановке продвижения совпала с решением британцев отойти к морю у Дюнкерка. Большая часть сил, удерживающих линию канала, уже отводилась на север, чтобы укрепить фронт в Бельгии, где группа армий Бока оказывала все возрастающее давление, под которым бельгийская армия рухнула и капитулировала на следующий день.

Как только приказ о приостановке продвижения был отменен, Роммель быстро возобновил свое наступление на север, в направлении на Лилль, с целью отрезать силы союзников, которые все еще прикрывали город и располагались к востоку от него.

На этом этапе кампании командиры союзников, у которых были перерезаны пути снабжения, естественно, преувеличивали трудности своего положения. Но с «другой стороны холма» все выглядело иначе, как ясно показывает рассказ Роммеля. Трудность, с которой он столкнулся при форсировании канала Ла-Басе, особенно заметна по сравнению с легким из-за очень слабой обороны форсированием Мааса. Сектор, который он атаковал, удерживал всего один британский батальон.

Согласно донесениям с воздуха, поступившим в мой штаб во второй половине дня 26 мая, замеченный к северу от канала противник отступает на северо-запад. Я немедленно запросил у корпуса разрешения в тот же вечер захватить на берегу канала плацдарм. Вскоре оно было получено.

Я оставался с войсками на канале весь вечер. 37-му разведывательному батальону, хотя и сильно пострадавшему от действий снайперов, удалось с помощью артиллерии оттеснить бронетанковые дозоры до самого канала, но сильное сопротивление противника не позволило захватить плацдарм. Однако 7-й стрелковый полк в тот вечер добился заметного успеха, переправив части обоих своих батальонов через канал Ла-Басе, который был заблокирован огромным количеством затопленных барж. После ликвидации ряда вражеских пулеметных гнезд оба батальона закрепились на северном берегу. Если не считать незначительных потерь на переправе от флангового огня британских пулеметных позиций с запада, создание плацдарма в этом месте, по-видимому, не вызвало больших затруднений, и были веские основания ожидать, что ночью батальонам удастся занять сильную позицию на северном берегу.

Рано утром следующего дня, 27 мая, я поехал на место переправы у Кюэнши, чтобы своими глазами увидеть, как идут дела. Снайперы продолжали очень активно работать, в основном слева, и несколько человек были ранены, в том числе лейтенант фон Энкефорт, хотя у него была не более чем царапина.

Саперный батальон собрал несколько понтонов в небольшой гавани недалеко от канала, которых хватило для строительства моста. Однако они собрали 8-тонные понтоны вместо длинных 16-тонных понтонов, которым было слишком трудно маневрировать среди препятствий из затопленных или полузатопленных барж, блокировавших канал. Саперы уже пытались проделать проход взрывчаткой, но без особого успеха вследствие громоздкости затопленных барж.

Перспективы атаки через канал выглядели скверно. Части 2-го батальона 7-го стрелкового полка переправились на резиновых лодках и расположились на противоположном берегу в кустах недалеко от канала. Батальон, однако, не укрепил свои позиции на северном берегу, как я того хотел, и не окопался, а также не взял деревню Живанши. Также не проведена зачистка противника на несколько сотен метров вдоль северного берега на запад, не переправлены противотанковые и тяжелые орудия. Огневая защита тяжелой роты на южном берегу тоже неадекватна. Вероятно, то же самое и с 1-м батальоном [занявшим плацдарм немного восточнее].

Я приказал недавно переданному под мое командование 635-му саперному батальону построить мост из 16-тонных понтонов в секторе, удерживаемом батальоном Крамера, возле взорванного моста в Кюэнши.

Потом под моим личным руководством 20-миллиметровые зенитные орудия, а позже и T-IV были наведены на вражеских снайперов, которые вели весьма неприятный огонь слева и поражали наших бойцов одного за другим. Я приказал снести все дома и сжечь кусты на расстоянии от 300 до 600 метров к западу от места переправы 2-го батальона, после чего мы вздохнули немного спокойнее. Я смог лично убедиться, насколько эффективным был наш огонь, когда два дня спустя мы снова двинулись через канал. Британцы расположились в шлюзовой камере, из которой, судя по количеству найденных там мною гильз, вели непрерывный огонь во фланг моим войскам. Несколько наших снарядов уничтожили обитателей здания. В подвале лежало множество окровавленных бинтов и тело британского солдата.

Пока велся огонь по этим гнездам, а саперы сооружали аппарель на северном берегу и с большим трудом устанавливали первые понтоны, поступило сообщение, что сильный отряд танков противника из Ла-Басе атаковал позиции 7-го стрелкового полка на восточном плацдарме и отбросил батальон Крамера за канал. Танки противника, в том числе несколько тяжелых британских⁹, теперь стояли на северном берегу и поливали южный берег пулеметным и артиллерийским огнем. Мы слышали огонь противника в нескольких сотнях метров от нас. Справа от нас и существовала серьезная опасность того, что танки противника продвинутся вдоль берега канала на запад и атакуют находящийся на северном берегу батальон Бахмана, у которого еще не было противотанковых средств, кроме противотанковых ружей, а у его плацдарма не было глубины. Если бы противник воспользовался своим шансом, он мог бы оказаться у западной переправы через несколько минут.

Ситуация была самой критической. Я настойчиво поторапливал саперов и приказал наскоро сплотить понтоны, чтобы переправить хотя бы несколько орудий и танков. С таким количеством затонувших барж и других блокирующих канал препятствий мост невозможно было проложить прямо, а значит, его конструкция не могла быть прочной. Когда первый T-III перевалил через реку, несколько понтонов заметно покосились, и танк едва не соскользнул в канал. Пока он переправлялся, я отправил T-IV на 45 метров на восток вдоль высокого берега нашей стороны канала с приказом немедленно открыть огонь по вражеским танкам, атакующим от Ла-Басе. Огонь этого T-IV остановил головной танк противника. Вскоре после этого к нему присоединился T-III на северном берегу, а еще через несколько минут – переброшенная вручную гаубица. Вскоре это остановило танковую атаку противника.

Начались работы по укреплению моста из 16-тонных понтонов, и вскоре по нему двинулся постоянный поток машин. Первыми по переправе шли полевые орудия, противотанковые и 20-миллиметровые зенитные пушки, затем подразделения 25-го танкового полка и 88-миллиметровые орудия зенитной батареи. Все это время 2-й батальон 7-го стрелкового полка расширял свой плацдарм на северном берегу канала. Наконец при поддержке артиллерии он занял ключевую деревню Живанши, батальон Крамера переправился по его стопам на западный плацдарм, куда позже весь стрелковый полк переплыл на лодках, чтобы атаковать противника у Кантеле. В результате к полудню плацдарм расширился до линии Кантеле – Живанши, и после ожесточенного сопротивления было захвачено большое количество британских пленных. Недавно завоеванная территория на северном берегу теперь постоянно заполнялась артиллерией и зенитными орудиями. Около полудня Хайдкемпер сообщил по радио, что меня срочно вызывают в штаб дивизии, поскольку приказом командования корпуса 5-я танковая бригада (генерала Харде) передана под мое командование для наступления на Лилль. Вскоре после моего прибытия вошел генерал Харде со своими командирами полков и доложил о местонахождении и т. д. своей бригады.

Это были танки 5-й танковой дивизии, одного из довоенных соединений, и ее танковая бригада состояла из двух полков, по два танковых батальона в каждом, тогда как в дивизии Роммеля был только один танковый полк из трех батальонов. В начале кампании в 5-й танковой дивизии было 324 танка против 218 у Роммеля.

Вместе с генералом Харде я поехал к мосту у Кюэнши, к тому времени, когда мы прибыли, уже законченному. Движение по нему уже шло полным ходом, хотя крутизна пандусов с обеих сторон не позволяла ему быть очень быстрым. Стрелковая бригада уже переправилась на северный берег, но без машин. 25-й танковый полк стоял в готовности к атаке в районе Живанши, и на северном берегу располагались крупные силы артиллерии, легких и тяжелых зенитных орудий. Несколько вражеских батарей вели сильный беспокоящий огонь по нашему плацдарму. Район, удерживаемый нашими войсками на северном берегу, был слишком тесным, и я приказал 25-му танковому полку расширить плацдарм атакой на Лорг [в 3 километрах севернее вдоль канала]. Около 15:00 5-я танковая бригада начала движение через понтонный мост Кюэнши. Крутизна пандусов не давала переправе пройти так быстро, как хотелось бы. Несколько большегрузных автомобилей застряли на подъездах к мосту, и их пришлось эвакуировать. Я не мог согласиться с предложением генерала Харде о том, что в этих обстоятельствах наступление следовало отложить, и бригаде было приказано выступить ровно в 18:00 с теми танками, которые уже переправили на северный берег.

Тем временем 25-й танковый полк совершил большой рывок вперед и достиг района деревни Лорг. Во время этого наступления полк вел тяжелые и кровопролитные бои против мощного укрепрайона, который наконец удалось прорвать. Батареи противника, до тех пор продолжавшие обстреливать наш плацдарм, теперь на полном ходу отходили перед наступающими немецкими танками. Атака танкового полка продолжилась и своим огнем пробила видимую брешь во фронте противника, через которую затем двинулась дивизия, усиленная танковой бригадой Харде. Поскольку танки пробивались по сельской местности, продвижение было не настолько быстрым, чтобы пехота не могла за ним следовать рассыпным строем на широком фронте. Вскоре танковый полк Вернера справа вышел вперед, и за ними последовали другие части 5-й танковой бригады. Я был чрезвычайно впечатлен большим количеством исправных танков, которыми располагала 5-я дивизия. В танковой бригаде было гораздо больше танков, чем в моей дивизии.

Уже сгустились сумерки, когда я добрался до амбара в 800 метрах к востоку от Фурна и догнал на дороге в Лилль командирскую машину Ротенбурга. Бои в самом Фурне [в 10 милях к юго-западу от Лилля], казалось, уже закончились. Примерно в полумиле к востоку передовые части 5-й танковой бригады находились в процессе перегруппировки. Несмотря на наступление ночи, я отдал 25-му танковому полку приказ продолжать наступление и перекрыть западный выезд из Лилля и дорогу на Армантьер. Полк должен был занять круговую оборону в окрестностях Ломма [на окраине Лилля] и ждать прибытия подкрепления, которое я им пришлю.

Ротенбург спросил, не хочу ли я сам сопровождать атаку, но я был вынужден отказаться ввиду трудности управления дивизией в тогдашней обстановке. Радиосвязь снова была практически недоступна, и мне казалось важнее направлять остальную часть своих сил, если возможно, лично, на позиции вокруг нашей последней цели в Ломме и проследить, чтобы они действительно туда добрались. Также я должен был обеспечить прибытие к рассвету значительного подкрепления для 25-го танкового полка и организовать его снабжение боеприпасами и горючим – задача не из легких. Я хотел любой ценой избежать повторного попадания танкового полка в то трудное положение, в котором он оказался под ЛеКато.

Радиосвязь с генералом Харде оказалась невозможной, и я попытался через штаб дивизии передать ему приказ немедленно наступать на Англо вслед за 25-м танковым полком. Однако мне не удалось привести в движение главные силы бригады, и атаку на Англо пришлось производить сначала только ротой, а потом батальоном. К сожалению, я не мог ехать прямо по полям в темноте и доставлять приказы сам, поскольку мой мобильный полевой штаб был недостаточно укомплектован транспортными средствами повышенной проходимости. В любом случае это подвергало бы нас опасности быть принятыми за британскую разведывательную группу и обстрелянным одним из танковых подразделений 5-й танковой бригады, разбросанных по окрестностям.

27 мая 1940 года

Дорогая Лу!

Я в полном порядке. Сейчас мы заняты окружением британцев и французов в Лилле. Я задействован с юго-запада. Я во всем стираном и т. д. Гюнтер [денщик Роммеля] хорошо об этом заботится. Я сделал много фотографий.

7-я танковая дивизия 27/5/40

Адъютант.

Моя дорогая фрау Роммель!

Позвольте мне сообщить вам, что фюрер поручил лейтенанту Ханке наградить вашего мужа от его имени Рыцарским крестом¹⁰.

Каждый в дивизии – в особенности я, которому выпала честь сопровождать генерала, – знает, что никто не заслужил этого больше, чем ваш муж. Он привел дивизию к успехам, которые, я думаю, надо назвать уникальными.

Теперь генерал снова с танками. Если бы он знал, что я пишу вам, уважаемая госпожа, он бы немедленно поручил мне передать вам свой самый сердечный привет и известие, что он здоров.

Я прошу вас принять извинения за то, что я безлично пишу на пишущей машинке, но моя рука еще недостаточно окрепла после раны, чтобы писать разборчиво.

С сердечным приветом от всего личного состава и остаюсь, моя уважаемая госпожа,

Вашим покорным слугой,

Шреплер

Тем временем Ротенбург за ночь продвинулся далеко на север. Его путь был освещен горящими машинами, расстрелянными его отрядами, я отдал приказ усиленным 6-му и 7-му стрелковым полкам развернуться в глубину для обороны вновь завоеванной территории, 37-му разведывательному батальону – выдвинуться на Фурн и оставаться в моем распоряжении. Когда приказы были отданы, я отправился в Фурн, чтобы наблюдать за их исполнением. Массивные каменные баррикады и глубокие траншеи чрезвычайно затрудняли передвижение через Фурн. Несколько колонн выстроились в очередь, и потребовалось некоторое время, прежде чем клубок удалось распутать. Я приказал большинству колонн съехать с дороги на соседние поля, где они должны были ждать, пока не установится упорядоченный поток движения. Среди всего этого столпотворения я нашел часть колонны горючего и боеприпасов 25-го танкового полка, которой приказал отойти на обочину и ждать моих распоряжений.

Я намеревался переправить эти машины в 25-й танковый полк ближе к ночи под прикрытием 37-го разведывательного батальона.

Около полуночи я на западной окраине Фурна встретился с командиром разведывательного батальона майором Эрдманом и сказал ему ожидать оперативного оповещения и выступить на следующее утро, 28 мая. Затем я вместе с непосредственными подчиненными встал на постой в доме на западной окраине Фурна. В 40 часов [28 мая] от Ротенбурга поступила радиограмма о том, что он достиг своей цели возле Ломма. Тем самым Лилль был наглухо закрыт с запада, и я немедленно привел в боевую готовность разведывательный батальон, а колонну горючего и боеприпасов танкового полка подтянули к северо-западной границе Фурна с намерением продвинуться к Ломму до утра, если это возможно. Весь конвой – разведывательный батальон и колонна снабжения – двинулся в путь около 03:00. Свернув на запад, чтобы обойти Фурн – Англо, я решил ехать по дороге через Энтьер. В темноте мы проехали мимо большого количества вражеских грузовиков, бронемашин и орудий, по преимуществу в кювете, где их, видимо, в панике бросили экипажи. Когда на рассвете мы поняли, что подъезжаем к дороге Лилль – Армантьер, а танков Ротенбурга еще не видно, мы почувствовали себя крайне неуютно, потому что уже день уже занимался и в любой момент мы могли попасть под артиллерийский обстрел. Наконец мы нашли первый из наших танков. Ротенбург был в восторге от подкрепления своих сил перед Лиллем, а еще больше от прибытия боеприпасов и бензина. Он кратко доложил о ночном бое. Сначала атака шла прямо по дороге Фурн – Лилль. Затем, переехав железную дорогу, полк повернул на север и вскоре наткнулся на вражеские танки и сильную, хорошо вооруженную группировку. Затем танковый полк продвинулся к Ломму и занял западные выезды из Лилля.

Теперь я перегруппировал войска вокруг Ломма для запланированной обороны. Вскоре после этого на западном выезде из Лилля развернулись ожесточенные бои, части противника попытались прорваться на запад при поддержке танков и артиллерии.

Часть разведывательного батальона и тяжелая рота теперь заняли оборону по обе стороны дороги Лилль – Армантьер.

В ранние утренние часы нам казалось, что силы противника, стоящие перед нами к западу от Лилля, неуклонно усиливались, и поэтому я срочно приказал вести интенсивный артиллерийский обстрел.

Я решил вывести 6-й и 7-й стрелковые полки с прежних позиций к югу от Англо и Фурна и включить их в общую линию обороны к северу и югу от Ломма.

Едва были отданы соответствующие приказы, как град снарядов внезапно полетел на командный пункт танкового полка, также выполнявшего функции штаба дивизии. Как только начался обстрел, у нас было ощущение, что огонь ведут свои, и мы тут же выпустили зеленые ракеты. Я попытался добраться до рации, чтобы отдать приказ о прекращении огня, но обстрел был настолько плотным, что до грузовика радиосвязи, стоявшего за домом, было нелегко добраться. Не было никаких сомнений, что на нас падали наши собственные снаряды, скорее всего 150-миллиметровые, с разрывами которых мы были слишком хорошо знакомы. Я бросился к машине связи, а в нескольких ярдах передо мной бежал майор Эрдман, когда тяжелый снаряд разорвался рядом с дверью дома, у которой стояла машина. Когда дым рассеялся, командир 37-го разведывательного батальона майор Эрдман лежал уткнувшись лицом в землю, мертвый, с развороченной спиной. Из головы и из огромной раны на спине у него шла кровь. Левой рукой он продолжал сжимать кожаные перчатки. Я остался невредим, хотя тем же снарядом было ранено еще несколько солдат и офицеров. Мы продолжали запускать сигнальные ракеты и пытались остановить огонь по радио, но прошло много времени, прежде чем разорвался последний снаряд. Позже мы выяснили, что ошибка была вызвана неточной передачей приказа об открытии огня промежуточным пунктом связи. Огонь вела тяжелая батарея соседней дивизии.

Заблокировав дороги, ведущие на запад от Лилля, Роммель помог поймать в ловушку почти половину Первой французской армии. Не сумев прорваться, попавшие в окружение дивизии были вынуждены сдаться 31-го числа.

Тем временем огромная масса британцев вместе с остатками от 1-й и 7-й французских армий сумела добраться до Дюнкерка, где они сформировали оборонительный плацдарм, прикрытый полосой подтоплений в низине. Эта водная преграда оказалась хорошей защитой, если не считать сильно беспокоящих воздушных налетов. Оборона держалась достаточно долго, чтобы в период с 26 мая по 5 июня удалось морем вывезти в Англию 338 000 солдат, в том числе 120 000 французов. В плен было взято всего несколько тысяч человек из французского арьергарда, храбро прикрывавшего последний этап отхода. Но за трехнедельную неистовую кампанию немцы взяли в плен в общей сложности более миллиона человек, потеряв при этом всего 60 000 человек.

Бельгийская и голландская армии были стерты с лица земли. Французы потеряли 30 дивизий – почти треть общей численности армии, включая ее наиболее мобильную часть. Они также лишились поддержки 12 британских дивизий, поскольку, хотя личный состав вывезли через Ла-Манш, большую часть снаряжения и техники пришлось бросить, а на перевооружение ушли месяцы. Во Франции остались всего 2 британские дивизии, и хотя перебросили еще 2, они не были полностью обучены.

В тяжелой ситуации оказался 20–21 мая сменивший Гамелена на посту главнокомандующего союзными войсками генерал Вейган. У него на удержание фронта, который был длиннее первоначального, осталось 66 преимущественно истощенных дивизий. Новый фронт начинался от моря недалеко от Абвиля, шел вдоль Соммы и Эны и соединялся с еще нетронутой линией Мажино. Мало что можно было предпринять для укрепления этой линии Вейгана, как ее называли на протяжении очень недолгого времени, до того, как немцы, подтянув массы маршевых дивизий, принимавших мало участия в первом наступлении, нанесли новый удар.

Дивизия Роммеля получила несколько дней отдыха после удара в Лилле, когда французы отступили к морю. Затем он двинулся на юг для заключительного этапа кампании.

29 мая 1940 года

Дорогая Лу!

Теперь, когда бои в Лилле закончились (мы снова были первыми перед западными воротами), мы отошли за линию фронта на отдых.

26 мая лейтенант Ханке по поручению фюрера торжественно наградил меня Рыцарским крестом и передал наилучшие пожелания фюрера. Несколько часов спустя моя дивизия с тремя приданными танковыми полками двинулась в наступление на западный пригород Лилля, которого они достигли к полуночи. Полтора часа сна, и я вывел свежие войска с боеприпасами и бензином для танков на передовую. К сожалению, один из моих командиров батальонов был убит дружеским огнем.

Сейчас мы, скорее всего, несколько дней отдохнем. Возможно, Франция прекратит безнадежное сопротивление, а если нет, мы разорвем ее на кусочки. Мои самые наилучшие пожелания тебе в твой день рождения. Ужасно много дел. Мои тюрингцы [дивизия Роммеля была сформирована в Тюрингии] потеряли много техники в дороге и в результате вражеских танковых атак, и это необходимо как можно скорее исправить. А пока мы обходимся французскими пушками.

2 июня 1940 года

Приказано сегодня явиться к фюреру. Мы все в прекрасной форме. Подробнее завтра.

3 июня 1940 года

Визит к фюреру был замечательным. Он приветствовал меня словами: «Роммель, мы очень беспокоились о вас во время наступления». Все его лицо сияло, и потом мне позволили сопровождать его. Я был единственным командиром дивизии, удостоенным этой чести.

4 июня 1940 года

Сегодня мы снова в пути. Шесть дней отдыха пошли нам на пользу и помогли более-менее привести нашу технику в порядок.

Новый поход будет не таким уж сложным. Чем раньше это произойдет, тем лучше для нас. Здешние края практически не затронуты войной. Все произошло слишком быстро. Пожалуйста, вырежи все газетные статьи обо мне. Сейчас у меня нет времени читать, но позже будет интересно на них посмотреть.

Глава III
Прорыв на Сомме

5 июня 1940 года

Дорогая Лу!

Сегодня начинается вторая фаза наступления. Через час будем форсировать канал [в этой части проходит канал Соммы]. У нас было достаточно времени, и поэтому все, насколько можно предвидеть, хорошо подготовлено, я буду наблюдать за атакой из глубины тыла. Я надеюсь, что через две недели война в континентальной Европе закончится. Каждый день приходит масса почты. Весь мир шлет поздравления. Я открыл еще далеко не все письма. Не было времени.

Наступление начала группа армий Бока на правом фланге вдоль Соммы. Группа армий Рундштедта, стоящая против реки Эна, присоединилась к нему только четыре дня спустя. Боку дали три танковых корпуса, два из них, составлявшие группу Клейста, задействовали для двойного охвата на участке Амьен – Перрон, а корпус Бока нанес удар на крайнем правом фланге между Амьеном и Абвилем. Двумя другими танковыми корпусами командовал получивший повышение в должности после решительного наступления к Ла-Маншу Гудериан, и их перебросили на восток в сектор Эны возле Ретеля, к юго-западу от Седана. Каждый танковый корпус состоял из двух танковых дивизий и одной мотопехотной дивизии.

В ночь на 18 июня удар крайне правого фланга достиг Сены южнее Руана (на расстоянии 122 километров) во многом благодаря быстрому прорыву дивизии Роммеля после двухдневных ожесточенных боев – и войска произвели переправу через Сену на плечах отступающих. Однако главный удар правого фланга танковой группы Клейста шел медленнее и встречал все более ожесточенное сопротивление по мере продвижения в направлении Парижа. Группа Гудериана, напротив, быстро продвинулась вперед после того, как в ходе наступления, начатого 8 июня, была форсирована Эна. Поэтому группу Клейста перебросили на восток для поддержки прорыва на Эне, ставшего решающим ударом. Группа Гудериана, повернув на юго-восток, устремилась к швейцарской границе и отрезала тем самым правый фланг французов на линии Мажино. Из-за этого сопротивление повсеместно ослабевало, и в ночь на 16 июня французы были вынуждены просить о перемирии.

В то время как прорыв Гудерианом на Эне имел решающее значение, удар Роммеля на другом фланге положил начало краху. Этот факт придает еще большую важность его рассказу о начале и развитии наступления через Сомму. Его дивизия действовала в качестве авангарда, как в самом форсировании реки, так и в развитии операции.

Наступление Роммеля началось на участке между Лонгпре и Анже. Здесь между немецкими позициями на северном берегу Соммы и французскими позициями на склонах к югу от реки шла равнинная и болотистая нейтральная полоса шириной почти полтора километра. Через нее тянулись два железнодорожных пути, каждый шел по отдельному мосту через реку, далее по насыпям на заливных лугах и по еще двум мостам над автодорогой Анже – Лонгпре.

5. Форсирование Соммы

1 – положение танка, блокирующего железнодорожный мост; 2 – место слияния канала Соммы и реки Сомма; 3 – место разрыва снаряда.

См. вкл., фото 1, 2.

Французы взорвали левый мост, по которому проходили автодороги через Сомму в Анже и близ Лонгпре, но не два железнодорожных моста через реку и даже не два железнодорожно-автомобильных моста, находившиеся в непосредственной близости от их линии фронта. За эту нерасторопность – допущенную вследствие изначальных планов собственного перехода в наступление – они заплатили очень высокую цену. Во избежание любой запоздалой попытки разрушить эти мосты Роммель днем и ночью держал их под артиллерийским и пулеметным огнем, прежде чем 3 июня начал наступление и рано утром захватил все четыре моста неповрежденными. Как только сняли рельсы, его танки и другие транспортные средства смогли пересечь реку и болотистую полосу гораздо быстрее, чем если бы пришлось строить мосты и насыпи.

Преодолеть таким образом столь многочисленные препятствия было необыкновенным подвигом. Взорви французы хотя бы последнюю пару мостов над дорогой, от захвата мостов через реку было бы мало толку. В теоретических штабных учениях то, чего удалось здесь добиться Роммелю, вряд ли сочли практически осуществимым.

Около 04:15 я с лейтенантом Люфтом и моим штабом связи поехал к артиллерийскому командному пункту, где мы наблюдали за началом решающей атаки через Сомму. Артподготовка, начавшаяся с точностью до минуты, представляла с нашей превосходной точки обзора необычайно впечатляющее зрелище. Вспышки наших разрывов, казалось, были повсюду, а ответного огня противника почти не было слышно.

Как бы то ни было, мы направились к переправе 2-го батальона 6-го стрелкового полка, где около 05:00 до нас дошло известие о том, что железнодорожный и автомобильный мосты попали в наши руки в целости и сохранности. Часть саперного батальона уже вовсю работала на железнодорожном мосту, отвинчивая рельсы и убирая шпалы, чтобы подготовить дорогу для переправы дивизии на своих машинах. На другом берегу реки стрелковый полк под командованием полковника фон Унгера плавно продвигался вперед. Мы слышали редкие короткие пулеметные очереди. Я оставил свою машину связи на северном берегу, дав экипажу приказ переправиться первыми, и вместе с лейтенантом Люфтом подошел к мостам через Сомму. В 06:00 переправилась машина связи, а вскоре за ней прибыли артиллерийские и зенитные части и 25-й танковый полк. Переправа немного замедлялась, потому что предстояло снять еще большое количество рельсов и шпал.

Тем временем я с моим отрядом связи двинулся навстречу бою. Нам было трудно поднимать машины по крутым склонам, где отсутствовали какие-либо дороги или колеи. Я прошел несколько шагов по кукурузному полю вместе с лейтенантом Люфтом и ефрейтором Хайденрайхом, чтобы через бинокль наблюдать за двумя батальонами 6-го стрелкового полка. Мы были в нескольких сотнях метров от нашей машины, когда из кукурузного поля перед нами внезапно появилась и так же быстро исчезла голова французского солдата.

Хайденрайх подошел и обнаружил раненого француза, рядом с ним все еще лежал пулемет. Неподалеку мы нашли еще несколько французских солдат, некоторые были убиты, другие ранены. Наш артиллерийский обстрел сильно ударил по позициям противника.

Тем временем передовые машины танкового полка, а также артиллерийские и зенитные части подходили к крутым склонам к юго-западу от Соммы. Полковник Ротенбург, переправившийся с адъютантом перед своим полком, получил приказ следовать за 6-м стрелковым полком по широкой долине к точке перед высотой 116, где они должны были занять позицию для атаки на Ле-Кенуа [в 8 километрах за Соммой), французский пулеметный огонь несколько раз заставлял нас искать укрытия во время совещания.

Движение через мост снова прекратилось. У T-IV слетела правая гусеница, и он блокировал всю дорогу не давая проехать другим танкам или транспортным средствам. Предпринимались попытки отбуксировать танк вперед, но без особого успеха, поскольку резиновые катки застревали между шпалами и машина наклонялась вперед. Ушло добрых полчаса, пока другие танки тянули и толкали T-IV по мосту. Затем переправа постепенно снова поехала.

К 9 часам наступление на юго-запад продвинулось вперед. Для ликвидации вражеской группировки в Анже, которая долгое время мешала нам навести там мост, на западную окраину деревни был брошен целый танковый батальон. Им было приказано просто расстрелять противника на западной окраине, не ввязываясь в бой за саму деревню, зачищать которую позже направили саперную роту бронетанкового полка. Мы смотрели, как батальон все ближе и ближе подходил к населенному пункту, и очень скоро услышали его огонь. Затем танки свернули на запад и пошли в гору, но лишь немногие перевалили через самый верхний гребень холма. Большинство там застряло. Этот маршрут по крутому склону холма был выбран не очень удачно. Вылезшие из танков экипажи противник внезапно обстрелял из пулеметов, и в условиях практически открытой местности они понесли потери. Тем временем подошел отряд самоходок под командованием капитана фон Фишера и обстрелял западную окраину Анже.

Все остальные войска были направлены на плацдарм с приказом занять позицию для подготовки к предстоящему наступлению.

Зачистка Анже продолжала доставлять немало хлопот, и в конце концов я направил туда мотоциклетный батальон под командованием капитана фон Хагена. Батальон выстроился рассыпным строем для пешей атаки и уже собирался выступать, когда я снова к ним поехал отдать новый быстрый приказ капитану фон Хагену. Прежде чем я успел подъехать, мою бронированную командирскую машину обстреляли пулеметы из Анже. Пули лязгали о бронированные стенки, но, к счастью, не пробили, хотя были прямые попадания в антенну и пулеметную установку. Унтер-офицер в восьмиколесном бронированном грузовике связи позади нас не успел опустить голову и получил серьезное ранение. Противник в Анже еще некоторое время продолжал обстреливать дорогу, но мотоциклетный батальон в конце концов пошел в атаку и выполнил поставленную задачу.

С 12 часов дня тяжелая артиллерия противника начала обстрел района нашей переправы через Сомму, снаряды часто и плотно ложились по обе стороны дороги, по которой дивизия медленно, но неуклонно продвигалась вперед. Холмы к западу от Соммы и лощины, в которых мы перестраивались в атакующие порядки, также подвергались периодическим сильным обстрелам. Хотя потери были небольшими, сильный артиллерийский огонь влиял на боевой дух солдат. Плацдармы к западу от Соммы продолжали заполняться частями всех родов войск и вскоре оказались переполнены.

В полдень Хайдкемпер доложил мне, что наступление 5-й танковой дивизии начнется только в 16:00 и что 2-я моторизованная дивизия пока продвинулась всего на 1800 метров. В этих условиях я также приказал возобновить атаку в 16:00.

25-му танковому полку было приказано наступать сквозь порядки 6-го стрелкового полка на Ле-Кенуа, за танковым полком следовал 37-й танковый разведывательный батальон и для защиты тыла обоих своих флангов открывал огонь на ходу по всем лескам по обе стороны дороги. 7-й стрелковый полк должен был ехать следом на своих транспортных средствах. Приказ артиллерии и зенитной артиллерии заключался в том, чтобы сначала прикрыть дивизию, когда она отходит от района сосредоточения, а затем перенести огненный вал вперед развивающейся атаки. После наступления захваченную территорию должна была занять пехота, а артиллерийские, противотанковые и зенитные части расположиться в ее глубине с таким расчетом, чтобы была возможность оказать максимальную артиллерийскую поддержку против любой атаки противника с запада, юга или востока.

Я мог отдавать эти приказы устно, не отвлекаемый вражеским артиллерийским огнем, который с перерывами все еще обрушивался на нашу территорию. Ровно в 16 часов танки двинулись в атаку. Различные рода войск работали в такой идеальной координации, что это можно было сравнить с учениями мирного времени. Противостоявшие нам французские колониальные части с большим количеством полевых и противотанковых орудий, засевшие в небольших лесочках на южных склонах высот 116 и 104, оборонялись отчаянно. Однако проходившие танки и разведывательный батальон обрушили на лес такой град огня, что поначалу обстрел противника был не слишком сильным. Я с Люфтом ехал на моей командирской машине в хвосте танковой колонны и имел хорошую радиосвязь с Хайдкемпером и полками. Время от времени вражеские осколки лязгали о бронированные борта машины и вынуждали нас опускать головы. На северной окраине Ле-Кенуа разгорелся ожесточенный бой. Танковый полк в своем обычном стиле разгромил врага, хотя тот очень хватко обосновался на окраине деревни.

В особенности это касалось стены вокруг Шато-ле-Кенуа, которую удерживал батальон колониальных войск. По всей стене вынули камни, чтобы сделать бойницы, из которых масса пулеметов и противотанковых орудий открыла огонь по приближающимся танкам. Но и здесь противник не имел успеха, поскольку скорострельный огонь наших танковых пушек, в особенности T-IV, разгромил силы неприятеля. В то время как один танковый батальон двигался в обход Ле-Кенуа на запад, Ротенбург повел основные силы вперед прямо к самой стене. Затем идущие следом бронированные машины достаточно долго сдерживали противника, чтобы позволить подойти передовым пехотным частям.

Беспрерывно стреляя и сражаясь, танки с обеих сторон обошли Ле-Кенуа и выкатили на широкую и незащищенную равнину южнее деревни. Они шли через поля высокой кукурузы. Любые замеченные войска противника либо уничтожали, либо вынуждали отступить. Захватили множество пленных, многие из них были в стельку пьяны. Большинство пленных были цветные. Поставленной нам корпусом задачей на день была местность к востоку от Орнуа. Я решил продолжить наступление в 10:25 через Монтань-ле-Файель и Кам-ан-Амьенуа. Быстро раздали приказы. Большое скопление войск противника в Буа-де-Риэнкур было уничтожено огнем проезжавших мимо танков танкового полка. Слева от нас из горящего вражеского бензовоза вырывался гигантский столб дыма, а по равнине неслись множество оседланных лошадей без всадников. Потом с юго-запада на дивизию обрушился сильный вражеский артиллерийский огонь, но атаку не остановил. На широком фронте и на большой глубине танки, зенитные орудия, полевые орудия, все с пехотой на них мчались по полям к востоку от дороги. В вечернее небо над плоской равниной взвивались огромные облака пыли.

Прибыл приказ корпуса, отказывающий в разрешении наступления через Монтань-ле-Файель [13 километров за Соммой] из-за угрозы, что дивизия подвергнется налету наших пикирующих бомбардировщиков. Поэтому я устно и по радио отдал приказ остановить наступление и всем частям окопаться в достигнутом ими районе. Это вовлекло нас в тяжелые бои с мощными силами противника, главным образом на нашем правом фланге. Появились и вражеские танки, но вскоре они были уничтожены или 88-миллиметровыми зенитными орудиями, или противотанковыми орудиями, или танками. Территория, удерживаемая противником, к югу и востоку, а также к западу от нашей позиции в течение некоторого времени подвергалась сильному обстрелу из всех орудий, которые мы сумели задействовать, что отбило у противника желание атаковать. Спустя 10 часов я через штаб дивизии доложил: «Впереди все тихо, противник разорван в клочья». Затем я поехал обратно в штаб.

На следующее утро, 6 июня, я в сопровождении Ханке покинул штаб, чтобы подъехать к командиру 25-го танкового полка. Накануне поздно вечером и ночью в нескольких местах развернулись ожесточенные бои с танками и колониальной пехотой противника. Одна зенитная батарея в бою с вражеской артиллерией потеряла несколько 88-миллиметровых орудий. Только в 09:00 я смог собрать командиров полков и батальонов, чтобы проинструктировать их по операциям дня.

Атака началась в 10:00 часов. Мы ехали за танковым полком. Дивизия рассыпным строем фронтом в 1800 метров и глубиной 3000 метров двигалась как на учениях. В таком порядке мы поднимались на холмы и спускались в долины, шли по шоссе и проселочным дорогам прямо по всей территории. Транспортные средства выдержали это хорошо, даже те, которые не предназначены для езды по пересеченной местности. Поскольку танки время от времени сталкивались с силами противника, атака шла не настолько быстро, чтобы пехота за ней не успевала и не поддерживала тесный контакт.

Эрмивиль был взят бойцами 7-го стрелкового полка. Танковый полк двинулся на юг по широкому фронту и без боя оседлал дорогу Кольер – Эплесье [в нескольких километрах от Соммы). Остановили несколько ничего не подозревающих гражданских, ехавших по дороге. С тыла приближались огромные облака пыли – признак того, что строем подъезжали транспортные средства 6-го стрелкового полка.

7 июня Роммель пролетел вперед более чем на 48 километров – удар, который расколол 10-ю французскую армию, оборонявшую участок от Амьена до моря. В состав этой армии входили две британские дивизии, 51-я горная и бронетанковая дивизия, причем 51-я находилась на прибрежном фланге.

Около девяти часов я вышел из штаба дивизии в Кам-ан – Амьенуа и со Шреплером поехал через Пуа в Эплесье. На главной дороге к Пуа мы встретили многочисленные конные колонны и орудия 6-й дивизии. Сам Пуа сильно пострадал от бомбардировок, а французы на всех дорогах построили баррикады из мешков с песком. Однако серьезных боев, похоже, не было. Городок во многих местах все еще горел.

В Эплесье у меня была краткая встреча с командиром корпуса. После нескольких слов благодарности и похвалы действиям 7-й танковой дивизии южнее Соммы и краткого объяснения планов на будущее генерал Гот дал согласие на наступление, назначенное на 7 июня. Он даже думал, что при теперешнем положении неприятеля мне в этот день, возможно, удастся дойти до Руана.

Мы поехали на высоту 184 южнее Тьёллой-ла-Вилль, откуда левой колонне приказали начать атаку в 10:00. По пути догнали 6-й стрелковый полк и 37-й разведывательный батальон. На высоте 184 у меня состоялся еще один короткий разговор с Ротенбургом, и я подчеркнул основные моменты, которые следует соблюдать в течение дня: избегать деревень, большинство из них хорошо укреплены, и всех главных дорог, двигаться прямо по полям, обеспечивая тем самым внезапное появление во фланге и тылу противника.

В 1944–1945 годах бронетанковые войска союзников редко предпринимали попытки такого общего наступления по пересеченной местности. Многих возникавших на их пути задержек можно было бы избежать, во всей полноте применяя данный метод передвижения.

Танки двинулись.

После некоторых задержек, вызванных ошибками в проложенном маршруте и слишком медленной корректировкой на карте, танковый полк гладко пошел вперед.

Наступление велось прямо по сельской местности, по полям без дорог и тропинок, в гору, под гору, через живые изгороди, заборы и поля с высокой кукурузой. Маршрут движения танков был выбран таким образом, чтобы по их следам могли проехать менее проходимые машины 37-го разведывательного батальона и 6-го стрелкового полка.

6. Прорыв Сомма – Сена

Мы не встретили неприятельских войск, за исключением нескольких отставших частей, но множество примет в виде стоящих на открытой местности военных машин и лошадей, брошенных ими незадолго до нашего подхода. Четырех французских солдат взяли в плен у Фёкьера. Один из них, несмотря на тяжелое ранение, вел огонь по нашим танкам, пока те не подошли вплотную. По всем дорогам бежали гражданские и военные. Иногда мы даже заставали грузовики с беженцами на открытой местности, их пассажиров, мужчин, женщин и детей, под ними, куда они заползли в смертельном страхе. Мы, проходя мимо, кричали им, чтобы они возвращались домой.

У самого Виллера два вражеских пехотных орудия и легкий танк открыли огонь по нашим танкам. Их быстро уничтожили. Их экипажи или те, кто остался в живых, бежали в лес.

От Базанкура далее наш путь проходил сначала по полевым тропам, а затем прямо по пересеченной местности по направлению к холмам Менерваля, которых мы достигли в 17:30 без дальнейших боев. На фермах, мимо которых мы проезжали, люди торопливо собирались, выбрасывая во двор из окон верхних этажей постельные принадлежности, и вскоре оказались бы в дороге, если бы мы не приехали.

На других фермах стояли доверху набитые и готовые к упряжке повозки, где-то, завидев нас, женщины и дети бросались наутек, и никакие наши увещевания не могли убедить их вернуться домой. Единственным исключением стал холм Менерваль, где мы нашли фермера, который был в Германии военнопленным. Он сразу подошел к нам со всем семейством, пожал руки и спустился в погреб за сидром для измученных жаждой немецких солдат. Он, по его словам, познакомился с немцами и не боялся их.

В то время как 25-й танковый полк овладел высотами вокруг Менерваля [72 километра за Соммой], 37-му разведывательному батальону было приказано вести разведку на запад и юго-запад до реки Анд ель [11 километров за Менервалем], в сторону Сижи, и направить свои основные силы к Мезангвилю в качестве следующей цели.

Убедившись, что танковый полк занял важные высоты вокруг Менерваля, я поехал в танковую роту капитана Шульца, которой было приказано продвигаться по лесистой местности к западу от Сомона до пересечения главных дорог. Появление немецких войск на шоссе из Парижа в Дьепп у Сомона [под Форж-Лез-О] уже решило судьбу многих французских машин. К тому времени, когда я прибыл, было задержано более 40 автомобилей, а транспорт все еще прибывал с обоих направлений. Танковая рота Шульца также добилась больших успехов в лесах к востоку от Сомона, где был захвачен крупный склад боеприпасов. После ожесточенных боев в отдельных местах они быстро захватили 300 пленных, в том числе личный состав французского армейского корпуса, а также 10 боевых машин и 100 грузовиков. На обратном пути по шоссе Дьепп – Париж мы проехали мимо немецкого танкиста, за рулем французского трактора, тащившего на буксире танк. Лицо молодого солдата сияло радостью от своего успеха. Мы поехали обратно к новому штабу дивизии, возведенному штабом в Маркоке. Добираться обратно, как обычно, было трудно по узким пыльным дорогам, минуя подходящие длинные колонны, и, когда мы доехали до штаба, уже стемнело. Приехав, мы обнаружили, что офицер разведки майор Циглер допрашивал во дворе французских и британских офицеров. В тот день количество пленных и трофеев было огромно и росло с каждым часом. Наши потери незначительны.

7 июня 1940 года

Дорогая Лу!

День твоего рождения удался на славу. Мы здорово раздавали удары направо и налево. С другой стороны все больше и больше признаков распада. У нас все очень, очень хорошо. Спал как убитый.

Теперь Андель удерживали британские войска. Чтобы справиться с вызванной прорывом немцев чрезвычайной ситуацией, импровизированные силы девяти пехотных батальонов (сформированных из войск тылового обеспечения) спешно растянули вдоль 96-километрового участка фронта от Дьеппа до Сены для прикрытия Руана. Артиллерии у них не было, а противотанковых орудий – наперечет, но переоснащенная в тылу 1-я бронетанковая дивизия наскребла для поддержки центра фронта танковую бригаду. На следующий день Роммель прорвал линию Андель в месте стыка двух основных подразделений этой бронетанковой бригады, вслед за тем отошедшей на юг и сумевшей проскользнуть через Сену у Гайона, избежав попадания в ловушку.

8 июня я сразу после 06:00 вызвал командира корпуса, проинформировал его о позиции и внес предложение о планируемом наступлении на Руан. Я предложил, чтобы 7-я танковая дивизия выдвинулась на позицию примерно в 6 километрах к востоку Руана и артиллерийским огнем имитировала прямой штурм города, затем основные массы дивизии повернули на юго-запад с целью захватить мосты через Сену в Эльбёфе [в 24 километрах к юго-западу от Руана] и стремительным ударом перерезать излучину Сены.

Получив согласие начальника оперативного отдела штаба дивизии, я быстро поехал с моими офицерами сопровождения в Менервальскую церковь, где приказал командирам встретиться со мной в 08:30 для устного инструктажа. Чтобы ускорить темп, передовой батальон я взял под личное командование. Выехали в 10:30. Вражеским воздушным атакам на бреющем полете на батальон не удалось существенно замедлить нашу подготовку: слишком сильна была защита. Мы проехали южную окраину Аргея, не обнаружив в городе никаких признаков вражеских войск. Теперь получили приказ выступать главные силы дивизии, и все шло быстро до Сижи, где шедшая в авангарде танковая рота была встречена огнем противника и немедленно и мощно ответила.

Во время этого короткого боя противник взорвал мост через реку Андель. Мы наблюдали за всем сражением с расстояния нескольких сотен метров. Находившуюся недалеко от нас гаубичную батарею быстро выдвинули вперед и ввели в бой вне укрытия. Подошла мотоциклетная рота, и позиции заняли зенитные орудия. Дороги расчистили, а автомобили укрыли за железнодорожной насыпью. Тем временем я разведал возможности переправить танки через реку и отыскал место метрах в трехстах пятидесяти к югу от Сижи, где они, вероятно, могли бы пройти вброд. Часть танковой роты немедленно перебросили через реку для поддержки уже переправившейся на другой берег пехоты.

Хотя у восточного берега глубина более 90 сантиметров, первые танки переправились без особых проблем и вскоре настигли пехоту. Однако, когда вброд пошел первый T-II, его двигатель на полпути заглох, в результате чего брод оказался перекрыт для всех других транспортных средств. Тем временем несколько британских солдат перешли к нам вброд с поднятыми руками, и с их помощью наши мотоциклисты начали улучшать переправу. В самую глубокую часть брода бросили большие куски находившегося рядом разрушенного железнодорожного моста. Также спилили росшие вдоль реки ивы и их тоже использовали для улучшения перехода через брод. Одному из уже переправившихся T-III приказали вернуться, чтобы отбуксировать T-II.

В этот момент я получил радиограмму о том, что разведывательному отряду лейтенанта Сауванта удалось помешать противнику взорвать автомобильный и железнодорожный мосты в Норманвиле. Саувант прочно удерживал оба моста и вместе с разведывательным отрядом пехотной дивизии создавал плацдарм на противоположном берегу реки.

Узнав эти хорошие новости, я сразу же прекратил бой у Сижи и с максимальной быстротой направил все силы на юг, чтобы форсировать Анд ель у Норманвиля. Штурмовая группа дивизии прошла по мосту и развивала наступление на запад. В 14:0 °Cижи был взят с запада, 100 британцев захвачено в плен.

Теперь наш маршрут обходил, насколько возможно, все деревни. В последние дни наступлением вне дорог достигнуты хорошие результаты. Атака 25-го танкового полка началась своевременно. Первоначально в небольших деревнях, через которые мы проходили, вражеских войск не обнаруживалось. Какое-то время спустя мы внезапно поняли, что в нашей танковой колонне едут неприятельские вестовые и автомобили. Тут и там раздавались отдельные выстрелы.

К 20:00 одна рота танкового полка двинулась по Руанской дороге, чтобы занять перекресток в 8 километрах к востоку от города и обеспечить прикрытие для направлявшихся туда артиллерийских и зенитных частей. Мой план состоял в том, чтобы дальним огнем поднять переполох в рядах вражеских войск вокруг Руана и тем самым ввести их в заблуждение относительно моих истинных намерений по захвату в тот же вечер мостов через Сену в Эльбёфе. Танковая рота достигла перекрестка к 20:00, однако левая колонна продвинулась вперед не настолько далеко, как мне бы хотелось, – вероятно, хвост колонны продолжал вести бои в районе Мартенвиля, – и быстро перебросить тяжелую артиллерию и зенитные орудия к перекрестку не удастся.

Судя по всему, это был удар по хвосту британских войск, отступавших на юг, пересекая линию наступления Роммеля. То, как он в ходе этой первой короткой кампании многократно сталкивался с британскими войсками, и то, как пересеклись их следы, было предзнаменованием будущей кампании.

День медленно угасал, а я тщетно ждал подхода колонны, пока наконец не появилась часть 7-го стрелкового полка. Видимо, правая колонна тоже сражалась, и порой шум боя раздавался в такой опасной близости, что нам пришлось свернуть с дороги и укрыться в кустах. Затем со всех сторон стали подвозить пленных, а на замаскированных стоянках находить отдельные машины противника. В конце концов, незадолго до наступления полной темноты, пришла радиограмма о том, что правая колонна дошла до перекрестка в 8 километрах к востоку от Руана и установила контакт с левой колонной. Теперь мы быстро поехали к 25-му танковому полку отдать приказ о наступлении на мосты через Сену. Минут через пятнадцать левая колонна в составе 25-го танкового полка и 7-го мотоциклетного батальона двинулась в авангарде броска к Сене. Мы вместе с отрядом связи ехали позади танкового полка.

Вскоре совсем стемнело. Мы проехали застывший вражеский танк, похоже потерявший гусеницу и брошенный экипажем.

При пересечении шоссе из Руана в Пон-Сен-Пьер на восточной окраине Во хвост колонны 25-го танкового полка неприятельский танк или противотанковое орудие обстреляли с дистанции приблизительно 90 метров. Скорее всего, за шумом двигателей танкисты не расслышали стрельбу и разрывы снарядов, потому что минуту спустя ни один из наших танков не ответил, а вся колонна продолжала уверенно двигаться в направлении на юго-запад. И вражеское орудие могло выпустить по нам десять или пятнадцать снарядов, не получив ответного огня. Удивительно, что ни один танк не подбили. Чтобы предупредить танкистов об этой угрозе их правому флангу, я приказал командиру ближайшего бронеавтомобиля открыть огонь по противнику трассерами. Вскоре это привело танки в действие, и вражеское орудие заставили замолчать. Потом мы двинулись сквозь ночь.

В темноте и с нашими неадекватными картами у нас возникли большие трудности в следовании по маршруту. Шум нашей колонны, когда мы проезжали через деревни, будил людей и выгонял их на улицу, и они приветствовали нас – как британцев. Мы проехали мимо вражеской зенитной батареи. В караульном помещении еще горел свет, и, когда мы проезжали мимо, часовые отдали нам честь. Лишь на следующее утро мы узнали, что зенитные орудия были готовы к бою в нескольких метрах от нас. У Ле-Отье мы повернули на юг и в полночь достигли деревни Соттевиль – первыми из немецких частей выйдя к Сене.

На извилистой дороге скрежетали и визжали танковые тормоза. Изредка на другом берегу реки вспыхивал свет. Огни горели и в нескольких местах вдоль проходящей по долине Сены железной дороги. Никаких вражеских войск видно не было, и все предвещало успех нашего броска к мостам через Сену. Они были всего в 14 километрах от нас.

Радиосигнал, как обычно в ночное время, исчез, и связь со штабом дивизии и другими нашими колоннами мы давно потеряли. По долине Сены танковая колонна все ближе и ближе подкатывалась к Эльбёфу. Когда мы проезжали под железнодорожным мостом, из дома справа от дороги выбежала женщина, подбежала к моей штабной машине и, схватив меня за руку, с тревогой спросила, не британцы ли мы. Мой ответ ее сильно разочаровал.

Я приказал танковому полку остановиться и вывести вперед него мотоциклетный батальон, усиленный пятью танками. Мотоциклисты должны были выдвинуться и выслать вперед штурмовые отряды, каждый поддерживаемый несколькими танками, для захвата двух мостов через Сену в Эльбёфе. Затем они должны были стойко удерживать мосты и не позволить их взорвать. Потребовалось время, чтобы танковый полк пропустил батальон вперед, а последний выстроился за танками поддержки. Связи с остальной частью дивизии у нас все еще не было.

Стрелки часов ползли к 01:30, пока мы напряженно ждали новостей от штурмовых отрядов. Они уже давно должны были подойти к мостам Эльбёфа. Вскоре после 2:00 я во главе 25-го танкового полка отправился в Эльбёф посмотреть своими глазами, как продвигается дело. Я знал, что через полтора-два часа наступит рассвет, и нам нежелательно оказаться застигнутым колонной на дороге в долины Сены, потому что на позициях на южном берегу Сены у противника наверняка есть артиллерия. Поэтому к рассвету мне хотелось во что бы то ни стало переправить главные силы моих войск к холмам на другой стороне Сены.

В Эльбёфе мы увидели дикий хаос наших машин на узких улочках к северу от Сены, и мне пришлось идти вперед пешком, чтобы добраться до головы 7-го мотоциклетного батальона. Там я обнаружил, что штурмующие еще не пытались захватить мосты, хотя батальон находился в Эльбёфе уже более часа. Мне доложили, что, когда батальон вошел в Эль-бёф, оказалось, что по мостам шло оживленное движение гражданской и военной техники. Офицер также сказал мне, что у мостов уже стреляли.

Положение было запутанным, и теперь, когда батальон целый час простоял в городе всего в нескольких сотнях метров от мостов, шансы на успех были весьма призрачны. Но я подумал, что шансы еще оставались, и отдал командиру батальона приказ немедленно начать штурм двух мостов. Под покровом темноты я подобрался ближе к мосту. На улицах были мирные жители, а на перекрестках стояли баррикады из мешков с песком, на одном из которых лежал мертвый французский солдат. Пока штурмовые отряды строились, уходили ценнейшие минуты. Наконец около 03:00 [9 июня] двинулась первая группа. Но так и не дошла до моста, потому что противник его взорвал, буквально в ста метрах пред ней. Несколько минут спустя то же самое произошло со второй штурмовой группой. Далее последовали мощные взрывы с запада и востока, вблизи и вдали. Все мосты через Сену французы взорвали.

Я страшно разозлился из-за провала нашего предприятия. Я понятия не имел, где главные силы дивизии. У нас за спиной множество удерживаемых врагом деревень, через которые мы проехали за ночь, а на рассвете в небе у Руана видели два привязных наблюдательных аэростата. Походило на то, что нам пора готовиться к бою. Поэтому я решил отойти с вытянутого полуострова, на который мы продвинулись. Войска отступили быстро. К счастью, бассейн Сены окутывал туман, и вражеского огня с противоположного берега нам опасаться не стоило.

9 июня 1940 года

Дорогая Лу!

Два славных дня в погоне, сначала на юг, потом на юго-запад. Оглушительный успех. Вчера прошли 72 километра.

10 июня 1940 года 5 утра

Мы скоро будем у слияния Соммы и Сены. Я в отличной форме, хотя все время в пути. Наши успехи огромны, и мне кажется неизбежным, что другая сторона скоро рухнет.

Мы никогда не думали, что война на Западе будет такой. От тебя не было весточки несколько дней.

Теперь дивизия начала зачистку захваченной нами территории. Тем временем Руан пал перед 5-й танковой дивизией. Во второй половине дня моя дивизия получила приказ готовиться к наступлению на Гавр, а вечером прибыл подтверждающий приказ корпуса. План состоял в том, чтобы мы быстро прорвались к побережью, отрезая пути отхода двух-трех британских и французских пехотных дивизий и одного-двух танковых батальонов через порт Гавр. 25-й танковый полк получил приказ сначала выдвинуться в район юго-западнее Писси. Бронетанковый разведывательный батальон должен как можно скорее занять восточную окраину Ивето [55 километров к северо-западу от Руана), а затем пробиваться к морю. Я намеревался как можно быстрее соединить разведывательный батальон с основной массой дивизии, а затем двинуться к морю.

Это означало, что после выхода к Сене Роммелю пришлось под прямым углом повернуть на северо-запад, после своего марша на юго-запад от Соммы к Сене.

В 07:30 [10 июня) я объехал Руан с севера и направился к Барантену, по дороге отдав по радио приказ дивизии идти на соединение со мной. Разведывательный батальон доложил о разрушении дорог восточнее Ивето. Также разведчики неоднократно докладывали о захвате в плен британцев, как с транспортными средствами, так и без них. Ко мне на допрос привели штатского, утверждавшего, что он выехал из Гавра в пять часов утра. На мои вопросы, которые ему переводил франкоговорящий офицер, тот ответил, что накануне видел всего несколько британских солдат, сидящих в кафе, и никаких воинских частей или соединений. Дороги подготовили к подрыву в разных местах еще за неделю назад, но так и не заминировали, и заграждения можно было объехать зигзагами. Человек, заявивший, что хочет дозвониться до Парижа, производил впечатление надежного. Поэтому казалось, что в данный момент беспокоиться о вражеской угрозе из Гавра не стоило. Я передал слова этого человека по радио. Заправившись бензином, танковый полк в 09:20 двинулся в сторону Ивето, одновременно я приказал разведывательному батальону немедленно провести разведку в направлении Вёлета [на побережье, в 32 километрах к северу от Ивето].

Едва были отданы эти приказы, как от майора Хайдкем-пера поступила радиограмма с сообщением, что мощная моторизованная колонна противника движется на запад из леса севернее Сен-Санса, и, по всем расчетам, эти силы вот-вот должны прибыть в Ивето.

Соответственно, разведывательному батальону приказали немедленно перекрыть шоссе Сен-Санс – Ивето и как можно раньше открыть огонь по движущимся по ней силам противника. У меня также была одна тяжелая и одна легкая зенитная батареи, тянувшиеся за танковым полком, и с ними я на большой скорости поехал в сторону Ивето. Около 10:00 я прибыл на городскую развилку, и несколько минут спустя одна за другой подошли зенитные батареи. Они на полной скорости вышли прямо на позицию и получили приказ обстрелять дорогу, на которой уже виднелось множество машин противника.

Когда в примерно 10:30 у Ивето появился танковый полк, я приказал разведывательному батальону выдвинуться на перекресток в 3 километрах к востоку от Урвиля, за которым по той же дороге следовал танковый полк. Свой отряд связи я расположил сразу за первыми танками. Все остальные части дивизии получили по радио приказ о дальнейшем быстром продвижении вперед. Теперь по дороге двигались две колонны, иногда бок о бок: танки слева и разведывательный батальон справа. Везде, где почва была хоть сколько-нибудь подходящей, танки шли вдоль дороги. Теперь дивизия шла к морю со средней скоростью 40–60 километров в час. Я уже отдал приказ через штаб всем подразделениям увеличить скорость до максимума. Достойных нашего внимания сил противника до сих пор замечено не было.

Когда мы приблизились к главной дороге Кани – Фекан, мотоциклист-связной разведывательного батальона доложил, что капитан фон Люк обнаружил на главной дороге колонны вражеских грузовиков и окружил их. Мы сразу подъехали к дороге и увидели, что, хотя отдельные машины противника уже ушли на запад, другие стояли на дороге по пути на восток. По всем признакам это было значительное формирование. Я сразу отдал приказ подошедшим передовым танкам, броневикам и легким зенитным орудиям немедленно открыть огонь по стоявшему на дороге противнику. Вскоре к нам по дороге прибежало большое количество британских и французских солдат. Быстрый допрос показал, что это был авангард 31-й французской дивизии, которая днем должна была занять позиции в Фекане. Среди них были и разрозненные британские части. Колонна противника была быстро разбита, и, пока броневики и зенитки держали под обстрелом дорогу за ней, передовой отряд дивизии вновь двинулся на большой скорости к морю. Со своим отделением связи я впереди полка проехал через Ле-Петит-Даль и дальше к воде [16 километров к востоку от Фекана и 9,6 километра к западу от Вёлета].

Вид моря со скалами по обе стороны взволновал нас всех, а также мысль, что мы достигли берегов Франции. Мы вылезли из машин и пошли по галечному пляжу к кромке воды, пока прибой не стал лизать наши ботинки. Несколько связных в длинных непромокаемых плащах пошли прямо, пока вода не дошла им до колена, и мне пришлось их звать. Недалеко от нас на своем командирском танке подъехал Ротенбург, врезался в стенку набережной и скатился к воде. Наша задача выполнена, и дорога врагу на Гавр и Фекан была закрыта.

Вскоре после этого прибыл командир бригады полковник Фюрст с командиром французского артиллерийского полка и несколькими французскими офицерами. Французский полковник был чрезвычайно впечатлен скоростью нашего наступления, но больше от него ничего не добились.

Поступило донесение разведывательного батальона о том, что они находятся под сильным натиском противника на высоте к востоку от Фекана. После краткого обсуждения сути сложившегося положения с Хайдкемпером я отправился в Фекан и обнаружил, что разведывательному батальону тем временем удалось взять ситуацию под контроль. Штурмовой отряд под командованием лейтенанта Сауванта захватил батарею береговой обороны, которая сильно обстреливала батальон. Мы поехали дальше к захваченной батарее, но вышли из машин и последние 200 метров прошли пешком, так как вражеские орудия еще вели огонь с западной стороны города и холмов к югу от него. С захваченной артиллерийской позиции у нас открывался прекрасный вид на город и гавань, в которой, по-видимому, все еще находились большие силы противника.

С прибытием двух танковых рот и мотоциклетного батальона, посланного на помощь разведывательному батальону, я решил продвигаться вперед через восточную окраину Фекана к холмам к югу от города. Я хотел как можно скорее овладеть портом и помешать оставшимся в городе частям противника отойти на юг. Этот ход привел к ряду столкновений с противником, и нам не раз пришлось менять план. Наконец, мы проехали через Турвиль, намереваясь быстро проехать по главной дороге с юга в Сен-Леонар. Терять время было нельзя, потому что было уже 22:00. При спуске в Турвиль нас очень тепло встретили жители рабочего поселка, которые, видимо, приняли нас за англичан. К югу от Турвиля мы проехали блокпост в тот самый момент, когда несколько британских мотоциклистов подъехали к нему со стороны Фекана. Британцы мгновение смотрели, потом развернулись и помчались назад так быстро, как только могли. Экипаж моей командирской машины хотел открыть огонь, но я их остановил, потому что, во-первых, у нас было очень мало времени, а главное, это выдало бы наш обходной маневр противнику и подняло бы тревогу. Гражданский, которого мы встретили на дороге, указал на север и сказал, что там еще много британских солдат. Вскоре после этого ведущий танк произвел несколько выстрелов из пушки. Я понятия не имел о причине и, не слыша вражеского огня, пошел вперед и обнаружил, что огонь был нацелен на вражеский блокпост. Оставалось меньше часа до наступления темноты и кромешной ночи, и я больше не мог медленно ползти, ощупывая дорогу перед собой, но был вынужден потребовать, чтобы танки мчались вперед на максимальной скорости к Сен-Леонару либо по дороге, либо рядом с ней. Я сам некоторое время вел их по темнеющей деревенской улице. Не прозвучало ни единого выстрела. Снова выйдя на открытую местность, мы увидели, что британцы свели свои машины с дороги и спрятались за кустами и изгородями. Кого-то из них вытащили и взяли с собой следовавшие за ними пехотинцы и танкисты. Однако у нас не было времени останавливаться, и мы быстро двинулись к Сен-Леонару. У ехавших за нами мотоциклистов произошла короткая, но успешная стычка с англичанами.

Капитан фон Хаген получил приказ шестью танками оседлать обе дороги из Фекана через Сен-Леонар на юг, перекрыть по ним движение и занять круговую оборону. Это удалось без боя. Однако на дороге образовалась сильная пробка, когда мотоциклисты начали просачиваться мимо обеих танковых рот как раз в тот момент, когда последние поворачивали, чтобы вернуться. Я отдал танковым ротам приказ вернуться в свой полк той ночью, как только мотоциклетный батальон достигнет Сен-Леонара. Зная, что мне чрезвычайно важно находиться в штабе дивизии, я решил вернуться рано утром следующего дня с танками.

В обратный путь мы отправились в 23:00. Поскольку дорога все еще была плотно заблокирована мотоциклетным батальоном, с нами могла уйти только одна танковая рота. Мы ехали за третьим танком. По пути мы встретили несколько вражеских машин, которые, по-видимому, в темноте въехали в колонну мотоциклетного батальона, их экипажи были взяты в плен. Некоторые из них делали вид, как будто они первыми затеяли драку. Внезапно из деревни впереди открыли противотанковый огонь и попали головному танку в гусеницу. Затем вражеское орудие принялось быстро стрелять по дороге прямо над нашими головами. Не отвечая на огонь, танки перед нами въехали прямо на насыпь по обе стороны дороги. Ведущий танк оставался на том же месте, где был подбит. Теперь моя машина остановилась всего в 140 метрах от вражеского орудия, и снаряд за снарядом свистели прямо над головой – ситуация неприятная. Две-три минуты спустя наши танки все еще не открыли огонь, я выпрыгнул из машины и побежал к стоявшему на насыпи слева от дороги танку T-II, где увидел и командира ведущего танка. Я сказал ему все, что о нем думаю, за то, что он сразу же не открыл огонь и бросил свой танк. Затем я приказал T-II немедленно открыть огонь по вражеской противотанковой позиции из танковой пушки и пулемета, чтобы дать всей колонне возможность уйти влево от перерезающей дорогу в этом месте линии огня.

Когда огонь наконец был открыт, 20-миллиметровые снаряды и трассирующие боеприпасы танков T-II произвели такой фейерверк, что противник, как я и ожидал, прекратил огонь. Теперь мне удалось поднять мою командирскую машину на насыпь, но она была слишком крута для штабной машины, броневиков и мотоциклов связных, и я отправил их обратно ночевать в мотоциклетный батальон.

Затем мы уехали с танковой ротой. В кромешной тьме было нелегко прокладывать маршрут по местности, мы в любой момент могли столкнуться с еще одним вражеским отрядом, и требовалась предельная бдительность.

11 июня 1940 года

Дорогая Лу!

Пройдя в ходе преследования свыше 96 километров, вышли к морю западнее Дьеппа и отрезали несколько дивизий (французских и британских). Взяли два порта, подавили батареи, обстреляли боевые корабли – некоторые получили сильные повреждения. Сегодня утром вернулся только в 3 часа. Сегодня мы купаемся и спим.

На следующий день [10 июня] около полудня дивизия выступила из Вёлет с танковым полком и частью 6-го стрелкового полка двинулась вдоль побережья к Сен-Валери. [Это Сен-Фатери-ан-Ко в 9,6 километра к востоку от Вёлета и в 32 километрах к западу от Дьеппа.] Я взял мой мобильный полевой штаб и поехал с танковым полком. На холмах в полутора километрах к востоку от Вёлета противник встретил нас огнем тяжелой артиллерии и противотанковых орудий, и мы отклонились на юго-восток. Но неприятельский обстрел усиливался, к нему присоединялись тяжелые батареи, и часто никакое движение становилось невозможно. Каждое затишье в артобстреле использовалось для сближения с противником. Однако стрелковая рота, оснащенная бронетранспортерами, не продолжила атаку, начатую, несмотря на неприятельский огонь, 25-м танковым полком, все ближе и ближе походившим к противнику. Возле Ле-То британцы построили укрепленную линию и оказывали сильное сопротивление. Оборона противника была настолько прочной, что во многих местах завязалась рукопашная схватка. Тем временем 25-й танковый полк выдвинулся на высоту непосредственно к северо-западу от Сен-Валери и задействовал все орудия, чтобы предотвратить высадку вражеских войск. Я с полевым штабом подъехал к танковому полку, а затем подошел пешком, чтобы посмотреть на обстановку вокруг Сен-Валери. Можно было видеть, как среди портовых сооружений передвигались британские войска, и в северной части города войск с орудиями и транспортными средствами было больше.

Части танкового полка и связные моего штаба сделали все возможное, чтобы призвать противника, который располагался всего в нескольких сотнях метров, сдаться. В течение следующих нескольких часов нам действительно удалось убедить сдаться около тысячи человек в северной части Сен-Валери, включая многих офицеров. Большинство из них были французами, британцев сравнительно немного. Среди последних был один морской офицер, который долго убеждал своих людей на молу и, по-видимому, сумел отговорить их от сдачи. Наконец, мы открыли по этому офицеру огонь из пулеметов со скалы примерно в 180 метрах от нас и, как мы позже узнали, не попали в него. Полчаса он как мертвый лежал за грудой камней, но потом решил, что лучше сдаться. Он бегло говорил по-немецки, и, когда майор Шреплер обвинил его в том, что он виноват в ранении стольких своих людей, тот ответил: «В моем положении вы поступили бы иначе?»¹¹

В тот же вечер я отправил большое количество говорящих по-немецки пленных в сам Сен-Валери, все еще полный вражеских войск, чтобы призвать их сдаться к 21:00 и двинуться под белыми флагами к холмам к западу от Сен-Валери. В основном именно британцы, хотя и некоторые французские офицеры, отвергли все мысли о капитуляции и отослали наших парламентеров с пустыми руками. Они заставляли своих людей усердно строить баррикады и размещать большое количество орудий и пулеметов на позициях вокруг Сен-Валери, и в особенности в районе порта. Вероятно, ночью англичане надеялись возобновить посадку на корабли.

И в этих условиях в 21:00 дивизия, в том числе подтянутый танковый полк и разведывательный батальон, открыла сосредоточенный огонь. T-IV разрушил на молу прочную баррикаду, за которой располагались многочисленные орудия, и поджег ее. Вскоре пирсы запылали повсюду. Через четверть часа я направил огонь всей дивизии на северную часть города, где, как мы увидели на следующий день, он возымел особенно разрушительный эффект. Стойкие англичане, однако, не уступали.

Несмотря на ожесточенные бои в тот день, потери дивизии были небольшими. Одной из очень печальных потерь стал майор Кентель, один из комбатов 25-го танкового полка, смертельно раненный осколком снаряда. Тем временем на холмы к западу от Сен-Валери прибыла пехота, и с наступлением темноты танки с передовой отвели, и позиции заняли легкие и тяжелые зенитные орудия. Пехоте было приказано всю ночь вести беспокоящий огонь, чтобы помешать противнику погрузить войска на суда.

Вернувшись в свой штаб, я обсудил ситуацию с Хайдкем-пером. Были веские основания ожидать, что ночью противник попытается прорваться на юг, либо на запад, либо на юго-запад.

Хайдкемпер предусмотрительно принял все необходимые контрмеры, но было сомнительно, что они возымеют своевременный эффект.

Чтобы убедиться, что может быть предпринята попытка прорыва, в 06:30 утра следующего дня, 12 июня, я выехал на угрожаемые участки фронта. Проезжая через всю сельскую местность, я повсюду видел глубоко окопавшиеся войска. На позиции также находились противотанковые и зенитные части. Чтобы иметь возможность быстро и эффективно отразить любую попытку прорыва, в 07:00 я отдал приказ основным силам танкового полка немедленно выступить и оставаться в моем распоряжении.

После посещения стрелковых полков мне доложили по радио, что противник на небольших лодках под прикрытием военных кораблей пытается пробраться к ряду транспортов, стоявших в одной-двух тысячах метров от берега к востоку от Сен-Валери.

Около 10:00 танковый полк вышел на прежние позиции предыдущего дня, где между тем произошла ожесточенная дуэль 8 8-миллиметровых артиллерийских орудий зенитной батареи и боевого корабля противника, в результате которой от прямых попаданий было потеряно два наших орудия. Примерно в 900 метрах к северо-востоку от Сен-Валери неприятельский транспорт только что вышел в море. Наша зенитная батарея прекратила огонь. Я тут же открыл огонь по вражескому транспорту из стоявшего рядом 88-миллиметрового артиллерийского орудия, хотя установка этого орудия была подбита и оно уже не твердо стояло на всех четырех опорах. Расчет сработал отлично, и снаряды посыпались на корабль. Однако повреждение станины помешало внесению необходимых корректировок. Тем временем орудие попало под обстрел британского вспомогательного крейсера, находившегося в 900 метрах от берега. Дымовая завеса, которую я поставил, чтобы прикрыть орудие от огня корабля, оказалась очень эффективной. Однако с вражеским транспортом наш артиллерийский расчет успеха не достиг. По радио уже вызвали пикирующие бомбардировщики. Вскоре после этого я встретил передового наблюдателя 100-миллиметровой батареи и приказал ему немедленно направить огонь на вспомогательный крейсер противника. В 10:40 корабль несколькими попаданиями был подожжен и посажен на мель экипажем.

Между тем я направил мой мобильный полевой штаб мимо леса к северо-западу от Сен-Валери до первых домов города. Ротенбург получил приказ вести танковый полк по дорогам, ведущим в долину, неуклонно приближаясь к городу, во многих местах все еще охваченному пламенем. Танки, скрытые подлеском, медленно катились по узким извилистым дорогам, все ближе и ближе к первым домам, пока наконец не вошли в западную часть города. Я пошел пешком рядом с танками, и мы с полковником Ротенбургом и лейтенантом Люфтом без боя достигли западного мола внутренней гавани. В пятидесяти – ста метрах от нас на противоположной стороне в нерешительности стояло несколько британских и французских солдат с винтовками наготове. Неподалеку от них было множество орудий, вероятно поврежденных нашим обстрелом. По всей дальней части города полыхали пожары, повсюду валялась военная техника, в том числе большое количество транспортных средств. Танки танкового полка неуклонно метр за метром катились на юг, а их орудия смотрели на восток, мимо рядов захваченных машин, припаркованных на западной стороне гавани. Тем временем мы пытались уговорить стоящие перед нами вражеские войска сложить оружие и пройти к нам по узкому деревянному мосту. Прошло несколько минут, прежде чем британцы смогли опомниться. Сначала они сдавались поодиночке, с большими промежутками между каждым человеком, потом постепенно цепочка стала сгущаться. Теперь наша пехота перешла на другой берег, чтобы принять пленных англичан и французов на месте.

Пока танки обходили южную сторону гавани в восточную часть города, я по узкому мосту последовал за пехотой на рыночную площадь. Ратуша и многие постройки вокруг нее либо уже сгорели, либо продолжали гореть. Сооруженные противником из автомашин и многочисленных орудий баррикады также испытали на себе действие нашего огня. Французские и английские войска теперь со всех сторон стекались к рыночной площади, где они построились в колонны и двинулись на запад. Пехота зачищала город дом за домом и улицу за улицей.

Вскоре после этого унтер-офицер доложил мне, что в восточной части города взяли в плен высокопоставленного французского генерала и тот просит меня о встрече. Через несколько минут ко мне подошел французский генерал Илер в обычной простой военной шинели. Его офицер сопровождения отошел назад, когда он приблизился. Когда я спросил генерала, какой дивизией он командует, он на ломаном немецком ответил: «Никакой дивизии. Я командую IX корпусом».

Генерал заявил, что готов принять мое требование о немедленной капитуляции его войск. Однако добавил, что никогда не сдался бы, если бы в его отряде оставались боеприпасы.

Адъютант генерала, говоривший по-немецки, сообщил нам, что задействовано пять дивизий, в том числе, как минимум, одна британская. Теперь я потребовал, чтобы командир корпуса вернулся в свой штаб и по своим командным каналам отдал приказы войскам сдаваться и немедленно выходить с вывешенными белыми флагами в направлении Сен-Валери. Я хотел, чтобы наши войска могли издалека увидеть, что противник сложил оружие.

Потом я попросил генерала явиться со своим штабом на рыночную площадь Сен-Валери и согласился на его просьбу разрешить ему оставить автомобиль и личные вещи. Артиллерии был отдан приказ прекратить весь огонь по Сен-Валери и району и вести огонь только по судам. 5-ю танковую дивизию, докладывавшую, что она в 11:40 вступила в бой с танками неприятеля в районе Манневиля [3 километра к юго-востоку от Сен-Валери], уведомили о капитуляции противника в Сен-Валери. В течение следующих нескольких часов в плен было доставлено не менее двенадцати генералов, в том числе четыре командира дивизии. Особой радостью для нас было попадание в их число генерала Форчуна, командира 51-й английской дивизии, и его штаба. Я согласовал границы дивизий с моим соседом генералом Крювелем, командиром 2-й моторизованной дивизии. Тем временем пленные генералы и штабные офицеры собрались в доме к югу от рыночной площади. Ответственным за охрану назначили только что освобожденного из плена лейтенанта люфтваффе. Он был явно в восторге от смены роли.

Особенно нас удивило хладнокровие, с которым восприняли свою судьбу британские офицеры. Генерал, а тем паче его штабные офицеры, смеясь, ходили по улице перед домом. Единственное, что их, казалось, беспокоило, так это частые фото- и видеосъемки нашей пропагандистской роты и некоторых других фотографов, которые им приходилось терпеть.

Пленных генералов пригласили на обед под открытым небом в немецкой полевой кухне, но они с благодарностью отказались, сказав, что у них еще есть свои припасы. Так что мы ели в одиночестве. Предстояло еще принять меры для перевозки пленных, особенно многочисленных офицеров, для спасения снаряжения, обеспечения безопасности побережья и эвакуации Сен-Валери. Около 20 часов мы вернулись в штаб дивизии в Шато-Обервиль.

На том этапе было невозможно оценить общее количество пленных и трофеев. 12 000 человек, из которых 8000 были британцами, были увезены только машинами 1-й танковой дивизии. Общее количество пленных, захваченных в Сен-Валери, как говорят, насчитывало 46 000 человек.

12 июня 1940 года

Дорогая Лу!

Битва здесь окончена. Сегодня передо мной на рыночной площади Сен-Валери предстали один командир корпуса и четыре командира дивизий, которых моя дивизия заставила сдаться. Прекрасные моменты!

14 июня 1940 года

Поехали в Гавр и осмотрели город. Все обошлось без кровопролития. Сейчас мы поражаем цели в море дальнобойной артиллерией. Сегодня уже подожгли один транспорт.

Ты можешь себе представить мои чувства, когда 12 генералов британской и французской армий прибыли в мое распоряжение и получили мои приказы на рыночной площади Сен-Валери. Особую радость доставляли британский генерал и его дивизия. Все это было снято на кинопленку и, без сомнения, попадет в кинохронику.

Сейчас мы несколько дней отдыхаем. Я думаю, что во Франции больше не будет серьезных боев. Кое-где нас даже вдоль дороги встречали цветами. Народ рад, что война для него закончилась.

16 июня 1940 года

Перед отъездом на юг этим утром (05:30) я получил твое милое письмо от 10-го числа, за что сердечно благодарю. Сегодня мы пересекаем Сену во втором эшелоне и, надеюсь, сделаем хороший шаг вперед на южном берегу. С падением Парижа и Вердена и широким прорывом линии Мажино под Саарбрюккеном война, по-видимому, постепенно превращается в более или менее мирную оккупацию всей Франции. Население настроено миролюбиво, а местами очень дружелюбно.

Глава IV
Преследование до Шербура

После короткого перерыва на отдых и реорганизацию дивизию Роммеля перебросили обратно к Сене южнее Руана. 9 июня здесь были произведены переправы на плечах 10-й французской армии, которая была настолько сильно потрясена, что немцы смогли преодолеть эту широкую водную преграду без особых боев. Затем 10-я армия отошла на запад к линии реки Риль, в то время как ее соседи отступили на юг. Чтобы использовать новый раскол на французском фронте, передовой немецкий пехотный корпус продвигался на юг, к Луаре, а дивизия Роммеля 12 июня добивала противника позади него, а на следующий день двинулась на запад в направлении Шербура.

Ночью 10 июня французская 10-я армия начала новый отход, и оставшимся британским войскам в ее составе приказали отступить в Шербур для повторной посадки на корабли и переправы в Англию, поскольку сопротивление уже ослабевало. Этот приказ был отдан им в мгновение ока, поскольку на следующее утро участок, который они удерживали, лежал к югу от маршрута движения Роммеля, и им едва удалось добраться до Шербура, избежав окружения.

17 июня 1940 года дивизия возобновила наступление южнее Сены, в первую очередь в район города Л’Эгль. 7-я танковая дивизия получила приказ прорваться до дороги Нонан – Се. После прибытия на эту дорогу дивизия должна была быть усилена бригадой Зенгера, а затем нанести удар и захватить французский военно-морской порт Шербур. Воздушная разведка сообщила о присутствии в Шербуре военных кораблей или транспортных судов, а поэтому весьма вероятно, что там шла погрузка войск.

Наступление велось двумя колоннами, ни одна из них на данном этапе не встретила серьезного сопротивления. Было ликвидировано несколько блокпостов, взято несколько пленных и захвачено несколько танков. Как только я узнал, что авангард обеих колонн вышел на дорогу Нонан – Се, я отдал приказ продолжать атаку в обход Се. Маршруты были следующие.

Правая колонна через Марк, с юга в обход Экуше, затем по главной дороге в Бриуз и оттуда по южной стороне Фьер в Ландизак.

Левая колонна через Масе, Мееран, Сен-Брис, Ле-Мениль и Ла-Шапель.

Я со своим мобильным полевым штабом ехал в левой колонне. Дело шло довольно быстро до Монмери, где около 13:00 взяли в плен 20 французских солдат. Затем колонна двинулась в сторону Бусе. В Франшевиле я получил донесение, что вражеские танки держат въезд в Бусе и перекрывают дорогу, хотя огонь по нашим разведывательным частям еще не был открыт. Поскольку в нашей колонне не было ничего, кроме броневиков, я приказал немедленно отклониться на север. Теперь на всем пути мы натыкались на небольшие группы французских войск, которых нам не составляло труда взять в плен. Было несколько вагонов, в которых ехали французские офицеры, среди них один говорил по-немецки, и, соответственно, теперь он стал выступать нашим переводчиком. Наш марш по проселочным дорогам поднял густые облака пыли. Вскоре голова колонны столкнулась с мотоциклистами противника и быстро ликвидировала их огнем. Однако сразу за мотоциклистами мы встретили французскую колонну на марше. Наше появление застигло французов врасплох, и, похоже, желанием воевать они не горели. Начались переговоры между капитаном фон Люком [командиром 37-го бронетанкового разведывательного батальона] и французский капитаном. Вскоре я сам пошел вперед, узнать, чем вызвана остановка.

Французский капитан заявил, что маршал Петен сделал Германии предложение о перемирии и приказал французским войскам сложить оружие. Я через нашего переводчика сообщил французскому капитану, что мы об этом перемирии ничего не слышали и мною получен приказ двигаться дальше. Я добавил, что мы не откроем огонь по французским войскам, которые сдадутся в плен и сложат оружие, затем я попросил французского капитана освободить дорогу для нашего наступления, съехать своей колонной в поля рядом с ней и приказать своим войскам сложить оружие и сдаться. Французский капитан, казалось, все еще колебался. Так или иначе, пришлось бы слишком долго ждать, пока французские войска освободят дорогу, а потому я отдал своей колонне приказ двигаться дальше. Теперь мы проехали мимо французской колонны, стоявшей на дороге с еще незаряженными артиллерийскими и противотанковыми орудиями. Когда мы проезжали мимо, французский капитан выглядел немного смущенным, однако его люди, похоже, таким решением были вполне удовлетворены. За этой колонной мы встретили еще несколько подразделений французских войск и помахали ведущим их офицерам белыми платками, крича, что для них война окончена. Наступление шло со скоростью 40–48 километров в час. Следующие деревни, к которым мы подошли, были полны французских колониальных войск со стоявшими в садах и на фермах орудиями и транспортными средствами. Мы проезжали мимо на максимальной скорости, махая им, но в остальном не заботясь о них. Таким образом, мы обошлись без боестолкновений. Обойдя несколько колонн новехоньких автомобилей американского производства, мы около 17:30 въехали в Монмери [в 64 километрах к западу от Л’Эгля и в 19 километрах западо-юго-западнее Аржантана\, где я приказал остановиться на часовой привал для отдыха и еды, но в первую очередь для заправки техники.

Поскольку опасаться серьезного сопротивления, видимо, больше не приходилось, в 18:40 я решил продолжить наступление, взяв в качестве цели Шербур, до которого оставалось еще 225 километров¹². Наша правая колонна в составе 7-го мотоциклетного батальона и части 25-го танкового полка между 16:00 и 17:00 столкнулась с сопротивлением противника у Экуше, но этот бой уже, кажется, закончился. Я также решил проделать оставшуюся часть пути в Шербур по главным дорогам через Флер, Кутанс и Барневиль и повести всю дивизию вперед одной колонной.

Этот маршрут непрямой, поскольку Кутанс лежит близко к западному побережью полуострова Котантен. Роммель мог, не доходя до этой точки, повернуть на север по главной дороге западного побережья на Шербур.

Информацию о новой цели и маршруте передали по радио в разные подразделения дивизии, хотя до одного или двух подразделений радиограммы не дошли.

В 18:40 37-й танковый разведывательный батальон начал наступление на Шербур. Им было приказано задавать темп. Через несколько минут мы вышли на главную дорогу, где обнаружили танковую роту Ханке, которой я приказал соединиться с нами. Правая колонна получила по радио приказ следовать в Шербур за левой через Флер.

Теперь мы на максимальной скорости мчались к Флеру. По обеим сторонам дороги расположились французские войска, и, проезжая, мы махали им рукой. Они в изумлении глядели на проносившуюся мимо немецкую колонну. Стрельбы нигде не было. Следующие несколько часов мы стабильно двигались со скоростью около 50 километров в час, в идеальном строю проезжая одну деревню за другой. Короткая остановка произошла во Флере из-за трудностей с поиском нужной дороги. Толпы людей на улицах, как военных, так и штатских, с любопытством и без всякого враждебного отношения наблюдали за нашим торопливым продвижением по городу.

На западной окраине Флера мы миновали большую площадь, как обычно заполненную французскими солдатами и гражданскими. Внезапно гражданский в нескольких метрах от колонны побежал к моей машине с револьвером на изготовку, намереваясь выстрелить, но французские военные остановили его и помешали осуществить задуманное. Мы поехали дальше. Теперь у меня за спиной была вся дивизия, и я стремился как можно быстрее добраться до Шербура. Я прекрасно осознавал тот факт, что территория, которую мы пересекали, забита французскими войсками, хотя их боеспособность, скорее всего, низка. Действительно, похоже, просьба Петена о перемирии была здесь уже известна всем. Я также не питал иллюзий относительно того, что основная масса дивизии сможет поддерживать нашу скорость, но рассчитывал, что любые отставшие части за несколько часов смогут нас догнать. Разведывательный батальон мчался вперед, не останавливаясь. Мы ехали уже больше двенадцати часов. Один французский город за другим оставался позади нас без единого выстрела. Опустилась ночь, открыв полыхающие справа от нас огромные пожары, скорее всего, складов горючего, подожженных противником на аэродроме Лесе [50 километров к северу от Кутанса и 55 километров к югу от Шербура]. Как обычно после наступления темноты, радиосвязь прервалась. Я знал, что находившаяся справа от нас бригада Зенгера еще не подошла, и я предположил, что она находится в районе Фалеза [то есть в 209 километрах позади]. Однако это не изменило моего решения, поскольку я считал, что смогу справиться с Шербуром один.

Когда уже совсем стемнело, ко мне с докладом явились два офицера, перегнавшие колонну на машине. В темноте я сначала не узнал их покрытых пылью лиц, но это оказались капитан Кольбек и лейтенант Хаусберг из штаба фюрера. Хаусберг доложил мне, что он направлен в мою дивизию, и я немедленно назначил его адъютантом. Кольбека ко мне не назначили, он просто воспользовался случаем отправиться на фронт. Теперь я отправил моего офицера сопровождения капитана Штойльбрюка на мотоцикле обратно нашему маршруту, чтобы убедиться, что все следуют за нами, и передать каждому полку приказ о наступлении на Шербур. Если бы не препятствия, мы были бы там часа через три.

7. Наступение на Шербур

Мы без остановки мчались в темноту ночи. Около полуночи разведывательный батальон проехал рыночную площадь Ла-Э-дю-Пюи [в 5 километрах к северу от Лесе]. На площади стояло множество мужчин в рабочей одежде, а за ними несколько грузовиков со стройматериалами. В основном это были гражданские рабочие, военных было мало, хотя можно было заметить несколько деловито сновавших французских офицеров. Один из них пробежал через колонну прямо перед моей машиной и исчез в дверном проеме. Мы поехали дальше. Когда мы проезжали мимо церкви, я заметил стоящий рядом с ним тяжелый французский грузовик с пушкой 88 – 100-миллиметрового калибра. По-прежнему не останавливаясь, передовые машины разведывательного батальона под командованием лейтенанта Изермайера в соответствии с приказом свернули на второстепенную дорогу в Больвиль, а затем в быстром темпе помчались вперед. Я как раз прокручивал в уме детальное развертывание дивизии перед Шербуром, когда голова колонны неожиданно наткнулась на обороняемый блокпост и попала под сильнейший артиллерийский и пулеметный огонь. Ведущие машины были подбиты, три загорелись, ехавший в первой лейтенант Изер-майер был тяжело ранен в голову и лежал без сознания рядом с горящей машиной.

Судя по всему, блокпост обороняли значительные силы противника. Уже взошла луна, но идея немедленной атаки уставшими войсками, без артиллерии и танков мне не нравилась. Поэтому я отдал разведывательному батальону приказ прекратить бой и не наступать на позиции противника до рассвета.

Дивизия Роммеля преодолела более 240 километров с утра и более 160 километров с момента остановки для дозаправки ранним вечером. Это намного превышало любое дневное продвижение, когда-либо достигнутое в условиях боевых действий.

Затем я со своими связистами вернулся в Ла-Э-дю-Пюи. У нас по-прежнему не было контакта с двигавшимся позади нас пехотным полком. По прибытии в Ла-Э-дю-Пюи мы с Кольбеком, Хаусбергом, несколькими связными, броневиком и грузовиком связи остановились у церкви. Тяжелого грузовика с пушкой, который мы видели по пути, на прежнем месте уже не было. С рыночной площади исчезла и колонна рабочих.

Остановили автомобиль на главной дороге из Шербура. Ехавший в нем французский морской офицер сказал нам, что он военный инженер и ему приказано руководить рабочей колонной, строящей тут баррикады от немецкого наступления. Я сказал ему вернуться в Шербур и сообщить, что он приехал слишком поздно.

Несколько минут спустя остановили и взяли в плен британских офицеров, возвращавшихся на машине с морских купаний на юге. Затем прибыл полковник фон Унгер с 6-м стрелковым полком. Теперь я отдал приказ на следующее утро атаковать вражеский блокпост. Я был уверен, что мы сможем прорвать позиции противника в трех милях к северо-западу от Ла-Э-дю-Пюи и утром возобновить рывок к Шербуру.

На рассвете [18 июня] мы с Хаусбергом поехали вперед в 6-й стрелковый полк, еще ночью я приказал французским офицерам на рассвете идти к противнику с требованием немедленной капитуляции. Когда мы прибыли, фон Унгер уже вел с противником переговоры. Французские офицеры зашли на неприятельские позиции, занимавшие очень выгодное положение, и мы могли видеть часть гарнизона, стоящего у своих опорных пунктов с винтовками наготове. В бинокль мы также могли видеть пушки и пулеметы справа от церкви Сен-Совёр. [Это был Сен-Совёр-де-Пьерпон, а не более крупная деревня Сен-Совёр-ле-Виконт, расположенная в 6,4 километра к северо-востоку от главной дороги.] Дорога, ведущая к позиции противника, была заблокирована на мосту баррикадой из стволов деревьев.

Передовые части 6-го стрелкового полка стояли по обе стороны дороги, также с винтовками наготове, но с той разницей, что французы занимали опорные пункты в непосредственной близости от нас, наши люди стояли на открытой местности или на дороге, совершенно без прикрытия. Если бы внезапно началась стрельба, наши войска неминуемо понесли бы большие потери. Я был очень рассержен подобной непродуманно-стью и приказал командующим офицерам немедленно перестроить боевые порядки своих частей.

Вскоре после этого фон Унгер вернулся с французскими офицерами и сообщил, что войска на позиции ничего не знают о предложении Петена о перемирии и не верят ему. Они не готовы сложить оружие и позволить нам двигаться дальше. Эти переговоры стоили нам драгоценного времени, и поэтому я еще раз послал французского офицера с призывом к противнику сложить оружие к 08:00, в противном случае я начинаю атаку.

Теперь подготовка к атаке пошла с максимально возможной скоростью. Тем временем прибыл Хейдкемпер и доложил о ночном марше дивизии на Ла-Э-дю-Пюи, который, похоже, прошел далеко не гладко. Из-за неправильно установленного в Вире дорожного знака DG 7¹³ часть дивизии по ошибке двинулась в Сен-Ло [27 километров восточнее Кутаиси]. Серьезных боев в тылу пока не было, однако часть колонны, включая штаб дивизии, была атакована вражескими танками с кукурузного поля. Были потери, как убитые, так и раненые, а несколько наших машин было подожжено. Кроме того, один из адъютантов, лейтенант Люфт, ночью едва не попал в плен к британским или французским войскам.

Поскольку на территории, через которую мы прошли, не было никаких серьезных боев, было справедливо ожидать, что остальная часть дивизии сомкнется с нами утром или, по крайней мере, днем. Таким образом, теперь можно было приступить к реализации моего плана немедленной атаки на Шербур. В 08:00 мы обнаружили, что противник в Сен-Совё-ре внезапно исчез. Когда мы ворвались на вражеские позиции, они были пусты, за исключением нескольких раненых и одного убитого. Теперь артиллерийско-пулеметный огонь велся по тылам противника, а передовой батальон 6-го стрелкового полка завершал занятие чрезвычайно сильных блокпостов противника. В то же время активно шли работы по устранению завалов поперек ручья и глубокой просеки дальше на север. Бревна пришлось вытаскивать из перил по обеим сторонам моста, куда их прикрепили тяжелыми цепями. Также нам пришлось преодолеть положенное поперек дороги заграждение 90 метров длиной из многочисленных тополей сантиметров девяносто в диаметре. Здесь моторными пилами неплохо поработали саперы.

Около 09:00 передовая рота 6-го стрелкового полка, оснащенная бронетранспортерами, двинулась в качестве авангарда по дороге на Шербур, примерно в двух километрах к северо-востоку от Сен-Ло-Д’Урвиля передовой взвод, с которым ехал я и мой отряд связи, внезапно попал под шквальный фланговый огонь с холма справа. Вскоре к нему присоединилась вражеская батарея из Сен-Ло [Д’Урвиля], но к тому времени наши люди выскочили из машин и укрылись. В нескольких метрах от нас за парапетом моста лежал раненый. Вражеский обстрел теперь шел как справа, так и спереди. А наша артиллерия сильно медлила с ответом, и, чтобы ее подстегнуть, я приказал пулеметному расчету моего броневика немедленно открыть огонь по зарослям справа от дороги. В то же время командир противотанкового орудия получил от меня приказ как можно быстрее открыть огонь по ближайшим домам и кустам справа от нас, лейтенант Хаусберг взял на себя управление всеми находившимися поблизости пулеметчиками и стрелками и вывел их на позиции.

Пока этот огонь поливал невидимого врага, в 140 метрах позади нас в дело вступила первая полевая гаубица, открыв огонь прямой наводкой. Масса нашего огня вскоре заставила противника на холме замолчать, после чего 2-й батальон 6-го стрелкового полка атаковал и занял высоту.

После этого короткого, но яростного боя дивизия возобновила марш к Шербуру в прежнем порядке. Скорость нашего движения через Барневиль в Ле-Пьё – временами всего от 10 до 16 километров в час – для меня слишком была медленной, и мне несколько раз приходилось давать почувствовать свое присутствие, чтобы ее увеличить, ибо чем дольше мы добирались до Шербура, тем больше шансов, что противник на серой зоне или в самом порту подготовится к нашему приходу. Система телефонной связи повсеместно оставалась цела, и практически несомненно, что шербурский гарнизон хорошо информирован о наших передвижениях.

Когда мы спустились в долину у Барневиля, слева от себя мы увидели море и несколько больших зданий на холмах к югу от Барневиля, напоминавших нам казармы. Но нигде никаких признаков вражеских войск заметно не было. Вместо этого на въезде в Барневиль мы обнаружили несколько гражданских, занятых расчисткой недостроенных дорожных заграждений. Еще больше подобного мы увидели по пути в Ле-Пьё [19 километров к юго-западу от Шербура], которого мы достигли в 12:15. Нигде нам не пришлось вступать в бой. Там, где мы встречали вражеские войска, мы находили их вполне готовыми сложить оружие.

Колонна не останавливаясь прошла Ле-Пьё и стремительно приближалась к Шербуру. В небе над портом висело несколько привязных аэростатов, и вскоре один из фортов начал обстреливать тыл нашей колонны. Теперь нам предстоял бой. Авангард остановился несколько минут спустя, хотя обстрела еще не было. Соответственно, я вместе с моим мобильным полевым штабом двинулся вперед, чтобы выяснить, почему мы остановились, и обнаружил, что бронетехника стрелковой роты остановилась в 90 метрах от мощного блокпоста и шли переговоры с неприятельским гарнизоном, по всем признакам готовым сдаться. Фон Унгер подошел ко мне и доложил, что французские солдаты уже шли к нам с белыми флагами, как вдруг среди нас приземлился сначала один, за ним и второй 75-миллиметровый снаряд. Начался бой.

Сначала все нырнули в укрытие, хотя один или два отважных водителя все-таки попытались укрыться на своих машинах – во многих случаях успешно, как, например, шоферы моего полевого штаба, которые, несмотря на обстрел, поехали по проселочной дороге, пока не скрылись от врага. Головные машины 6-го стрелкового полка уже горели, подожженные артиллерийским огнем противника. Мои солдаты, к сожалению, снова совершили грубую ошибку, нырнув прямо в укрытие, вместо того чтобы своими пулеметами немедленно ответить на вражеский огонь.

Для скорейшего открытия огня я приказал пулеметчику своего броневика немедленно стрелять в общем направлении противника, а ближайшему командиру взвода приказать взводу немедленно атаковать блокпост. Но когда вокруг рвутся вражеские снаряды, а над нашими головами свистит град осколков, нелегко заставить пехоту выйти из только что найденного укрытия и наступать на врага. Хладнокровным мужеством в этой ситуации особенно отличились фельдфебель Хайденрайх и мой водитель фельдфебель Кёниг. Они погнали пехоту вперед, хотя до того, как пулеметчики открыли огонь, не сразу, – скорее всего, из-за того, что не видели противника и, вероятно, не были обучены мгновенно открывать огонь по тому месту, где находится противник.

Тем временем фон Лингер получил от меня приказ продвигаться вперед со своим передовым батальоном к Шербуру по правому флангу, капитан Кольбек уже получил от меня приказ срочно вернуться в тыл и как можно скорее ввести в бой артиллерийский дивизион.

Поскольку моему небольшому штабу больше нечего было делать на передовой, а моей самой важной задачей было как можно быстрее ввести в бой остальную часть дивизии, я вместе с лейтенантом Хаусбергом и фельдфебелем Хайденрайхом пошел в тыл. Водителю и оператору моей машины связи пришлось остаться при ней. Артиллерия неприятеля теперь непрерывно била по дороге и вдоль дороги, что вынудило нас идти в обход, постоянно оставаясь начеку на случай столкновения с вражеской пехотой.

Когда спустя примерно полчаса мы наконец вернулись на дорогу, по которой недавно мчались вперед, подъехали несколько мотоциклистов и готовились двигаться дальше на фронт. Теперь мы продолжили путь на мотоцикле. Через несколько сотен метров мы встретили подполковника Кесслера, командира 1-го дивизиона 78-го артиллерийского полка. Я приказал ему развернуть свои батареи по обе стороны дороги и открыть самый сильный заградительный огонь, который он только мог, по высотам вокруг Шербура и, прежде всего, по портовым сооружениям. Затем мы на максимальной скорости поехали дальше в тыл. 1-й батальон 6-го стрелкового полка получил от меня приказ начать атаку на высоте в 900 метрах к западу от военно-морского порта. Вскоре после этого я встретил командира 37-мм зенитной батареи и вместе с батареей вывел его к тому месту, где уже занял позицию дивизион Кесслера. Ему было приказано немедленно открыть беглый огонь по высотам вокруг Шербура и докам.

Дивизион Кесслера уже открыл огонь. Несколько минут спустя скорострельные 37-миллиметровые пушки также били по Шербуру, и противник поспешно спускал свои наблюдательные аэростаты. Ситуация, казалось, развивалась в нашу пользу.

На мой командный пункт, который я устроил в фермерском доме на главной дороге, перестали доноситься все звуки стрелкового боя на севере. Фельдфебелю Хайденрайху удалось вывести свое отделение с линии фронта и вернуться ко мне невредимым. Они вели бой с 40 британскими солдатами, которые внезапно подошли к ним с тыла и открыли огонь. Однако капралу-связисту в конце концов удалось расправиться с противником из своего пулемета и заставить его сдаться.

Теперь была установлена радиосвязь с майором Хайдкемпером. Ситуация, казалось развивавшаяся так хорошо, около 16:00 внезапно повернулась против нас, когда с разницей в несколько минут многие из фортов Шербура открыли мощнейший заградительный огонь из всех, в том числе сверхтяжелых, орудий по району, который мы удерживали и через который мы продвигались. К ним присоединились британские военные корабли с тяжелыми корабельными орудиями. Я был чрезвычайно рад тому, что 6-й стрелковый полк покинул свои машины и произвел развертывание. Позиции, занятые артиллерийским дивизионом и зенитной батареей, привлекли особое внимание, и вскоре потери стали расти. Моему командному пункту также угрожала такая серьезная опасность, что мы сочли целесообразным выйти на открытую местность и пройти вдоль изгороди 500 метров на запад, где нам, хотя противник нас и не замечал, было гораздо лучше, чем в здании, когда со всех сторон падают тяжелые снаряды.

Одна вещь, за которую следовало быть благодарным, – это то, что работала радиосвязь. Беглый огонь фортов продолжался около часа. Я понимал, что нам будет очень трудно, если противник предпримет мощную пехотную атаку из Шербура, и поэтому направил все свои усилия на подтягивание подкреплений, прежде всего 7-го стрелкового полка и 25-го танкового полка.

Узнав, что штаб дивизии прибыл в Сотвиль [14,5 километра к юго-западу от Шербура], дальнейшие операции я решил проводить оттуда. Вскоре после этого мы выехали, из-за вражеского артиллерийского огня соблюдая между машинами дистанцию в 270 метров.

Двигаясь на максимальной скорости, нам удалось без потерь довести наши немногочисленные машины до штаба дивизии в Шато-Сотвиль. Вскоре прибыли 7-й стрелковый и 25-й танковые полки, а также все подразделения легкой и зенитной артиллерии дивизии. Однако надежды на то, что тяжелая артиллерия вступит в бой до позднего вечера, не было. Они не смогли поддерживать темп преследования на 337-километровом участке до Шербура.

Теперь было решено придерживаться нашего первоначального плана наступления, который заключался в том, чтобы 7-й стрелковый полк, усиленный танками, двинулся через Энвиль в Керквиль [на северном побережье, 4,8 километра к западу от Шербура).

Овладев холмами к югу от Керквиля, будет легко контролировать порт и город Шербур артиллерийским огнем. Тогда бригада Зенгера сможет впоследствии сломать восточный фронт обороны Шербура. Сейчас не было никакой надежды, что эта бригада прибудет раньше следующего дня.

Не выспавшись со вчерашнего утра, около 17 часов я часок отдохнул. Тем временем прибыли командиры 7-го стрелкового и 25-го танкового полка, которые, быстро проинформированные об обстановке, получили приказы к атаке. Ротенбург обратил внимание на то, что местность, испещренная живыми изгородями и проложенными в выемках дорогами, крайне неблагоприятна для танков. Несмотря на его возражения, я отдал приказ о придании усиленной роты 25-го танкового полка батальонам 7-го стрелкового полка для атаки на Керквиль. Маршрут выдвижения должен был пройти через Тонвиль.

Вскоре после того, как командующие ушли, мне принесли несколько очень важных карт, которые я немедленно и тщательно изучил. Оказалось, что шато, где мы поселились, принадлежало коменданту Шербура, и в потайных ящиках обнаружилась целая коллекция карт шербурских укреплений. Среди них были карты обороняемой зоны к югу от Шербура, и прежде всего одна карта, показывающая зоны огня всех легких и тяжелых батарей в крепости и вокруг нее. Я очень внимательно изучил эту карту и пришел к выводу, что неразумно продолжать наступление через Тонвиль, в соответствии с только что отданным приказом, потому что противник сможет накрыть его сосредоточенным огнем нескольких фортов. Тем временем от батальона Париса пришла обнадеживающая радиограмма о том, что он выполнил свою задачу по захвату высоты 79 к западу от Редут-дю-То. Поэтому я решил послать стрелковый полк в обход западной стороны высоты 79 для атаки на Керквиль и соответствующим образом изменил свой приказ. Я намеревался сам сопровождать полк в его марше в тот вечер, чтобы убедиться в его развертывании на месте.

С моим мобильным полевым штабом я в 21:00 догнал полк и затем двинулся вперед за танками, составлявшими его авангард. Каждая деревня, которую мы проезжали, была забита французскими моряками и беженцами из Шербура, но сопротивления мы не встречали. Уже темнело. К югу от Энвиля мы миновали большую бетонную конструкцию, огороженную проволокой и высокой стеной, видимо, оборонительное сооружение. Чуть дальше на север я развернул мой мобильный полевой штаб под деревьями, откуда я мог наблюдать за развертыванием 7-го стрелкового полка, которое шло гладко. Бетонная конструкция оказалась частью системы подземных резервуаров.

Тем временем мой мотоциклист-связной осмотрел окрестности и обнаружил точку, с которой можно было увидеть военно-морскую верфь с расстояния около 1800 метров. В последних лучах дневного света мы увидели оборонительные сооружения на внешнем и внутреннем молах и военно-морскую гавань, где находились только небольшие корабли. Остальная часть гавани была пуста, британцы, по-видимому, уже ушли. [Последний военный корабль ушел в 16:00 часов.] Пока мы наблюдали за Шербуром, длинная колонна 7-го стрелкового полка двинулась позади нас через Энвиль и заняла заданные позиции на холмах к югу от Керквиля и вокруг Энвиля. Легкие и тяжелые зенитные батареи следовали за стрелковым полком и заняли позицию там, где могли воспрепятствовать выходу кораблей из гавани. Вражеские форты вокруг нас молчали, и вскоре совсем стемнело. Наши позиции были теперь настолько сильны, что мы были уверены, что на следующий день сможем заставить противника капитулировать.

Была уже полночь, когда я вернулся в штаб дивизии. Ночью подполковник Фрёлих расположил всю дивизионную артиллерию плюс тяжелый дивизион из бригады Зенгера перед Шербуром таким образом, чтобы после рассвета вести сосредоточенный огонь как тяжелой, так и легкой артиллерии по различным оборонительным гнездам и фортам.

На следующее утро, 19 июня, незадолго до 06:00 я вместе с капитаном Шреплером и лейтенантом Хаусбергом выехал вперед. В Шербур с разных мест фронта свозили многочисленных пленных с напечатанными на французском языке листовками, призывающими к безоговорочной капитуляции. В районе к югу от Редут-дю-То я встретил часть 6-го стрелкового полка под командованием подполковника Юнга. Я оставил свой мобильный полевой штаб на опушке леса, чувствуя, что в непосредственной близости от противника было бы опасно выводить машины из укрытия.

Теперь мы шли вперед в северо-восточном направлении вдоль низких кустов. Мой мотоциклист-связной шел пешком за двумя моими офицерами сопровождения и мной. Продвигаясь вперед, мы вдруг обнаружили залегших под кустами солдат пулеметного взвода. Я спросил у командира взвода, почему его люди не на позиции, и получил ответ, что он пока не может найти подходящего места для обстрела. Я приказал ему немедленно вывести свой взвод на передовую. Я как раз собирался искать командный пункт батальона, который, как нам сказали, был дальше вперед, как вдруг позади нас начали падать снаряды, видимо выпущенные нашей собственной артиллерией. Снаряд убил мотоциклиста-связного Эрмана и ранил офицера связи, унтер-офицера и второго мотоциклиста-связного. Я был уверен, что снаряды были выпущены нашей собственной артиллерией, и отдал приказ не стрелять из орудий без моего специального разрешения. Приказ был передан по радио. Позже выяснилось, что огонь вела не дивизионная артиллерия, а батарея 88-миллиметровых зенитных орудий.

Юнг получил приказ двигаться вперед вместе с авангардом батальона вдоль кустов до окраины Шербура. Враг, казалось, больше не оказывал сопротивления. Как и в предыдущий вечер, повсюду были матросы, и толпы гражданских лиц по всем дорогам и даже по полям устремились из Шербура, спасаясь от приближающегося сражения. Я отдал по радио приказ остановить исход и отправить гражданских обратно в Шербур, потому что мы намеревались обстреливать не город, а только военные объекты, такие как форты и укрепленная военно-морская верфь вокруг него.

Затем мы поехали на командный пункт 7-го стрелкового полка в Энвиле, но обнаружили, что полковника фон Бисмарка там нет. По дороге мы встретили тяжелую зенитную батарею, которая уже несколько часов полностью блокировала дорогу своими орудиями и машинами и все еще не стояла на позиции. Я сказал несколько прямых слов многочисленным офицерам, находившимся при батарее, и приказал им немедленно занять позиции вдоль дороги и убрать с дороги все свои машины.

На северной окраине Энвиля мне доложили, что лейтенант Дюрке только что убит артиллерийским огнем из Центрального форта, и, соответственно, отдал по радио приказ открыть по форту сосредоточенный огонь. Огонь был открыт в течение нескольких минут. У нас был отличный обзор с командного пункта 7-го стрелкового полка, и мы смогли передать несколько небольших корректировок, которые вскоре направили огонь в центр форта. Наконец обстрел стал настолько точным, что три из четырех снарядов были прямыми попаданиями, и огонь по форту прекратился. Для того чтобы вывести его открытые огневые позиции из боя, я направил тяжелую зенитную батарею с приказом принять участие в следующем обстреле тяжелой артиллерии по Центральному форту, который был назначен на 11:00, и уничтожить его верхнее строение прямой наводкой.

Вскоре после этого майор фон Парис доложил мне, что гарнизон Редут-де-Купле, офицеры и 150 солдат, только что сдался. Справа от нас мы могли видеть пленных под охраной. Я немедленно направился к Редуту, откуда рассчитывал получить прекрасный обзор оборонительных сооружений Шербура. Первую часть пути мы проехали на своих боевых машинах, а последние 500 метров до стоящего на господствующей высоте форта прошли пешком. Через траншеи переднего края мы проникли во внутреннюю часть форта, где обнаружили часть 6-го стрелкового полка и передовых артиллерийских наблюдателей. С уцелевших и оснащенных превосходной оптикой наблюдательных постов открывался вид на весь порт и город.

Я радировал майору Хайдкемперу о ходе наступления, когда с восточной стороны Керквиля прибыл полковник Фюрст и сообщил, что полковник фон Бисмарк ведет там переговоры с парламентерами из города. Вероятно, это было прямым результатом листовок дивизии, призывавших гарнизон сдаться.

Таким образом, казалось, что переговоры начинаются. Я немедленно направился в место в четырехстах метрах к северу от Редут-де-Купле. Военно-морскую верфь все еще удерживали силы противника и, видимо, не собирались сдаваться, поэтому был открыт огонь по всему, что двигалось в этом районе. К этому времени весь огонь из фортов в море прекратился. Форт Керквиль сдаться отказался, но комендант сообщил нам, что форт не откроет только ответный огонь. Однако сдаться он мог только по приказу. Центральный форт молчал.

В 12:15 из города выехали два гражданских автомобиля. В них были депутат Национального собрания и префект полиции Шербура. К сожалению, они не могли объявить о сдаче крепости, но заявили о своей готовности сделать срочные представления с этой целью коменданту, который, по их словам, находился на военно-морской верфи. Они хотели любой ценой избежать обстрела и разрушения города. Я приказал им вернуться в город и немедленно сдаться при посредничестве начальника штаба. Я дал им срок до 13:15. К тому времени они надеялись вернуться и лично дать мне ответ.

На обратном пути две машины обстреляли с военно-морской верфи, и их пассажирам пришлось выйти и проползти некоторое расстояние по проходящей вдоль дороги канаве. Об этом я, конечно, узнал позже. В 13:15 ответа все еще не было, поэтому пунктуальные до минуты бомбардировщики спикировали и сбросили бомбы на морские форты, нанеся прямой удар по Центральному форту. Открыла огонь и артиллерия. Я как можно быстрее вернулся в Редут-де-Купле, чтобы с этого превосходного наблюдательного пункта наблюдать за воздействием нашего огня.

На военно-морскую верфь обрушился шквал снарядов, и вскоре из ее обширных арсеналов и ангаров вырвалось пламя. Огромные клубы дыма указывали на наличие крупных пожаров. Между тем стрелковым полкам было приказано занять город во время этого обстрела. Когда вся военно-морская верфь скрылась за пеленой пламени и дыма, я приказал переключить огонь на форт Керквиль, чтобы заставить находившийся там гарнизон как можно скорее сдаться.

Во время этого обстрела, который я прекрасно видел с моего командного пункта, в Редут-де-Купле появились несколько французских морских офицеров, чтобы договориться о сдаче крепости. Я приказал привести офицеров на мою наблюдательную вышку, главным образом для того, чтобы они могли увидеть громадный эффект нашего артиллерийского обстрела. Среди них был комендант форта Керквиль, морской офицер с длинной черной бородой. Он пришел в ужас, увидев свой форт, окутанный дымом, и спросил меня, почему мы его обстреливаем, ведь он уже прекратил огонь. «Возможно, – ответил я. – Но он не сдался».

Переговоры о капитуляции прошли достаточно быстро. Французский представитель – капитан, видимо наделенный некоторыми полномочиями, запросил наши условия в письменной форме. Я соответственно продиктовал следующее: «Я принял к сведению тот факт, что крепость Шербур готова сдаться, и отдал приказ о немедленном прекращении огня, я требую, чтобы гарнизон каждой крепости в знак капитуляции поднял белый флаг, а затем вышел по дороге из Шербура в Ле-Пьё, с собой можно иметь вещмешки, включая необходимый рацион питания. Я требую, чтобы унтер-офицерам был отдан приказ взять на себя ответственность за людей. Офицеры собираются в префектуре военно-морского округа. Им разрешено оставить денщиков. Все оружие сдается и упорядоченно складывается в фортах».

Формальная капитуляция была назначена на 17:00 в префектуре военно-морского округа. После того как французские делегаты заявили о согласии с условиями и получили заверения в их исполнении, я отдал приказ о прекращении огня и уехал с моим мобильным полевым штабом в Шербур.

В префектуре военно-морского округа военнослужащие крепости уже передали условия капитуляции всем подразделениям. Поскольку до официальной церемонии оставалось ждать больше часа, я проехал по Шербуру с Хайдкемпером осматривать город и порт. Сначала мы посетили район британского порта и железнодорожную станцию в гавани. В спешке садясь на свои корабли, британцы оставили все машины в обширном порту, а сотни грузовиков были припаркованы там и в прилегающем квартале города. Грузовики были практически новые, и большинство целы.

Теперь мы добрались до базы гидросамолетов, которую обстрел не затронул, а затем вернулись в префектуру, где обнаружили командиров 7-й танковой дивизии, собравшихся на одной стороне двора, и офицеров шербурского гарнизона, включая комендантов различных фортов, с другой. После быстрого обмена приветствиями с моими офицерами я через переводчика обратился к старшему французскому офицеру примерно в следующих выражениях: «Как командующий немецкими войсками в Шербуре я принимаю к сведению тот факт, что крепость сдалась, и хочу выразить свое удовлетворение тем, что сдача произошла без кровопролития среди гражданского населения».

Затем французский начальник штаба сообщил мне от имени офицеров, что крепость не сдалась бы, будь в наличии достаточное количество боеприпасов.

Тем временем мы обнаружили, что отсутствуют и комендант Шербура, и, что еще хуже, старший офицер базы – адмирал, командующий французским флотом Ла-Манша. Соответственно, офицер связи дивизии, капитан фон Платен, был отправлен за джентльменами в их штаб, который располагался в замке, сильно защищенном противотанковыми орудиями и баррикадами. Когда они прибыли, я через переводчика повторил им слова, сказанные французскому начальнику штаба. Адмирал Абриаль указал, что сдача крепости произошла без его согласия, на что я ответил, что принял его заявление к сведению. На этом капитуляция Шербура завершилась.

Тем временем все форты, до которых можно было добраться с суши, были заняты нашими войсками, и в городе и фортах началась зачистка. С Хайдкемпером я посетил Фор-дю-Руль, находящийся на холме, возвышающемся над городом и гаванью. Блокпост, который мы встретили на пути, был быстро ликвидирован 8-колесным бронированным грузовиком связи.

Он толкнул перед собой огромный полусгоревший грузовик, как футбольный мяч, и расчистил дорогу.

Комендант форта и его заместитель были убиты накануне немецким снарядом на стенах форта. Я вошел в казематы, в которых все еще находились их гарнизоны. Французские военные молча отдали честь.

Затем я отправился в форт Керквиль, где обнаружил аэродром нетронутым, хотя четырнадцать стоявших в его просторных ангарах самолетов все так или иначе были повреждены. Я удивился, увидев, как мало повреждений наш артиллерийский огонь причинил форту. В стоявшем посреди площади комендантском доме даже не разбились оконные стекла. Выбоины от снарядов в каменной кладке форта были глубиной около 30–40 сантиметров, и гарнизон явно не понес серьезного ущерба.

Британские войска вместе с 10-й французской армией отступили в самую последнюю минуту. Для них это было даже рискованнее, чем для основного британского экспедиционного корпуса в Дюнкерке тремя неделями ранее.

Генерал-лейтенант сэр Алан Брук, высадившийся в Шербуре 13-го числа, чтобы принять общее командование, на следующий день пришел к выводу, что положение французов безнадежно, и, заручившись согласием британского правительства, принял меры по выводу всех еще остававшихся во Франции британских войск, включая две свежие только что высаженные дивизии. Но вывод «нормандских сил», уже действовавших в составе 10-й французской армии, был отложен. Основными их подразделениями теперь были 157-я пехотная бригада (из состава 32-й Лоулендской дивизии), дислоцировавшаяся в то время на линии фронта южнее Л’Эгля, и 3-я бронетанковая бригада (из состава 1-й танковой дивизии), которая находилась в резерве. Генерал-лейтенант Д.Х. Маршалл-Корнуолл, принявший командование «нормандскими силами» 13-го числа, узнав на следующую ночь, что 10-я армия начинает общий отход в сторону Бретани, отдал приказ о немедленном отходе к Шербуру.

Британские войска двинулись в путь в полночь и в течение 24 часов достигли Шербура, «пройдя 320 километров по дорогам, запруженным колоннами войск и беженцев». Этот факт был замечательным доказательством ценности моторизованной мобильности для отхода. Выяснилось, что прямая дорога на Шербур через Карантан уже была заминирована, поэтому британскую танковую колонну отвели на дорогу западного побережья через Лесе, а потом Ла-Э-дю-Пюи, поскольку главная дорога уже была заминирована и заблокирована. Пройдя тем же обходным путем несколько часов спустя, Роммель выбрал маршрут, который обеспечил ему свободный проход без каких-либо отклонений. Этот расчет преимуществ стратегии непрямых действий как линии наименьшего ожидания показал его проницательность и предвидение.

Генерал-лейтенант Д.Х. Маршалл-Корнуолл закончил свой рапорт словами: «Для защиты вывода войск в Шербуре я приказал свежему батальону 32-й дивизии занять позицию для прикрытия примерно в 20 милях на юг. Он вместе с 5-м стрелковым батальоном шербурского гарнизона должен был обеспечить достаточную безопасность, и я надеялся продолжить отправку войск до 2 августа, чтобы вывезти все запасы и механизированные транспортные средства. Противник, однако, снова расстроил наши расчеты быстротой, с которой он преследовал наш быстрый отход. В 9 утра 18-го числа колонна из 60 грузовиков с моторизованной немецкой пехотой атаковали прикрывающую позицию у Сен-Совёра. Встретив там сопротивление, они повернули на запад, в сектор, удерживаемый французскими войсками, и сумели прорвать позиции у прибрежной дороги. Французы почти не пытались оказывать сопротивление, и в 11:30 мне пришлось принять решение завершить вывод войск в 15:00. Батальон прикрытия (5-й батальон Собственного королевского шотландского пограничного полка) был выведен с 12:00 до 15:00, а последнее транспортное судно ушло в 16:00. Все оружие было вывезено, кроме одного 3,7-дюймового зенитного орудия, которое сломалось и пришло в негодность, и одного стационарного орудия «Бофоре», которое за это время не удалось восстановить. При отходе также пришлось бросить два противотанковых орудия. Когда последний военный корабль ушел, немцы проникли в гавань на 3 мили».

Потери 11-й танковой дивизии Роммеля за шесть недель кампании составили 682 человека убитыми, 1646 ранеными и 296 пропавшими без вести, в то время как ее потери в танках составили всего 42 полностью уничтоженные машины. Захвачено 97 648 военнопленных, 277 полевых орудий, 64 противотанковых орудия, 438 танков и броневиков, более 4000 грузовиков, более 1500 автомобилей и более 1500 гужевых повозок.

20 июня, сразу после взятия Шербура Роммель писал жене:

«Я не знаю, правильная ли дата, за последние несколько дней я потерял счет времени.

Дивизия одним махом осуществила бросок до Шербура на расстояние 350–370 километров и, несмотря на сильную оборону, взяла мощную крепость. У нас были плохие моменты, и сначала противник в 20–40 раз превосходил нас численно. Кроме того, у него было от 20 до 35 боеготовых фортов и множество одиночных батарей. Однако, быстро приноровившись, нам удалось выполнить специальный приказ фюрера взять Шербур как можно скорее…»

С взятием Шербура война на западе для 7-й танковой дивизии закончилась, и теперь дивизии было приказано двигаться на юг. Роммель писал из Ренна:

Ренн, 21 июня 1940 года

Дорогая Лу!

Доехал благополучно. Война постепенно превратилась в молниеносное турне по Франции. Через несколько дней все закончится навсегда. Люди здесь воспринимают с облегчением, что все проходит так тихо.

25 июня 1940 года

Наконец перемирие вступило в силу. Сейчас мы менее чем в 320 километрах от испанской границы и надеемся пойти прямо туда, чтобы захватить все побережье Атлантического океана. Как же все было прекрасно. После вчерашней еды у меня расстройство желудка, но мне уже лучше.

8 июля 1940 года

Война Франции с британским флотом – нечто совершенно уникальное. Для Франции хорошо работать с победителями. Условия мира будут для нее более мягкими.

Беспокойство по поводу русской экспансии ясно выражено в письме Роммеля от 30 июня 1940 года:

Требования России к Румынии довольно жесткие. Я сомневаюсь, насколько хорошо подходят они нам. Они берут все, что могут. Но им не всегда будет так легко удержать свою добычу…

Примечание Манфреда Роммеля: Во время наступления 5-й танковой дивизии мой отец по собственной инициативе внедрил несколько новых тактических приемов, имевших, как мы помним, значительный успех. Во-первых, его метод командования несколько отличался от ортодоксального, во-вторых, он ввел свою «линию удара» и, наконец, вопреки всем указаниям, обозначал все свои пути сообщения дорожным знаком DG 7, чтобы дать возможность следующим позади подразделениям быстро подойти и облегчить движение колонн снабжения.

Конечно, были проблемы с начальством и другая критика по поводу этих независимых экспериментов. Он защищался яростно и успешно. Даже майор Хайдкемпер, начальник оперативного отдела его штаба, в некоторых вопросах принимал сторону критиков, что особенно его злило. 13 июня Хайдкемпер представил моему отцу меморандум, в котором жаловался, что взаимодействие между штабом и командиром дивизии нарушено, а следующий из этого факта практический вывод состоит в том, что командир впредь должен оставаться в тылу. На самом деле основная причина возникшего кризиса заключалась в том, что командиры частей недостаточно знали технику командования моего отца. У него было слишком мало возможностей обучать свою дивизию в целом и с полным комплектом оружия. В результате, особенно в начале кампании, возникла необходимость повторения нововведенных мер, пока наконец к концу операции все не пошло более или менее гладко.

После получения меморандума Хайдкемпера мой отец написал моей матери следующее письмо:

У меня сейчас большие проблемы с моим начальником штаба. 18 мая он прислал мне длинный отчет о своей деятельности. Мне придется отправить его в отставку, как только смогу. Этот молодой майор Генерального штаба, опасаясь, что с ним и со штабом может что-то случиться, остался примерно в 30 километрах от линии фронта и, конечно, потерял связь с боевыми частями, которыми я командовал под Камбре. Вместо того чтобы бросить все вперед, он отправился в штаб корпуса, расстроил там людей и вел себя так, как будто командование дивизией больше не в безопасности. И он до сих пор считает, что совершил героический поступок. Я должен буду тщательно изучить документы, чтобы поставить парня на место.

Хайдкемпер был в довольно хороших отношениях с Роммелем, который всего несколько дней спустя, после того как его негодование поутихло, писал:

Вчера дело Хайдкемпера было прояснено и окончательно сдано в архив, у меня такое чувство, что теперь все будет хорошо, я пошел к Готу, и мы долго обо всем этом говорили. Я рад, что в лагере снова мир. Однако мне требовалось утвердить свой авторитет.

В течение следующих нескольких месяцев жизнь Роммеля была почти такой же, как и у большинства других немецких офицеров, принимавших участие в оккупации Франции в то время. Несколько выдержек из писем, написанных им в начале 1941 года, дают некоторое представление о жизни, которую он вел, и о том, что было у него на уме. Имея так много материала, можно включить только избранные письма этого периода.

6 января 1941 года

Вчера получил целую стопку писем, в том числе и твои письма от 21 и 23 декабря. Похоже, почта постепенно снова исправляется. Сегодня днем мы смотрели фильм «Сердце королевы» (Мария Стюарт), который мне очень понравился. Мы ожидаем завтра высокопоставленных гостей, инспектировать наши квартиры. Нам не совсем удобно. Здешние виноделы, вероятно, тысячу лет назад жили в тех же жалких лачугах, что и сегодня, – в примитивных домах из блоков песчаника с плоскими крышами и сильно изогнутыми черепицами, точно такими же, как у римлян. Во многих деревнях даже нет водопровода и до сих пор пользуются колодцами. Ни один из домов не построен для защиты от холода. Окна не закрываются, сквозняки просто свистят. Тем не менее я думаю, что скоро все улучшится…

Вчерашний визит прошел очень хорошо. Мне было безумно интересно посмотреть, какой примитивный образ жизни все еще ведут местные и как бедны некоторые из постоялых дворов. Войска везде производили очень хорошее впечатление. Я собираюсь уйти в отпуск в начале февраля. К тому времени, вероятно, многое прояснится. Я не удивлен, что у наших союзников не ладится в Северной Африке. Наверное, они думали, что война – это легко, и теперь они должны показать, на что они способны. Они начинали точно так же в Испании, но потом очень хорошо сражались.

17 января 1941 года

Здесь нет ничего нового. Я провожу большую часть вечеров с моими офицерами, обсуждая журнал боевых действий за май 1940 года, который, кажется, произвел на них впечатление.

Британский Средиземноморский флот получил несколько сильных ударов. Будем надеяться, что мы увидим больше подобных вещей.

Часть вторая
Война в Африке – первый год

Глава V
Поражение Грациани – причина и последствия

В речи, произнесенной в феврале 1941 года, дуче сказал, что в период с 1936 по 1940 год Италия направила в Ливию армию из 14 000 офицеров и 327 000 солдат и снабдила ее большими материальными запасами. Его слова звучали просто великолепно и впечатляюще, однако суровая правда заключалась в том, что эта армия далеко не соответствовала стандарту современной войны. Она годилась для колониальной войны против восставших племен, вроде той, что Грациани пришлось вести с сенусси и негусами. Танки и бронемашины были слишком легкие, а двигатели маломощные. Запас хода у них был мал. Большинство орудий, которыми были оснащены артиллерийские части, времен войны 1914–1918 годов и малой дальности. В армии было слишком мало противотанковых и зенитных орудий, и даже винтовки и пулеметы устаревшего образца или иным образом непригодны для современной войны.

Но худшей чертой итальянской армии было то, что она по большей части состояла из немоторизованной пехоты. В пустыне Северной Африки немоторизованные войска практически бесполезны против моторизованного противника, потому что почти на каждой позиции противник имеет возможность превратить бой в подвижный обходом с юга. Немоторизованные соединения, которые против современной армии можно задействовать только в обороне и на подготовленных позициях, в такой операции его практически не побеспокоят. В маневренной войне преимущество, как правило, имеет та сторона, которая подвергается наименьшим тактическим ограничениям из-за своих немоторизованных войск. Отсюда следует, что решающий недостаток итальянской армии по сравнению с британской состоял в том, что большая ее часть была немоторизованной.

Армия Грациани была пущена в ход в сентябре 1940 года, когда у британцев в Египте не было ничего, что могло бы остановить итальянцев перед Александрией. Начав из района Бардин, итальянские дивизии перешли египетскую границу у Саллума, а затем двинулись вдоль побережья к Сиди-Баррани. Слабые британские заградительные силы не выдержали решительных действий и умело отошли на восток перед наступающими итальянцами. Достигнув Сиди-Баррани, Грациани не стал развивать наступление, предпочтя вместо этого укрепить завоеванную им территорию и проложить вдоль побережья дорогу снабжения, затем он продолжил собирать средства материально-технического обеспечения и подкрепления и организовывать водоснабжение. С этой новой базы он намеревался продолжить наступление на восток.

Если для организации снабжения квартирмейстерам и гражданским чиновникам предоставляют возможность руководствоваться собственными временными представлениями, все будет проистекать очень медленно. Квартирмейстеры часто склонны работать в соответствии с теорией и основывать все расчеты на прецедентах, удовлетворенные, если их работа отвечает установленным стандартам. Это может привести к ужасным бедствиям, когда на другой стороне находится человек, который реализует свои планы с большим напором и, следовательно, с большей скоростью. В этой ситуации командир должен безжалостно требовать прикладывать все возможные усилия. Если на ключевом посту тот, кто явно тратит меньше энергии, чем требуется, или тот, у кого нет естественного чутья практических организационных проблем, его необходимо безжалостно выгонять. Командир должен с самого начала приучать свой штаб к высокому темпу и постоянно держать его в тонусе. Если он однажды позволит себе довольствоваться нормативами или чем-то меньшим, чем предел возможных усилий, он проиграет гонку со стартовых колодок и рано или поздно получит от своего более расторопного противника горький урок и будет вынужден отбросить все свои сверхценные идеи.

Прошли недели и месяцы, но Грациани все еще недвижимо стоял в Сиди-Баррани. Британцы, как правило обладающие хорошим сочетанием ума и инициативы, получили время на подготовку к отражению дальнейшего итальянского наступления и организации обороны Египта. Войска собрали по всей Британской империи и в Египет прежде всего перебросили современные механизированные части с массой танков. Британские танки по качеству намного превосходили итальянские.

Хотя численностью британская армия намного уступала итальянской, она была лучше оснащена, имела лучшую и более современную авиацию, более быстрые и современные танки, артиллерию большей дальности, а самое важное, ее ударные колонны были полностью моторизованы. Британский флот доминировал в западной части Средиземного моря, а итальянские боевые эскадры и группы крейсеров не выходили в море, чтобы смести численно уступающие британские корабли. Наконец – и это имело огромное значение на протяжении всей африканской кампании – британцы располагали железной дорогой вдоль побережья до Мерса-Матрух, соединенной с египетской железнодорожной системой, по которой можно было снабжать фронт. Египет можно было рассматривать как арсенал всевозможных военных материалов.

В конце ноября генерал Уэйвелл вдруг нанес внезапный удар. [Фактически он начался 9 декабря.] Его авиация совершила первый налет. Все британские самолеты, которые могли подняться в воздух, от самых старых до новейших, сбросили бомбовую нагрузку на итальянские позиции в Сиди-Баррани и передовые аэродромы. Одновременно с моря загремели орудия британских военных кораблей и накрыли Сиди-Баррани и прибрежный рейд самыми тяжелыми снарядами.

В свете полной луны ударная группа, состоящая из британцев, австралийцев, французов, поляков и индийцев, полностью моторизованная, атаковала итальянские позиции у Сиди-Баррани с фланга. После непродолжительного боя хорошо укрепленные итальянские позиции в 24 километрах к югу от Сиди-Баррани были захвачены, и 2000 итальянцев попали в британские лагеря для военнопленных.

Большую часть ударного кулака составляли британцы, а основу остальных – индийцы. Сухопутные войска включали 7-ю бронетанковую дивизию, 4-ю индийскую (частично английскую) дивизию и две британские пехотные бригады – в общей сложности 31 000 человек. Итальянские силы в передовой полосе насчитывали около 80 000 человек, но у них было всего 120 танков против 275 британских – из которых 35 тяжелобронированных «Матильд» из батальона 7-го Королевского танкового полка.

Первый удар наносился по лагерю Нибейва, и здесь пленили 4000, а не 2000 человек, как пишет Роммель. Затем 4-я индийская дивизия во главе с 7-м Королевским танковым полком продолжила наступление на север на итальянские позиции в районе Сиди-Баррани.

Теперь британская моторизованная колонна разделилась: одна часть продолжала наступление на север в районе Сиди-Баррани, а другая двинулась на запад далеко в тыл итальянцам.

Этой второй частью была 7-я бронетанковая дивизия, которая фактически двигалась независимо с самого начала.

В то же время волны британской пехоты в сопровождении пехотных танков наступали с востока на итальянские позиции у Сиди-Баррани в координации с обходящими фланг колоннами, атакующими с тыла. Снова рев британских корабельных орудий смешался с яростным грохотом сражения. Все это пронеслось над итальянцами как буря, и в конце короткого боя три итальянские пехотные дивизии в Сиди-Баррани были уничтожены.

Уэйвелл продолжил наступление. Вскоре он подошел к дивизии чернорубашечников, сложившей оружие после короткого боя, в котором итальянцы сражались с большим мужеством. 16 декабря Уэйвелл достиг ливийской границы и разгромил войска Грациани при Капуццо. Легкие итальянские танки просто рассыпались под огнем британцев. Малетти, доблестный командир итальянского бронетанкового корпуса в Африке, был убит в бою, а 30 000 итальянцев попали в плен. Десятая итальянская армия практически перестала существовать.

Всего в этом сражении было захвачено более 38 000 пленных, 400 орудий и 50 танков, что обошлось британцам всего лишь в 300 человек убитыми и ранеными.

Успехи британцев явно оказали на итальянцев почти парализующее действие. Они отошли к своим опорным пунктам в Бардии и Тобруке и стали ждать, что противник предпримет дальше.

8 декабря войска Уэйвелла появились перед Бардией и начали осаду крепости. Под прикрытием бомб Королевских ВВС и снарядов Королевского флота великолепная австралийская пехота штурмовала крепость и вынудила 20 000 итальянцев сдаться. Итальянский комендант успел бежать в Тобрук.

Только 11-я бронетанковая дивизия преследовала итальянцев и «появилась перед Бардией», поскольку 4-ю индийскую дивизию в конце битвы при Сиди-Баррани отправили в Судан. Таким образом, штурм осажденной Бардии отложили до прибытия свежей пехотной дивизии, 6-й австралийской. Наконец 3 января штурм начался, снова возглавляемый танками «Матильда» 11-го батальона Королевского танкового полка. За два дня крепость была полностью захвачена, взято 45 000 пленных и 462 орудия.

Британская группировка продолжила наступление на запад и 8 января 1941 года окружила Тобрук. Несмотря на чрезвычайно крепкую оборону, 25-тысячный гарнизон и мощные артиллерийские соединения с обильным запасом боеприпасов, этот первоклассный опорный пункт продержался всего две недели, после чего оборона рухнула в результате атаки, в основном пехотных танков. У итальянских войск не было реальных средств защиты от тяжелобронированной британской техники.

Фактически Тобрук был окружен 7-й бронетанковой дивизией 6 января, но 6-я австралийская дивизия была полностью сосредоточена и готова к наступлению лишь две недели спустя. Атака началась 21-го числа, и к утру следующего дня сопротивление было окончательно сломлено. Было взято около 30 000 пленных и 236 орудий.

После падения Тобрука британцы продвинулись вглубь Киренаики, ведя короткие бои у Дерны и Мечили. Несмотря на труднопроходимую местность в Киренаике, дающую отличные возможности для обороны, британская северная колонна во главе с австралийцами быстро продвигалась вперед. Бенгази англичане взяли еще 7 февраля. Тем временем мощная британская бронетанковая колонна прорвалась через Мсус, по-видимому незаметно для итальянцев. Колонна ударила по прибрежной дороге в 48 километрах к юго-западу от Бенгази и дала бой отступавшим по дороге остаткам армии Грациани. Бой, который велся на противоположной стороне Виа Бальбо, закончился уничтожением более 100 итальянских боевых машин, 10 000 итальянских солдат попали в британские лагеря военнопленных.

В этом сражении у Беда-Фомма захватили 20 000 пленных, 216 орудий и 120 преимущественно новых (итальянских) крейсерских танков. Британские силы состояли из части 7-й бронетанковой дивизии и насчитывали всего 3000 человек и не более 32 крейсерских (быстрых) танков. Но итальянские танки отступали по дороге небольшими группами, которые, в свою очередь, были разбиты искусно маневрировавшими, чтобы занять фланговые огневые позиции, английскими танками. Итальянская пехота и другие войска не оказали сильного сопротивления, когда прикрывающие их танки были уничтожены.

8 февраля передовые части британской армии заняли Эль-Агейлу и, таким образом, оказались на границе между Киренаикой и Триполитанией. Армия Грациани практически прекратила свое существование. Все, что от нее осталось, – это несколько колонн грузовиков и толпы бегущих на запад безоружных солдат. Осознание того, что ее оружие бесполезно против британцев, вселило в итальянскую армию страх и трепет. Только пленными – не считая убитых и раненых – она потеряла 120 000 человек, а также 600 единиц бронетехники и почти всю артиллерию, транспортные средства и материально-техническое обеспечение, большую часть самолетов и наземной инфраструктуры.

Приводимые Роммелем совокупные цифры британской добычи ближе к истине, чем те, которые он дает для различных сражений. Всего за кампанию захватили немногим более 130 000 пленных, 1300 орудий и 400 танков (без броневиков и пулеметных).

Продолжи Уэйвелл продвижение в Триполитанию, ему не оказали бы достойного сопротивления – настолько полным успехом увенчалось спланированное наступление.

Чтобы задержать наступление Уэйвелла, итальянцы заминировали дорогу между Эль-Агейлой, Аркой Филенов и Сиртом и разрушили несколько мостов через сухие русла рек. Эти разрушения мало помешали противнику, поскольку их можно было легко обойти. Слабый итальянский арьергард в составе одного усиленного артиллерийского полка стоял у Сирта. Тысячи отставших от своих частей сосредоточились в Хомсе, а остатки итальянских сил в Триполитании вошли в дальние предместья Триполи и саму оборонительную линию Триполи – полукруг в 19 километрах от городского центра – для защиты порта. Линия обороны, устроенная в песчаном грунте, состояла из широкого и глубокого противотанкового рва с частично укрепленными из-за рыхлого песка стенками, полевых позиций, защищенных проволочными заграждениями, и отдельных наблюдательных башен, сооруженных из легкого бетона, видных за километры. По сравнению с Тобруком и Бардией оборонительные сооружения вокруг Триполи были совершенно недостаточными. Возможно, с некоторой надеждой на успех они защитили бы от восставших сенуссов или арабских племен, но никак не от британцев.

Однако противник остановил продвижение, вероятно думая, что Триполи рано или поздно упадет в его руки, как спелая слива. Без сомнения, противнику, прежде чем наступать, требовалось время, чтобы собрать запасы и организовать материально-техническое обеспечение. Однако тем самым он дал державам оси возможность подготовиться к возобновлению борьбы.

Наступление остановило британское правительство, чтобы направить экспедиционный корпус в Грецию, в расчете на то, что на Балканах может быть создана мощная фланговая угроза для Германии. В начале января мистер Черчилль убеждал греков, уже находившихся в состоянии войны с Италией, принять помощь британского контингента. Генерал Метаксас, глава греческого правительства, отклонил это предложение на том основании, что оно могло спровоцировать немецкое вторжение, не предоставив сил, способных такое вторжение отразить.

Этот вежливый отпор совпал с захватом Тобрука, поэтому британское правительство решило позволить Уэйвеллу продолжить продвижение в Северной Африке и захватить порт Бенгази. Этот новый шаг вперед вполне удался, и остатки армии в Киренаике были уничтожены. Но тем временем 8 января генерал Метаксас умер, и мистер Черчилль повторил свое предложение греческому правительству, которое на этот раз решило его принять. Поэтому британское правительство приказало Уэйвеллу остановить наступление в Африке, оставить лишь минимальные силы для удержания завоеванной Киренаики и подготовиться к отправке максимально возможных сил в Грецию.

Балканское предприятие было недолгим. Британские войска начали высадку в Греции 7 марта, немцы вторглись в Грецию 6 апреля, а британцы были вынуждены вывести войска до конца месяца. За этой дорого обошедшейся катастрофой в мае последовало еще более быстрое изгнание с Крита силами немецких воздушно-десантных войск.

Генерал О'Коннор, руководивший победоносным наступлением в Северной Африке, стремился продвигаться вперед из Бенгази (Триполи) и был убежден, что мог бы без промедления захватить этот новый рубеж для пополнения запасов. Многие другие офицеры, участвовавшие в планировании, разделяли его точку зрения, ее подтверждает и Роммель.

Когда полководец одержал решающую победу – а победа Уэйвелла над итальянцами была сокрушительной, – для него в корне неверно довольствоваться слишком узкой стратегической целью. Ибо настало время развивать успех. Именно во время преследования, когда побежденный враг еще подавлен и дезорганизован, берется больше всего пленных и захватывается большая часть трофеев. Войска, которые в один прекрасный день в дикой панике бегут в тыл, могут, если преследующие силы не будут их постоянно беспокоить, очень скоро снова вступить в бой, заново организованные и вполне боеспособные.

Причина отказа от преследования почти всегда кроется в том, что штабным интендантам становится все труднее преодолевать удлинившиеся пути снабжения на наличном транспорте. Поскольку командир обычно уделяет большое внимание своему интенданту и позволяет последнему оценивать возможности снабжения для определения своего стратегического плана, у штабных интендантов вошло в привычку жаловаться на каждую трудность, вместо того чтобы продолжать работу и задействовать свои на самом деле часто напрочь отсутствующие таланты импровизации. Но в целом командир смиренно принимает ситуацию и соответствующим образом строит свои действия.

Когда после крупной победы, приведшей к разгрому врага, преследование прекращается по совету интенданта, история почти всегда находит это решение ошибочным и указывает на огромные упущенные возможности. Перед лицом такого суждения, конечно, всегда найдутся военные теоретики, которые быстро приведут статистику и прецеденты от ничтожеств, чтобы доказать его ошибочность. Однако события свидетельствуют об обратном, ибо в прошлом часто случалось, что полководец с выдающимися интеллектуальными способностями терпел поражение от менее умного, но более волевого противника.

Командиру лучше всего самому иметь ясное представление о реальных возможностях организации снабжения своих войск и основывать все свои требования на собственной оценке. Это заставит снабженцев самим развивать инициативу, и, хотя они могут роптать, в результате они добьются во много раз большего, чем предоставленные сами себе.

Тягчайшим результатом поражения итальянцев стало падение их боевого духа. Итальянские военные с полным основанием утратили всякое доверие к своему оружию и приобрели очень серьезный комплекс неполноценности, который оставался с ними на протяжении всей войны, потому что фашистское государство так и не смогло вооружить своих солдат в Северной Африке как полагается. С точки зрения психологии особенно досадно, когда таким катастрофическим поражением заканчивается самое первое сражение войны, тем более если накануне рисовали такие радужные перспективы. В дальнейшем вернуть доверие солдат очень трудно.

Глава VI
Первый раунд

Африканская миссия

Вследствие напряженной ситуации во Франции в конце 1940 года¹⁴ мне пришлось досрочно прервать рождественский отпуск и быстро вернуться по заснеженным и обледенелым дорогам в Бордо, где тогда располагалась моя дивизия. Однако паника закончилась ничем, и мы не пошли в бой.

Затем последовали недели интенсивных учений. Я хотел компенсировать испорченное Рождество, взяв отпуск в начале февраля, но опять не вышло, потому что на второй вечер дома адъютант из штаба фюрера поставил меня в известность, что мне необходимо сократить отпуск и немедленно явиться к фельдмаршалу фон Браухичу и фюреру.

6 февраля фельдмаршал фон Браухич назначил меня на новую должность.

Ввиду крайне критической ситуации у наших итальянских союзников им на помощь в Ливию отправляли две немецкие дивизии – одну легкую и одну танковую. Мне надлежало принять командование этим немецким Африканским корпусом и как можно скорее отправиться в Ливию для разведки местности.

Первые немецкие войска должны были прибыть в Африку в середине февраля, выдвижение 5-й легкой дивизии должно было завершиться к середине апреля, а 15-й танковой дивизии – к концу мая.

Главным условием оказания этой помощи было согласие итальянского правительства взять на себя оборону Триполитании в районе залива Сирт, на линии, идущей к югу от Буерата, чтобы обеспечить необходимое пространство для использования люфтваффе в Африке. Это представляло собой отход от предыдущего итальянского плана, который ограничивался удержанием линии обороны Триполи.

Итальянские моторизованные силы в Северной Африке передавались под мое командование, а я сам должен был подчиняться маршалу Грациани. Днем я явился к фюреру, подробно изложившему мне положение в Африке и сообщившему, что ему меня рекомендовали как человека, который быстрее всего приспособится к совершенно другим условиям африканского театра. Главный адъютант фюрера, полковник Шмундт, должен был сопровождать меня на первом этапе моей ознакомительной поездки. Мне посоветовали начать с сосредоточения немецких войск в районе Триполи, чтобы они могли действовать как единое целое. Вечером фюрер показал мне ряд иллюстрированных британских и американских газет, описывающих продвижение генерала Уэйвелла через Киренаику. Особый интерес представляла продемонстрированная ими мастерская координация между сухопутными бронетанковыми войсками, военно-воздушными силами и флотом.

6 февраля 1941 года

Дорогая Лу!

Приземлился в Штаакене 12:45. Сначала в ОКХ [Верховное командование сухопутных войск], которое назначило меня на новую должность, а затем и к Ф. [фюреру]. Все происходит быстро. Мои вещи сюда привезут. Я могу взять с собой только самое необходимое. Возможно, скоро мне удастся получить остальные. Мне не нужно тебе говорить, как у меня кружится голова от всего множества дел, которые нужно сделать. Пройдут месяцы, прежде чем что-то из этого материализуется.

Так что «наш отпуск» снова прервался. Не грусти, иначе и быть не могло. Новая работа очень большая и важная…

7 февраля 1941 года

Прошлой ночью спал на своей новой работе. (Это один из способов вылечить мой ревматизм¹⁵.) У меня ужасно много дел, в оставшиеся несколько часов требуется собрать все, что мне нужно.

Утром 11 февраля я доложил генералу Гуццони, начальнику штаба Верховного командования [в Риме], что план переноса обороны Триполитании в залив Сирт встретил полное одобрение. Начальнику штаба итальянской армии генералу Роатте было дано указание сопровождать меня в Ливию. Во второй половине дня я вылетел в Катанию [на Сицилию], где встретился с генералом Гейслером, командующим 10-м корпусом люфтваффе. Последние новости из Африки были очень серьезными. Уэйвелл взял Бенгази, уничтожил последнюю итальянскую бронетанковую дивизию к югу от города и собирался продвигаться в Триполитанию. На самом деле никакого дальнейшего серьезного сопротивления со стороны итальянцев ожидать не приходилось. Не исключено, что через несколько дней авангарды британских войск появятся на дальних окраинах Триполи. Поскольку первая немецкая дивизия не будет полностью переброшена в Африку до середины апреля, ее помощь придет слишком поздно, если противник продолжит наступление. Чтобы остановить британское наступление, надо что-то предпринимать немедленно.

Поэтому я попросил генерала Гейслера атаковать порт Бенгази той же ночью, а на следующее утро послать бомбардировщики для атаки британских колонн к юго-западу от города. Сначала генерал Гейслер не хотел об этом слышать – очевидно, итальянцы попросили его не бомбить Бенгази, потому что у многих итальянских офицеров и гражданских чиновников там дома. Для меня это было нетерпимо, а потому полковник Шмундт той же ночью связался со ставкой фюрера и получил разрешение действовать. Несколько часов спустя первые немецкие бомбардировщики вылетели, чтобы помешать британским снабженческим перевозкам в Бенгази.

Около 10 часов утра следующего дня [7 февраля] наша разведывательная группа вылетела из Катании и взяла курс на Триполи. Летя низко над водой, на обратном пути из Триполи мы встретили многочисленные звенья немецких «Юнкерсов», вероятно уже занятых снабжением люфтваффе в Африке. Около полудня мы приземлились в Кастель-Бенито, на юге Триполи. Лейтенант Хеггерайнер, офицер связи немецкого генерала в Риме¹⁶ с итальянским Верховным командованием в Северной Африке, принял нас с известием о том, что маршал Грациани отказался от верховного командования и передал его начальнику штаба генералу Гарибольди. Хеггерайнер кратко представил мне картину расположения итальянских войск в Африке и описал несколько очень неприятных инцидентов, имевших место во время отступления или, вернее, беспорядочного бегства, в которое оно превратилось. Итальянские войска побросали оружие и боеприпасы и забрались на перегруженные машины в безумной попытке уйти на запад. Это привело к некоторым безобразным сценам и даже к стрельбе. У всех военных в Триполи боевой дух был настолько низким, насколько это возможно. Большинство итальянских офицеров уже упаковали вещи и надеялись на быстрое возвращение в Италию.

Около 13:00 я явился к генералу Гарибольди и доложил ему о моей миссии. Он не проявил большого энтузиазма по поводу плана создания обороны в Сирте. На карте я объяснил ему схему моего плана защиты Триполитании. Его главными особенностями были – больше ни шагу назад, мощная поддержка люфтваффе и направление всех имеющихся войск, включая первые немецкие контингенты, как только они высадятся, на защиту сектора Сирта. Я не сомневался, что, если британцы не встретят сопротивления, они наверняка продолжат наступление, но, поняв, что им придется вести еще одну битву, они вместо того, чтобы сразу пойти в атаку – что было бы для них верным решением, – сначала остановятся, чтобы увеличить запасы. За выигранное таким образом время я надеялся нарастить наши войска, пока мы в конце концов не станем достаточно сильны, чтобы противостоять наступлению врага.

Гарибольди во всем этом сильно сомневался. Поражение его чрезвычайно обескуражило, и он посоветовал мне сначала осмотреть местность Сирта, поскольку я, как новоприбывший, вряд ли мог иметь какое-либо представление о трудностях данного театра военных действий. Я всячески внушал ему, что мы сможем прийти к ним на помощь только в том случае, если они действительно решат удерживать Сирт. «Много времени, чтобы познакомиться с местностью, мне не нужно, – добавил я. – Сегодня днем я осмотрю ее с воздуха и сегодня вечером доложу Верховному командованию».

Я уже решил, ввиду напряженности обстановки и медлительности итальянского командования, отойти от данного мне задания ограничиться разведкой и как можно скорее взять командование на фронте в свои руки, самое позднее после прихода первых немецких войск. Генерал фон Ринтелен, которому я намекнул о своих намерениях в Риме, меня отговаривал, ибо, по его словам, так можно потерять и честь, и репутацию.

В тот же день на борту нашего «Хейнкеля» Не-111 я и полковник Шмундт летели над африканской землей. Осмотрев полевые укрепления и глубокие противотанковые рвы к востоку от Триполи, мы пролетели над песчаной полосой, которая казалась труднопроходимой для колесных или гусеничных машин и представляла собой хорошее естественное препятствие перед Триполи. Полет продолжился над холмистой местностью между Тархуной и Хомсом, территорией, насколько мы могли видеть, не особенно подходящей для моторизованных войск. С другой стороны, плоская равнина между Хомсом и Мисуратой казалась идеальной для этой цели. Виа Бальбо черной нитью тянулась через пустынный пейзаж, где, насколько хватало глаз, не было видно ни дерева, ни куста. Мы миновали Буерат, небольшой пустынный форт с несколькими хижинами и пристанью. Наконец, мы сделали круг над белыми домами Сирта и увидели итальянские войска на позициях к востоку и юго-востоку от деревни.

Если не считать солончаков между Сиртом и Буератом, которые простирались всего на несколько километров к югу, во всем ландшафте не было ни единого разрыва, такого как овраг или глубокая долина. Полет утвердил меня в моем плане укрепить Сирт и местность по обе стороны от прибрежной дороги и зарезервировать моторизованные силы для мобильной обороны.

Когда в тот вечер я встретился с генералом Гарибольди, чтобы доложить о результатах нашей разведки, уже прибыл генерал Роатта и принес новую директиву дуче. Моему плану больше ничего не мешало.

На следующий день 10-й итальянский корпус в составе дивизий «Брешия» и «Павия» должен был выдвинуться в район Сирт – Буерат и организовать оборону. Вслед за ними бронетанковая дивизия «Ариете», располагавшая в то время всего 60 танками решительно устаревшей конструкции (они были слишком легкими и когда-то служили для подавления туземцев в Абиссинии), должна была занять позицию западнее Буерата. Пока это были все силы, которые мы могли собрать. Перемещение даже этих формирований для итальянского Верховного командования было головной болью, поскольку у них недоставало транспорта, а протяженность маршрута от Триполи до Буерата – 400 километров.

Поэтому ожидать, что эти итальянские соединения прибудут на фронт очень быстро, нам не приходилось, а значит, единственной имевшейся у нас силой, чтобы задержать врага, кроме слабого итальянского гарнизона в Сирте, были люфтваффе. Командующему люфтваффе в Африке – генералу Фрёлиху – поручили взять эту задачу на себя, после того как он убедился в ее жизненной важности для будущего африканского театра военных действий. Оказать поддержку попросили командира 10-го корпуса люфтваффе. Имея в своем распоряжении ограниченные силы, они день и ночь делали все возможное, чтобы помочь нам выбраться из затруднительного положения, и не без успеха, поскольку армия генерала Уэйвелла оставалась в Эль-Агейле.

Через несколько дней я вылетел в Сирт, чтобы осмотреть удерживающих там оборону итальянцев. Численно они составляли, возможно, один полк, под началом хороших командиров – майора Санта-Марии и полковника Грати. Это подразделение было единственной нашей наличной силой для противостояния британцам, и нашу обеспокоенность ситуацией легко понять. Остальные наши войска стояли примерно в 320 километрах к западу.

По моему настоянию 14 февраля первая итальянская дивизия двинулась на Сирт. В этот же день в гавань Триполи прибыли первые немецкие части – 3-й разведывательный батальон и противотанковый дивизион. Ситуация была настолько угрожающей, что я настоял на их скорейшей разгрузке и просил, чтобы она продолжалась всю ночь при свете фонарей. С опасностью вражеской воздушной атаки необходимо было просто смириться.

Ночная разгрузка этого 6000-тонного транспорта стала рекордной для порта Триполи. Рано утром следующего дня солдаты получили свое тропическое снаряжение и к одиннадцати часам уже были на площади перед Домом правительства. Они излучали полную уверенность в победе, и атмосфера в Триполи заметно переменилась. После короткого марша барон фон Вехмар [командир 3-го разведывательного батальона] двинулся со своими людьми в Сирт и через 26 часов прибыл на фронт. 16-го немецкие разведывательные части, вместе с колонной Санта-Марии, предприняли первый удар по противнику. Теперь командование на фронте принял я. Полковник Шмундт вернулся за несколько дней до этого в ставку фюрера.

14 февраля 1941 года

Дорогая Лу!

Все идет так, как я задумал. Я надеюсь, что смогу это осуществить.

Я в полном порядке. Тебе не о чем беспокоиться. Дел невпроворот. Я уже внимательно все осмотрел.

17 февраля 1941 года

В этом славном солнечном свете у меня и со мной все прекрасно. У меня очень, очень хорошие отношения с итальянским командованием, лучшего сотрудничества невозможно желать.

Мои парни уже на фронте, который отодвинулся примерно на 560 километров восточнее. Насколько я знаю, они могут прибыть прямо сейчас.

Благодаря моим ежедневным перелетам между Триполи и фронтом я очень хорошо узнал Триполитанию с воздуха и проникся немалым восхищением колониальными достижениями итальянцев. Они оставили свой след по всей стране, в особенности вокруг Триполи, Тархуны и Хомса.

Сейчас к фронту день ото дня продвигались новые колонны итальянских и немецких войск. Вопреки совету итальянцев, интендант Африканского корпуса (майор Отто), первоклассный специалист, организовал снабжение вдоль побережья небольшими судами, что значительно ослабило давление на наши автоколонны. К сожалению, итальянцы так и не построили железную дорогу вдоль побережья. Сейчас она имела бы огромную ценность.

Чтобы показаться как можно сильнее и заставить британцев действовать с максимальной осторожностью, я приказал мастерским в пяти километрах к югу от Триполи изготовить большое количество макетов танков, которые установили на «Фольксвагены» [немецкий народный автомобиль] и которые обманчиво походили на оригинал. 17 февраля противник был очень активен, и я опасался, что он продолжит наступление на Триполи. Это впечатление усилилось 18-го числа, когда мы установили присутствие дополнительных британских частей между Эль-Агейлой и Адждабией. Чтобы дать им, в свою очередь, представление о действиях с нашей стороны, я решил выдвинуть вперед 3-й разведывательный батальон, усиленный батальоном Санта-Марии и под командованием 39-го противотанкового батальона, до района Нофилия, с приказом установить контакт с противником.

24 февраля произошло первое столкновение между британскими и немецкими войсками в Африке. Были уничтожены две вражеские разведывательные машины, грузовик и легковой автомобиль, трое британцев, включая офицера, взяты в плен. С нашей стороны потерь нет. Тем временем дальнейшее продвижение на фронт частей 5-й легкой дивизии шло по плану.

Мы все еще с подозрением относились к действиям британцев, и, чтобы прояснить ситуацию, генерал Штрайх, командир 5-й легкой дивизии, взявший на себя командование фронтом, 4 марта продвинулся к дефиле Мугтаа и заминировал его. Противника он не видел.

Этот шаг дал нам важный сектор и существенно укрепил наши позиции. Солончаковое болото, известное как Себха-эль-Кебира, простирается здесь на 30 километров к югу от Виа Бальбо и непреодолимо для транспортных средств, за исключением нескольких проходов, которые мы очень скоро заминировали. Фронтальную атаку противника на дефиле было бы сравнительно легко отразить, а обходной маневр, требовавший длительного марша по песчаной и труднопроходимой местности, был маловероятен. В Мугтаа мы уже были примерно в 800 километрах к востоку от Триполи. Для наших прибрежных снабженческих перевозок мы получили небольшой порт Рас-эль-Али – как все здешние места с громкими названиями, на самом деле это была глухая и жалкая дыра, в которую интенданты очень скоро стали посылать грузы.

5 марта 1941 года

Дорогая Лу!

Только что вернулся из двухдневного путешествия, вернее, полета на фронт, который сейчас находится в 720 километрах к востоку. Все идет хорошо.

Дел много. Пока ни на миг не могу отсюда отойти, потому что не могу отвечать за свое отсутствие. Слишком многое зависит от меня самого и моего руководства. Я надеюсь, что ты получила какие-то письма от меня.

Мои войска уже в пути. Здесь важна скорость. Климат меня вполне устраивает. Сегодня утром я даже «разоспался» до шести…

…Сегодня здесь давали гала-представление «Победы на Западе»¹⁷. Приветствуя гостей – их было много, некоторые с дамами, – я сказал, что надеюсь на наступление дня, когда мы покажем «Победу в Африке»…

Наши операции против Мугтаа привели к отступлению британцев на восток, и теперь мы считали, что их главные силы располагаются вокруг Адждабии и вдоль побережья до Дерны.

Численность и качество британских войск сократились сильнее, чем предполагал Роммель. В конце февраля прославленная 7-я бронетанковая дивизия была отправлена обратно в Египет для отдыха и перевооружения. Ее место заняла половина 2-й бронетанковой дивизии, прибывшая из дома, а другая ее половина была отправлена в Грецию. 6-ю Австралийскую дивизию также заменили 9-й Австралийской дивизией, но часть ее осталась в Тобруке из-за трудностей с обеспечением дальнейшей транспортировки. Помимо отсутствия опыта, новые формирования также лишились большого количества военной техники и транспорта из-за экспедиции в Грецию. Более того, О'Коннор вернулся в Египет, и на посту командующего его сменил генерал Ним, не имевший опыта механизированных боевых действий в пустыне.

Идя на такой риск ради «максимальной поддержки» греческой авантюры, Уэйвелл исходил из убеждения, что «итальянцами в Триполитании можно пренебречь, а немцы вряд ли пойдут на риск отправки больших групп бронетанковых войск в Африку ввиду неэффективности итальянского флота». Он был прав в общей оценке верхушки немецкого Верховного командования, а также в детальной оценке того, что высажен был всего лишь эквивалент «одной бронетанковой бригады» (то есть 5-го танкового полка).

При нормальной логике рассуждений Уэйвелл был прав в своем выводе от 2 марта: «Я не думаю, что с этой силой он (противник) попытается вернуть Бенгази». Но подобная логика не учитывала Роммеля.

Попытки противника заблокировать наши морские поставки операциями в Средиземном море и воздушными ударами по Триполи на данном этапе большого успеха не принесли. 11 марта 5-й танковый полк завершил высадку в Триполи, это формирование с его – для той поры – современным вооружением произвело на итальянцев огромное впечатление¹⁸.

13 марта я перевел свой штаб в Сирт, поближе к фронту. Мое первоначальное намерение состояло в том, чтобы с моим начальником штаба лететь в Сирт на самолете «Гибли»¹⁹. Однако после взлета мы попали в песчаную бурю возле Тауорги, и пилот, не обращая внимания на мои оскорбления и попытки заставить его лететь дальше, повернул назад, вынудив меня продолжить путь на машине с аэродрома в Мисурата. Теперь мы поняли, что совершенно не имели представления об огромной силе подобной бури. Огромные облака красноватой пыли полностью закрывали видимость и снижали скорость автомобиля до черепашьей. Часто ветер был настолько сильным, что проехать по Виа Бальбо было невозможно. Песок стекал по ветровому стеклу, как вода. Мы с трудом дышали через прикрывавшие лица платки, и пот катился по телу от невыносимой жары. Это и был гибли. Я молча выдохнул свои извинения пилоту. В тот день во время песчаной бури разбился офицер люфтваффе.

15 марта смешанные немецко-итальянские силы под командованием графа Шверина двинулись из Сирта в сторону Мурзуха [около 72 километров к югу]. Итальянское Верховное командование попросило нас провести эту операцию, потому что войска генерала де Голля на юге Ливии стали доставлять неудобства. Однако для нас главной целью переезда было получение опыта дальних переходов и, в частности, проверка пригодности нашего вооружения и техники к африканским условиям. Вскоре после этого вся дивизия «Брешия» прибыла на линию фронта у Мугтаа, а 5-я легкая дивизия теперь была свободна для мобильного применения.

19 марта я вылетел в штаб-квартиру фюрера, чтобы доложить и получить новые указания. Фюрер вручил мне за действия 7-й танковой дивизии во Франции награду Рыцарский крест Железного креста с дубовыми листьями. Главнокомандующий [фон Браухич] сообщил мне, что в ближайшем будущем намерения нанести решающий удар в Африке нет и подкрепления мне ждать не стоит. После прибытия в конце мая 15-й танковой дивизии мне надлежит атаковать и уничтожить противника в районе Адждабии. Возможно, взять Бенгази. Я указал, что мы не можем просто взять Бенгази, но должны будем занять всю Киренаику, так как район Бенгази невозможно удержать сам по себе. Я не был очень доволен попытками фельдмаршала фон Браухича и генерал-полковника Гальдера сократить количество войск, направляемых в Африку, и оставить будущее этого театра военных действий на волю случая. Кратковременную слабость британцев в Северной Африке следовало использовать с максимальной энергией, чтобы раз и навсегда захватить инициативу в свои руки.

На мой взгляд, также неправильно было не рискнуть высадиться в Англии в 1940–1941 годах. Если когда-либо и был шанс на успех этой операции, то именно в период после того, как британский экспедиционный корпус потерял свою технику. С тех пор проведение операции становилось все труднее, а ее, в конце концов, придется предпринимать, если требуется выиграть войну против Британии.

Перед отъездом я дал указание 5-й легкой дивизии подготовить наступление на Эль-Агейлу к 24 марта с целью захватить аэродром и небольшой форт и вытеснить нынешний гарнизон. Незадолго до этого оазис Марада, расположенный немного южнее, был оккупирован смешанными итальянско-немецкими войсками. Эти силы теперь требовалось поддерживать, и наши колонны снабжения постоянно подвергались нападениям со стороны британцев из Эль-Агейлы.

Соответственно, после моего возвращения в Африку ранним утром 24 марта 3-й разведывательный батальон занял форт, водоемы и аэродром в Эль-Агейле. Немногочисленный гарнизон сильно заминировал всю местность и ловко отступил перед нашей атакой.

После взятия нами Эль-Агейлы британские аванпосты, как мы узнали от люфтваффе, отодвинулись к ущелью в Мерса-эль-Бреге.

26 марта 1941 года

Дорогая Лу!

Первый день провели у моря. Место очень красивое, и жить тут так же хорошо, как в моем комфортабельном доме на колесах. Купаюсь в море по утрам, оно уже необыкновенно теплое. Альдингер и Гюнтер [адъютант Роммеля и денщик соответственно] живут в палатке неподалеку. По утрам мы готовим кофе на собственной кухне. Вчера итальянский генерал Кальви де Берголо подарил мне бурнус. Великолепная вещь – иссиня-черная с красным шелком и вышивкой. Он подойдет тебе в качестве театральной ротонды…

Немного новостей с фронта. Мне приходится сдерживать войска, чтобы они не рванулись вперед. Они заняли еще одну новую позицию. Заброс на 30 километров восточнее. У некоторых наших итальянских друзей будут обеспокоенные лица.

Рейд через Киренаику

Дефиле в Мерса-эль-Бреге было первой целью атаки, которую мы должны были начать в мае на силы противника вокруг Адждабии. После того как англичане были вытеснены из Эль-Агейлы, они утвердились на господствующих высотах в Мерса-эль-Бреге и к югу от солончака в Бир-эс-Суэре и начали упрочивать позиции. С некоторыми опасениями мы наблюдали за их деятельностью, поскольку, если позволить им усилить, защитить проволочными заграждениями и минными полями эти мощные от природы позиции, тогда получат копию нашей позиции в Мугтаа, трудную для штурма или обхода с юга. Местность к югу от Вади-Фарег, примерно в 30 или 50 километрах к югу от Мерса-эль-Бреги, чрезвычайно песчаная и почти непроходима для транспортных средств. Поэтому передо мной встал выбор – либо дождаться, когда в конце мая прибудут остальные мои войска, дав британцам время построить такую мощную оборону, что нашей атаке будет очень трудно достичь желаемого результата, либо идти вперед с наличествующими малыми силами, чтобы атаковать и занять позицию Мерса-эль-Брега в ее нынешнем неразвитом состоянии. Я выбрал последнее. На самом деле было справедливо ожидать, что нападение даже наших относительно слабых сил даст нам дефиле. Позиция Мерса-эль-Брега так же хорошо подходит для нашей цели, как и в Мугтаа, и в то же время обеспечила бы нам подходящую зону сборки и формирования для майской атаки. Еще одним аргументом в пользу немедленного наступления было то, что наше водоснабжение в последнее время было настолько плохим, что крайне важно открыть новые скважины. Операция против Мерса-эль-Бреги дала бы нам доступ к обильным водоносным землям.

31 марта наша атака переместилась на британские позиции в Мерса-эль-Бреге, и ранним утром произошел ожесточенный бой с британскими разведывательными подразделениями у Маатан-эль-Джафра. Во второй половине дня войска 5-й легкой дивизии атаковали собственно позицию Мерса-эль-Брега, которую англичане упорно обороняли. Наша атака была остановлена.

Я провел целый день на поле боя с Олдингером и моим начальником штаба подполковником фон дем Борне, а во второй половине дня разведал возможность атаки к северу от прибрежной дороги. В этом месте поздно вечером был введен 8-й пулеметный батальон и в стремительной атаке через холмистые песчаные холмы сумел отбросить противника на восток и овладеть дефиле Мерса-эль-Брега.

Об успехе 5-й легкой дивизии в корпус доложили только утром. Британцы, видимо, отступали поспешно, и в наши руки попали 50 бронетранспортеров и около 30 грузовиков. 1 апреля я приказал нашим войскам сомкнуться в районе Мерса-эль-Бреги и Маатан-эль-Джафра.

Донесения люфтваффе ясно свидетельствовали о том, что противник стремится отступить, и это подтверждалось разведывательными патрулями, посланными генералом Штрай-хом. Это был шанс, которому я не смог противиться и отдал приказ атаковать и взять Адждабию, несмотря на то что наши приказы запрещали предпринимать такую операцию до конца мая. Соответственно, 2 апреля 5-я легкая дивизия двинулась вперед по обеим сторонам Виа Бальбо к Адждабии. Неприятельские минные поля почти не доставляли нам хлопот. Итальянцы следовали по прибрежной дороге. Во второй половине дня после короткого боя Адждабия была взята, после чего наши передовые части быстро двинулись в район Зуве-тины. Тем временем 5-й танковый полк, составлявший основную массу нашей атаки южнее Виа Бальбо, наткнулся на британские танки, и завязалась стычка. Вскоре на поле боя горело семь вражеских танков. Мы потеряли только три. В этом бою противник использовал очень эффективную маскировку в виде арабских палаток, что позволило им неожиданно вступить в бой.

К наступлению вечера мы заняли территорию вокруг Адждабии до места в 19 километрах к востоку. Итальянцы снова приблизились. 3 апреля я переместил свой передовой штаб в Адждабию и наблюдал за передвижениями противника. Теперь он вел генеральное отступление и, казалось, покидал Киренаику. Очевидно, у него сложилось впечатление, что мы чрезвычайно сильны, и в этом впечатлении, вероятно, большую роль сыграли наши фиктивные танки.

Уэйвелл забеспокоился о риске, на который он пошел с того момента, как передовые силы Роммеля отбили Эль-Агейлу. Ниму было приказано, если на него будут оказывать давление, отступить на позицию возле Бенгази, и дано разрешение на вывод войск через порт, если необходимо. Сразу же после взятия Адждабии 2 апреля были даны поспешные приказы об оставлении Бенгази и отступлении на восток с целью сохранить силы в целости. Но в суматохе отступления они вскоре оказались рассеяны.

8. Бросок в Киренаику, апрель 1941 года

Утром пришло сообщение о том, что примерно в 20 милях к северу от Адждабии находится отряд из 20 вражеских танков, и я дал указание лейтенанту Берндту²⁰ проверить его точность. Он проехал по дороге Бенгази до Магруна, опознал их как брошенные итальянские танки и вернулся.

К этому времени мы взяли в плен 800 британцев. Британцы, видимо, намеревались ни при каких обстоятельствах не вести решительных действий, итак, в тот день я решил идти по пятам отступающего врага и сделать попытку захватить всю Киренаику одним ударом. С этим намерением я немедленно направил передовой отряд «Ариете» под командованием полковника Фабриса в марш на Бен-Ганию и отдал приказ 5-й легкой дивизии выдвинуть вперед по Виа Бальбо в сторону Бенгази 3-й разведывательный батальон. У генерала Штрайха были некоторые опасения по поводу состояния его машин, но я не мог допустить, чтобы это повлияло на дело. Нельзя упускать уникальные шансы из-за пустяков.

Итальянский генерал Дзамбони сказал мне, что путь от Адждабии до Джауф-эль-Матара – абсолютно смертельная ловушка, и предпринял все возможное, чтобы отговорить меня от посылки войск через Киренаику по этому пути. Однако я больше поверил своим наблюдениям и с моим адъютантом, лейтенантом Альдингером, отправился в путь в направлении Джауф-эль-Матара. Через 19 километров мы достигли головы итальянского разведывательного батальона Санта-Марии, приданного отряду Фабриса. Батальон шел в наступление, очень хорошо выстроившись на местности. Земля была вполне пригодна для проезда и не доставляла нам особых затруднений.

Вернувшись в свой штаб около 16 часов, я узнал, что 5-я легкая дивизия заявила, что им нужно четыре дня, чтобы пополнить запасы горючего. Это показалось мне совершенно непомерным, и я сразу же отдал приказ дивизии разгрузить все машины и немедленно отправить их на дивизионный склад в Арке Филенов, откуда они должны были в течение 24 часов доставить достаточное количество горючего, пайков и боеприпасов для продвижения войск через Киренаику. Это означало, что дивизия не будет двигаться в течение 24 часов, но отступление противника позволяло нам пойти на такой риск.

Тем временем становилось все очевиднее, что противник считал нас намного сильнее, чем мы были на самом деле, – убеждение, которое необходимо было поддерживать, сохраняя видимость крупномасштабного наступления. Конечно, в тот момент я был не в том положении, чтобы давить на врага своими главными силами, но казалось, что нам удастся поддерживать достаточное давление нашими передовыми частями, чтобы заставить его бежать. Через 24 часа я надеялся выдвинуть более мощные силы, которые намеревался сосредоточить на южном фланге, с целью прорваться через Бен-Ганию к Тмими, отрезав и лишив боеспособности как можно больше британских войск.

Вечером того же дня я поехал на север, чтобы посмотреть, как обстоят дела с 3-м разведывательным батальоном, который был отправлен в направлении Бенгази. При встрече в районе Магруна фон Вехмар доложил мне, что он еще не вступил в контакт с британскими войсками. Ему сообщил итальянский священник, вышедший им навстречу из Бенгази, что противник уже покинул город. По просьбе фон Вехмара я немедленно отправил батальон в Бенгази.

На обратном пути в Адждабию мы наткнулись на немецкую машину, в которой, по-видимому, находились британские офицеры. Мы не стали останавливаться, предполагая, что их подберет 3-й разведывательный батальон, что и произошло. Позже мы узнали, что томми устроили засаду немецкому водителю к северо-западу от Адждабии и захватили его машину в надежде пробиться к своим в Киренаике. После их доблестной попытки можно было почти пожелать им успеха. Однако им не повезло.

По возвращении в штаб я встретил итальянского главнокомандующего генерала Гарибольди, до сих пор недовольного ходом боевых действий и яростно меня ругавшего, главным образом за то, что наши действия прямо противоречили приказам из Рима. Он добавил, что ситуация со снабжением была слишком ненадежной, чтобы кто-либо мог взять на себя ответственность за такую операцию или ее последствия. Он хотел, чтобы я прекратил все операции и не предпринимал никаких дальнейших действий без его прямо выраженного разрешения.

Я решил с самого начала получить максимально возможную меру оперативной и тактической свободы и, более того, не собирался упускать хорошие возможности. В результате разговор принял накаленный характер. Я высказал свое мнение прямо и без обиняков. Генерал Гарибольди хотел сначала получить разрешение из Рима. Но таким образом можно упустить время, я этого терпеть не собирался и сказал, что намерен продолжать делать то, что считаю нужным, в любой возникающей ситуации. Это довело спор до апогея. В этот самый момент поступила радиограмма – deus ex machine – от германского Верховного командования, дававшая мне полную свободу действий и разрешавшая спор как раз по моему желанию.

Батальон фон Вехмара вошел в Бенгази в ночь на 3 апреля на фоне большого ликования гражданского населения. Британцы подожгли все свои склады.

3 апреля 1941 года

Дорогая Лу!

Мы атаковали с 31-го числа с ослепительным успехом. Наши хозяева в Триполи и Риме, а может быть, и в Берлине будут в смятении. Я пошел на риск вопреки всем приказам и инструкциям, потому что возможность казалась благоприятной. Несомненно, потом все это будет признано хорошим, и все скажут, что на моем месте поступили бы точно так же. Мы уже достигли нашей первой цели, нам намечали до конца мая. Британцы карабкаются друг по другу, чтобы уйти. Наши потери небольшие. Трофеи пока оценить невозможно. Ты поймешь, что я не могу спать от счастья.

Рано утром следующего дня отряд «Брешии» в составе одного усиленного полка выступил в Бенгази, чтобы освободить 3-й разведывательный батальон для дальнейших операций. Главные силы 5-й легкой дивизии должны были продвигаться вперед через Бен-Ганию, а ее передовой батальон под командованием графа Шверина был усилен. «Ариете» было приказано продвигаться вперед по тому же маршруту до Бир-Тенгедера, а затем повернуть на север, чтобы захватить Эль-Мечили. Теперь скорость была всем. Мы хотели во что бы то ни стало ввести в бой какую-то часть британских сил до того, как они все отойдут из Киренаики и таким образом избегут угрожающей им опасности.

4 апреля я вместе с начальником штаба и Альдингером посетил Бенгази и направил разведывательный батальон, усиленный танковой ротой, через Региму и Харрубу к Мечили. Во второй половине дня я полетел на «Юнкерсе» – «Шторх» был неисправен – над Бен-Ганией и в сторону Тенгедера. Колонны шли на восток по дороге, вздымая огромные столбы пыли. Я думал, что смог идентифицировать наши передовые части в 19 километрах к востоку от Гании.

В тот вечер расположение противника выглядело примерно следующим образом.

Небольшие части их войск располагались к востоку от Бен-Гании, в то время как другие британские силы продолжали удерживать Мсус. Вечером 3-й разведывательный батальон наткнулся на слабые силы противника у Регимы и отбросил их. Основные силы британцев полностью отступали и оставили Киренаику.

4 апреля 1941 года

Дорогая Лу!

От фюрера пришли поздравления с неожиданным успехом, а также директива о дальнейших действиях, полностью согласующаяся с моими собственными идеями. Наша территория расширяется, и теперь мы можем маневрировать.

На следующее утро [5 апреля] в 04:00 я привел в боевую готовность боевую группу охраны штаба²¹ Африканского корпуса и отправил ее в поход на Бен-Ганию. Я намеревался, как только позволит обстановка, сам подойти к передовым частям, принять командование и лично возглавить наступление на Тмими или Мечили.

Я посмотрел из своего «Шторха» на ход продвижения к Бен-Гании и, вернувшись, обсудил с майором Шлейзенером, как лучше всего организовывать маршруты тяжелых колонн снабжения. У нас были некоторые сомнения насчет использования разбитой дороги через Бен-Ганию, и мы решили, что можем доставить припасы в Мечили через Соллук.

Люфтваффе доложили, что отступление англичан продолжается. Около полудня я приказал полковнику Ольбриху немедленно двинуться вперед мощными танковыми силами, состоящими из 5-го танкового полка и 40 итальянских танков через Магрун и Соллук к Мсусу, уничтожить там противника и идти дальше на Мечили.

5 апреля 1941 года

Дорогая Лу!

Выступаем в 4 утра. В Африке дело идет. Будем надеяться, что великий удар, который мы начали, увенчается успехом. Я поддерживаю себя в хорошей форме. Простая здешняя жизнь подходит мне больше, чем роскошь Франции. Как у вас обоих дела?..

Примерно в 14:00 того же дня я взлетел на «Юнкерсе» и полетел в Бен-Ганию. После приземления я получил известие от люфтваффе, что в районе Мечили и южнее британцев больше не видно. После этого колонна Шверина получила приказ: «Мечили чист от врага. Двигаться вперед. Двигаться быстро. Роммель». Остальные наши передовые части также были направлены в Мечили. Я сам вылетел с Альдингером во второй половине дня, чтобы лично принять командование передовыми подразделениями. К вечеру мы вылетели обратно искать колонны 5-й легкой дивизии, которые, как мы обнаружили, двигались на хорошем ходу на северо-восток. Вскоре после этого мы также нашли мою ударную группу охраны штаба. Теперь я отправил «Шторх» обратно и на моем «Мамонте»²² поехал в Бен-Ганию, чтобы самому составить представление о трудности перехода. Через два с половиной часа, все в пыли, мы достигли аэродрома, где мне сообщили, что 5-я легкая дивизия перенаправлена в Мечили. Вскоре после этого лейтенант Шульц вернулся из разведывательного полета и доложил, что Мечили и его окрестности удерживаются большими британскими силами. Ранее в тот же день майор Хеймер был отправлен с заданием на двух самолетах заминировать дороги к востоку от Мечили. Он еще не вернулся. Сбили «Хейнкель» Не-111, на котором летел начальник разведывательного отдела моего штаба капитан Баудиссен, и он попал в плен к врагу.

Была уже ночь, и лететь обратно в Адждабию было слишком поздно. Ввиду новой и несколько менее благоприятной обстановки я решил подъехать к 5-й легкой дивизии и сам принять на себя командование операцией.

Сначала мы ехали с включенными фарами. Время от времени нам приходилось пробираться мимо минных полей, которые мы узнавали по стоявшим на их краях горящим машинам. Около полуночи наша длинная и ярко освещенная колонна, петлявшая по пустыне, была внезапно атакована британской авиацией. Однако никаких повреждений не было, и мы продолжили путь, на этот раз с выключенными фарами. Около трех часов ночи мы подошли к голове колонны 5-й легкой дивизии, где и нашли командира. Колонна остановилась, и мы обнаружили, что сбились с маршрута. По показаниям спидометра мы должны были быть в Бир-Тенгедере задолго до этого. Ничего не было видно.

Вскоре после этого с севера пролетели два немецких самолета – «Хеншель» и «Шторх». Они узнали нас и приземлились, несмотря на неровную и каменистую почву. Это были майор Хеймер и его люди – они выполнили задачу. Приземлившись на аэродроме в Мечили незадолго до наступления темноты и заминировав ведущие на восток дороги, они всю ночь пролежали в нескольких метрах от своих самолетов, наблюдая за движением британцев. Когда рассвело, они обнаружили, что британские войска заняли позицию рядом с ними, но сумели быстро добраться до своих самолетов и беспрепятственно взлететь. В остальном они сообщили, что в Мечили крупный гарнизон, движение транспортных средств на восток интенсивное. Нельзя было терять времени, иначе птичка упорхнет. Поскольку мы были еще примерно в 20 километрах от Мечили, я проинструктировал лейтенанта Беренда на максимальной скорости выдвинуться со своей небольшой боевой группой к трассе Мечили – Дерна и в подходящем месте ее перерезать. Подполковник Понат, из отряда которого, к сожалению, с нами было всего 15 машин, был направлен в Дерну, где он должен был перекрыть Виа Бальбо в обоих направлениях. Вскоре прибыл граф Шверин с частью своих войск, и он тоже получил приказ заблокировать пути, ведущие из Мечили на восток.

Примерно в 07:30 лейтенант Шульц приземлился в штабе корпуса и сообщил о наличии в Мечили 300 британских машин. Вскоре после этого прибыл и генерал Штрайх, и я сообщил ему о своих намерениях. Затем я с моим штабом поехал на командный пункт графа Шверина. По пути мы видели многочисленные следы британских танков на песке, все они вели на восток.

К сожалению, мы 6 апреля не смогли начать планируемое наступление на Мечили – атакой сил Фабриса с востока, а сил Шверина – с юга и юго-востока, поскольку до вечера Фабрис не успел выйти на холмы к востоку от Мечили. В тот вечер я вообще не получил докладов от значительной части корпуса, потому что расстояния для радиосвязи стали слишком велики.

Колонна полковника Ольбриха сообщила начальнику оперативного отдела моего штаба, все еще находившегося в Адждабии, что песчаные бури и нехватка горючего сильно задержали их продвижение через Мсус. Несмотря на эти задержки, поздним вечером им удалось взять Мсус, и они продолжили свой путь к Мечили. Около 02:00 7 апреля колонна Фабриса сообщила, что у них полностью закончился бензин и они не могут вывести свою артиллерию на позиции. Все запасы горючего, имевшиеся в штабе дивизии, были немедленно собраны – всего 35 канистр, – и в 03:00 я выехал с моим мобильным полевым штабом, чтобы до рассвета вывести артиллерию на позиции. Однако в кромешной тьме – даже звезд не было – найти колонну не удалось. Даже когда мы повторили попытку на следующее утро, у нас возникло много проблем, прежде чем мы в итоге ее отыскали. Среди прочих перипетий мы столкнулись с тылом британского аванпоста из нескольких бронетранспортеров. Хотя у нас было всего три машины и только одна из них была вооружена пулеметом, мы мчались в сторону противника на максимальной скорости, поднимая большое облако пыли, из-за которого они не могли видеть, сколько машин у нас позади. Это явно обеспокоило вражеские войска, поспешно оставившие свои позиции.

После того как мы доставили итальянским машинам бензин, отряд выдвинулся на плацдарм в сторону Мечили. Вскоре мы увидели форт Мечили. Там было большое количество техники противника, и в бинокль мы могли легко разглядеть стоявших группами солдат. Я привел колонну Фабриса к месту в двух милях к северо-востоку от Мечили, где мы остановились и заняли позицию. Поначалу противник не собирался обороняться, и я послал лейтенанта Гроне под белым парламентерским флагом с призывом к английскому командующему сдаться. Конечно, они отказались.

К сожалению, мы еще не видели никаких примет войск Ольбриха. Он должен был уже давно прибыть в Мечили, и тем же утром я на своем «Шторхе» отправился на его поиски. Мы пролетели на высоте 600 метров над песчаной равниной и вскоре приблизились к холмам у Мечили. К западу от форта я вдруг увидел длинные черные колонны машин, которые принял за машины Ольбриха. Несколько солдат выложили посадочный крест между машинами. В последний момент я вдруг заметил плоские каски британских солдат. Мы немедленно развернулись и ушли, провожаемые пулеметным огнем британцев. Нам посчастливилось уйти практически невредимыми, всего с одним попаданием в хвост. После этого эпизода мы полетели на запад на большой высоте. Примерно в 25–30 километрах к юго-западу от Мечили мы увидели несколько небольших транспортных средств, двигавшихся на восток. Их немецкие опознавательные знаки были четко различимы. Я приземлился и обнаружил часть 3-го разведывательного батальона, которую тут же поставил на верную дорогу. Взлетев снова, я увидел несколько колонн немецких и итальянских танков в 25–30 километрах южнее. Я приземлился и чуть не врезался в них из-за того, что они еле ползли. Очевидно, ведущие машины, пересекая высохший солончак, увидели на востоке нечто похожее на широкую полосу воды и повернули назад. Это был, конечно, только мираж – явление в этом районе довольно обычное. Теперь я приказал им продвигаться вперед с максимально возможной скоростью.

1.Rommel (Harpers, 1951).

2.Это вступительное примечание редактора, капитана Б.Г. Лиддел-Гарта. В других местах все его редакционные комментарии, за исключением сносок, выделены курсивом и подписаны инициалами Л. Г.

3.В состав 7-й танковой дивизии входили:
  Танки:
  25-й танковый полк (из трех танковых батальонов)
  37-й моторизованный танковый разведывательный батальон
  Пехота:
  6-й стрелковый полк
  7-й стрелковый полк
  7-й мотоциклетный батальон
  Саперы:
  58-й саперный батальон
  Артиллерия:
  78-й полк полевой артиллерии (или 3 дивизиона по 3 четырехорудийные батареи в каждом)
  42-й противотанковый артиллерийский дивизион

4.В немецкой армии части и соединения часто назывались по фамилиям их командиров.

5.Ханке был видным членом нацистской партии и сотрудником геббельсовского министерства пропаганды. Похоже, он был очень непопулярен среди офицеров из-за своего самодурства, и Роммель окончательно убрал его из штаба после инцидента в офицерской столовой, когда тот возомнил, что у него есть полномочия отстранить от командования самого Роммеля. Впоследствии Роммель сделал длинный доклад адъютанту Гитлера. Позже во время войны Ханке стал гаулейтером Силезии и прославился своей обороной Бреслау [Вроцлава] до последней капли крови, оставив население на растерзание советским войскам. С тех пор о нем ничего не слышно. (Примеч. Манфреда Роммеля.)

6.«Eingetroffen» вместо «eingeschlossen». (Примеч. пер.)

7.Во время своих кампаний Роммель употребляет слово Gefechts-staffel, называя им маленькую штабную группу, состоящую из связистов и небольшой боевой группы вместе с соответствующими транспортными средствами (включая грузовик с радиостанцией), которые всегда сопровождали его в бою.

8.Официальная история 7-й танковой дивизии гласит, что потери дивизии в этот день составили 89 человек убитыми, 116 ранеными и 173 пропавшими без вести. Это в четыре раза больше потерь, понесенных во время прорыва во Францию.

9.Под «тяжелыми британскими танками» Роммель, очевидно, имел в виду «Матильду» – танк непосредственной поддержки пехоты Mark II весом 26 тонн, но «тяжелым» он был еще и в том смысле, что был медленнее по сравнению с немецкими средними танками T-III (20 тонн и 34 км/ч) и T-IV (22 тонны и 32 км/ч). Но сейчас британская танковая бригада сократилась до одной сводной роты из шестнадцати танков с единственным танком Mark II.

10.Во время Второй мировой войны за храбрость награждали следующими наградами:
  Железный крест 1-го и 2-го класса. (1-й класс в основном присуждался офицерам.)
  Немецкий крест в золоте. (Промежуточная степень между Железным крестом 1-го класса и Рыцарским крестом, награждено около 3000 человек.)
  Рыцарский крест Железного креста (от 1500 до 3000 награжденных).
  Рыцарский крест Железного креста с дубовыми листьями (от 250 до 300 награжденных).
  Рыцарский крест Железного креста с дубовыми листьями и мечами (от 80 до 100 награжденных).
  Рыцарский крест Железного креста с дубовыми листьями, мечами и бриллиантами (награждено около 30 человек).
  Позже в ходе войны эти награды также вручались за командные заслуги. (Примеч. Альфреда Роммеля)

11.Этот офицер был идентифицирован Адмиралтейством как командер (теперь контр-адмирал) Р.Ф. Элкинс, на тот момент офицер связи ВМС с 51-й горной дивизией. На вкл. см. фото 6, крайний слева – Р.Ф. Элкинс. Снимок выполнен Роммелем. Однако в плену Элкинс пробыл недолго, через четыре дня бежал и к концу июня 1940 года вернулся в Англию.

12.В действительности около 210 километров по маршруту, которым следовал Роммель.

13.На дорогах, по которым прошел авангард дивизии Роммеля, ставились знаки DG 7 (Durchgangstrasse 7 – проезжая дорога). Это противоречило обычной немецкой практике, и за это его позже привлекли к ответственности.

14.Немецкое командование получило донесения о возможном перевороте в неоккупированной зоне Франции. В таком случае планировалось войти и занять весь юг Франции в момент подобного восстания.

15.Роммель страдал ревматизмом, и незадолго до этого ему посоветовали пройти курс лечения в Египте. Таким образом, его жена смогла сделать вывод, что его новая работа была в Африке.

16.Генерал фон Ринтелен, военный атташе Германии в Риме и представитель Верховного главнокомандования Германии при Верховном главнокомандующем Италии.

17.«Победа на Западе» – фильм о французской кампании 1940 года, снятый немецкими пропагандистскими компаниями.

18.5-й танковый полк был оснащен 120 танками, но из них только 60 были средними (T-III и T-IV). Кроме того, итальянская дивизия «Ариете» наступала с 80 танками – все они на тот момент были исправны.

19.«Гибл и» – название итальянского самолета. «Гибли» – это также арабское слово, обозначающее песчаную бурю, в этом значении оно и употребляется далее в этом отрывке.

20.Альфред Ингмар Берндт – сотрудник министерства пропаганды, прикомандированный к отряду Роммеля.

21.Kampfstaffel – боевая группа охраны штаба корпуса или армии. Обычно численностью в роту на уровне корпуса и численностью в батальон на уровне армии. В ходе африканской кампании Kampfstaffel все чаще стали использоваться в качестве боевой группы для выполнения специальных задач.

22.«М а м о н т» – бронетанковая командная машина Роммеля, захваченная у англичан под Агейлой.

Bepul matn qismi tugad.