Kitobni o'qish: «Последние бои дивизии «Нордланд». Шведский панцергренадер на Восточном фронте. 1944—1945»

Серия «За линией фронта. Мемуары» выпускается с 2002 года

Wiking Jerk

EHDKAMPF UM BERLIN

MIT DER WAFFEN-SS VOM KURLANDKESSEL BIS ZUM ENDKAMPF UM BERLIN

© Перевод, ЗАО «Центрполиграф», 2014

© Художественное оформление серии, ЗАО «Центрполиграф», 2014

© ЗАО «Центрполиграф», 2014

На карте проставлены города, с которыми связаны боевые действия Эрика Валлина, в частности Штеттин, Альтдамм, Шведт, Кюстрин и, конечно, Берлин.

Глава 1
Канун нового года, 1944-1945

В составе группы армий «Север», куда входили 16-я и 18-я армии, III (Германский) танковый корпус СС под командованием обергруппенфюрера СС Феликса Штейнера, был отрезан от главных сил вермахта в Курляндии. Морской порт Либау (Лиепая)¹ имел жизненно важное значение для окруженной группировки. С середины октября танковый корпус Штейнера в составе 11-й моторизованной дивизии СС «Нордланд» и 23-й моторизованной дивизии СС «Нидерланд» удерживал участок фронта на рубеже Преекулън (Прекуле) – Пурмсати – Скуодас.

Основной оборонительный рубеж проходил вдоль железной дороги через развалины Пурмсати и поселок Бункас. По одну сторону от железнодорожного пути занимали позиции солдаты СС, а по другую – бойцы Красной армии. Примерно в одном километре к северу от Пурмсати лежит поселок Бункас. Временами было очень холодно. Случалось, что порой температура опускалась ниже 30 градусов по Цельсию.

Мы сидели в укрытии вокруг грубо сколоченного стола, играли в карты и слушали новогодние поздравления по радио от представителей командований различных родов войск. Можно было настроить приемник и на рождественские мелодии. Мы, как могли, украсили наш бункер, готовясь к встрече Рождества. Здесь была рождественская елка, благоухавшая свежей хвоей, наряженная мишурой и разными мелкими безделушками, которые мы получили недавно в посылках полевой почты. В канун Нового года здесь царила почти домашняя обстановка, насколько это вообще было возможно во временном подземном убежище. Грубые обветренные и обмороженные руки солдат осторожно и бережно, почти с молитвенной торжественностью трогали этот доставшийся нам один на всех рождественский подарок. Мы все еще так любили эти дни между Рождеством и Новым годом.

На плите стояло несколько консервных банок с дымящимся глоггом, нашим северным вариантом английского напитка из вина, куда добавлялись пряности. Время от времени каждый из солдат делал глоток из одной из предварительно тщательно вымытых банок. Мы наслаждались тем, что можно было выкурить несколько сигарет, заботливо выделенных нам на Рождество. Кроме сигарет, в рождественских посылках были сладости и печенье. Время от времени по грубой поверхности стола хлопали игральные карты. Тихие звуки мелодий по радио лишь изредка прерывались специфическими комментариями игроков или громким храпом одного из наших товарищей, сменившихся в карауле и теперь забывшихся прямо на полу тяжелым сном солдата-фронтовика.

Тут раздался зуммер вызова полевого телефона. Звонил командир роты. Он хотел переговорить со мной относительно запланированной на следующий день корректировки огня. Огонь наших минометов нужно было перенацелить на новые объекты на позициях противника. Командир приказал мне выдвинуться на ближайшую к противнику передовую позицию, которая располагалась за поселком, и попытаться рассмотреть на местности участок, куда утром будет направлен огонь моих минометов.

Мои карты забрал себе один из товарищей. Я надел зимний маскировочный костюм, захватил подсумок с магазинами для автомата и водрузил на голову выкрашенный белой краской стальной шлем. Перед выходом сделал добрый глоток глогга из своей банки на плите и в последний раз бросил взгляд вокруг. Блиндаж вдруг показался мне таким теплым, уютным и комфортным, даже с его утоптанным земляным полом. На частично обшитых деревом черно-коричневых стенах пляшущие огоньки рождественских свечей причудливо отражали расплывчатые тени солдат, рассевшихся вокруг радио. С верным пистолетом-пулеметом МП-40 под мышкой я кивнул своим товарищам за столом, толкнул ногой окрашенную морозом в белый цвет дверь и вышел в ночь.

Из-за серебряных контуров облаков появилась луна, свет которой покрыл все вокруг ослепительным ярким светом. В искрящейся белизне холодного мерцающего снега очертания всех предметов становились необычно резкими и острыми. Посеченные пулями и снарядными осколками деревья с расщепленными стволами и обрубленными ветками напоминали мне гротескные фигуры из сказок о домовых и других чудищах.

Поселок или небольшой городок, точнее, то, что от него осталось, выглядел еще более похожим на призрак, чем обычно. Покрытые снегом каменные или кирпичные развалины ничем не напоминали бывшие здесь когда-то улицы и дома. То тут, то там торчали лишь почерневшие от пожаров печные трубы, с которыми ничего не смог сделать даже огонь русской артиллерии и минометов. На укутанных снегом улицах вымершего поселка посреди развалин чернели беспорядочно разбросанные кратеры воронок. Это были следы дневного обстрела русской артиллерии. Артиллерийские снаряды пропахивали на земле борозды, но в местах попаданий мин, выпущенных из тяжелых 120-мм минометов, оставались большие круглые ямы; на снегу вокруг таких воронок лежали крупные комья черной земли.

В руинах, как казалось, не было никаких следов жизни. Но если бы последовал сигнал тревоги, предупреждающий об атаке противника, там сразу же выросли бы целые толпы их «обитателей»: под землей, в подвалах, в развалинах домов, – солдаты были повсюду. Они пребывали в постоянной готовности занять свои места в траншеях, чтобы встретить большевиков убийственным огнем.

Таким был канун Нового, 1945 г. в Бункасе, нашем небольшом «гнездышке» в Курляндии, которое в своих руинах давало нам защиту от смерти, неминуемо грозившей каждому на открытых пространствах этой широкой равнины. Поэтому в нашей обороне этот участок получил обозначение Hauptkampflinie, или Главного оборонительного рубежа, всего Курляндского плацдарма. Отрезанные от любых коммуникаций с основной территорией Германии, мы стояли здесь наготове попытаться остановить яростное нашествие с Востока, из Азии².

После более трех лет борьбы на Востоке и почти двух лет безостановочного отступления наш боевой дух все еще не был сломлен. Мы выживали в тяжелейших условиях. Каждый день мои товарищи видели смерть и разрушение. И там, где обычный солдат потерял бы последние силы и остатки воли, наш боевой дух был с нами. Наша судьба вела нас к окончательной победе сметающей все на своем пути силы нашего оружия. Наша вера в собственное искусство сражаться была крепка, как никогда.

Правда, каждый день мы слышали по радио, что англичане и американцы теснят наших товарищей на Западе все сильнее. Гигантские армады бомбардировщиков каждый день и каждую ночь сбрасывали свой смертоносный груз над немецкими городами, уничтожая людей и стирая с лица земли дома. Но мы знали и то, что значительная часть немецкой промышленности ушла под землю и поэтому была неуязвима с воздуха. Мы знали, что скоро в огромном количестве будет произведено еще более совершенное оружие, что всего несколько дней назад германские войска на Западе начали успешно наступать в Бельгии и Люксембурге. Вскоре ужасное давление численно превосходящего нас врага должно будет ослабеть. Нам нужно было всего лишь несколько месяцев передышки!

А потом мы нанесем им ответный сокрушающий все на своем пути удар, особенно здесь, в Курляндии. 11-я моторизованная дивизия СС «Нордланд» и другие войска, находящиеся на этом изолированном от всех острове сопротивления, выполняли чрезвычайно важную задачу. Своей стойкостью и твердостью перед яростными атаками Красной армии мы могли дать передышку для того, чтобы собрать резервы, которые уже готовились и спешно вооружались в Германии.

У двери я выбросил свою сигарету, огонек которой был смертельно опасным. Блиндаж минометчиков находился примерно за триста метров от передовой в тылу. Командир роты занял подвал здания, в котором когда-то располагалась железнодорожная станция. Он приказал мне сначала зайти к нему, чтобы получить последние указания. На самом деле туда было довольно далеко идти, однако всю дорогу я мог чувствовать себя в безопасности от наблюдения противника. Сдвинув подсумок набок, я крепче перехватил автомат и отправился в путь. Походя я пнул застывшее мерзлое тельце мертвой крысы с отвратительно оскаленными передними зубами. В Бункасе было множество таких огромных жирных крыс.

Множество ругательств, скорее всего, срывалось с уст шведов, немцев, датчан, норвежцев, а позже, наверное, и русских здесь, над развалинами Бункаса. То же самое делал и я, спотыкаясь на замерзших камнях по пути в бункер командира роты. К счастью, мне не приходилось опасаться здесь русских снайперов, которых на нашем участке было много. Следовало беречься только огня артиллерии и минометов. Но, скорее всего, они тоже праздновали канун Нового года, и все в этот момент было тихо и спокойно. Уже с ноющими коленями я добрался до защитной стены примерно в двадцати метрах от бункера командира роты. Между стеной и входом в сам бункер пространство было открытым и незащищенным. Вчера Иванам удалось взять небольшой холмик по другую сторону низкой насыпи вдоль железной дороги. Оттуда они всегда могли накрыть этот открытый участок пулеметным огнем. Согнувшись, я побежал через открытый участок и, едва успев достичь спасительной двери в бункер, услышал треск пулеметной очереди. С противным визгливым «пением» и свистом пули били в стены и кучи камней. А еще дальше, за руинами, они, отрикошетив, уходили в воздух.

После того как я доложил командиру роты, который в этот момент играл в шахматы, о прибытии, мне разрешили немного отдохнуть в этом уютном тепле. Командир роты был моим соотечественником, он имел звание оберштурмфюрера, и его звали Ханс Гёста Перссон, или просто ГП. Отчасти боевая стойкость войск СС достигалась за счет суровой дисциплины, даже в повседневной службе на фронте, которой можно было добиться только в обстановке истинного товарищества старших командиров и их подчиненных. Здесь солдаты чувствовали себя в еще более «домашней» обстановке, чем в блиндаже минометного расчета. Уюта добавлял и настенный плакат, который по странной случайности сопровождал нас весь путь до самой дальней достигнутой точки на Востоке, с надписью: «Наш дом дороже золота».

Не отрываясь от шахмат, командир отдавал мне распоряжения. Они касались необходимости покончить с «беспокойной» пулеметной позицией перед нами. Наши минометы должны были уничтожить любого солдата Красной армии, который осмелился бы туда отправиться. Командир роты налил мне шнапса из бутылки с этикеткой Steinhager, чтобы, как он сказал, «я смог согреться», после чего я отправился вести наблюдение. Проход между траншеями вывел меня к двум солдатам-пулеметчикам на передовой позиции. Велась жуткая стрельба, и я, естественно, поинтересовался, что происходит.

– О, они просто стреляют в небо, чтобы отпраздновать канун Нового года, а нам приходится отвечать.

К этому моменту безумная стрельба распространилась по всему нашему участку фронта. Треск очередей стрелкового оружия раздавался с обеих сторон.

– Похоже, они там, на той стороне, все напились, – заявил один из пулеметчиков, – послушай, как они галдят!

По другую сторону от железнодорожной насыпи, всего в пятидесяти метрах от позиции нашего пулемета, находилась передовая позиция большевиков, которую они занимали только по ночам. Иногда они имели обыкновение подкрадываться оттуда ползком к нашей позиции, а затем атаковать ее, бросая ручные гранаты. Днем у них там никого не было.

Слышались какие-то звуки, совершенно необычные для ночи на фронте. Кто-то играл на губной гармошке, а другие, как мы слышали, довольно громко разговаривали. Через какое-то время стрельба несколько утихла, а вскоре совсем прекратилась. Даже находившиеся навеселе большевики наконец замолчали. Я мог продолжить свои наблюдения и расчеты в мире и спокойствии.

Погода была на моей стороне, так как облака, которые время от времени ветер надувал к линии фронта, прикрывали меня, когда я выбирался, чтобы посмотреть на окрестности, что обычно хорошо освещались ярким лунным светом. Жестоко изрытая земля была тиха. Эту тишину лишь иногда нарушало металлическое лязганье, когда чье-то оружие ударялось о препятствие, или негромкое бормотание со стороны противника. Не было слышно даже обычных звуков двигателей тыловых колонн, которые стали привычными в ночное время, ни громыхания танков. То там, то здесь лишь вдруг в небе возникали отблески, которые несколько мгновений горели ярким светом над пустынной растерзанной землей. Вот таким был Новый год на фронте!

Прекрасное зрелище задержало меня на переднем крае уже после того, как я выполнил приказ своего командира. Под влиянием тишины и сознания того, что наступил Новый год, я погрузился в меланхолию, стоя в траншее рядом со своими двумя товарищами. Мои мысли бродили где-то далеко. Внезапно из русской траншеи, по другую сторону железной дороги, ход моих мыслей прервал хриплый гортанный голос одного из наших противников:

– Камрад, почему ты такой грустный? Сегодня на обед снова давали капустный суп, ведь так?

Слова звучали медленно на ужасном ломаном немецком языке, но вполне дружелюбным тоном. В тишине яркой ночи они доносились до нас так ясно, как будто русский был здесь, среди нас троих, на пулеметной позиции. Пулеметчик схватил меня за руку, и мы оба в изумлении посмотрели друг на друга. Впервые за три с половиной года войны мы вступили в разговор с большевиком, здесь, на безлюдном клочке земли! Эта война была такой ожесточенной, что здесь никогда не бывало таких случаев, как во время Первой мировой войны, когда солдаты воюющих сторон переговаривались из траншей друг с другом во время пауз между боями.

Когда мы пришли в себя от изумления, то начали громко смеяться, и этот смех распространился и на другие передовые позиции, где тоже слышали голос русского. Низкий голос, жуткий акцент и общая для всех солдат тема об их еде, о надоевшем всем капустном супе, – все это вызвало комический эффект. Пулеметчик рядом со мной дал в небо громкую очередь, и на несколько следующих мгновений повсюду по соседству зазвучал треск очередей автоматического оружия, выпускаемых прямо перед собой, в открытое пространство.

– Почему ты стреляешь, камрад? – спросил тот же голос с русской стороны.

– Если ты придешь сюда и сыграешь нам на губной гармошке, я больше не стану стрелять, – пообещал пулеметчик.

Мы осторожно и пристально вглядывались вперед. Это мог быть просто трюк, чтобы заставить нас потерять бдительность. Никогда нельзя ничего знать наперед. Коварство большевиков часто доставляло нам неприятности.

Ночное небо было теперь совершенно безоблачным, и яркий холодный лунный свет, который усиливался, отражаясь от сверкающего снега, освещал окрестности почти как днем. Все, кто находился на передовых постах вокруг, слышали диалог между этими двумя, и теперь ждали ответа от русского, не ослабляя, впрочем, внимания на том, что происходило на их участках. С другой стороны послышалось какое-то одобрительное бормотание. Вне всякого сомнения, предложение с нашей стороны сейчас обдумывалось. Затем на той стороне установилась тишина. Через широкие раскрытые двери товарного вагона, лежавшего на железнодорожном пути между нами и их «гнездом», я увидел, как там, на фоне сверкающего снега на земле, ясно появилась голова. Затем возникла пара плеч, и, наконец, мы действительно увидели направлявшегося к нам в полный рост солдата Красной армии, который карабкался по железнодорожной насыпи. За ним следовали еще две фигуры.

Добравшись до вагона, первый подул в губную гармошку и извлек из нее что-то похожее на мелодию, должно быть, чтобы убедить нас, что заказанная музыка уже на подходе. Все трое безуспешно пытались взобраться на остов вагона. Очевидно, в их желудках плескалось слишком много водки. Но, в конце концов, это был Новый год, праздник, который бывает только раз в году. Даже на нашей стороне все пребывали во вполне благодушном настроении, в большой степени из-за благотворного воздействия напитков вроде Steinhager, Korn, Stargarder, Kummelschnapps, а также вина. Все это мы получили в рождественских посылках. Подвыпившие (мягко говоря, их состояние можно было обозначить таким образом) большевики под дружный хохот оставили попытки взобраться на разбитый товарный вагон и вместо этого обошли его и оказались прямо перед нами.

Первая мелодия была монотонной и грустной, с характерными русскими переливами и руладами. Лица этих троих были в тени, но я мог хорошо разглядеть укутанные в толстый слой одежды, крепкие коренастые фигуры. Неожиданно музыка сменилась на более жизнерадостную. Как мне показалось, это было что-то вроде казачьего танца. Второй номер нашего пулеметного расчета принялся подпрыгивать в такт музыке сразу на обеих ногах, чтобы согреться, но ему пришлось вскоре оставить эту затею, так как темп музыки становился все более быстрым. После дикого крещендо музыка оборвалась.

Русский, стоявший посередине, попытался отвесить глубокий поклон, но не удержал равновесие и упал. Часовые с обеих сторон разразились громким хохотом. С большим трудом ему удалось снова встать. Очевидно, солдата обидел этот смех. Когда каким-то образом с помощью товарищей он все же оказался на ногах, послышался голос четвертого русского с передовой позиции по ту сторону насыпи – он отпустил сальную шутку относительно отдельных частей тела своего товарища, смысл которой мог без труда понять любой ветеран на нашей стороне. После этого над открытым пространством, подобно урагану, вновь поднялся громогласный хохот, который эхом отдавался в развалинах позади нас. Он сопровождал трех новогодних «музыкантов», которые рука об руку, спотыкаясь, пустились в обратный путь на свою сторону.

Командир роты, который слышал всю эту возню, когда стоял погрузившись в философские раздумья у двери своего бункера, подошел к нам по ходам сообщения, чтобы узнать, что происходит. Пораженные столь ярким событием, мы трое в один голос принялись рассказывать ему о выходке большевиков под Новый год. Прослушав удивительную историю, командир, смеясь и размахивая руками, воскликнул:

– Я слышал о подобных вещах, но что такое может приключиться здесь, во время войны с таким фанатичным врагом, да еще на участке, который держим мы, солдаты СС, которых ненавидит каждый правоверный большевик, звучит, как байки скандинавских моряков!

Потом он задумчиво покачал головой:

– Меня удивляет, что иваны вытворяют такое. За всем этим неожиданным благодушием должно быть что-то еще. – Он посмотрел в установленное в окопе зеркало, медленно повернул его в разные стороны, изучая местность прямо перед нами и за ближайшими к нам передовыми позициями русских, и проговорил в сомнении: – Черт возьми, ребята! Держите свои глаза и уши широко открытыми! – И вернулся к себе в бункер.

Разговоры на ничейной земле возобновились. Мы болтали о том о сем. Пришел черед обсудить рождественские подарки. Было ясно, что и в Красной армии солдаты получили что-то, помимо своего обычного жалованья, и это при том, что советские люди были безбожниками³. Затем начался оживленный обмен мнениями о том, какие прекрасные подарки получили там солдаты на Рождество. Когда они с энтузиазмом начали расписывать богатство содержимого своих рождественских наборов, мы смеялись, будучи все же слегка уязвленными. А потом решили убить их полным списком того, что прибыло в наших собственных посылках на Рождество. Естественно мы сильно приукрашивали качество и количество того, что было получено на самом деле. Эффект был заметным.

Но большевики держались твердо. Мы уже имели возможность убедиться в этом за прошедшие три года боев. Казалось, что даже здесь они не желали сдаваться, не попытавшись «контратаковать». После нескольких минут невнятного бормотания с их стороны снова послышались громкие голоса, звучавшие с новой силой. Но мы уже раскусили их. Они зашли слишком далеко в своих смелых преувеличениях, но все же нельзя не отметить, что они сумели несколько улучшить свое общее положение. Похоже, что в нашей беседе наступил пат.

Затем вдруг быстро и неожиданно было принято окончательное решение. Одна старая дама из Вестфалии вручила нам «оружие победы» – пару тапочек, которые оказались в посылке одного из караульных на позиции слева от нашей. Он не мог себе представить, что делать с этим неожиданным даром. Поэтому поделился с большевиками новостью о полученном прекрасном рождественском подарке. После всеобщего удивления на противоположной стороне, наконец, последовал вопрос:

– А что такое тапочки?

Один из наших товарищей, который понимал по-русски немного больше, чем остальные, объяснил, что же это такое.

– Туфли, туфли! – кричал он на своем «свободном русском языке» и после этого пытался дать дополнительные объяснения.

Но солдаты Красной армии и так были поражены в самое сердце этим чудом. Многие из них не знали, что такое «туфли». Бедные черти! У них никогда не будет ни денег, ни возможности приобрести в советском «раю» для рабочих и крестьян пару туфель, даже если им вообще посчастливится вернуться домой с войны на своих ногах!

Триумф был полным. Можно было говорить о полном разгроме, потому что наши оппоненты казались абсолютно убитыми. Представляю, какое тепло почувствовала бы та старая женщина из Вестфалии, если бы следующей полевой почтой она получила письмо, где прочитала бы о той великой моральной победе, которую она помогла нам одержать.

Эти бедняги из Красной армии не хотели проигрывать. И начали говорить грубости и глупости. Стали спрашивать адреса девушек в Берлине, которых намеревались вскоре посетить, обещали нам обеспечить сносное существование в Сибири. Пулеметчик в нашем окопе расценил как последнюю каплю восклицание одного из русских: «Гитлеру скоро капут!»

– Эй, отправь новогоднюю открытку этому бандиту из Грузии, засевшему в Кремле. И скажи ему, что скоро мы снова отправимся на восток со своими «Королевскими тиграми». Тогда он уж точно заткнется! – выкрикнул он в ответ.

Эта «находка» по поводу «Королевских тигров», 69-тонных тяжелых танков, которые не брали ни русские, ни английские, ни американские снаряды⁴, похоже, произвела эффект, потому что большевики снова «обмякли». Они предложили обмен рождественскими подарками. Особенно им хотелось поменяться с нами табаком и сигаретами. Но их махорка, что-то вроде трубочного табака, ужасная коричневая субстанция, которую нам приходилось иногда пробовать, когда не было другого выхода, и по которой мы начинали с презрением судить о России… нет, мы не хотели такого обмена!

– Очень хорошая марка папирос, «Авиатик», – выдал один из голосов, обращавшихся к нам с той стороны от железнодорожной насыпи.

«Авиатик» у русских считался одной из лучших марок табака.

– Хорошо! Получишь пачку прекрасного немецкого табака за четыре пачки своего «Авиатика», – решился один из наших товарищей, который уже долго тщетно пытался обменять пачку этого табака, пересушенного и мелкого, как пыль, у нас в роте. Но в любом случае этот табак был лучше, чем русская махорка, так что он собирался поступить с большевиками вполне по-честному.

Они оба выбрались из траншеи и приблизились друг к другу. Это была странная встреча между Востоком и Западом. Высокий солдат СС был одет в белый маскировочный камуфляж, он держался уверенно и невозмутимо, будто смерти и не существовало, как бы подтверждая старый девиз «morituri te salutant»⁵. Коренастый солдат Красной армии, внешне похожий внешностью на эскимоса, был в ватнике; он имел какую-то качающуюся, дерганую походку. Не успели они подойти друг к другу, как откуда-то с дальнего поста засвистела пуля: там наверняка не знали, что происходит, и не стали раздумывать, увидев две фигуры на снегу. Оба гигантскими прыжками бросились наутек друг от друга и под сопровождение вспышек с обеих сторон скрылись в укрытиях.

– Ну, теперь-то ты точно наделал в штаны! – сразу же крикнул кто-то вернувшемуся бойцу, попытка обмена которого закончилась так неудачно.

Но тот, очевидно испытывая чувство досады и злости за свой недавний страх, лишь невнятно что-то пробурчал в ответ, явно нечто непристойное.

Пока мы так, «как в мирное время», общались со смертельным врагом, о том, что происходит на нашем участке, успели доложить в штаб дивизии. Заподозрив, что это может нанести ущерб, командир дивизии отдал приказ нацелить все имеющееся оружие на участок перед нашим сектором обороны в готовности немедленно открыть огонь, если произойдет что-то непредвиденное. Но вокруг было все так же тихо и мирно. Постепенно установилась тишина. А вскоре наступил рассвет, и большевикам с передовой позиции пришлось отправляться назад, если они не хотели в качестве трупов улечься в промерзшую землю Курляндии.

Глава 2
Курляндия. Финал

Еще несколько дней наша рота оставалась у той безжизненной груды камней возле поселка Бункас, крошечной, будто дерьмо мухи, точки на карте. За это время ничего особенного больше не случилось. Пулеметная позиция, которую Иванам удалось расположить так, что она доставляла столько хлопот командирскому бункеру, ушла в небытие: новогодний привет от наших минометов.

2 января из штаба дивизии поступил приказ захватить на участке перед нашим сектором пленных. Из сектора южнее нашего куда-то испарилась целая русская армия, и поскольку в штабе ожидали, что в ближайшее время против нас начнется большое наступление русских, то там считали, что исчезнувшая армия теперь занимала фронт перед нами. В штабе хотели точно прояснить обстановку.

Разведывательная группа из восьми солдат нашей роты отправилась на задание. Их целью была русская пулеметная позиция возле группы деревьев примерно в ста метрах перед нашей линией обороны. Перед этим мои добрые 81-мм минометы начали вести заградительный огонь в тылу цели и на ее флангах. После того как к нам присоединились тяжелые артиллерийские орудия наших пехотинцев, расчет русского пулемета оказался практически отрезанным от своих товарищей. На рассвете в закамуфлированных под снег нарядах разведгруппа отправилась туда.

Пока минометы и пушки гвоздили солдат-красноармейцев, наша группа быстро прокладывала себе путь вперед. Все шло прекрасно вплоть до момента последнего броска. Тогда, когда наши солдаты преодолевали последние метры, чтобы овладеть русскими пленными, вдруг выяснилось, что земля вокруг заминирована. Одна за другой мины стали взрываться. Русские насторожились и попытались спастись бегством. Один из наших солдат сумел поймать убегавшего русского за ногу, но тут же сам наступил на мину. Мы потеряли одного человека, а оставшиеся семеро вернулись, не выполнив задачи и получив ранения различной тяжести.

Следующей ночью роте, стоявшей по соседству с нами, было поручено выполнить ту же задачу. Их группа оказалась более удачливой, и им удалось захватить какого-то русского. Но по дороге обратно, к нашим окопам, русскому, которого всего лишь на один момент оставили без опеки, удалось выхватить спрятанный нож и перерезать себе горло. Он умер, не издав ни звука. Двое солдат-эсэсовцев, сопровождавших его, оказались полностью забрызганы кровью.

Через два дня мы снялись с позиций и оставили Бункас, превратившийся в настоящую смертельную ловушку. Он лежал на открытом пространстве, и мы не имели связи с тылом, за исключением ночного времени. Нам повезло, что мы убрались оттуда до того, как иваны закончили приготовления к большой атаке на этом участке, которая, как мы знали, должна была вот-вот начаться. Вместо нас кому-то другому пришлось принять тот удар на себя, и как я позже узнал, вряд ли кто-нибудь из тех, кто сменил нас на позициях, вернулся оттуда живым.

5 января был днем отдыха. Мы не несли караульной службы в замерзших до состояния скальной породы окопах и «лисьих норах», где каждый чувствовал, как холод постепенно, сантиметр за сантиметром, ползет по твоим ногам. Ни артиллерийских обстрелов, ни коварных снайперов, ни внезапно сваливающихся на вас с неба истребителей. К тому же можно было как следует помыться, побриться и растянуться лежа в тишине и покое с зажатой между отмытыми пальцами сигаретой. Выматывающее и давящее чувство опасности фронта осталось где-то далеко. Было прекрасно получить возможность сбросить завшивевшую форму и дать коже почувствовать на себе чистое нижнее белье. Потратив какое-то время на чистку оружия, мы отправились во фронтовой кинотеатр. Звуки фронта доносились до нас лишь в виде какого-то невнятного бормотания. Там во второй половине дня русская артиллерия на своих стволах начала исполнять грозную увертюру, предвестник начинающегося наступления.

В хорошо прогретом помещении кинотеатра на белом экране шла кинохроника, в выпуске последних новостей показывали эпизоды из жизни других фронтов. Там мы видели хорошо одетых, чистых, досыта накормленных солдат, которые жили в удобных помещениях с коврами, стульями, горящими электрическими лампами, книгами и музыкой. У них была хорошо приготовленная пища, которую подавали на посуде тонкого фарфора с серебряными приборами и белыми скатертями. Для нас, солдат-фронтовиков, это было похоже на сон. Месяц за месяцем мы не имели крыши над головой, скорчившись, лежали на замерзшей земле, в грязи и снегу. Смерть была нашим постоянным спутником, и все это время мы видели рядом с собой только таких же солдат в полевой форме. Небритые, грязные и смертельно уставшие, доведенные непрекращавшимися боями до критического состояния.

На следующий день солдаты нашей роты, после того как они имели возможность спокойно проспать всю ночь, не потревоженные грохотом боев и ожиданием вражеского нападения, вновь отправились на фронт для выполнения новых задач. Короткий отдых помог нам восстановить силы, и после прибытия на отведенный нам участок в районе Приекуле (Прекуле) примерно в сорока километрах юго-юго-восточнее города-порта Либау (Лиепаи) мы, как могли, начали обустраиваться на новом месте. Моему взводу была назначена позиция за одной из высоток. Помимо 81-мм минометов, у нас было примерно 30 единиц нового ракетного оружия, прозванного солдатами «пехотными «Штуками»⁶. Этот вид вооружения устанавливался на деревянном станке и вел стрельбу реактивными снарядами калибром 280 мм и весом 82 кг. Пуск осуществлялся с помощью электропривода.

Первые несколько дней в Приекуле выдались спокойными, но однажды утром вокруг нас разверзся ад. С неожиданной яростью начали свое безжалостное ритмичное пение «сталинские органы»⁷. Налет продолжался несколько дней с небольшими перерывами, когда русская пехота пыталась прорвать оборону на нашем участке. Позиция наших минометов стала одной из главных целей этой огненной бури. Все ближе и ближе, с интервалом всего около метра, часто и плотно падали снаряды «сталинских органов». Когда же к обстрелу присоединилась артиллерия, стало почти невыносимо лежать, вжавшись в землю, не зная, что тебя ожидает потом. Земля вокруг содрогалась, бревна в землянке скрипели и стонали от близких разрывов, через щели внутрь падала мерзлая земля.

К полудню огненный ураган достиг апогея; теперь все понимали, что основной целью является рота, занимавшая позиции слева от нас. В самый разгар этого безжалостного обстрела был получен приказ открыть в ответ огонь из наших минометов. Единственное, что нам оставалось делать, – это глубоко вдохнуть и бегом броситься в этот ад. Рельеф местности вокруг стал совершенно другим. Небольшие неровности, которые еще встречались здесь до начала артиллерийского обстрела, были перепаханы снарядами из орудий Иванов, и теперь нас окружал совсем другой ландшафт. Воронки от разрывов снарядов лежали рядом одна с другой, как дыры в швейцарском сыре. Я увидел, что один из минометов получил прямое попадание прямо в ствол и теперь его останки висели над станком, как банановая кожура. Остальные минометы пережили обстрел, так же как и запас из примерно 150 выстрелов к ним. Мины лежали в готовности послать Иванам грозный привет.

То, что последовало за этим, стало для меня одним из самых яростных эпизодов войны. Я понимал, что было бы наивным надеяться, что противник прекратит огонь по нашей минометной позиции, чтобы дать нам возможность ударить по нему в ответ. Но, как оказалось, не было вообще признаков, что его огонь хоть немного ослабнет. Каждую минуту приходилось бросаться в ближайшую воронку, чтобы не быть разорванным в клочья очередным с воем несущимся на тебя огромным снарядом. И во время всего этого нам приходилось самим вести огонь, следуя указаниям артиллерийского наблюдателя, находившегося где-то впереди нас, которые мы получали по протянутому к нам напрямую телефонному проводу. Сам я вместе с Эрихом Линденау бегал с автомобильной аккумуляторной батареей в руках от одной «пехотной «Штуки» к другой, чтобы с ее помощью запускать реактивные снаряды. После каждого очередного выстрела мы бегом бросались к ближайшей воронке, затем снова карабкались наверх с аккумуляторной батареей, прижимая ее к себе, будто девушку, чтобы запустить следующий снаряд.

Так мы продержались всю вторую половину дня, час за часом. Запасы боеприпасов подошли к концу, но нам тут же доставили новые ящики, чтобы мы не прекращали стрельбы. С мокрыми одеялами мы бросались от одного миномета к другому, чтобы охладить раскалившиеся докрасна стволы. Наши выстрелы вносили ужасающее опустошение среди цепей наступавшей русской пехоты. Наши мины взрывались буквально в метре от назначенных целей, и все это благодаря тщательной корректировке огня в первый день русского штурма.

Эти кровопролитные бои у Прекуле длились десять дней и ночей. Паузы бывали только на рассвете или иногда во второй половине дня, когда русская пехота в своей желто-коричневой форме начинала выползать из своих укрытий и накапливаться на местности перед нашей линией обороны. После этого почти со зловещей внезапностью тяжелая артиллерия русских умолкала. Но тишина длилась совсем недолго, потому что в следующий момент раздавались первые крики «ура!» атакующих большевиков, которые тонули в убийственном огне наших минометов, скорострельных пулеметов МГ-42 и автоматов, которые вели стрельбу с ближайших к противнику позиций. Цепь за цепью на нас шли атакующие, но все они либо были покрошены на куски, либо постепенно слабели и откатывались назад. Наша оборона выстояла!

В последние несколько дней мы могли наблюдать, как вслед за боевыми порядками атакующих пошли вперед комиссары, или, как их называли русские, «политруки». Через несколько дней безрезультатных атак, понеся тяжелые потери, русские боялись выходить на открытое пространство. Если кто-то показывал хоть малейшие признаки паники или пытался бежать, комиссары таких без жалости расстреливали⁸.

Примерно 20 января нашу дивизию отвели из этого ада, что воцарился в районе Прекуле. Бывший командир дивизии СС «Викинг»⁹, а теперь командир III (Германского) танкового корпуса СС обергруппенфюрер Штейнер отправил нас из Либау (Лиепаи) через Балтийское море к Штеттину (современный польский Щецин). Вызван ли был этот перевод его симпатией к нашей дивизии, или это было продиктовано чисто военными соображениями, так и осталось неизвестно, но та переброска спасла много жизней в дивизии «Нордланд».

Штеттин 22 января представлял собой печальное зрелище. Центральная часть города либо полностью выгорела, либо все еще горела после налетов английских и американских бомбардировщиков. Груды разбитой домашней утвари, кирпичи и камни, завалившие улицы перед почерневшими фасадами зданий. Между домами бродили бледные, смертельно уставшие, а после пяти лет дефицита одежды, которая выдавалась только по карточкам, обносившиеся люди, которые, однако, действовали решительно и самоотверженно, не теряя присутствия духа, отправляясь куда-то по мере необходимости.

Мы без остановки проехали прямо через город. Наш путь лежал на северо-восток, а пунктом назначения был небольшой поселок Фрайхайде, в восьми километрах к северу от города Массов¹⁰ в Померании, мирный цветущий сельскохозяйственный район. Там мы провели почти две чудесные недели вдали от войны¹¹. Время по утрам и после обеда, разумеется, было заполнено занятиями по ближнему бою и тренировкам с оружием. Это было необходимо даже тогда, когда солдат-фронтовик отдыхал в тылу за линией фронта.

Но по вечерам мы были свободны, и местные жители всегда были готовы тепло принять нас. Фермеры, большинство из которых принадлежало к поколению, прошедшему Первую мировую войну, не знали, как бы сделать так, чтобы наше пребывание в городке стало как можно более приятным. Почти каждый вечер в большом амбаре одной из самых богатых ферм устраивались танцы под аккомпанемент местных музыкантов или солдат на аккордеоне. Солдаты танцевали с дочерями фермеров, здоровыми и упитанными девушками.

Если не было танцев, командир нашей роты приглашал местных жителей в наш лагерь на «товарищеский» вечер. Конечно, мы не могли продемонстрировать им какие-то сенсационные аттракционы, но с нами все еще был старина Рагнар Йохансон. Это был очень крепкий швед, перед которым трепетала вся рота. Под влиянием каких-то могучих флюидов он любил отыскивать «мусульман», как он называл этнических немцев из Румынии, которых не выносил, даже будучи абсолютно трезвым. Вряд ли во всей дивизии нашелся бы хоть один солдат, который был сильнее его. Обычно на наших «дружеских вечеринках» Рагнар развлекал товарищей тем, что гнул подковы, голыми руками забивал в дубовые доски гвозди, укладывал себе на грудь каменную плиту, которую разбивали молотками пара солдат. Однажды в бою он пробежал около двух километров с торчащим из спины осколком снаряда, подарком русских; его мускулистое тело, обнаженное до пояса, было все в крови.

Время от времени нам рассказывали о прекрасной древней крестьянской культуре этих краев, так похожей на быт наших шведских крестьян¹². Разумеется, наш мир, мир солдат-фронтовиков, отличался от их мира. Но несмотря на то что, будучи закаленными, битыми вояками, мы тогда считали, что вся жизнь должна быть сосредоточена только на настоящем, мы не могли не проявлять чувство глубокого уважения к многовековым семейным традициям этих людей. Мы уважали то, как спокойно и уверенно они идут по жизни своим собственным путем. Их идеалы и религиозность делали их корни не подвластными времени. Это находило выражение в вышивке, тканях, мебели, домашней утвари в нордическом стиле, в красоте форм.

Пока мы проводили время в этом покое и тишине в богатом сельском районе Померании, война где-то там, вдали, превратилась в ад без границ. Немецкое наступление в Арденнах, которое сначала всем казалось таким обещающим, дошло до мертвой точки, и после него англо-американские армии лишь усилили свой натиск. В то же время «красное нашествие» пробило себе дорогу через Вислу, на которую немецкий народ возлагал такие надежды. Неожиданно мы снова оказались в зоне боев.

Глава 3
Массов

Ha второй неделе февраля мы снова стояли лицом к лицу с большевиками. После того как наши позиции на Висле были прорваны, обстановка на фронте резко изменилась. Было потеряно огромное количество тяжелой техники и вооружения, в частности много артиллерийских орудий¹³. В то же время стало сложно получать подкрепления из Германии, так как непрекращающиеся бомбежки создавали на дорогах настоящий хаос. Красная армия имела возможность непрерывно бросать на фронт новые корпуса превосходной артиллерии и бесчисленное количество танков. Особенно эффективно действовали новые танки «Сталин» с орудием калибра 122 мм.

Помню один эпизод, когда нам в качестве артиллерии поддержки пехоты была придана одна батарея 10,5-мм орудий, в то время как я лично невооруженным глазом мог видеть, что по противоположную сторону фронта против нас действует более двухсот артиллерийских стволов. Большевики даже не потрудились замаскировать их, так как наша авиация была занята противодействием бомбардировщикам союзников над территорией Германии к западу. Этой огромной мощи в артиллерии, самолетах и танках, за которыми шли бесконечные массы пехоты Красной армии, мы могли противопоставить наши «Панцерфаусты», иногда штурмовые орудия или «Королевские тигры». Это было все равно что пытаться воевать против автоматов камнями и пращой, но мы держались!

…Это случилось восточнее Массова. Основная оборонительная позиция проходила по опушке леса. Мне приказали взять семерых солдат и занять передовую позицию. Действуя на участке, где местность представляла собой небольшую низину, мы должны были с помощью двух пулеметов МГ-42 остановить русскую пехоту. Ночью мы заняли свой участок, сменив здесь подразделение вермахта. Едва мы прибыли на место, как я вместе с назначенными людьми и пулеметами отправился вперед. Под проливным дождем, в кромешной темноте мы практически вслепую пробирались к трем отрытым для нас позициям. Мы с Гебауэром, сыном немецкого фермера из Румынии, заняли ту, что находилась посередине, где установили наш МГ, надеясь, что после того, как наступит рассвет, сумеем найти поблизости какое-нибудь укрытие. Второй пулемет трое наших товарищей установили левее. Оставшиеся трое ребят поползли к последней позиции справа от нас. Они были вооружены штурмовыми винтовками¹⁴ и пистолетами-пулеметами.

В случае наступления противника эта позиция была безнадежной! У нас не было хода сообщения, который соединялся бы с основной траншеей. Только в ночное время можно было попробовать отползти назад, чувствуя себя в относительной безопасности. Нам оставалось только надеяться на то, что красные будут вести себя спокойно. Так и было, но только до раннего утра. Сначала началась «увертюра» в исполнении русской артиллерии. Пока в течение нескольких часов все с большей ожесточенностью велся огонь, мы, подобно маленьким мышам, скрываясь в наших норах, начали понимать, что никакого ослабления обстрела ожидать не приходится. Насколько мы могли слышать и догадываться, град шрапнели носился туда-сюда по всему участку. Он безжалостно перепахивал поле боя от одного края к другому. Когда снова опустились сумерки, вырывавшиеся из стволов струи огня осветили страшный пейзаж почти так же, как огни прожекторов освещают город во время воздушного налета. Мы плотнее прижимались друг к другу, чтобы пережить все это светопреставление. Погода снова изменилась, дождь перешел в изморось, но упрямо не желал прекращаться, роняя на нас серые мелкие капли, которые постепенно стали переходить во влажный туман. Вязкая земля внутри наших укрытий и вокруг них превратилась в кашеобразную грязь, которая липла к обуви, пачкала оружие, а нас самих сделала похожими на грязных нищих. За пару часов наша форма насквозь промокла. Шинели, тяжелые даже в обычных условиях, впитали столько воды, что налились просто свинцовой тяжестью. Влажная грязь в наших сапогах издавала хлюпающие звуки. К счастью, снаряды по большей части летели куда-то мимо нас. За это стоило поблагодарить наших предшественников, хорошо замаскировавших позиции. В непосредственной близости раздавались лишь отдельные разрывы. Львиная доля града стали и огня досталась основной позиции позади нас.

Три дня и три ночи нам пришлось провести в наших забытых богом окопчиках и все время ждать, ждать и ждать… Снова полил дождь. Нам не могли доставить пищу, так как из-за ужасного огня любые сообщение с ротой было немыслимым. В утренних сумерках четвертого дня очередь стоять в карауле выпала Гебауэру. Остальные лежали в полудреме, измученные голодом и бесконечной грязью. Вдруг Гебауэр сильно тряхнул меня за руку:

– Они идут!

Быстрый взгляд через маскировку. Там, всего в тридцати метрах, к нам приближалась цепь большевиков. Не время паниковать! Они направлялись в сторону наших позиций, чтобы попытаться опрокинуть нашу роту. Похоже, что до сих пор они не смогли обнаружить наше тщательно замаскированное укрытие. Несмотря на туман, я уже видел, как из дымки, всего примерно в пятидесяти метрах от первой, выныривает вторая волна (цепь) пехоты. Я взялся за пулемет и дал щедрую, от всей души, очередь. Выстрелы моего пулемета и крики раненых разбудили остальных ребят, и теперь уже все наше оружие стало сеять огонь и смерть на массу людей в коричневой форме.

Вскоре те из атакующих, которым удалось выжить, сумели отреагировать на наш убийственный огонь: они залегли, обнаружив нас. Случайно я посмотрел в левую сторону и увидел, как один из большевиков пытается проделать путь в нашу сторону, прячась в складках местности, чтобы зайти нам в тыл. В тот же момент и он заметил меня и исчез из вида. Но вот он снова появился! Он дал в мою сторону очередь из своего автомата. Вокруг, совсем рядом, засвистели пули. Наша дуэль началась! Расстояние между нами едва ли превышало двадцать метров. Я схватил свою штурмовую винтовку и стал ждать его. Теперь Гебауэру приходилось управляться с пулеметом одному. Время от времени мы по очереди стреляли друг в друга, то поднимая, то снова опуская голову. Стрелявший из другого пулемета ротенфюрер по имени Мартин мог бы достать русского, если бы посмотрел в эту сторону, но он вообще не видел нашего поединка. Наконец, русский совершил ошибку. Может быть, оттого, что он был слишком нерасчетлив, а может, чтобы получить возможность стрелять более быстро, он высунул свой автомат в мою сторону так, чтобы я его видел, а сам нырнул в укрытие, чтобы переждать мой следующий выстрел. Я нажал на спусковой крючок, а затем, не убирая оттуда палец, стал ждать. Вот он! Его голова снова появилась наверху, там, где лежало его оружие, и прежде, чем мой противник успел отреагировать, между его глаз уже была дырка. Голова откинулась назад, а потом совсем исчезла, а безвольная рука выронила оружие.

В ярости большевики навалились на неожиданную маленькую преграду в виде нашей позиции. Положение было безнадежным, но ребята сражались отважно. Кольцо вокруг нас становилось все же. В пылу схватки один из парней в укрытии справа от меня выпрямился с пистолетом-пулеметом в руке и выпустил рой пуль, который убил не меньше десятка врагов, что позволило нам немного выиграть в пространстве. Но наш товарищ тут же упал и сам, сраженный в живот. Давление на нас несколько ослабло, но мы потеряли одного из своих храбрых товарищей. Мы не смогли бы долго удерживать нашу позицию, но пока вокруг лежали безжизненные тела врагов. Я выпустил красную сигнальную ракету: «Враг атакует!» Сзади не последовало никакого движения в ответ. Может быть, они настолько свыклись с артиллерийским обстрелом, когда снаряды летят прямо над головой, что теперь ослепли и ничего не видят, в то время как нам прямо перед их глазами приходится драться за свои жизни? Еще одна красная ракета. Никакой реакции. Я вскипел, рассвирепев на наших солдат там, позади, и готов был уже разрыдаться от злости. Пока я помогал Гебауэру вставить в пулемет новую ленту, то не переставая ругался, поливая последними словами и желая своим товарищам сзади испытать самые худшие из возможных мук ада.

Я снова оставил Гебауэра за пулеметом одного, а сам по очереди стрелял то из штурмовой винтовки, то из пистолета-пулемета. Забыв об опасности, он высунулся за бруствер позиции, чтобы иметь возможность лучше прицеливаться.

– Вниз! – завопил я, пытаясь перекричать адский шум вокруг.

Он ответил мне беззаботной улыбкой девятнадцатилетнего юнца… и продолжал вести опустошительный огонь по атакующим.

Вот еще один красноармеец покатился в нашу сторону, чтобы покончить с нами. Они были полностью беззащитными в открытом поле. Гебауэр поднял голову, чтобы лучше видеть.

– Опусти голову! – закричал я ему.

Слишком поздно! Гебауэр вдруг, взмахнув руками, опрокинулся назад и сполз в глубь окопа сбоку от меня. Я повернул его к себе лицом. Пуля попала ему где-то около левого глаза и прошла через шею. Он был еще жив, кровь текла вниз по щеке и по шее. Гебауэр обнял меня, его горящие глаза посмотрели на меня с мольбой.

– Напиши моей матери, – заклинал он.

Потом его объятие стало слабеть, руки опустились, но он успел прошептать: «Всего пару строк…» А потом я был один, совсем один, такой жалкий и маленький в своей лисьей норе. Мной начало овладевать что-то похожее на панику. Я попытался размышлять: «Спокойно, только спокойно, не напрягаться…», но все мое тело сотрясала дрожь.

Мартин теперь тоже остался один. Я сказал ему, чтобы он захватил свое оружие и шел ко мне. Огромными скачками он добежал до моей позиции. Справа остался еще один из наших парней. Все остальные погибли, получив по пуле в голову. Мы позвали к себе и последнего оставшегося в живых нашего товарища. Я заклинал их держать голову пониже. Но Мартин в своем старании конечно же забыл мой совет. Этого оказалось достаточно для того, чтобы и он через несколько секунд уже лежал убитый с пулей, попавшей в голову у края носа. С нашими двумя пулеметами (МГ-42 так и остался непревзойденным по темпу стрельбы за все время войны) мы, двое выживших, сумели прижать противника к земле, а затем заставить его отступить. По какой-то необъяснимой причине на нас не был обрушен минометный или артиллерийский огонь. Наверное, подразделения противника смешались, были слишком ошеломлены. Вдруг сзади мы услышали ревущее «ура!». Они все-таки прорвались!

– Хватай пулемет и бежим! – скомандовал я своему товарищу и сам, взяв свой пулемет, намотал вокруг шеи несколько лент с патронами.

С еще одной коробкой патронов в руке я вскоре оставил свою позицию. После сумасшедших перебежек зигзагами через поле мы вышли к тому, что раньше было «защищавшей нас» опушкой леса. Мой товарищ бежал в нескольких шагах позади меня. Потом, бросив быстрый взгляд назад, я успел увидеть, как, схватившись за грудь, он упал лицом вперед. Уже находясь под прикрытием деревьев, я снова быстро посмотрел назад и заметил, что он так и лежит на том месте и делает слабые попытки ползти в мою сторону. Слишком поздно, и ничего нельзя уже поделать – русские были уже там! Я снова побежал и достиг поляны среди деревьев. С одной стороны на меня ринулись, поливая меня свинцом из своих автоматов, сразу четыре большевика. Я бросил пулемет, все боеприпасы и теперь не просто бежал, а пытался спастись бегством. Вокруг свистели пули, они вспахивали землю у моих ног. Теоретически я мог уже считать себя мертвым унтершарфюрером, но ведь должно же солдату когда-то везти! Вот так повезло и мне в тот день. Я нырнул между деревьями, все дальше и дальше, и вдруг очутился в своей роте. От нее теперь осталась лишь горстка солдат. Горстка во главе с нашим командиром-шведом, который курил сигарету. Оглядев меня с головы до ног, он проговорил:

– Что ж, неплохо! Могло быть и хуже.

В тот момент, когда я, пытавшись отдышаться, стоял перед ним (моя грудь, казалось, вот-вот взорвется), дрожа и покрываясь потом после испытанного нечеловеческого напряжения, меня сбило с толку это спокойствие. (Много позже я узнал, что это была всего лишь маска, чтобы избежать паники среди немногих все еще остававшихся под его началом солдат. За несколько часов рота потеряла более половины личного состава. После того как мы побывали в этом смертельном котле, слыша крики, стоны, видя искалеченные и мертвые тела, его показная невозмутимость и абсолютное спокойствие спасло жизни тем, кто тогда остался в живых. С таким офицером любой будет готов хоть дойти до ада и вернуться обратно!)

Командир роты послал двоих солдат восстановить связь с соседним подразделением. Еще один был отправлен в тыл с донесением о возникшем угрожающем положении. Одному из обершарфюреров было приказано с тремя солдатами организовать контратаку. Этой «привилегии» удостоился и я! Какая контратака?! Четверо солдат против группы противника численностью более роты! И эти четверо полностью выбившиеся из сил физически и буквально сходившие с ума после всего того шокирующего, что произошло в течение последних четырех часов. Во всем этом не было смысла, и такой приказ сулил лишь гарантированную гибель, но дисциплина и чувство долга взяли верх и заставили нас повиноваться.

Смерть окружала нас со всех сторон, толкала в спину и, казалось, окрыляла. С дикими криками «ура!» мы, не разбирая дороги, ринулись через заросли кустов и открыли бешеную стрельбу по скоплению коричневых фигурок, которые повсюду вскакивали и принимались удирать, спасаясь от нашей стремительной импровизированной контратаки. Неожиданно всего в трех или четырех шагах передо мной возник один из большевиков. На его лице застыла маска ужаса. Я успел дать короткую очередь, прежде чем он дотянулся до спускового крючка своего оружия, и он со стоном опрокинулся; а я уже бегом рвался дальше, мимо него.

Всего за несколько минут, показавшихся нам вечностью, или, по крайней мере, целой жизнью, мы успели вновь отвоевать целый участок леса. Мы добежали до опушки и бросились на наши прежние позиции, ведя ураганный огонь по колонне вражеской пехоты, которая теперь удирала из леса к небольшому гребню земли на поле, где вражеские солдаты искали себе укрытия. Двое беглецов, ничего не видя перед собой, перепрыгнули через нас. Они успели пробежать всего несколько шагов и свалились с изрешеченными пулями спинами. А мы все четверо были живы! Невероятно, такое невозможно было себе представить! Мы посмотрели друг на друга. В окружении окровавленных тел, там, где царила смерть, мы еще могли веселиться. Какая контратака! Но мое сердце стучало бешено, готовое взорваться. Мы полностью выдохлись, стала сказываться общая усталость.

Там и тут обратно брели остатки роты, которая возвращалась на отбитые позиции. Командир снова отправил меня в ту же «лисью нору», смертельную ловушку, где я уже успел потерять семерых товарищей. Совсем один с пулеметом в окружении мертвых солдат СС и убитых врагов! Никогда еще я не чувствовал себя таким жалким и несчастным. Я был готов бросить свой пулемет и бежать куда глаза глядят, но снова это проклятое чувство долга! Оно держало меня в стальных объятиях. Поблизости я услышал неумолкающий стон. Осторожно высунувшись, я увидел, что это стонал один из наших ребят. Пуля пробила ему оба бедра и низ живота. Я взвалил товарища на спину и с тяжелым грузом медленно пополз в сторону нашей оборонительной позиции. Можно не упоминать о том, каким огромным был риск быть обнаруженным русскими, но нам повезло! Тот же обершарфюрер, что возглавлял нашу контратаку¹⁵, заметил нас и ползком бросился мне на помощь. После того как мы оказались в безопасности, мы погрузили раненого на носилки и отнесли его в тыл. Здесь целый сарай был полон мертвыми, умирающими и тяжело раненными солдатами, некоторые из которых были нашими близкими друзьями. Мы поспешили поскорее покинуть эту обитель стонов, криков и смертельных хрипов – скорее обратно в одиночество, в мою «лисью нору»! В направлении на два часа я заметил какое-то слабое движение в моем направлении. Кинул туда взгляд в бинокль – русские! Быстрый доклад командиру. Когда я уже скользнул в свою яму, над моей головой послышался свист первых пролетавших там 105-мм снарядов, которые перепахивали землю. Атака красноармейцев была сорвана, не успев начаться. Над истерзанной землей нависли сумерки. Вскоре стало совсем темно. Похолодало, и мои зубы стали отбивать чечетку, пока я сидел в пугающей темноте за своим пулеметом. В голове лихорадочно пробегали картины. Я видел, как в кино, наших раненых товарищей, медленно гаснущие глаза Гебауэра. Время от времени меня пугали какие-то неясные звуки, которые вполне могли принадлежать советскому ночному патрулю. Всю ночь они подходили очень близко, проверяли и высматривали что-то, их свистящее тяжелое дыхание и шепот слышались где-то совсем рядом.

Утром подошла смена. Оборону на нашем участке заняла одна из дивизий вермахта. На нашем транспорте мы отправились в приятное путешествие – несколько дней отдыха. Это были жалкие остатки того, что всего несколько дней назад являлось полнокровной, полностью экипированной ротой мотопехоты СС.

Целую неделю после того боя в районе Массова у меня так дрожали руки, что я едва мог прикурить сигарету. А что же стало с той ротой, что пришла нам на замену? Через несколько дней в ней не осталось ни одного выжившего!

Несколько прекраснейших дней мы могли отдохнуть от боев, проверить снаряжение, в том числе наши полугусеничные машины и оружие, написать письма. На эту плодородную землю Померании рано пришла весна. Каждый день с ясного голубого неба ярко светило солнце. Из плодородной почвы уже буйно пробивалась свежая трава. Там и тут зацветали яркие анемоны и других весенних цветов. Из долин летели головокружительные весенние трели. Как чудесно было лежать на спине на свежей траве с закрытыми глазами под яркими лучами солнца, думая о чем угодно, только не о войне. Тепло давно уже растопило лед на прудах и небольших озерах, и сейчас, в конце февраля, мы могли ежедневно купаться в небольшом озере неподалеку от хозяйства, где нас расквартировали. Наши покрытые шрамами усталые тела снова наполнились силой и энергией.

Но волна с Востока все прибывала и прибывала, она становилась неотвратимо ближе. Ее несли вперед десятки тысяч американских грузовиков, ее кормили миллионы тонн американских поставок¹⁶. Она уже сокрушила внешние бастионы западной цивилизации, выстроенные против нашествий с Востока, уничтожила памятники ее культуры. Плоды германо-нордической колонизации после тысяч лет упорного труда, результат упорнейшей борьбы, теперь были уничтожены.

Но мы все еще продолжали верить! Должна ли наша часть мира быть похоронена оттого, что немногие, временно пришедшие к власти, были слепыми? В своей ненависти они всей своей мощью помогли снести преграду, построенную на пути урагана варварства и дикого невежества, который в безудержной ярости обрушился на стену нашей обороны. Мы были свидетелями стольких примеров храбрости юных, энтузиазма и духа самопожертвования в наших рядах, среди тех, кто добровольно встал на защиту Запада, чтобы поверить в предрекаемый Освальдом Шпенглером «закат Запада».

Единственное, что нарушало наш покой во время чудесных дней отдыха и мира, были американские и русские самолеты-истребители, которые иногда вдруг пикировали с высоты и своими пушками и пулеметами превращали тех, кто двигался по дорогам, в кровавые клочья.

Вскоре можно стало различить грохот, раздававшийся с востока. Эти громоподобные звуки очень быстро приближались. Но нам не было необходимости отправляться на фронт. Он сам шел к нам! Местные жители стали укладывать свои самые важные и ценные пожитки на тачки и телеги. При этом женщины рыдали и заламывали руки, а старые степенные фермеры с упрямой решимостью намертво сжимали губы.

Ближе к вечеру мимо нас стал проезжать транспорт с ранеными. У нас стало привычкой по вечерам выходить на дорогу, чтобы выкурить последнюю сигарету перед сигналом отбоя, поболтать с местными жителями и, если повезет, познакомиться с девушкой. Но в тот вечер мы оставались в лагере. Никто не хотел видеть раненых и изувеченных, с их окровавленными повязками, изорванными в лохмотья мундирами и полными боли лицами. Зачем лишнее напоминание о том, что через несколько часов может стать судьбой любого из нас?

С каждым часом росло состояние возбуждения перед лицом неизведанного, того, что происходило там, на фронте. Когда мы занимали наши позиции, на передовой, все шло не так уж плохо. Тогда неимоверное напряжение и чувство постоянной смертельной опасности отгоняло подобные мысли. Самыми худшими были эти часы отчаянного ожидания перед боем.

Гром вдали продолжал грохотать всю ночь. Я лежал без сна до самого рассвета, прислушиваясь. Я не был единственным, кто не мог заснуть. Мы лежа курили, шепотом говорили о чем-то важном и неважном, пытались думать о чем угодно, но только не о том, что всех нас ожидало. Других, которым все-таки удалось заснуть, мучили ужасные кошмары, они кашляли и ворочались на своих соломенных постелях.

Глава 4
Фосберг

Утром командиры отделений докладывали командиру роты о готовности к маршу. После краткого ознакомления с обстановкой мы выступили. На большой дороге мы встретили первых гражданских беженцев, которые проходили со своими пожитками, груженными на ручные тележки и запряженные лошадьми повозки. Похоже, им пришлось провести в дороге всю ночь. Одежда беженцев была покрыта слоем желто-серой пыли; они смотрели на нас печальными глазами, красными от усталости. Они все шли и шли мимо нас, пока мы ехали мимо на своих полугусеничных машинах. Марш был медленным, потому что число беженцев на дороге все увеличивалось.

Через несколько километров мы въехали прямо в санитарную колонну вермахта, служащие которой сопровождали примерно сотню несчастных стариков, женщин и маленьких детей. Виновниками в их несчастье были несколько американских самолетов-истребителей, которые недавно устроили настоящее побоище. В канаве возле машины скорой помощи сидела молодая женщина с окровавленным свертком в руках. По левой стороне ее лица, из рваной раны на лбу прямо над глазами, тоже текла кровь. Она покачивала безжизненный сверток на руках и, не умолкая, стенала в плаче:

– Мой малыш, мой малыш!

Колонна остановилась. Пришлось убрать с дороги три трупа лошадей и перевернутые повозки, прежде чем нам удалось продолжить путь. В ушах стояли стоны раненых и изувеченных беженцев. Нас душила ярость, когда мы видели результаты жестокой бойни среди тех, кто не может защищаться.

Но нужно было продолжать двигаться вперед. Все ехали молча. Эти ужасные картины заставили нас потерять желание разговаривать и шутить, отпуская образцы черного юмора, как мы привыкли это делать перед боем. Наша колонна повернула на северо-восток. Очевидно, мы двигались вдоль фронта, так как звуки боя больше не приближались. Здесь собрали весь наш разведывательный батальон. Мы катились вперед параллельно дорогам длинными колоннами, сохраняя большие дистанции и интервалы между подразделениями. Но ни бомбардировщики, ни истребители не побеспокоили нас. Последовала короткая остановка, после чего движение продолжилось. Постепенно приближался вечер. Очевидно, сегодня мы не будем участвовать в боях.

Колонна двигалась по широкой сельской равнине в Померании. Мы миновали несколько зажиточных ферм и чудесных сельских домиков, где многие сотни лет придерживались старых традиций. Мы продолжали ехать среди деревьев, которые росли прямыми как стрелы, мимо небольших каменных зданий церквей. Неужели через несколько дней все это будет лежать в руинах в тяжелых клубах дыма боев? Темнело. Наступала ночь, но мы продолжали движение. Справа горизонт был освещен сполохами красного света. Там громыхала линия фронта. На фоне черного неба горели дома, солдаты с ревом бросались в атаки и контратаки, моменты затишья соседствовали с болью и смертью. Грохот артиллерии медленно замолкал, но мы были уже так близко к передовой, что слышали вдалеке даже стрельбу из автоматического оружия.

Ближе к раннему утру 3 марта наша рота прибыла в большой поселок Фосберг. Поступил приказ сделать длинный привал на время, пока командиры рот отправились к командиру батальона на короткое совещание и для получения указаний. В самом поселке и по соседству все казалось спокойным и мирным. Конечно, время от времени в нескольких километрах отсюда слышалась ружейная и пулеметная стрельба, но не настолько интенсивная, чтобы обеспокоить нас.

Было приятно получить возможность вылезти из вездехода и размяться. Жители уже покинули поселок. Вместе с обершарфюрером Кюнце я вошел в один из больших домов. Сразу за большой кухней обнаружилась спальня. На кроватях оставались только матрасы, но, с другой стороны, зачем нам были нужны белые простыни и пуховые одеяла? Было так здорово вздремнуть. Мы решили, что лучше останемся спать обутыми. Никогда не знаешь наперед, что может случиться… Сон пришел сразу же. Я едва успел услышать громогласное храпение Кюнце, как тоже заснул.

Вдруг меня вырвал из сна ужасный грохот. Подобно молнии, я метнулся с кровати на кухню. По пятам за мной бежал Кюнце. Брааа-аммм! Наши барабанные перепонки дрожали от этого буханья, которое теперь раздалось в комнате, которую мы только что занимали. Мы не смогли удержаться от того, чтобы заглянуть туда еще раз, прежде чем бегом ринулись из дома. Там, где еще несколько секунд назад лежал Кюнце, блаженно растянувшись во весь рост, теперь огромной массой на полу, среди осколков снаряда и минометной мины, валялись обломки матраса и самой кровати. Кюнце оскалился в широкой улыбке:

– Эй, нам снова повезло!

Да, это было тем везением, которое должно быть у солдата-фронтовика. Без этого у солдата просто не будет времени на то, чтобы стать закаленным в боях ветераном, его боевой путь закончится гораздо раньше. Согнувшись, мы побежали вокруг дома в попытке найти наши бронетранспортеры. Навстречу мне появился Эрих Линденау из моего взвода. Он несся вприпрыжку и, что нехарактерно для этого ветерана, который всегда оставался спокойным и сохранял холодный рассудок, взволнованно кричал:

– Мы в ловушке! С западного въезда подходят Т-34!

Снова послышался глухой «лай» танковых орудий. Мы припали к земле, ожидая взрывов снарядов, после чего готовы были броситься дальше по ровной улице. Стрельба становилась все более интенсивной. При всем этом хаосе с востока к нам подошли пехотинцы вермахта. Задыхаясь на бегу, они рассказали, что с этого направления атакует русская пехота. Что за чертов бардак! Русские танки преграждали нам путь к отступлению с одной стороны, в то время как русская пехота блокировала нас с другой!

Второе отделение бросилось бегом среди горящих домов туда, где оно намеревалось остановить пехоту. В тот же момент по главной улице поселка покатился огромный колосс. Танк «Королевский тигр» заполнил всю ширину улицы. Его командир, молодой унтершар-фюрер, медленно бежал перед машиной и направлял водителя, подавая тому сигналы руками. Танк врезался в один из домов и наполовину снес фронтон, затем загромыхал дальше и остановился прямо посреди площади. Какое упоение в бою испытываешь, сознавая, что тебе на помощь пришел такой гигант!

В промежутке между двумя домами я видел, как по шоссе двигались русские танки. Это была длинная изогнутая дорога, и танки были едва видны среди деревьев. Там было восемь танков Т-34. Без остановки они неслись на ясно различимый «Королевский тигр». Их снаряды рикошетили от его мощной брони, как горох. Совершенно не испытывая беспокойства, экипаж наводил орудие. Восхищение наших солдат этой полной неуязвимостью было безграничным. Вот из пушки через равные промежутки времени после выстрелов вырвались всполохи пламени. Языки огня уже лизали ближайший Т-34, а через короткое время четыре такие машины были выведены из строя. Четыре Т-34 за четыре минуты! Остальные танки попытались быстро отступить, но и они были уничтожены. Мы приветствовали «Королевский тигр», из люка башни которого показалось довольное, ухмыляющееся закопченное лицо наводчика.

– Из поселка! – донеслась команда.

После этого нас начала долбить, будто молотом, русская артиллерия, и мы бросились к своим машинам. Первым сорвался с места бронетранспортер из другой роты, а за ним на дистанции пятьдесят метров двигался тот, в котором ехал я. Полный ход! На всей скорости колонна вырвалась из опасного «гнезда», оставляя позади дымящиеся разбитые русские танки, вокруг которых лежали трупы членов их экипажей.

Мы двигались параллельно строившемуся шоссе, которое через несколько сот метров переходило через путепровод в дорогу, по которой ехали мы. Я видел, как солдаты 2-го отделения рванули через поле, чтобы встретить нас за путепроводом. Как только мы достигли участка, где дорога делала вираж, шедшая впереди нас машина как-то боком съехала по гравию: сломался двигатель, и как раз под путепроводом. Мой водитель сумел остановить нашу машину буквально за дюйм позади вышедшего из строя бронетранспортера, потом, плотно сгрудившись, остановились все машины колонны. Что за проклятое невезение!

Но это было еще не все! Примерно в ста пятидесяти метрах перед нами, за путепроводом, занимали позицию три русских противотанковых орудия. Они открыли огонь по нас прямо через туннель. Мы пытались по возможности замаскироваться, используя дымовые гранаты. Я приказал всему экипажу выбираться из машины. Водитель, выпрыгивая наружу, вынул из станка и прихватил с собой установленный на бронетранспортере пулемет. Я бросился в придорожный ров, чтобы прижать русских огнем. Их снаряды ложились в опасной близости, то на несколько метров впереди, то на несколько метров позади. С каждой новой вспышкой из ствола их орудия я ждал, что вот-вот будет прямое попадание.

Кто-то из тех, кому досталось попадание осколками снаряда, вскрикнул. К нему подбежали товарищи, которые затащили его в машину. Все это время другие упорно старались завести бронетранспортер впереди нас. Наконец-то! Все, кроме меня, были уже в машине. Пришлось запрыгивать с пулеметом в боевую машину, которая уже мчалась на большой скорости. Я прыгнул вперед. В нормальных условиях я не смог бы повторить этот прыжок. Чьи-то дружеские руки втащили меня в безопасное место. Под ураганным огнем наших трех пулеметов русские под этим яростным дождем свинца уже не думали стрелять, и наша колонна прорвалась через туннель и понеслась прочь от опасного участка.

После того как мы продолжили движение по делающей дугу дороге, через несколько километров пути мы проезжали через небольшой поселок. Примерно в сотне метров перед нами находилась группа большевиков, которые отцепляли небольшую повозку на конной тяге, которая тащила за собой противотанковое орудие. Увидев, что к ним приближаются немецкие машины, они в панике бросились разбегаться в разные стороны. Маленький броневик нашего командира объехал повозку, я же направил свой полугусеничный бронетранспортер прямо на нее. Несколько не успевших убежать русских стояли рядом, застыв от страха. Бронетранспортер с треском смял телегу. От брони нашей машины отлетело чье-то мягкое тело, и колонна резво покатила дальше. Пулеметчики ловили в прицел убегавших вражеских солдат и короткими очередями срезали их.

Казалось, что большевики были повсюду. По-видимому, им удалось по-настоящему прорвать нашу оборону. Прямо за поселком стоял унтерштурмфюрер Шварц из 4-й роты. Было загадкой, как он туда попал. Он скомандовал остановиться. Я начал докладывать, но он только нетерпеливо махнул рукой:

– Вам – загнать вашу машину в укрытие там, в низине, и занять позицию в поле, в ста метрах отсюда, в поле.

– Унтерштурмфюрер! У меня приказ не покидать машину, – стал протестовать я, – даже в том случае, если обстановка станет безнадежной. – Я видел, что офицер не в себе.

– Я подам на вас рапорт за невыполнение приказа! – закричал он.

Два следующих за нами бронетранспортера резко повернули в нашу сторону. Экипажи выскочили из машин и встали рядом с ними, несколько поодаль. Вдруг посреди группы с оглушительным грохотом взорвался снаряд. Прямо на наших глазах всех разнесло на куски. Дорога находилась под огнем артиллерии русских! Унтерштурмфюрер Шварц передумал: он запрыгнул в один из оставшихся без экипажа полугусеничных бронетранспортеров и во всю глотку прорычал:

– Гони, как из ада!

Через два километра небольшая группа солдат СС застыла перед окровавленным телом на дороге. Мы снизили скорость, и я посмотрел вниз и заметил, что истекающий кровью пытается махать рукой. Наша машина остановилась, и я услышал, как слабо различимый голос позвал меня по имени. О боже! Это был мой товарищ и соотечественник унтерштурмфюрер Мейер, которого все в нашей роте любили!

Его было почти невозможно узнать. Осколок разрезал его подбородок надвое и почти перерубил шейный позвонок. Он был всего в нескольких миллиметрах от смерти! Кроме того, Мейер был ранен в плечо и в грудь; он был весь залит кровью. Ноги были иссечены многочисленными попаданиями шрапнели. Но он был жив и даже попытался рассказать мне о том, как ему не повезло. Но голос моего товарища был слишком слаб. Из-за поврежденного подбородка речь была невнятной, и я мог понять едва половину из того, что он пытался сказать.