Kitobni o'qish: «В защиту капитализма. Развенчание популярных мифов»

Rainer ZITELMANN

IN DEFENCE OF CAPITALISM

DEBUNKING THE MYTHS

First published in German Language as:

Die 10 Irrtümer der Antikapitalisten: Zur Kritik der Kapitalismuskritik

© 2022 by Finanzbuch Verlag, Munich, Germany / All rights reserved.

www.finanzbuchverlag.de

Translated into English as: In Defence of Capitalism – Debunking the Myths

© 2022 by Rainer Zitelmann, Berlin, Germany / All Rights Reserved.

Translated into Russian Language by arrangements with of Maria Pinto-Peuckmann, Literary Agency, World Copyright Promotion, Kaufering, Germany.

© 2022 Rainer Zitelmann / All Rights Reserved

© Куряев А. В., перевод, 2022

Предисловие

В общественном сознании капитализм ассоциируется со всем, что в мире пошло не так. Для многих, и не только для приверженцев политической религии антикапитализма, само это слово является синонимом абсолютного зла. Куда бы вы ни посмотрели, у капитализма не так много друзей или союзников – несмотря на то, что он был самой успешной экономической системой в истории человечества.

Самый большой трюк противников капитализма – сравнение реальной системы, при которой мы живем, с идеалом совершенного мира их мечты, идеалом, которого не существует и никогда не существовало нигде в мире. Противники капитализма полагаются на то, что большинство людей мало знают об истории, о крайней нищете и бесчеловечных условиях, в которых жили наши предки до появления капитализма. И они знают, что большинство людей сегодня мало что узнали от своих учителей в школе или университете о жестоких и бесчеловечных условиях при социализме.

Наконец, они рисуют будущее в самых черных тонах, приписывая все проблемы и кризисы не провалам государства, а якобы недостаткам рынка. А тот факт, что все без исключения антикапиталистические системы заканчиваются крахом, социалисты не желают принимать. У них всегда наготове ответ: «Это был не “истинный” социализм!», – вслед за чем они уверенно заявляют, что после 100 лет неудачных социалистических экспериментов они наконец нашли правильный рецепт работающего социализма.

Капитализм – это экономическая система, основанная на частной собственности и конкуренции, при которой компании сами вольны определять, что и сколько они производят, и в этом им помогают цены, устанавливаемые рынком. Центральную роль в капиталистической экономике играют предприниматели, которые разрабатывают новые продукты и открывают новые рыночные возможности, и потребители, чьи индивидуальные решения о покупке в конечном итоге определяют успех или неудачу предпринимателя¹. По своей сути капитализм является предпринимательской экономической системой, и для ее описания наиболее подходящий термин – экономическая теория предпринимательства (entrepreneurial economics).

При социализме, напротив, преобладает государственная собственность, нет ни реальной конкуренции, ни реальных цен. Прежде всего отсутствует предпринимательство. Какие товары и в каком количестве производятся, определяют государственные органы централизованного планирования, а не частные предприниматели.

Но ни одна из этих систем не существует в чистом виде нигде. В действительности все экономические системы являются смешанными. При социалистических системах в реальном мире существовала и существует ограниченная частная собственность на капитальные блага и средства производства и следы свободной рыночной экономики (в противном случае они рухнули бы гораздо раньше). А в современных капиталистических странах присутствуют многочисленные элементы социализма и плановой экономики (которые часто мешают функционированию рыночной экономики и, соответственно, искажают ее результаты).

В книге «Сила капитализма» я разработал «теорию», которую теперь называю «теорией пробирки». Это не столько теория, сколько метафора, которую можно использовать для лучшего понимания исторических событий: представьте себе пробирку, содержащую элементы государства и рынка, социализма и капитализма. Затем добавьте в эту пробирку больше рынка, как это делают китайцы с 1980-х годов. Что мы наблюдаем? Снижение уровня бедности и рост благосостояния. Или добавьте в пробирку больше государства, как это делают социалисты в Венесуэле с 1999 г. Что происходит? Больше бедности и меньше процветания.

Во всем мире мы видим эту борьбу противоположностей: рынок против государства, капитализм против социализма. Это диалектическое противоречие, и развитие страны – большее или меньшее процветание – зависит от развития соотношения между рынком и государством. Если в 1980–1990-х годах мы наблюдали усиление рыночных сил во многих странах (Дэн Сяопин в Китае, Маргарет Тэтчер и Рональд Рейган в Великобритании и США, реформы в Швеции и в начале 2000-х годов в Германии), то сегодня, похоже, во многих странах верх берет другая сторона – государство. На уровне идей антикапитализм снова вошел в моду и все больше формирует мышление нового поколения журналистов и политиков.

Во время моих поездок по миру с целью продвижения книги «Сила капитализма» мне часто задавали вопросы, которые я не рассматривал в этой книге, например: а как насчет деградации окружающей среды? Или: не потеряны ли человеческие ценности в капитализме, не играет ли все остальное в конечном итоге второстепенную роль в погоне за прибылью? И не существует ли фундаментального противоречия между демократией и капитализмом? В конце концов, когда мы смотрим на США, люди спрашивают: разве не ясно, что политические результаты определяются не большинством избирателей, а большими деньгами? А разрыв между богатыми и бедными, который, как постоянно сообщают СМИ, постоянно увеличивается? А что вы скажете о глобальных монополистах, таких как «Гугл» и «Фейсбук», которые становятся все более и более могущественными? И разве не капитализм виноват в военных конфликтах по всему миру, и разве не он породил ужасные диктатуры, включая национал-социалистический режим Гитлера в Германии? Наконец, люди, которые сомневаются или отчаиваются в капитализме, спрашивают: не следует ли нам попробовать альтернативы капитализму? Вот некоторые из вопросов, которые я рассматриваю в этой книге.

Читая последующие главы, вы скоро поймете, что я не спорю на теоретическом уровне. Противники капитализма любят обсуждать теории, потому что они знают, что в концептуальных дискуссиях не всегда легко решить, кто прав, а кто виноват, и потому что им нравится воспарять к высотам абстракции. Однако для большинства людей теории и абстрактные экономические модели слишком неосязаемы и сложны для понимания. Это первый недостаток. Второй, еще более серьезный: некоторые теории соблазнительны, потому что они согласуются с тем, что, как нам кажется, мы знаем, с нашими предубеждениями о мире. Если они последовательны, увлекательно сформулированы, хорошо представлены и, прежде всего, согласуются с тем, что, как нам кажется, мы уже знаем, они обладают большой привлекательностью. Я считаю, что важнее сначала убедиться в том, что факты, на которых основана теория, действительно верны. И именно это является больным местом теорий, продвигаемых противниками капитализма: они не соответствуют историческим фактам, они просто усиливают наше предрассудки в отношении мира.

Некоторые сторонники капитализма также любят обсуждать экономические модели. Я ничего не имею против этого, и такие модели имеют свое обоснование. Однако я считаю, что, прежде чем решать, кто прав, гораздо разумнее обсуждать исторические факты, а не вступать в дебаты по поводу теоретических моделей.

В этой книге я придерживаюсь следующего подхода: в части А я подробно останавливаюсь на аргументах, которые неоднократно приводились против капитализма. В средней части, части Б, я рассматриваю вопрос об альтернативах капитализму. Социализм всегда хорошо выглядит на бумаге – за исключением тех случаев, когда на этой бумаге напечатан учебник истории.

Третий раздел, часть В, посвящен популярным представлениям о капитализме. Возможно, вы уже читали переведенные на русский язык книги «Просвещение продолжается» Стивена Пинкера или «Фактологичность» Ханса Рослинга? Я был очарован этими книгами, потому что они доказывают, насколько ошибается большинство людей, считающих, что в прошлом все было лучше, а сейчас мир становится хуже. Существует поразительное противоречие между данными социологических опросов о том, как большинство людей воспринимают окружающий мир, и фактами. То же самое относится и к мнению людей о капитализме, где существует резкое расхождение между историческими и экономическими фактами, с одной стороны, и представлениями людей – с другой. Я знаю это, потому что в рамках крупномасштабного международного исследовательского проекта я задавал людям в 14 странах вопрос о том, что они думают о капитализме.

Основная цель этой книги – не вступить в полемику с другими учеными, а оспорить популярные мнения о капитализме. Тем не менее в некоторых главах я напрямую обращаюсь к аргументам, выдвинутым рядом выдающихся антикапиталистических интеллектуалов – таких как Тома Пикетти, Наоми Кляйн и Ноам Хомски, – а также в книгах и статьях, написанных учеными, критически относящимися к капитализму. Я делаю это прежде всего тогда, когда считаю, что их тезисы нашли признание среди более широких слоев населения. Конечно, большинство людей, придерживающихся антикапиталистических взглядов, никогда не читали трудов Карла Маркса или современных критиков капитализма. Но многие из их тезисов – переданные СМИ, университетами и школами – попали в общее сознание и даже считаются, по крайней мере частично, общепринятой мудростью, несмотря на многочисленные ошибки.

Вы также увидите, что, хотя некоторые из этих тезисов могут показаться довольно новыми и инновационными (например, критика потребления), на самом деле они гораздо старше. Хотя аргументы, выдвигаемые в поддержку антиконсюмеризма, могли меняться – одно время движение было озабочено разрушением культуры, затем предполагаемыми опасностями «отчужденного потребления», теперь – изменением климата, – цель всегда оставалась одной и той же: капитализм. Постоянно меняющаяся аргументация антиконсюмеристов позволяет предположить, что обоснование не так важно, как реальная цель. Некоторые противники капитализма, включая Наоми Кляйн, даже открыто признавались, что заинтересовались такими проблемами, как изменение климата, только когда обнаружили, что эта проблема является новым эффективным оружием в борьбе против того, к чему они испытывают самое большое отвращение, – против капитализма.

Критики, вероятно, обвинят меня в «односторонности». Это потому, что многие факты и аргументы, которые я привожу в этой книге, опровергают многие «истины» о мире, в которые большинство людей привыкло верить. Она также будет противоречить нарративу, который пропагандируется значительной частью средств массовой информации (к этому вопросу я вскоре перейду).

Из сказанного выше становится понятным, что обязательным предварительным требованием к читателю этой книги является открытость к фактам, которые могут бросить вызов вашему взгляду на мир. В ходе нашего международного исследования мы предложили респондентам из 14 стран 18 утверждений, чтобы выяснить их мнение о капитализме. Одно из утверждений, которое вызвало мало согласия, касалось того, что капитализм улучшил условия жизни простых людей во многих странах мира, – гораздо больше респондентов считают, что капитализм несет ответственность за голод и бедность. Цифры, которые я привожу в первой главе этой книги, ясно показывают, что верно прямо противоположное.

Однако в отношении голода и бедности очень трудно вести дискуссию, основанную на фактах. Чем сильнее эмоционально окрашена тема, тем меньше люди готовы воспринимать эмпирические данные, противоречащие их собственному мнению, что раз за разом подтверждается научными экспериментами и исследованиями.

В ряде почти одинаковых репрезентативных опросов, проведенных за последние три десятилетия, исследователи клали перед респондентами лист бумаги с картинкой и диалоговым окном и описывали изображенную ситуацию: «Сейчас я хотел бы рассказать вам об инциденте, который произошел на днях на панельной дискуссии по [далее следуют различные эмоционально поляризующие темы, такие как генная инженерия, изменение климата, ядерная энергия, загрязнение воздуха и т. д.]. Эксперты говорили о рисках и последних тенденциях в этой области. Вдруг кто-то из аудитории вскакивает и что-то кричит участникам дискуссии и зрителям». Затем исследователи попросили респондентов посмотреть на этого человека и на диалоговое окно на бумаге, в котором было написано: «Какое мне дело до цифр и статистики в данном контексте? Как вы вообще можете говорить так холодно, когда на карту поставлено выживание человечества и нашей планеты?». Под диалоговым окном был напечатан вопрос: «Как вы считаете: этот человек прав или не прав?» Этот вопрос неоднократно задавался в течение 27 лет в 15 различных репрезентативных опросах на самые разные эмоциональные и дискуссионные темы. Большинство респондентов неизменно соглашались с тем, кого не интересовали факты. В среднем 54,8 % опрошенных утверждали, что тот, кого не интересовали факты, был прав, и только 23,4 % не соглашались с ним.

При написании этой книги я ни в коей мере не заинтересован в том, чтобы занять искусственную «центристскую» позицию или приспособиться к ошибочным мнениям большого количества людей, когда факты неоспоримы. Тем не менее, учитывая сотни книг, написанных с целью осуждения капитализма, нет ничего плохого в том, чтобы написать книгу в его защиту. В любом судебном деле обвиняемому всегда предоставляется адвокат. Судья – в данном случае это вы, уважаемый читатель, – выносит решение только после того, как будут представлены все факты. В данном случае это факты в пользу капитализма. Суд, в котором нет защиты, а прокурор и судья находятся в сговоре, – это показательный суд. К сожалению, дебаты о капитализме чаще всего напоминают показательный, а не справедливый суд.

Наконец, я хотел бы поблагодарить ученых и друзей, которые помогали мне своей поддержкой и критическими замечаниями по поводу этой книги. Некоторые читали отдельные главы, другие – всю рукопись. Я благодарю проф. Йорга Баберовски, д-ра Даниэля Бультмана, проф. Юргена В. Фальтера, проф. Томаса Хекена, д-ра Кристиана Хиллера фон Гертрингена, д-ра Гельмута Кнепеля, проф. Экхарда Йессе, проф. Ханса Матиаса Кепплингера, проф. Герда Коммера, проф. Штефана Кутса, проф. Вольфганга Михалка, Райнхарда Мора, д-ра Кристиана Нимица, проф. Вернера Плюмпе, проф. Мартина Ронхаймера, проф. Вальтера Шайделя, проф. Германа Симона, проф. Франка Трентманна, проф. Бернд-Юргена Вендта и проф. Эриха Веде.

Я выражаю особую благодарность доктору Томасу Петерсену из Института Алленсбаха, который на протяжении многих месяцев руководил международным исследовательским проектом, и моему другу Ансгару Гроу, который вновь приложил свои силы для квалифицированного редактирования этой книги.

Часть A. 10 величайших заблуждений противников капитализма

1. «Капитализм несет ответственность за голод и бедность»

Капитализм часто обвиняют в голоде и нищете в мире. Что вы думаете? Уменьшилась, увеличилась или осталась прежней доля населения мира, живущего в бедности, за последние несколько десятилетий?

В 2016 г. 26 000 человек в 24 странах было предложено высказать свое мнение о росте абсолютной бедности за последние 20 лет. Только 13 % респондентов считали, что уровень бедности снизился. Напротив, 70 % считали, что уровень бедности вырос. Это заблуждение было особенно сильно в промышленно развитых странах: например, в Германии всего лишь 8 % респондентов считали, что доля людей, живущих в абсолютной бедности, во всем мире снизилась. Исследование, проведенное социологической компанией Ipsos MORI в 2017 г., пришло к аналогичному выводу. Так, только 11 % респондентов в Германии были убеждены, что абсолютная бедность в мире снизилась, по сравнению с 49 % опрошенных в Китае². Абсолютная бедность определяется по стоимости корзины основных товаров и услуг. Тот, кто не может приобрести эту корзину товаров, считается бедным в «абсолютном» выражении³.

До появления капитализма большинство людей в мире жили в крайней нищете. В 1820 г. около 90 % населения планеты жили в абсолютной нищете. Сегодня этот показатель составляет менее 10 %. И что особенно примечательно: в последние десятилетия, после падения коммунизма в Китае и других странах, снижение уровня бедности ускорилось до темпов, несравнимых ни с одним предыдущим периодом истории человечества. В 1981 г. уровень абсолютной бедности составлял 42,7 %, к 2000 г. он снизился до 27,8 %, а в 2021 г. составил менее 10 %⁴.

Решающее значение имеет этот главный тренд, сохраняющийся на протяжении десятилетий. Правда, вопреки первоначальным ожиданиям Всемирного банка, который собирает эти данные, за последние пару лет уровень бедности вновь вырос. Но это в основном результат глобальной пандемии ковид-19, которая усугубила ситуацию в странах, где бедность и так была относительно высокой.

Другие долгосрочные тенденции также дают повод для оптимизма. Например, во всем мире значительно сократилось число детей, занятых детским трудом: с 246 млн в 2000 г. до 160 млн 20 лет спустя, в 2020 г.⁵ Причем снижение произошло несмотря на то, что за тот же период население планеты выросло с 6,1 до 7,8 млрд человек.

Чтобы понять проблему бедности, необходимо обратиться к истории. Многие люди считают, что первопричиной глобальной бедности и голода является капитализм. У них совершенно нереалистичное представление о докапиталистической эпохе. Йохан Норберг, автор книги «Прогресс», в молодости сам придерживался антикапиталистических взглядов. Однако он признается, что никогда не задумывался о том, как жили люди до Промышленной революции: «Я думал об этом скорее как о современной экскурсии в сельскую местность»⁶. А видный немецкий политик левого толка Сахра Вагенкнехт пишет в книге «Убежденные в своей правоте», что до капитализма люди «безусловно, жили крайне аскетично», но восхваляет такие условия за то, что они способствуют «гораздо более спокойной жизни с любовью к природе, жизни, интегрированной в сплоченные сообщества», которая по сравнению с капитализмом была «поистине идиллической»⁷.

В своей знаменитой статье о положении рабочего класса в Англии Фридрих Энгельс осудил условия труда при раннем капитализме в самых резких выражениях и нарисовал идиллическую картину домашнего труда до того, как механизированный труд и капитализм пришли, чтобы разрушить эту прекрасную жизнь: «Так рабочие вели растительное и уютное существование, жили честно и спокойно, в мире и почете, и материальное их положение было значительно лучше положения их потомков; им не приходилось переутомляться, они работали ровно столько, сколько им хотелось, и все же зарабатывали, что им было нужно; у них был досуг для здоровой работы в саду или в поле – работы, которая сама уже была для них отдыхом, – и кроме того они имели ещё возможность принимать участие в развлечениях и играх соседей; а все эти игры в кегли, в мяч и т. п. содействовали сохранению здоровья и укреплению тела. Это были большей частью люди сильные, крепкие, своим телосложением мало или даже вовсе не отличавшиеся от окрестных крестьян. Дети росли на здоровом деревенском воздухе, и если им и случалось помогать в работе своим родителям, то это всё же бывало лишь время от времени, и, конечно, о восьми- или двенадцатичасовом рабочем дне не было и речи»⁸.

Энгельс продолжает: «Они были людьми “почтенными” и хорошими отцами семейств, вели нравственную жизнь, поскольку у них отсутствовали и поводы к безнравственной жизни – кабаков и притонов поблизости не было, а трактирщик, у которого они временами утоляли жажду, сам был человек почтенный и большей частью крупный арендатор, торговал хорошим пивом, любил строгий порядок и по вечерам рано закрывал свое заведение. Дети целый день проводили дома с родителями и воспитывались в повиновении к ним и в страхе божием…» Молодые люди, пишет Энгельс, «росли в идиллической простоте и доверии вместе со своими товарищами по играм до самой свадьбы». Единственная негативная нотка звучит, когда Энгельс продолжает: «…но зато в духовном отношении они были мертвы, жили только своими мелкими частными интересами, своим ткацким станком и садиком, и не знали ничего о том мощном движении, которым за пределами их деревень было охвачено всё человечество. Они чувствовали себя хорошо в своей тихой растительной жизни, и, не будь промышленной революции, они никогда не расстались бы с этим образом жизни, правда весьма романтичным и уютным, но все же недостойным человека»⁹.

Эти и подобные романтизированные описания до неузнаваемости изменили представления многих людей о жизни в докапиталистические времена. Поэтому давайте более объективно взглянем на докапиталистическую эпоху в годы и века до 1820 г.

Бедность ни в коем случае не была вызвана капитализмом; она существовала уже давно и определяла жизнь людей на протяжении тысячелетий. У бедности нет причин, причины есть у процветания. Известный французский историк Фернан Бродель написал одну из самых авторитетных работ по социальной истории XV–XVIII вв. «Цивилизация и капитализм», в которой он пишет, что даже в относительно благополучной Европе постоянно случались депрессии и голод. Урожаи зерновых были настолько низкими, что два неурожая подряд вели к катастрофе¹⁰. Во Франции, даже тогда бывшей страной привилегированной, в XVII в. случилось 11 всеобщих голодов, а в XVIII в. – 16. Как отмечает Бродель, эти подсчеты, скорее всего, слишком оптимистичны. Причем все страны Европы находились в одинаковой ситуации. Например, в Германии, где и город, и деревня постоянно страдали от голода, одна голодовка следовала за другой.

Многие считают, что к голоду и нищете привели индустриализация и урбанизация. Но Бродель пишет, что в сельской местности люди порой испытывали еще большие страдания: «Крестьянин, живущий в зависимости от купцов, от городов, от сеньоров, почти не имеет запасов. В случае голода у него не остается иного выхода, как уйти в город, кое-как пристроиться там, нищенствовать на улицах… Городам скоро пришлось обороняться от этих постоянных нашествий, в которых участвовали не одни только нуждающиеся из окрестностей, но которые приводили в движение настоящие армии бедняков, порой приходившие очень издалека»¹¹.

Если бы условия в городах были в целом хуже, чем в сельской местности, миллионы людей не устремились бы в города. Немецкий историк экономики Вернер Плюмпе пишет: «Пролетариат создали не возникающие профессии и отрасли промышленности; напротив, пролетариат возник исключительно потому, что существовала широко распространенная, в основном сельская неполная занятость… В действительности индустриализация помогла большому количеству людей вырваться из структурной неполной занятости и бедности и выжить в качестве промышленной рабочей силы… Капитализм, если хотите, столкнулся с нищим населением, которому буквально нечего было терять и многое можно было приобрести»¹².

Конечно, это касалось только тех, кто нашел работу в городах и мог работать. Судьба всех остальных была незавидной. В Париже больных и инвалидов всегда помещали в больницы, а тех, кто был в состоянии работать, сковывали по двое цепями и давали тяжелую, отвратительную и бесконечную работу по очистке городской канализации¹³.

Во многих странах одной из самых больших проблем был Голод. В 1696/97 г. сильный голод был в Финляндии. По оценкам, умерло от четверти до трети населения. Но и в Западной Европе люди часто жили в бесчеловечных условиях. В 1662 г. выборные Бургундии докладывали королю, что «голод этого года пресек или обрек на смерть более 10 тыс. семей Вашей провинции, а треть жителей даже добрых городов вынудил питаться травой», а хронист добавляет к этому: «Некоторые люди ели человечину»¹⁴.

Рацион людей состоял из каши, похлебки и хлеба из некачественной муки, который выпекался только раз в один-два месяца и почти всегда был плесневелым и настолько твердым, что в некоторых областях его рубили топором¹⁵. Большинству людей, даже в городах, приходилось выживать на 2000 калорий в день, причем в структуре калорий более 60 % потребляемой пищи составляли углеводы¹⁶. Как правило, питание состояло из пожизненного потребления хлеба, еще хлеба и каши¹⁷. Потребление хлеба было особенно высоким среди сельского населения и низших слоев рабочего класса. Согласно Леграну д’Осси, в 1782 г. чернорабочий или крестьянин во Франции потреблял два-три фунта хлеба в день, «но тот, у кого есть другая еда, не потребляет его в таком количестве»¹⁸.

В те времена люди были худыми и низкорослыми – на протяжении всей истории человеческий организм приспосабливался к недостаточному потреблению калорий. «Неквалифицированные работники XVIII в., – пишет Ангус Дитон в книге «Великое пробуждение», – фактически попали в пищевой капкан: они не могли много зарабатывать, потому что были физически слабы, и не могли достаточно питаться, потому что без работы у них не было денег на покупку еды»¹⁹_{. Некото}рые люди восторгаются гармоничными докапиталистическими условиями, когда жизнь была намного медленнее, но эта медлительность была в основном результатом физической слабости из-за постоянного недоедания²⁰. Подсчитано, что 200 лет назад около 20 % жителей Англии и Франции вообще не могли работать. «В лучшем случае у них хватало энергии на несколько часов медленной ходьбы в день, что обрекало большинство из них на пожизненное попрошайничество»²¹.

В 1754 г. один английский автор сообщил: «Французские крестьяне не то что не зажиточны – они не располагают даже необходимым. Это тот род людей, который начинает чахнуть до сорокалетнего возраста… Один внешний вид французских земледельцев говорит об истощении»²². Аналогичная ситуация была и в других европейских странах. Бродель заявляет: «Такова совокупность фактов, образующая тот биологический старый порядок, о котором мы говорили: в целом это равные права жизни и смерти, очень высокая детская смертность, голодовки, хроническое недоедание, мощные эпидемии». В некоторые десятилетия умирало даже больше людей, чем рождалось детей²³. «Имущество» людей ограничивалось несколькими элементарными предметами, как это видно на картинах того времени: несколько табуреток, скамейка и бочонок, служащий столом²⁴.

И умирали люди так же, как жили. В одном из парижских отчетов говорится, что мертвых зашивали в мешковину и бросали в могилу для нищих в Кламарте, недалеко от столицы, а затем посыпали негашеной известью. Похоронные процессии бедняков состояли из «забрызганного грязью священника, колокольчика и креста». И этим проводам предшествовали неописуемые условия богадельни, где на 5000–6000 больных было всего 1200 кроватей, и поэтому «новоприбывшего положат рядом с умирающим или трупом»²⁵.

Я так подробно описал реальность жизни людей, потому что хочу показать, что это значит, когда 90 % населения мира живет в крайней нищете. А ведь в других частях света люди жили в еще худших условиях, чем население Западной Европы. Выдающийся британский экономист Ангус Мэддисон специализировался на документировании экономического роста и развития в течение длительных периодов времени. На основе ряда сложнейших расчетов он определил исторический валовой внутренний продукт (ВВП) на душу населения для некоторых крупнейших экономик мира. В 1820 г. в Западной Европе, регионе, на котором мы сосредоточились в этой главе, данный показатель составлял 1202 международных доллара²⁶. Согласно Мэддисону, ВВП на душу населения находился на аналогичном уровне в других западных странах, т. е. в Северной Америке, Австралии и Новой Зеландии. Однако в остальном мире в 1820 г. ВВП на душу населения составлял всего 580 международных долларов, или примерно вдвое меньше, чем в Западном мире²⁷.

Положительное влияние капитализма становится более очевидным, если принять долгосрочную историческую перспективу. В первый год новой эры ВВП на душу населения в Западной Европе составлял 576 международных долларов, в то время как средний мировой показатель был равен 467, что означает, что за период до капитализма, с 1 по 1820 г., в Европе он увеличился чуть более чем в два раза. А за короткий период с 1820 по 2003 г. ВВП на душу населения в Западной Европе вырос с 1202 до 19 912 международных долларов, а в других капиталистических странах Запада – до 23 710 международных долларов²⁸.

В Азии, напротив, за 153 года с 1820-го по 1973-й ВВП на душу населения вырос всего с 581 до 1718 международных долларов. А затем, за 30 лет до 2003 г., он вырос с 1718 до 4434 международных долларов²⁹.

Что же послужило толчком к такому динамичному развитию? Рост ВВП на душу населения в Азии в первую очередь связан с тем, что после смерти Мао Цзэдуна в 1976 г. Китай решил шаг за шагом, последовательно внедрять принципы капитализма. Поскольку снижение уровня бедности в мире во многом является результатом этого развития в Китае, ниже я хотел бы рассказать об этом немного подробнее.

Еще в 1981 г. до 88 % населения Китая жили в крайней нищете, а сегодня этот показатель составляет менее 1 %. Никогда в истории мира сотни миллионов людей не поднимались из крайней нищеты в средний класс за такой короткий период времени. Таким образом, на примере Китая можно многое узнать о том, как преодолевается бедность – не в теории, а в исторической реальности.

Но сначала давайте оглянемся назад. В конце 1950-х годов в результате «Большого скачка» Мао Цзэдуна в Китае умерло 45 млн человек. Поразительно, что большинство людей, которые изучают в школе реальные (или мнимые) проблемы, связанные с капитализмом, никогда не слышали о «Большом скачке», величайшем социалистическом эксперименте в истории.

Более подробно я писал об этом в книге «Сила капитализма», где цитировал китайского журналиста и историка Ян Цзишэна: «Голод, который предшествовал смерти, был хуже самой смерти. Зерна не было, все дикие травы были съедены, даже кора была содрана с деревьев, а для наполнения желудков использовались птичий помет, крысы и хлопок. На разработках каолиновой глины голодающие люди жевали глину, когда копали ее»³⁰. Нередки были случаи каннибализма. Сначала отчаявшиеся жители деревни ели только трупы животных, но вскоре они начали выкапывать мертвых соседей, чтобы приготовить и съесть. Человеческая плоть продавалась на черном рынке вместе с другими видами мяса³¹. В исследовании, составленном – и быстро запрещенном – после смерти Мао Цзэдуна для уезда Фэнъян, «только весной 1960 г. было зафиксировано 63 случая каннибализма, включая случай с семейной парой, которая задушила и съела своего восьмилетнего сына»³².

В 1958 г., до «Большого скачка» Мао Цзэдуна, средняя продолжительность жизни составляла чуть менее 50 лет. Однако к 1960 г. она упала ниже 30 лет (!). Пять лет спустя, после того как голод и убийства прекратились, она снова выросла почти до 55 лет. Почти треть людей, родившихся во время самой мрачной фазы величайшего социалистического эксперимента в истории человечества, не дожили до его окончания³³.

После человеческой и экономической катастрофы эпохи Мао Цзэдуна китайцы начали посылать своих представителей в другие страны с миссиями по установлению фактов. Они хотели увидеть своими глазами, что представляют собой эти страны и может ли Китай чему-то у них научиться. Начиная с 1978 г. ведущие китайские политики и экономисты начали активно ездить в другие страны. Они совершили 20 поездок в более чем 50 стран, пытаясь определить политику, которая могла бы привести Китай к экономическому успеху. Шоры спали с их глаз, когда они увидели, например, как живут рабочие в Японии. Вскоре они поняли, что коммунистическая пропаганда годами обманывала их, сравнивая «славные» достижения социализма в Китае со «страданиями» в капиталистических странах. На самом деле все было наоборот, в чем могли убедиться все участники этих поездок по установлению фактов. «Чем больше мы видим внешний мир, тем больше понимаем, насколько мы отсталые», – неоднократно замечал Дэн Сяопин, отец последующих капиталистических реформ в Китае³⁴.

Но было бы неверно полагать, что Китай в одночасье «обратился» в капитализм или сразу же начал отменять плановую экономику в пользу рыночной. Китайское правительство начало медленно, неуверенно, постепенно предоставляя государственным предприятиям все большую автономию. Переход от социалистической, управляемой государством экономики к рыночной произошел не внезапно. Это был процесс, длившийся годы и десятилетия, – и он все еще далек от завершения. И не менее важными (если не сказать больше), чем меры, принимаемые сверху, т. е. со стороны партии, были инициативы снизу, например со стороны крестьян.

После горького опыта «Большого скачка» все большее число крестьян в сельской местности перехватили инициативу и решили восстановить частную собственность на сельскохозяйственные угодья, хотя официально это было запрещено. Тем не менее вскоре выяснилось, что урожайность в частных хозяйствах намного выше, поэтому партийные чиновники разрешили людям заняться этим делом. Первые эксперименты проводились в особенно бедных «нищих деревнях», где чиновники пришли к выводу, что «если здесь все пойдет не так, то это не так уж плохо, потому что нельзя упасть, когда ты уже на дне». В одной из этих маленьких деревень партийное руководство разрешило крестьянам обрабатывать особо низкоурожайные поля как частным фермерам. Как только им разрешили это сделать, земля дала урожай в три раза больше, чем при коллективной обработке.

Задолго до того, как в 1982 г. был официально снят запрет на частное фермерство, по всему Китаю возникли стихийные инициативы фермеров по восстановлению частной собственности, вопреки социалистическому кредо. Результат был в высшей степень положительным: люди больше не были вынуждены голодать, а урожайность сельскохозяйственных культур значительно возросла.

И такие изменения наблюдались не только в сельской местности. Помимо крупных государственных предприятий, существовало множество муниципальных предприятий, которые формально принадлежали городам и муниципалитетам, но все больше управлялись как частные предприятия. Эти предприятия часто оказывались лучше громоздких государственных предприятий, поскольку на них не распространялись ограничительные директивы плановой экономики. В 1980-х годах возникало все больше и больше де-факто частных предприятий. Социалистическая система, при которой государственная собственность, контролируемая централизованными органами государственного планирования, была единственным вариантом, все сильнее разрушалась снизу.

Огромное значение имели вновь созданные специальные экономические районы, где действие социалистической экономической системы приостанавливалось и разрешались капиталистические эксперименты. Первая специальная экономическая зона была создана в Шэньчжэне, прилегающем к политически и экономически независимому капиталистическому Гонконгу, который в то время все еще был колонией британской короны. Как и в Германии, где до строительства Берлинской стены все больше и больше людей бежали с Востока на Запад, все больше и больше людей пытались уехать из социалистической Народной Республики в капиталистический Гонконг через тогда еще небольшой рыбацкий городок Шэньчжэнь.

Дэн Сяопин был достаточно умен, чтобы понять, что военное вмешательство и ужесточение пограничного контроля не решат главной проблемы, но необходимо проанализировать и устранить причины бегства людей из страны. Когда партийное руководство провинции Гуандун, частью которой был Шэньчжэнь, более детально изучило ситуацию, они обнаружили, что беженцы из материкового Китая живут в деревне, которую они основали на территории Гонконга на противоположном берегу реки Шэньчжэнь, где они зарабатывают в 100 раз больше денег, чем их бывшие соотечественники на социалистической стороне.

В ответ Дэн заявил, что, если Китай хочет остановить поток, ему необходимо повысить уровень жизни на китайской стороне реки. Шэньчжэнь, в котором в то время проживало менее 30 000 человек, стал местом проведения первого в Китае эксперимента по внедрению свободного рынка, который был осуществлен партийными кадрами, побывавшими в Гонконге и Сингапуре и на собственном опыте убедившимися в том, что капитализм работает гораздо лучше социализма.

Из места, где многие, рискуя жизнью, бежали из страны, эта бывшая рыбацкая деревня сегодня превратилась в процветающий мегаполис с населением 12 миллионов человек, с процветающей экономикой, в центре которой находится электронная и телекоммуникационная промышленность, и с более высоким доходом на душу населения, чем в любом другом китайском городе, за исключением Гонконга и Макао. Модель особого экономического района была быстро распространена в других регионах. Низкие налоги, низкая арендная плата и низкие бюрократические барьеры сделали особые экономические районы чрезвычайно привлекательными для иностранных инвесторов. Их экономика менее жестко регулировалась и была более ориентированной на рынок, чем во многих сегодняшних европейских странах.

Впервые я посетил этот регион в августе 2018 г. и повторно в декабре 2019 г. Во время второй поездки я беседовал с представителями частного аналитического центра. Руководитель аналитического центра – профессор, который не принадлежит ни к Коммунистической партии, ни к какой-либо другой из восьми «партий» в Китае. «Возможно, мы станем последними защитниками капитализма», – заметил он. Во время нашего разговора он выразил недоумение по поводу того, что социалистическое мышление переживает такой ренессанс в Европе и США: «Здесь, в Китае, почти никто уже не верит в идеи Карла Маркса».

Официальное провозглашение рыночной экономики на XIV съезде Коммунистической партии Китая в октябре 1992 г. – шаг, который был немыслим всего несколькими годами ранее и который стал важной вехой на пути Китая к капитализму. Хотя партия не отказалась полностью от централизованного экономического планирования, цены на сырье, транспортные услуги и капитальные товары, которые устанавливались государством, резко упали.

Параллельно предпринимались попытки реформировать государственные предприятия, ранее находившиеся исключительно в государственной собственности. Теперь частные граждане и иностранные инвесторы могли стать акционерами. В 1990-е годы приватизация продолжалась быстрыми темпами, и некоторые компании были выведены на фондовый рынок. Было много стихийных приватизаций и IPO, инициированных местными органами власти. Стало ясно, что в условиях конкуренции многие государственные предприятия нежизнеспособны.

События в Китае доказывают, что ускорение экономического роста – даже если оно сопровождается ростом неравенства – идет на пользу большинству населения. Сегодня в Китае больше миллиардеров, чем в любой другой стране мира, за исключением США; в Пекине проживает больше миллиардеров, чем в Нью-Йорке. Это подтверждает ошибочность антикапиталистического «мышления с нулевой суммой», которое утверждает, что богатые богаты только потому, что они что-то отняли у бедных. Причина, по которой сотни миллионов людей в Китае сегодня живут гораздо лучше, заключается не в том, что там так много миллионеров и миллиардеров, а в том, что – после смерти Мао Цзэдуна – Дэн Сяопин дал указание: «Пусть сначала некоторые люди разбогатеют».

Дэн Сяопин был прав, отдавая приоритет экономическому росту, что видно из следующих фактов: китайские провинции, в которых бедность за последние десятилетия снизилась больше всего, – это те же самые провинции, в которых наблюдался наибольший экономический рост. Вейинг Чжан, который, безусловно, является самым глубоким аналитиком китайской экономики, отвергает мнение о том, что необычайный успех Китая является результатом значительной роли государства. Такое неверное толкование широко распространено на Западе, но оно все чаще встречается и в самом Китае, где некоторые политики и ученые считают, что объяснение успеха страны кроется в особой «китайской модели». «Сторонники китайской модели ошибаются, потому что путают “вопреки” и “благодаря”. Китай быстро развивался не благодаря, а вопреки неограниченному правительству и большому неэффективному государственному сектору»³⁵.

На самом деле движущими силами потрясающего экономического роста Китая являются рыночность и приватизация. Чжан проанализировал данные по различным регионам Китая и пришел к выводу, что «чем больше рыночных реформ провела провинция, тем более высокого экономического роста она достигла, а отстающие в проведении рыночных реформ также отстают в экономическом росте»³⁶. Регионы, в которых рыночные реформы проводились наиболее последовательно, т. е. Гуандун, Чжэцзян, Фуцзянь и Цзянсу, также обеспечили наибольший экономический рост.

Здесь, и это ключевой момент, «лучшим показателем прогресса реформ являются изменения в баллах рыночности в соответствующие периоды, а не абсолютные показатели конкретного года»³⁷. Темпы роста наиболее высоки там, где решающую роль играют частные компании. Это доказывают данные Чжана: «Провинции, экономика которых в большей степени “приватизирована”, скорее всего, будут расти быстрее. Высокие темпы роста обеспечили именно негосударственные секторы, а не государственный сектор»³⁸.

Процесс реформ в Китае за последние десятилетия никогда не был равномерным, никогда не шел только в одном направлении. Были фазы, когда рыночные силы быстро становились сильнее, а также фазы, когда государство вновь утверждало свое превосходство. Даже если в долгосрочной перспективе основной тенденцией было «сокращение государства и усиление частного» (guo tui min jin), были также периоды и регионы, в которых наблюдалась обратная тенденция, т. е. «усиление государства и сокращение частного» (guo jin min tui). Чжан рассматривает различные темпы роста в регионах с «сокращением государства и усилением частного» и регионах с «усилением государства и сокращением частного». И снова результаты очевидны: экономическое производство росло значительно быстрее в регионах с «сокращением государства и усилением частного». Как объясняет Чжан, это доказывает, «что быстрый рост Китая за последние четыре десятилетия был обусловлен силой рынка и негосударственного сектора, а не силой правительства и государственного сектора, как утверждают теоретики китайской модели»³⁹.

Решающим фактором будущего развития китайской экономики является степень инновационности. Анализ интенсивности исследований и разработок в промышленности, количества выданных патентов на душу населения и доли продаж новой продукции в общем объеме доходов промышленности показывает, что все эти ключевые показатели инноваций четко положительно коррелируют со степенью рыночности⁴⁰.

Когда я встретился с Вейином Чжаном в Пекине, он подчеркнул серьезную опасность неверного понимания причин экономического роста в Китае не только для Китая, но и для Запада. Если люди на Западе ошибочно сделают вывод о том, что экономический успех Китая основан на неком уникальном «третьем пути» между капитализмом и социализмом, также известном как «государственный капитализм», Чжан беспокоится, что они извлекут неправильные уроки для своих собственных стран. В книге «Идеи для будущего Китая», которая была опубликована в 2020 г., Чжан использует очень меткую метафору: «Представьте себе человека без руки, который бежит очень быстро. Если вы можете сделать вывод, что его скорость объясняется отсутствием руки, то вы, естественно, призовете других отпилить себе одну из рук. Это стало бы катастрофой… Экономисты не должны путать “вопреки” и “благодаря”»⁴¹.

Сторонники сильного государства в Европе и США хотят, чтобы все поверили, что экономический успех Китая подтверждает, что экономический рост неразрывно связан с сильным государством. Анализ Вейинга Чжана доказывает, что все обстоит как раз наоборот.

Во многих отношениях, по мнению Чжана, китайский путь менее исключителен, чем может показаться на первый взгляд: «На самом деле экономическое развитие Китая, по сути, аналогично экономическому развитию западных стран – таких как Великобритания в период Промышленной революции, США в конце XIX – начале XX в. и некоторых стран Восточной Азии, таких как Япония и Южная Корея после Второй мировой войны. Как только будут введены рыночные силы и созданы правильные стимулы для стремления людей к богатству, чудо экономического роста рано или поздно последует»⁴².

Действительно, существует много параллелей между Китаем и развитием раннего капитализма в Европе и США. «Ранний капитализм» – фраза, приводящая в ужас противников капитализма, несмотря на то что это было время резкого улучшения условий жизни рабочего класса. Томас Дилоренцо иллюстрирует это следующими цифрами по США: «С 1820 по 1860 г. заработная плата росла примерно на 1,6 % в год, и за этот период покупательная способность заработной платы среднего рабочего увеличилась на 60–90 %, в зависимости от того, в каком регионе страны проживал рабочий. Между 1860 и 1890 гг., во время “второй промышленной революции”, реальная заработная плата, т. е. заработная плата с поправкой на инфляцию, выросла в Америке на 50 %. Средняя рабочая неделя стала короче, что означает, что реальный заработок среднего американского рабочего, вероятно, вырос за это время более чем на 60 %»⁴³. В следующей главе я покажу, что нечто подобное можно сказать и о раннем капитализме в Англии, который часто приводится в качестве особенно ужасного примера бесчеловечных и унижающих достоинство условий.

Капитализм сделал больше для преодоления голода и бедности, чем любая другая система в мировой истории. Самые страшные случаи рукотворного голода за последние 100 лет произошли при социализме. Согласно официальным данным Большой советской энциклопедии 1927 г., после большевистской революции российский голод 1921–1922 гг. унес жизни 5 млн человек. По самым высоким оценкам, число погибших от голода составило от 10 до 14 млн человек. Всего десятилетие спустя социалистическая коллективизация сельского хозяйства и «ликвидация кулачества» Иосифа Сталина (подробнее об этом в главе 11) вызвали следующий великий голод, в результате которого погибло от 6 до 8 млн человек. В относительном выражении особенно сильно пострадал Казахстан, где погибла треть населения⁴⁴. Избыточное количество смертей населения Украины составило 3917,8 тыс. человек, России – 3264,6 тыс., Казахстана – 1258,2 тыс. человек⁴⁵.

«Когда употребляется термин “голод”, – пишет немецкий эксперт по Китаю Феликс Вемхойер в книге «Большой голод», – первое, что приходит на ум большинству людей, это Африка. Однако в ХХ в. 80 % всех жертв голода умерли в Китае и СССР»⁴⁶. Он не имеет в виду миллионы жертв общего недоедания и недостаточного медицинского обслуживания, а определяет голод как событие, которое вызывает скачок уровня смертности по сравнению с тем, что является «нормальным» в любой данной стране⁴⁷. Конец коммунизма стал одним из основных факторов снижения уровня голода на 42 % в период с 1990 по 2017 г.⁴⁸

Почему же, когда сегодня люди думают о «голоде и бедности», они думают о капитализме, а не о социализме, системе, которая в действительности была ответственна за самые большие случаи массового голода XX века? Это один из типичных примеров аберрации восприятия.

В Северной Корее, одной из немногих оставшихся в мире социалистических стран, в 1994–1998 гг. от голода умерло несколько сотен тысяч человек. Представитель северокорейской элиты Чан Цзинь-сун так описывает свой личный опыт жизни в Северной Корее в конце 1990-х годов, до того как он бежал на Запад. Голодающих отправляли в парки, чтобы они просили милостыню перед смертью. Существовал специальный «Отдел трупов», работники которого тыкали в тела палками, чтобы проверить, не умерли ли они уже. Он видел, как они грузили трупы на рикши, из которых в разные стороны торчали босые костлявые ноги. На переполненном рынке женщина, чей муж уже умер от голода, предлагала свою дочь на продажу за 100 вон (менее 10 центов)⁴⁹.

Вернемся к цифрам: Индекс экономической свободы, ежегодно составляемый Фондом «Наследие», показывает, что в наиболее капиталистических странах средний ВВП на душу населения составляет 71 576 долл. Сравните с 47 706 долл. в «основном свободных» странах мира. На другом конце шкалы «в основном несвободные» и «деспотичные» страны имеют ВВП на душу населения всего 6834 и 7163 долл. соответственно⁵⁰.

Глобальный Индекс многомерной бедности (MPI)⁵¹ Организации Объединенных Наций измеряет различные формы бедности (включая здоровье, уровень жизни и образование) в 80 развивающихся странах. Если сравнить MPI ООН с Индексом экономической свободы, то можно увидеть, что 35,3 % населения «в основном несвободных» развивающихся стран живут в «многомерной бедности» по сравнению с только 7,9 % населения «в основном свободных» развивающихся стран⁵². Вера в то, что все будет лучше, если мы только «перераспределим» деньги от богатых стран к бедным, наивна. Экономика – это не игра с нулевой суммой, в которой нужно просто взять что-то у одного богатого человека, группы или страны и распределить это среди других, чтобы все стали богаче. Что действительно побеждает бедность, как показывают события в Западной Европе с 1820 г. и в азиатских странах, таких как Китай, Южная Корея и Вьетнам, за последние 40 лет, так это расширение экономической свободы.

Бесчисленные исследования доказывают, а экономисты подчеркивают, что помощь в целях экономического развития принесла странам Африки больше вреда, чем пользы⁵³. Это факт, который я подробно исследовал во второй главе моей книги «Сила капитализма». Между 1970 и 1998 гг., в период максимального притока помощи в целях развития в Африку, уровень бедности на континенте вырос с 11 до 66 %⁵⁴. Иностранная помощь поддерживала коррумпированные правительства, которые не чувствовали себя обязанными обеспечивать благосостояние своего народа. Выплаты иностранной помощи также означали, что эти правители не зависят от согласия своего народа. Это позволяло им бесцеремонно вмешиваться в верховенство закона, препятствовать созданию прозрачных гражданских институтов и защите гражданских свобод. В свою очередь, это отбивало желание как у местных, так и у иностранных инвесторов вкладывать средства в эти бедные страны. По сути, западная помощь в целях развития много сделала, чтобы отбросить многие африканские страны далеко назад в их развитии.

Иностранная помощь мешала развитию функционирующей капиталистической экономики, а высокий уровень коррупции делал инвестиции в бедные страны непривлекательными⁵⁵. Это привело к экономической стагнации и замедлению экономического роста. Коррумпированные государственные чиновники были больше заинтересованы в удовлетворении собственных интересов, чем в служении общему благу. Крупные суммы иностранной помощи и культура зависимости от помощи также побуждали правительства африканских стран к дальнейшему расширению непродуктивного государственного сектора, что было одним из способов вознаградить своих приближенных⁵⁶.

Конечно, богатые страны должны помогать бедным странам в чрезвычайных ситуациях, например при стихийных бедствиях или пандемии. В таких случаях должно быть само собой разумеющимся, что одна страна помогает другой, например предоставляя медицинское оборудование, лекарства, продукты питания и т. д. То же самое должно относиться и к людям, которые, несмотря на то что живут в процветающей стране, оказались в нищете не по своей вине, например в результате болезни или другого удара судьбы. Здесь щедрая помощь должна оказываться без раздумий, как со стороны частных лиц, так и со стороны государства. Но такая помощь ничего не дает для преодоления структурной бедности.

В Европе или США в дебатах о наиболее эффективных методах искоренения бедности, голода, детского труда и других проблем стали доминировать наивные идеи. Некоторые люди чувствуют себя хорошо, отказываясь покупать товары, в производстве которых использовался детский труд. Но нередко «победы» против детского труда, которые празднуют «активисты», на самом деле еще больше ухудшают положение людей в бедных странах. Йохан Норберг приводит следующий пример: в 1992 г. стало известно, что американская розничная компания «Уолмарт» покупала одежду, которая была произведена работающими детьми. Тогда Конгресс США пригрозил запретить импорт из стран, где используется детский труд. В результате этой угрозы многие тысячи детей в Бангладеш были немедленно уволены из текстильной промышленности. Когда впоследствии международные организации провели расследование, чтобы выяснить, что стало с этими детьми, оказалось, что многие из них перешли на более опасные и менее оплачиваемые профессии, а в некоторых случаях занялись проституцией. По данным ЮНИСЕФ, аналогичный бойкот непальской ковровой промышленности привел к тому, что более 5000 девочек были вынуждены заниматься проституцией⁵⁷.

Летом 2014 г. новый закон о детском труде в Боливии попал в заголовки мировых газет и вызвал ожесточенные дебаты. Закон разрешает детям в возрасте до десяти лет работать при определенных условиях труда. Работающие дети были даже среди тех, кто помогал писать закон. Скандал? ЮНИСЕФ прокомментировал: «Следует признать, что во многих странах с низким и средним уровнем доходов детский труд является реальностью. В Боливии многие девочки и мальчики говорили, что они нуждаются в заработной плате, чтобы выжить. Сторонники закона считают, что без него дети работали бы нелегально и подвергались бы гораздо большему риску эксплуатации. С другой стороны, критики опасаются, что закон ослабит защиту детей»⁵⁸.

Поэтому ситуация не так однозначна, как может показаться на первый взгляд. Как уже говорилось выше, масштабы детского труда во всем мире значительно сократились, но не в результате запретов или бойкотов, а потому, что во многих (ранее) развивающихся странах условия жизни людей улучшились. Родители, которые раньше зависели от работы своих детей, теперь могли сами зарабатывать больше и финансировать образование для своих детей. В борьбе с детским трудом помогло не сокращение, а расширение капитализма.

Но как быть с бедными в развитых богатых странах? Здесь прежде всего важно провести различие между «относительной» и «абсолютной» бедностью. Когда люди говорят о бедности в таких странах, как Германия или Швеция, они обычно имеют в виду «относительную» бедность, к которой мы вернемся в следующей главе. Относительная бедность относится к людям, которые, например, зарабатывают менее 60 % среднего дохода в стране. Такая бедность никогда не может быть ликвидирована, потому что, независимо от увеличения медианного дохода, всегда будут люди, зарабатывающие 60 % или меньше от него. Это неизбежный результат статистического построения медианного дохода, который является не средним доходом, а доходом, который делит население на две равные группы, половина из которых имеет доход выше этой суммы, а половина – ниже.

Противники капитализма всегда утверждают, будто все (относительно) бедные люди, живущие в богатой стране, стали бедными не по своей вине. Они приходят в негодование, когда кто-то указывает на то, что в таких странах, как Германия, Великобритания, Швеция или США, тоже есть бедные люди, которые полностью или частично виноваты в своем положении. Тем не менее нельзя отрицать тот факт, что помимо людей, нуждающихся не по своей вине, есть и те, кто предпочитает пользоваться государственной системой социального обеспечения, а не работать. В некотором отношении их даже можно понять: если высокие налоги и взносы на социальное обеспечение означают, что от валового дохода человека остается слишком мало и в то же время государство благосостояния выдает сравнительно щедрые пособия, как это происходит, например, в Германии, то всегда найдутся люди, которые предпочтут жить на эти пособия и, возможно, работать с оплатой наличными. В конце концов, они знают, что в итоге получат столько же или даже больше, прилагая меньше усилий, чем те, кто работает 40 часов в неделю. Мы должны направлять свой гнев не на этих людей, а на систему, которая делает их поведение экономически рациональным.

Но разве поощрение людей видеть себя в первую очередь жертвами может кому-то помочь? Не заставляет ли это людей чувствовать себя беспомощными и лишает их чувства самостоятельности? Послание звучит следующим образом: «Ваша жизненная ситуация такова, какова она есть, по структурным причинам, поэтому у вас нет шансов изменить ее, пока эти структуры не будут разрушены». Во-первых, такие послания ошибочны, а во-вторых, они дестимулируют людей.

Сторонники капитализма призывают людей взять свою судьбу в собственные руки, не ждать, пока другие помогут им или изменится общество. И одна из главных причин, почему они это делают, заключается в том, что они знают: то, что обещают противники капиталимзма, а именно что бедность и лишения могут быть облегчены только путем отмены капитализма, совершенно не подтверждается историей. На самом деле, как мы увидим в главе 11, всегда было наоборот: везде, где капитализм упразднялся, бедность возрастала.

2. «Капитализм ведет к росту неравенства»

«Бедные становятся беднее, а богатые – богаче» – в прошлой главе мы увидели, что по крайней мере первая часть этого часто повторяемого высказывания не соответствует действительности. Миллиардные состояния сверхбогатых людей противопоставляются тому, что есть у большинства людей. Состояния сверхбогатых действительно ошеломительно высоки, но практически все это богатство воплощено в продуктивных корпоративных активах. Некоторые люди воображают, что у Джеффа Безоса на банковском счету лежит 100 или 200 миллиардов долларов. Но на самом деле бо́льшая часть его состояния – вероятно, более 95 % – связана в акциях его компании Amazon, в которой работает около 1,3 млн человек по всему миру. Это и есть источник его гигантского состояния.

Но сначала давайте зададим более фундаментальный вопрос: как насчет проблемы неравенства? Правда ли, что при капитализме разрыв между богатыми и бедными увеличивается? Прежде чем ответить на этот вопрос, стоит спросить: нужно ли вообще стремиться к равенству? И что подразумевается под равенством? И почему так много людей озабочены проблемой неравенства больше, чем проблемой бедности?

Понятием равенства были одержимы авторы классических утопических романов. Почти в каждом проекте утопической системы частная собственность на средства производства (а иногда и вся частная собственность) упраздняется, как и любые различия между богатыми и бедными. Уже в 1517 г. в романе «Утопия» англичанина Томаса Мора, который дал название этому жанру, говорится следующее: «Поэтому я полностью убежден, что распределить все поровну и по справедливости, а также счастливо управлять делами человеческими невозможно иначе, как вовсе уничтожив собственность»⁵⁹.

В романе философа Томмазо Кампанеллы «Город Солнца», написанном в 1602 г., почти все жители города, будь то мужчины или женщины, носят одинаковую одежду. А в утопическом «Описании республики христианополитанской» Иоганна Валентина Андреэ существует только два вида одежды. «У них есть только два вида одежды, одна для работы, другая для праздников; и для всех классов они сделаны одинаково. Формой одежды определяются пол и возраст. Ткань изготовляется из льна или шерсти, соответственно для лета или зимы, а цвет для всех белый или пепельно-серый; ни у кого нет модных, сшитых на заказ вещей». Во многих утопических романах даже архитектура домов полностью одинакова⁶⁰.

Сегодня едва ли кто-то из жалующихся на «социальную несправедливость», выступает за столь радикальный эгалитаризм. Почти все признают, что разница в доходах – это нормально, но многие добавляют: эта разница не должна быть «слишком большой». Но что является «слишком большим», а что – нормальным? Многие критики социального неравенства отмечают, что за последние десятилетия различия стали больше – например, менеджеры сегодня зарабатывают гораздо больше по сравнению с рядовыми работниками, чем в прошлом. Но было ли это соотношение правильным «в прошлом»? Вряд ли, потому что многие из тех, кто сегодня жалуется на «слишком большое неравенство», в свое время высказывали точно такие же претензии.

Как в философских «теориях справедливости», так и в повседневном понимании многих людей, вознаграждение, которое человек получает за свой труд, должно быть пропорционально количеству затраченного им труда. «Если этот принцип не соблюдается, т. е. если кто-то получает большее вознаграждение при меньших усилиях, возникает чувство несправедливости»⁶¹. Опросы постоянно показывают, что от 88 до 95 % жителей Западной Европы считают, что основным фактором при определении дохода должна быть «производительность/результативность» (performance)⁶². Но из исследований мы знаем, что особенно люди с низким социально-экономическим статусом обычно понимают «производительность/результативность» как «добросовестное выполнение определенного количества задач в течение некоторого периода времени»⁶³.

Большинство людей понимают под «производительностью/результативностью» как затраченное время, так и интенсивность усилий и старательности человека. Я называю это «менталитетом работника», потому что это соответствует личному опыту сотрудников или работников, которые считают, что их зарплата пропорциональна их усилиям: те, кто работает дольше или усерднее, обычно зарабатывают больше. Именно это большинство людей считают «справедливым».

Они не понимают, что эта связь применима – если вообще применима – только к «синим» и «белым воротничкам» или работникам сельского хозяйства и рыболовства, но уж точно не к предпринимателям. В отношении предпринимателей важнее всего качество их бизнес-идеи, креативность, инновации⁶⁴. Австрийский экономист Йозеф Шумпетер писал, что предпринимательская прибыль «возникает в капиталистической экономике везде, где успешно внедряется новый метод производства, новая коммерческая комбинация, новая форма или организация. Это премия, которую капитализм придает инновациям. Внедрение инноваций в экономику – это истинная предпринимательская функция, то, что на самом деле представляет собой предпринимательскую деятельность и отличает ее от простого администрирования и повторяющихся рутинных аспектов управления»⁶⁵.

Если посмотреть на список самых богатых людей в мире, можно увидеть, что, как правило, они стали богатыми потому, что у них была уникальная предпринимательская идея и они вывели на рынок продукт, который был признан полезным большим числом потребителей. Это и есть принцип капитализма, но многие его не понимают. Важен не объем работы, а польза, приносимая обществу. Эта польза часто не имеет никакого отношения к тому, сколько времени и «пота» предприниматель вложил в свою бизнес-идею.

Другое заблуждение в этом контексте заключается в том, что в ретроспективе, возможно через год или через 50 лет, ценность таких бизнес-идей оценивается как низкая, потому что большинство инноваций по прошествии достаточного времени кажутся банальными и устаревшими благодаря более совершенным и новым инновациям. Те, кто неправильно понимает предпринимательское творчество, не понимают, что лучшие бизнес-идеи отличает не столько технический гений, сколько то, что они первыми выходят на рынок с идеей и оказываются действительно актуальными для людей.

Сегодня в «Эткер груп» работают более 30 000 человек, а объем продаж составляет миллиарды. Компания была основана в 1891 г., а десять лет спустя Август Эткер подал патент на разрыхлитель для выпечки (пекарский порошок), который сделал его одним из самых богатых людей в Германии. Позже Эткер неоднократно говорил: «В большинстве случаев хорошая идея – это все, что нужно, чтобы сделать человека»⁶⁶. Причем «хорошая идея» даже не обязательно должна быть собственным творением предпринимателя. Эткер не изобрел пекарский порошок, но у него первого появились гениальные идеи о том, как его можно улучшить и, главное, превратить в продукт, который удовлетворит потребности миллионов людей.

Брайан Актон и Ян Кум изобрели Вотсап и в 2014 г. продали его компании «Фейсбук» за 19 млрд долл. Сейчас два миллиарда человек по всему миру используют Вотсап не только для отправки сообщений и файлов, но и для бесплатных телефонных звонков. Благодаря своей инновационной идее два основателя Вотсап сколотили состояние в 13 млрд долл. Они стали богатыми благодаря своей идее. Усилилось ли неравенство из-за того, что теперь стало на два мультимиллиардера больше? Безусловно. Но повредило ли это кому-нибудь, кроме, возможно, поставщиков дорогих телефонных тарифных планов?

Идеи и время их появления имеют решающее значение, и даже неважно, сам ли предприниматель разработал эту идею. Многие успешные бизнесмены, будь то Сэм Уолтон из «Уолмарт», Стив Джобс из «Эппл» или Билл Гейтс из «Майкрософт», не разрабатывали свои ключевые бизнес-идеи сами, а брали их у других. И наоборот, многие изобретатели, например кока-колы или операционной системы, позже названной MS-DOS, не стали богатыми благодаря своим инновациям. Разбогатели те, у кого были гениальные идеи о том, как эти изобретения можно превратить в новые продукты, удовлетворяющие потребности многих людей в конкретный момент времени. Очевидно, что вопрос о том, как долго или как упорно работают эти предприниматели, не имеет смысла. Многие люди стараются не меньше, а может быть, даже больше и работают столько же или дольше, но не становятся богатыми.

А что можно сказать о топ-менеджерах, работающих в крупных компаниях? Их высокие зарплаты подвергаются серьезной критике со стороны противников капитализма, зачастую даже больше, чем доходы предпринимателей (обычно гораздо более высокие). Это происходит в основном потому, что данные о зарплатах руководителей нередко находятся в открытом доступе. Любой желающий может узнать, сколько зарабатывает генеральный директор компании, ценные бумаги которой обращаются на бирже, в то время как с предпринимателями дело обстоит, как правило, иначе. Кроме того, многие люди (даже те, кто симпатизирует капитализму) относятся к менеджерам высшего звена с меньшим уважением, чем к предпринимателям.

Зарплаты менеджеров часто так высоки, потому что они определяются принципами спроса и предложения на очень узком рынке руководителей высшего звена – сравнимом с рынком ведущих спортсменов, где часто оперируют еще более высокими суммами. Тем не менее проведенный по моему заказу опрос в одиннадцати странах показал, что большинство людей считают, что руководители высшего звена не заслуживают своих высоких зарплат. Я был заинтригован и захотел узнать, почему столь много людей так думают.

Мои опросы показали, что 63 % немцев считают неуместным, чтобы менеджеры зарабатывали более чем в 100 раз больше, чем наемные работники, потому что, в конце концов, они работают не намного дольше, чем их подчиненные, и их работа не намного труднее. Это мнение получило наибольшую поддержку, когда респондентов спросили, почему руководители не должны зарабатывать столько, сколько они получают. Это отражает преобладающее мышление наемных работников, о котором говорилось выше и которое диктует, что зарплата должна определяться в первую очередь тем, как долго и насколько усердно человек работает⁶⁷.

Таким образом, наемные работники проецируют свои собственные показатели производительности/результативности и вознаграждения на руководителей высшего звена и считают, что должна существовать тесная взаимосвязь между тем, насколько усердно и как долго человек работает, с одной стороны, и его заработной платой – с другой. Что же касается оплаты труда менеджеров высшего звена, то респонденты не видят такой связи. Поэтому они делают вывод, что зарплаты менеджеров завышены, так как ни один менеджер не может работать в 100 раз дольше или усерднее, чем средний сотрудник. Редко кто из респондентов понимает, что зарплата менеджеров высшего звена определяется спросом и предложением на рынке руководителей высшего звена. Только один из пяти немецких респондентов согласился с тем, что компании могут нанять и удержать лучших менеджеров, только если они платят им очень высокую зарплату (в опросе указывалась зарплата, в 100 раз превышающая зарплату среднего сотрудника), потому что в противном случае эти менеджеры уйдут в другую компанию, где платят больше, или будут работать на себя⁶⁸. В большинстве других стран, где проводилось исследование, ситуация была аналогичной: большинство респондентов (особенно из групп с низким уровнем дохода, но не только), похоже, имеют неявные ожидания по зарплате, согласно которым зарплата является, так сказать, «премией за пот», которая компенсирует им отработанное время.

Тот, кто защищает высокие зарплаты менеджеров, должен быть готов к тому, что станет очень непопулярным. Даже некоторые защитники капитализма критикуют чрезмерные зарплаты менеджеров, потому что, в конце концов, менеджеры не несут такого же высокого риска, как предприниматели. При этом часто упускается из виду, что именно по этой причине менеджеры зарабатывают гораздо меньше, чем предприниматели. Будучи владельцем малого и среднего бизнеса в Германии, я зарабатывал столько же, сколько член совета директоров одной из крупнейших немецких корпораций.

Однако выходные пособия оговариваются до того, как руководитель приступает к работе в компании. Они являются частью общего пакета заработной платы топ-менеджера. Конечно, позже может выясниться, что пакет был слишком щедрым, потому что менеджер работал не так хорошо, как все надеялись. Точно так же и зарплатный пакет менеджера может оказаться слишком низким, если в итоге он покажет очень высокие результаты – только можно быть уверенным, что об этом никогда не напишут в СМИ. Это похоже на элитных спортсменов, которые получают огромные трансферные гонорары, которые могут оказаться чрезмерными, если спортсмен выступает не так хорошо, как ожидалось. Эту мысль стоит повторить: когда компания нанимает топ-менеджера или команда подписывает контракт с лучшим спортсменом, нет никакой гарантии того, как они проявят себя в будущем. Их зарплаты основаны на прогнозах, а эти прогнозы основаны на прошлых результатах. Такие прогнозы могут быть правильными, но могут быть и ошибочными.

Если сравнивать то, что топ-менеджеры делают для своих компаний с точки зрения производительности/результативности, т. е. с точки зрения добавленной стоимости компании, то в среднем им не переплачивают, а недоплачивают, и это результат неопределенности. Это показывают результаты исследований, в которых изучалось, что происходит со стоимостью компании, когда генеральный директор неожиданно умирает или заболевает: стоимость компании падает⁶⁹. По словам Тайлера Коуэна, исследование показывает, что «генеральные директора получают только от 68 до 73 % стоимости, которую они приносят своим компаниям. Для сравнения, по одной из последних оценок, рабочим в целом платят в среднем не более 85 % предельного продукта… Другими словами, рабочим на самом деле недоплачивают несколько меньше, чем генеральным директорам, по крайней мере если оценивать их в процентах»⁷⁰.

Таким образом, основой для недовольства «социальным неравенством» или «социальной несправедливостью» является непонимание этих взаимосвязей. Кстати, весьма показательно, что многие люди используют оба термина как синонимы. Очевидно, что они купились на неубедительную идею о том, что справедливым может быть только равенство.

Сама концепция «справедливого распределения общественного богатства» вводит в заблуждение. Не существует богатства, произведенного «обществом»; скорее, богатство в обществе – это сумма того, что производят и чем обмениваются отдельные люди. Экономист Томас Соуэлл пишет: «Если бы действительно имелся некий уже существующий объем доходов или богатства, произведенный каким-то образом, – так сказать, манна небесная, – тогда, конечно, возник бы моральный вопрос о том, какую долю должен получить каждый член общества. Но богатство производится. Оно не просто каким-то образом существует»⁷¹.

Если Робинзон Крузо и Пятница живут на острове и Робинзон собирает семь тыкв, а Пятница – три, то нелепо говорить, что Робинзон получил или забрал 70 % богатства острова. «Если помнить, что богатство – это то, что индивиды производят, то нет причин считать, что экономическое равенство – это идеал, а экономическое неравенство – это то, что требует особого обоснования», – пишут Дон Уоткинс и Ярон Брук в книге «Равное несправедливо»⁷².

Кстати, даже Маркс критиковал других социалистов, выступавших за «справедливое распределение». Было «вообще ошибкой видеть существо дела в так называемом распределении и делать на нем главное ударение»⁷³. Распределение в обществе, основанном на частной собственности, является при этом условии «единственным “справедливым” распределением на базе современного способа производства»⁷⁴, по словам Маркса. «Если же вещественные условия производства будут составлять коллективную собственность самих рабочих, то в результате получится также и распределение предметов потребления, отличное от современного». С другой стороны, вульгарные социалисты, как их называл Маркс, рассматривают распределение как независимое от способа производства и поэтому представляют социализм так, как если бы он был главным образом вопросом распределения⁷⁵.

Кроме этого вопроса, сторонники эгалитаризма обычно считают само собой разумеющимся, что увеличение равенства автоматически делает людей счастливее. Но так ли это на самом деле? Американские социологи Джонатан Келли и Мэрайя Д. Р. Эванс из Международного центра опросов в г. Рино, штат Невада, изучили этот вопрос в ходе масштабного исследования. Их совокупность данных включала 169 репрезентативных выборок из 68 стран, в которых было опрошено 211 578 человек.

С одной стороны, в исследовании использовались традиционные вопросы из так называемых «исследований счастья». Респондентам был задан, например, такой вопрос: «С учетом всех обстоятельств, насколько вы удовлетворены своей жизнью в целом в настоящее время?» – и было предложено оценить свою удовлетворенность по шкале от 1 (неудовлетворен) до 10 (удовлетворен). Кроме того, им задали следующий вопрос: «Если взять все вместе, могли бы вы сказать, что вы: Очень счастлив, Вполне счастлив, Не очень счастлив, Совсем не счастлив?»⁷⁶

Данные этих опросов анализировались в сочетании с данными о неравенстве доходов в каждой из исследуемых стран. Основой для измерения неравенства доходов является так называемый коэффициент Джини. Этот коэффициент, разработанный итальянским статистиком Коррадо Джини, измеряет долю доходов, получаемых различными группами населения, и то, насколько равномерно они распределены в обществе. Он равен нулю, если распределение равное, и единице, если один человек получает весь доход и, таким образом, существует максимально возможное неравенство.

С методической точки зрения исследование Келли и Эванса было весьма сложным, поскольку в своих расчетах все остальные факторы, которые в других случаях влияют на счастье (возраст, семейное положение, образование, доход, пол, ВВП на душу населения и т. д.), исследователи сделали постоянными. «Например, мы сравниваем человека, живущего в Израиле, с аналогичным человеком, получающим такой же доход, но живущим в Финляндии. Эти две страны имеют одинаковый ВВП на душу населения, но резко отличаются по уровню неравенства (0,36 против 0,26)»⁷⁷.

Кроме того, авторы также провели различие между развитыми обществами (в первую очередь США и европейские страны), с одной стороны, и развивающимися обществами (преимущественно в Африке и Азии) – с другой. В данное исследование не были включены только бывшие коммунистические страны, поскольку здесь действуют иные отношения (которые были проанализированы в отдельном исследовании).

Выводы исследования кристально ясны: неверно, что большее неравенство означает меньшее счастье – как хотели бы заставить нас поверить противники капитализма, – а как раз наоборот – большее неравенство означает, что люди счастливее: «В широком смысле, если объединить респондентов из развивающихся стран и из развитых стран вместе, не обращая внимания на важные различия между ними, большее неравенство связано с бо́льшим благосостоянием»⁷⁸.

При этом более детальный анализ выявил явные различия: в развивающихся обществах наблюдалась статистически четкая корреляция между счастьем и неравенством – большее неравенство означало большее счастье. Ученые объясняют это «фактором надежды»: люди в развивающихся странах часто воспринимают неравенство как стимул для улучшения собственного положения, например за счет повышения уровня образования. Некоторые группы населения успешно продвигаются по социальной лестнице и зарабатывают больше, а это, в свою очередь, подстегивает других.

В развитых странах, напротив, эта корреляция не прослеживается. Но и здесь большее неравенство не привело к снижению уровня счастья; скорее, стало ясно, что ощущение счастья не зависит от уровня равенства в стране. Например, практически нет разницы в восприятии счастья между жителями Швеции и Нидерландов, с одной стороны, и Сингапура и Тайваня – с другой, несмотря на то что равенство в Швеции и Нидерландах (измеряемое коэффициентом Джини) гораздо выше, чем на Тайване и в Сингапуре⁷⁹.

Разумеется, объективно измерить уровень счастья и благополучия сложно, тем более что существует множество культурных различий между странами, которые влияют на то, как люди отвечают на вышеуказанные вопросы. Но все-таки самоочевидное предположение, что большее равенство ведет к большему счастью, является просто одним из многих необоснованных антикапиталистических предрассудков.

Почему тема неравенства вызывает столько эмоций?

Критики сторонников равенства часто называют в качестве причины зависть, но приверженцы эгалитаризма с негодованием отвергают это. Зависть – это наиболее часто отрицаемая, подавляемая и «маскируемая» эмоция. Когда зависть становится узнаваемой или открыто проявляется, намерения завистника автоматически становятся скомпрометированными. Антрополог Джордж Фостер задается вопросом, почему люди могут признаться в чувстве вины, стыда, гордости, алчности и даже гнева без потери самоуважения, но практически не могут признаться в чувстве зависти. Он предлагает такое объяснение: каждый, кто признается себе и другим в том, что он завидует, также признает, что чувствует себя неполноценным. Именно поэтому так трудно признать и принять собственную зависть. «Признавая зависть в себе, человек признает свою неполноценность по отношению к другому; он соизмеряет себя с кем-то другим и находит себя неполноценным. Я думаю, что нам так трудно принять именно это подразумеваемое признание неполноценности, а не признание зависти»⁸⁰.

Фостер цитирует американского психолога Гарри Стэка Салливана и поднимает вопрос, который имеет ключевое значение для изучения источников зависти, направленной на богатых людей. Зависть начинается, когда один человек осознает, что у другого есть что-то, что он хотел бы иметь. Это признание неизбежно приводит к вопросу: «Почему у меня этого нет? Почему им удалось достичь того, чего не удалось мне?» Понимание этого объясняет, почему большинство людей не хотят признавать, что они завидуют: «Зависть неприятна, потому что любая ее формулировка – любой связанный с ней неявный процесс – необходимо начинается с того, что вам что-то нужно, какая-то материальная вещь, которая, к несчастью, есть у кого-то другого. Это легко приводит к вопросу: “Почему у вас этого нет?” И этого в некоторых случаях достаточно, чтобы спровоцировать неуверенность в себе, поскольку, очевидно, другой человек лучше вас умеет закладывать материальный фундамент безопасности, что делает вас еще более неполноценным»⁸¹.

Разумеется, критики «социального неравенства» категорически отрицают, что они каким-либо образом мотивированы завистью. В книге «Богатство как моральная проблема» немецкий философ Кристиан Нойхойзер пишет: «Я думаю, что многие явления, которые могут показаться завистью, на самом деле могут быть поняты как уязвленное чувство справедливости»⁸². В то же время сам Нойхойзер может служить для нас прекрасным примером: то, что он называет «чувством справедливости», является чувством зависти. В первую очередь Нойхойзера явно волнует не судьба бедных: главное для него не в том, чтобы улучшить их положение, а в том, чтобы избавить богатых от их богатства.

Так, он выступает против позиции, которая учитывает только то, «в каком обществе беднейшие люди имеют больше благ», и прямо критикует убеждение, что общество, в котором беднейшие могут иметь 15 000 евро в год, но все остальные являются миллионерами, лучше, чем общество, в котором беднейшие имеют только 12 000 евро, но все остальные имеют лишь немного больше⁸³. Он предпочел бы общество, в котором у самых бедных меньше, но разрыв между ними и богатыми относительно невелик, чем общество, в котором самые бедные живут лучше и, следовательно, менее бедны, но разрыв между бедными и богатыми увеличивается.

Если довести этот аргумент до конечных логических выводов, то любой, кто принимает линию мышления Нойхойзера, должен одобрить условия жизни в Китае при Мао Цзэдуне, когда миллионы людей голодали и жили в крайней нищете. Потому что тогда неравенство в Китае было ниже, чем сегодня, когда есть миллионеры и миллиардеры – но в то же время сотни миллионов людей поднялись из нищеты в средний класс. Когда Мао Цзэдун умер в 1976 г., коэффициент Джини, измеряющий неравенство доходов, составлял 0,31 – уровень мечты, с точки зрения всех приверженцев эгалитаризма. В городах Китая он достигал 0,16 (но в сельской местности был выше). С введением частной собственности и рыночной экономики коэффициент Джини в Китае за последующие 20 лет вырос более чем в два раза – с 0,23 до 0,51⁸⁴.

Нойхойзер считает, что необходимо запретить богатство, если одна часть общества становится богаче быстрее, чем другие части того же общества, потому что это означает рост «относительной бедности»⁸⁵. Можно также решить проблему относительной бедности, не улучшая положение бедных, а лишь отбирая часть богатства у богатых. По его мнению, такое «выравнивание» может иметь очень положительное влияние⁸⁶. Нойхойзер утверждает, что даже без облегчения бедности бедных можно многое получить, просто отобрав что-то у богатых. Далее он утверждает, что общество получит «существенную пользу, если богатые станут менее богатыми, поскольку это увеличит степень, в которой бедные люди смогут действовать и воспринимать себя как равноправных членов общества»⁸⁷. Часто можно услышать, пишет он, что «от того, что богатые станут менее богатыми, не будет никакой пользы, а только вред». Данное утверждение ошибочно, так как «это положительно скажется на достоинстве бедных»⁸⁸.

Нойхойзер открыто признается, что в первую очередь его интересует не помощь бедным, а устранение того, что он считает моральной проблемой богатства. Хотя Нойхойзер, естественно, не хочет, чтобы его обвинили в зависти. Тем не менее его точка зрения точно соответствует классическому определению зависти: завистник в первую очередь руководствуется не желанием улучшить свое собственное положение или положение тех, кому хуже, а стремится ухудшить положение тех, кому завидуют (в данном случае богатых).

Я же, наоборот, придерживаюсь мнения, что рост социального неравенства вообще не заслуживает критики, если он сопровождается снижением уровня бедности. Лауреат Нобелевской премии по экономике Ангус Дитон даже доходит до утверждения, что прогресс всегда сопровождается неравенством. В истории плоды прогресса редко распределялись поровну⁸⁹. Так, между 1550 и 1750 гг. ожидаемая продолжительность жизни английских герцогских семей была сопоставима с продолжительностью жизни населения в целом, возможно, даже немного ниже⁹⁰. После 1750 г. ожидаемая продолжительность жизни аристократии резко возросла по сравнению с продолжительностью жизни населения в целом, породив разрыв, который в 1850 г. составлял почти 20 лет. С началом Промышленной революции в XVIII в. и постепенным формированием общественного строя, который сегодня называется капитализмом или рыночной экономикой, продолжительность жизни населения в целом также увеличилась с 40 лет в 1850 г. до 45 лет в 1900 г. и почти 70 лет в 1950 г.⁹¹ «В более совершенном мире появляется больше различий; побег порождает неравенство», – замечает Дитон⁹².

Существует множество ранних описаний жалкой участи промышленного пролетариата, возлагающих вину за это на индустриализацию. Как мы сегодня знаем, эти описания были ложными. Например, в упомянутой в первой главе этой книги знаменитой работе «Положение рабочего класса в Англии» Фридрих Энгельс с сочувствием рассказывал о неблагополучии рабочего класса. Восхваляя условия жизни надомных работников до начала Промышленной революции, он нарисовал картину условий жизни рабочего класса в то время, которая не была основана ни на социологических исследованиях, ни на статистическом анализе и носила скорее полемический, нежели научный характер. Сегодня, благодаря точному эмпирическому анализу, мы знаем, что в действительности в период с 1781 по 1851 г. положение рабочего класса в Англии значительно улучшилось. В анализе, опубликованном в 1983 г., экономические историки Питер Линдерт и Джеффри Уильямсон подсчитали, что в эти годы «рост уровня жизни» «синих воротничков» составил 86 %. В то же время, отмечают исследователи, на протяжении всего этого периода наблюдался рост социального неравенства⁹³. То есть даже на этой ранней стадии развития капитализма в Англии повышение уровня жизни простых людей и рост неравенства шли рука об руку.

Поэтому всегда возникает вопрос, какой аспект вы считаете более важным: снижение уровня бедности и повышение уровня жизни для большинства людей в обществе или рост неравенства.

Надежда некоторых на то, что с ростом равенства снизится недовольство «социальной несправедливостью», на мой взгляд, не вполне обоснованна. Например, за последние десятилетия в большинстве западных стран гендерное равенство выросло настолько же, насколько выросло недовольство по поводу сохраняющегося неравенства. А в Германии сегодня расходы на социальное обеспечение составляют триллион евро в год. В процентном отношении к валовому внутреннему продукту Германии государственные расходы на социальные программы выросли с 18,3 % (1960) до 24,1 % (1990) и превысили 30 % сегодня⁹⁴. Но несмотря на это, жалобы немецких СМИ и политиков на вопиющий уровень социальной несправедливости становятся все более пронзительными.

Насколько сильно тема неравенства и «разрыва между богатыми и бедными» волнует СМИ – и не только их, – показал выдающийся успех книги французского экономиста Томаса Пикетти «Капитал в XXI веке», опубликованной в 2013 г. Книга получила необычайно восторженный отклик в СМИ и стала бестселлером во всем мире. Пикетти критикует тот факт, что сегодня – или так он считает – «распределение богатства» больше не находится в центре внимания экономической теории и социальных наук. Уже «давно пора вновь сделать вопрос о неравенстве центральным в экономическом анализе», и «вопрос о неравенстве снова должен стать центральным», – пишет он⁹⁵.

Тем временем данные, использованные Пикетти, и серьезные методологические ошибки в его подходе подверглись широкой критике⁹⁶, и он был вынужден отказаться от своего главного тезиса⁹⁷. Пикетти утверждал, что нашел магическую формулу, согласно которой капитал богатых растет быстрее, чем экономика, что неизбежно увеличивает неравенство. Он, очевидно, купился на преувеличенные заявления некоторых менеджеров хедж-фондов и фондов прямых инвестиций об эффективности их инвестиционных механизмов. И самое главное, он полностью игнорирует тот факт, что сегодняшние богатые – это совсем другие люди, чем те, кто был богат 10, 20 или 30 лет назад, – ниже мы увидим, что путать статистические категории и реальных людей – это ошибка, которая снова и снова совершается в дебатах о неравенстве. Беглый взгляд на список самых богатых людей мира 20-летней давности показывает, что сегодня они не входят в верхний эшелон сверхбогатых.

Вопреки мнению Пикетти большинство сверхбогатых людей – это не «рантье», чье богатство сказочно и «пассивно» увеличивается благодаря гениальным финансовым инвестициям, а предприниматели, добившиеся всего сами, чье богатство состоит преимущественно из компании, которую они сами построили (или помогли построить). И как показывает анализ Forbes, сегодня это еще более верно, чем в прошлом: в 1984 г. менее половины людей из списка Forbes 400 самых богатых американцев были предпринимателями в первом поколении. В 2020 г. этот показатель составил 69,5 %. Этот анализ основан на системе оценок, которая присваивает каждому из 400 богатейших американцев баллы от 1 до 10 в зависимости от того, как они стали богатыми. Оценка 1 означает, что человек унаследовал все и ничего не сделал для роста своего богатства. Балл 10 присуждается тому, кто поднялся со скромных стартовых позиций и преодолел все препятствия, чтобы построить свое богатство и стать миллиардером собственными силами. К категории добившихся всего самостоятельно относятся люди, набравшие от 6 до 10 баллов⁹⁸.

Согласно докладу 2019 г. о межпоколенческой передаче сверхбольших состояний (Wealth X Report), из 2604 миллиардеров в мире 56 % заработали свое богатство сами, 31 % имели состояния, частично созданные самостоятельно, и только 13 % имели чисто унаследованное богатство. Среди UHNWI, людей со сверхвысоким чистым богатством (Ultra High Net Worth Individuals, тех, чей чистый капитал составляет не менее 30 млн долл.), доля состояний, созданных самостоятельно, была еще выше – 68 %. 24 % UHNWI были частично созданы самостоятельно, и только 8 % получили по наследству все свое состояние⁹⁹.

Значение наследования переоценивается, потому что в действительности большинство наследников не в состоянии сохранить, а тем более приумножить свои активы. В этом отношении не только неверно утверждать, что «бедные становятся все беднее и беднее» – как показано в последней главе, – но и столь же неверно утверждать, что «богатые становятся все богаче и богаче». Во всяком случае, для людей, унаследовавших свое богатство, это обычно не так. В 1901 г. немецкий писатель Томас Манн опубликовал один из своих самых знаменитых романов «Будденброки: история гибели одного семейства», в котором рассказывается о том, как богатая купеческая семья Будденброков медленно, но верно растрачивала свое состояние на протяжении четырех поколений. Как это часто бывает, жизнь подражает искусству, что и продемонстрировали ученые Роберт Арнотт, Уильям Бернстайн и Лилиан Ву в своей академической статье «Миф о династическом богатстве: богатые беднеют». Они спрашивают: «Где же нынешние гипербогатые потомки прошлых предпринимательских династий – Асторов, Вандербильтов, Карнеги, Рокфеллеров, Меллонов и Гетти? <…> Родоначальники огромного богатства – гении калибра один на миллион… В отличие от них потомки гипербогатых редко обладают гениальностью уровня один на миллион… Как правило, мы видим, что потомки ополовинивают унаследованное богатство – относительно роста ВВП на душу населения – каждые 20 лет или меньше… Сегодня огромные состояния XIX в. в значительной степени истощены, и почти все состояния, созданные всего полвека назад, также исчезли»¹⁰⁰.

Вернемся к Пикетти. Он не утверждает, что капитализм как таковой всегда ведет к росту неравенства. Напротив, бо́льшую часть ХХ в., по мнению Пикетти, все шло наоборот – социальное неравенство снижалось. И только в 1990–2010 гг. неравенство стало расти, хотя он признает, что «нельзя быть уверенным в том, что имущественное неравенство в целом действительно увеличивается в мировом масштабе»¹⁰¹.

Начнем с того, что тезис о росте неравенства неверен в глобальном масштабе – а разве мир не является более подходящим географическим уровнем анализа, чем отдельная страна? Как показывает канадско-американский исследователь Стивен Пинкер, в последние годы в мире неравенство не росло, а значительно снизилось¹⁰². Годы, особенно плохие с точки зрения Пикетти, на самом деле были лучшими для сотен миллионов людей по всему миру. В своей критике Пикетти французский экономист Жан-Филипп Дельсоль указывает, что за 20 лет, в течение которых, по утверждению Пикетти, неравенство увеличилось (1990–2010), 700 млн человек вырвались из крайней нищеты¹⁰³.

Но Пикетти и других критиков неравенства, очевидно, мало волнует судьба сотен миллионов людей в развивающихся странах. Их критика относится в основном или исключительно к формированию неравенства в развитых капиталистических странах, таких как США.

Как указано выше, другие ученые проанализировали данные Пикетти об эволюции неравенства в США и во многих случаях назвали их неверными или неточными. Согласно данным, которые Пикетти и экономисты Эммануэль Саез и Габриэль Цукман представили в базе данных World Inequality Database, в 1960–2015 гг. доля дохода в США, принадлежащая 1 % самых богатых американцев, увеличилась с 10 до 15,6 %. Американские экономисты Джеральд Аутен и Дэвид Сплинтер показали, что эти данные смещены в сторону увеличения, а на самом деле в 1960–2015 гг. доля дохода в США, принадлежащая 1 % самых богатых, увеличилась более умеренно, с 7,9 до 8,5 %. То же самое верно и в отношении доли богатства США, принадлежащего 1 % самых богатых, которая, по утверждению Пикетти и его коллег, в 1980–2014 гг. выросла с 22,5 до 38,6 %. Однако, согласно расчетам Мэтью Смита, Оуэна Зидара и Эрика Цвика, в действительности за этот период она выросла с 21,2 до 28,7 %¹⁰⁴.

При этом даже не учитывается тот факт, что данные о богатстве исключают приведенную стоимость пенсионных планов с установленными выплатами и программ социального страхования, которые искажают сравнение в ущерб более бедным слоям населения¹⁰⁵. При расчете стоимости активов также важно помнить, что она зависит прежде всего от того, насколько выросли цены на жилье по отношению к ценам на акции. Во времена, когда цены на акции растут гораздо быстрее, чем цены на дома (Dow Jones вырос с 7500 пунктов в 2009 г. до 35 000 в 2021 г.), состоятельные люди получают больше выгоды, поскольку у них более высокая доля ценных бумаг, чем у менее состоятельных людей.

Экономист Томас Соуэлл показывает, что многие «статистические данные» о растущем неравенстве вводят в заблуждение хотя бы потому, что они не позволяют провести различие между изменениями в статистических категориях с течением времени и тем, что происходит с реальными людьми из плоти и крови¹⁰⁶. Если, например, говорится, что доход или богатство 1 % или даже 100 самых богатых людей в стране за последнее десятилетие увеличился на х%, это относится к статистической категории, но не к доходам или богатству конкретных людей. Десять лет назад в 1 % богатейших людей входили в определенной (часто очень значительной) мере совсем другие люди, чем сегодня. То же самое верно, например, когда мы говорим о нижних 10 %, которые потеряли х%. Опять же, это относится к статистической категории, а не к конкретным людям. Многие из тех, кто десять лет назад относился к нижним 10 %, с тех пор перешли в более высокую категорию доходов – они больше не относятся к нижним 10 %, потому что, например, приобрели больше навыков и опыта и зарабатывают больше, накопили активы или потому что у них другая работа. Почти всегда эти заявления основаны на путанице между тем, что происходило в течение долгого времени в статистических категориях, и тем, что происходило в течение долгого времени с реальными людьми из плоти и крови¹⁰⁷. Многие исследования богатства методологически слабы, потому что в них отсутствует «динамический элемент»: перемещение между когортами по уровню дохода или богатства с течением времени, также называемое социальной мобильностью (об этом я расскажу ниже). Это имеет большое значение – с экономической, этической и моральной точек зрения: являются ли нижние 10 % населения по распределению доходов в стране X в десятилетии 1 все теми же людьми в десятилетии 2 или же этот «дециль» в десятилетии 2 теперь состоит из совершенно других людей. Проблема в том, что многие люди, имеющие твердое мнение о неравенстве, также слабо разбираются в статистике или не разбираются вообще. Это снова и снова приводит к грубо неточным цифрам.

Дэмиен Найт и Гарри Маккредди в статье 2019 г. «Интерпретация “фактов” о зарплате высшего руководства» показали, что многие статистические данные, публикуемые в СМИ об инфляции заработной платы руководителей или об изменениях соотношения между зарплатой руководителей и зарплатой рядовых сотрудников, глубоко ошибочны, поскольку те, кто производит эти расчеты, часто не имеют даже элементарного представления о математической или статистической методологии. Например, часто путают средние значения и медианы, не проводят различия между выданными и реализованными премиями и т. д. На примере Великобритании авторы объясняют, как фактическое увеличение зарплаты руководителей на 6 % за определенный период быстро превращается в СМИ в увеличение на 23 % или увеличение на 2 % превращается в увеличение на 49 %¹⁰⁸.

Их вывод: «Мы считаем, что некачественные исследования и анализ нанесли больший ущерб социальной сплоченности, чем сами компании, высоко оплачивая своих топ-менеджеров»¹⁰⁹. По данным авторов, в 2002–2010 гг. доля компенсаций, выплачиваемых высшим руководителям компаний в британском FTSE-100, в процентах от абсолютного дохода акционеров составляла всего 0,19 % в нижнем квартиле, 0,40 % в медианном и 0,67 % в верхнем квартиле¹¹⁰.

Поэтому цифры о росте неравенства в США и других странах часто преувеличиваются, что, однако, не меняет того факта, что неравенство во многих странах растет. Австрийский экономист Вальтер Шайдель показывает, что неравенство росло в Великобритании с 1973 г., в США – с 1976 г., а затем во многих других странах. В выборке из 26 стран с 1980 по 2010 г. доля высших групп доходов выросла наполовину, в то время как неравенство рыночных доходов увеличилось на 6,5 пункта по шкале Джини¹¹¹, что лишь частично было компенсировано перераспределением. В 11 из 21 страны, по которым Шайдель проанализировал данные о долях доходов высших групп, доля всех доходов, получаемых 1 % высших групп, выросла на 50–100 % в период с 1980 по 2010 г.¹¹²

Некоторые объяснения этой тенденции прозаичнее, чем можно было бы ожидать. Шайдель, например, показывает, что разрыв увеличился за счет «ассортативных браков» (т. е. растущего экономического сходства брачных партнеров) между домохозяйствами, став причиной примерно 25–30 % общего роста неравенства в доходах американцев в 1967–2005 гг.¹¹³

Немецко-британский экономист Кристиан Нимиц одним из «основных факторов роста неравенства» называет технологический прогресс: в высокотехнологичных экономиках или секторах экономики разброс зарплат больше, чем в менее технологичных экономиках или секторах. «Поэтому одним из возможных, но, вероятно, не очень популярных способов противодействия разбросу зарплат было бы возведение дополнительных барьеров против технологического прогресса»¹¹⁴.

Другие причины неравенства богатства можно найти там, где их вряд ли кто заподозрит, а именно в расширении государства всеобщего благосостояния. Крис Эдвардс из американского Института Катона и Райан Борн из британского Института экономических дел показывают, что расширение программ социального страхования ведет к сокращению сбережений, т. е. люди накапливают меньше активов к моменту выхода на пенсию. И это происходит по двум причинам: с одной стороны, налоги и взносы на социальное страхование сокращают их доходы, что затрудняет накопление личных сбережений, а с другой стороны, по мере расширения государства всеобщего благосостояния люди все больше полагаются на то, что государство обеспечит их в трудные времена и когда они выйдут на пенсию. Государственные программы пенсионного обеспечения, здравоохранения и других социальных пособий уменьшили стимулы и возможности небогатых домохозяйств накапливать сбережения, что, в свою очередь, способствовало росту неравенства богатства¹¹⁵.

Еще одной причиной роста неравенства в развитых странах является глобализация. С одной стороны, глобализация и цифровизация создают карьерные возможности для высококвалифицированных специалистов, а с другой стороны, работники, выполняющие базовые виды работы, сталкиваются с конкуренцией со стороны роботов или работников из Китая и других стран с недавно сформированными рынками.

Этих людей часто называют «проигравшими от глобализации», и в том, что касается динамики доходов, это действительно так. Однако Пинкер отмечает, что если определять бедность не с точки зрения доходов людей, а с точки зрения их потребления, то ситуация выглядит совершенно иначе. По его словам, при таком подходе уровень бедности в США с 1960 г. снизился на 90 % – с 30 % населения до всего лишь 3 %. «…Хотя по уровню дохода глобализация, возможно, и делит людей на победителей и проигравших в доходах, но в отношении потребления почти всех делает победителями»¹¹⁶.

Это видно из того, сколько часов американцы должны были работать, чтобы купить некоторые товары: чтобы купить цветной телевизор, в 1973 г. они работали более 100 часов, 30 лет спустя – всего 21 час. Чтобы купить стиральную машину, в 1973 г. они работали 72 часа, три десятилетия спустя – 23 часа. Дон Уоткинс и Ярон Брук составили список 11 бытовых приборов, для приобретения которых в 1973 г. американцу пришлось работать в общей сложности 575 часов, а в 2013 г. – всего 170 часов¹¹⁷. При этом даже не учитывается, что качество продукции за тот же период значительно улучшилось: качество цветного телевизора в 1973 г. было несравнимо ниже, чем в 2013 г., а стиральные машины потребляли гораздо больше электроэнергии и воды, чем сегодня.

Домохозяйства с низким уровнем дохода получают особенно непропорционально большую потребительскую выгоду от либерализации и конкуренции. Например, в Европе были дерегулированы и приватизированы телекоммуникационная и авиационная отрасли. Это привело к усилению конкуренции и сделало телефонную связь и перелеты намного дешевле – даже для людей с ограниченным бюджетом. В годы моей молодости авиаперелеты были настолько дорогими, что многие люди могли позволить себе не более одного зарубежного отпуска раз в несколько лет. Я впервые полетел на самолете, когда мне было 30 лет, и только потому, что мой авиабилет оплатило государственное учреждение, чтобы я мог прочитать научную лекцию в США. А междугородние звонки (т. е. не в пределах своего города) были короткими, иначе это было бы слишком дорого. Сегодня в отдельных случаях люди могут летать в другие страны менее чем за 100 евро, а телефонные звонки стоят лишь малую часть того, что они стоили раньше, – и все это благодаря развитию капитализма в этих областях.

Критики глобализации, кстати, подтверждают эту тенденцию, но, что удивительно, они придают ей негативный оттенок. В качестве примера можно привести исследователя потребительского рынка Карла Тиллессена, который приводит следующие цифры по Германии: в начале 1970-х годов одежда все еще была настолько дорогой, что на приличный комплект одежды людям приходилось тратить 10 % своего располагаемого дохода¹¹⁸. Но благодаря переносу производства в страны с низкой заработной платой мы можем позволить себе в пять раз больше одежды за менее чем 5 % нашего располагаемого дохода, т. е. менее чем за половину прежней суммы¹¹⁹.

Я читаю эти цифры так: в том, что касается потребления, мы почти все выиграли от глобализации, потому что сегодня мы получаем за свои деньги гораздо больше, чем раньше. Тиллессен, который критически относится к консюмеризму (см. главу 8), читает эти цифры совершенно иначе. Для него они свидетельствуют о негативной тенденции, а именно о том, что мы покупаем все больше и больше вещей, которые нам на самом деле не нужны, – и якобы только потому, что огромное число людей держат в рабстве, богатые становятся все богаче, а бедные – все беднее¹²⁰, и в результате глобализации для жителей бедных стран наступили «темные века»¹²¹. Противники капитализма также критикуют то, что в материальном плане явно выгодно, – например, то, что, если судить по уровню потребления, большинство людей в мире выиграли от глобализации.

Почему же так много людей так недовольны? Снова и снова мы слышим, что больше не работает должным образом социальная мобильность, т. е. обещание прогресса, при котором будущие поколения будут жить лучше, чем люди сегодня. Однако неравенство и социальная мобильность – это два разных вопроса. Рост социальной мобильности вполне может сопровождаться ростом неравенства. В Германии укоренилось мнение, что социальные лифты раньше работали, а теперь сломались. Цифры опровергают этот тезис. В подготовленном правительством Германии 6-м отчете о бедности и богатстве (2021) говорится: «С точки зрения профессионального статуса все больше людей поднимаются по служебной лестнице выше, чем их отцы; люди с таким же или даже более низким статусом, чем их отцы, встречаются реже, чем когда-либо прежде»¹²².

Тем не менее игнорировать эту ситуацию не следует. К этому аргументу нужно относиться серьезно, потому что, если у людей создается впечатление, что усилия и личное усердие больше не имеют смысла и что путь к улучшению социального положения для них или их детей закрыт, это порождает неудовлетворенность. И действительно, шансы на улучшение социального статуса могли бы быть выше, и в западных странах ощущение отсутствия прогресса в этой области вызывает обоснованную критику. Однако если сегодня в таких странах, как США, продвижение социальной лестнице не так легко, то это происходит не из-за капитализма, а из-за государства.

Первая причина заключается в том, что во многих западных странах снизилось качество образования. В десятку лучших в образовательном рейтинге PISA входят многие азиатские страны, такие как Китай, Сингапур, Тайвань и Южная Корея, в то время как такие страны, как Германия и США, больше не попадают в первую десятку рейтинга¹²³. Однако неудачи государства в сфере образования – не единственный барьер на пути к прогрессу. Как бы ни было важно образование, оно является лишь одним из возможных путей продвижения по социальной лестнице и увеличения доходов. Другой путь – это самозанятость и предпринимательство. Но и здесь ситуация выглядит мрачной для таких стран, как Германия и США, где на пути стартапов стоят разросшаяся государственная бюрократия и налоги. Абсурдно, что в рейтинге стран, в которых легче всего открыть компанию, США занимают лишь 11-е место, а Германия – 25-е. Первые пять мест в этом рейтинге занимают страны Азии¹²⁴.

В западных странах государство всеобщего благосостояния лишает людей личной ответственности. Если раньше американцы считали себя хозяевами собственной судьбы, то в последние десятилетия у многих, как и в Европе, сформировалось потребительское отношение к государству, которое теперь, по их мнению, несет ответственность за обеспечение их благополучия. Это парализует личную инициативу. А в политическом плане это приводит к укреплению позиций тех, кто говорит людям, что в их положении виноваты другие страны – например, Китай. Это называется менталитетом жертвы. Журналист Чарльз Сайкс сетовал на такое развитие событий в США около 30 лет назад.

Во многих странах государство слишком сильно там, где оно должно быть слабым, т. е. в сфере экономики. И государство очень слабо там, где оно должно быть сильным. В области образования многие страны могли бы взять пример с Южной Кореи, где не только государственные расходы на образование очень высоки, но и люди вкладывают довольно значительные суммы в собственное образование. Когда противники капитализма обвиняют капитализм, а не государство в том, что восходящая мобильность часто уже не работает так, как должна, это не подтверждается фактами.

Другой вопрос, который задается слишком редко: какова была бы цена устранения неравенства? В 2017 г. известный стэнфордский историк и исследователь древней истории Вальтер Шайдель представил впечатляющий исторический анализ этого вопроса: «Великий уравнитель: насилие и история неравенства от каменного века до XXI столетия». Он приходит к следующему выводу: «Насколько можно судить, до сих пор ни в какой среде, лишенной насильственных потрясений и не испытывающей их широких последствий, не наблюдалось серьезного сокращения неравенства»¹²⁵.

В истории существенное сокращение неравенства достигалось только в результате сильных потрясений, главным образом таких, как:

• война,

• революция,

• крах государства и системные коллапсы,

• чума.

По мнению Шайделя, величайшими уравнителями XX в. были не мирные социальные реформы, а две мировые войны и коммунистические революции. В главе 9 я покажу, как сократили неравенство две мировые войны, в главе 11 мы увидим, как к сокращению неравенства привели коммунистические революции – например, в России, Китае и Камбодже.

Таким образом, цена снижения неравенства обычно связана с насильственными потрясениями и катастрофами, жертвами которых становились не только богатые, но и миллионы и миллионы людей, которым приходилось расплачиваться потерей жизни, свободы, доходов или имущества. На протяжении всей писаной истории ни ненасильственные земельные реформы, ни экономические кризисы, ни демократизация не оказывали столь же сильного выравнивающего эффекта, как эти насильственные потрясения. «Если мы стремимся сместить баланс текущего распределения доходов и богатства в пользу большего равенства, – пишет Шайдель, – то мы не можем просто закрывать глаза на то, что требовалось для достижения таких целей в прошлом. Нам нужно задать вопросы о том, удавалось ли когда-либо снизить неравенство без большого насилия»¹²⁶. Ответ Шайделя на этот вопрос – «нет». Для многих приверженцев эгалитарных идей это может оказаться неутешительным выводом.

Однако если мы изменим перспективу и спросим не «Как уменьшить неравенство?», а «Как уменьшить бедность?» – вопрос, поставленный в предыдущей главе, – то сможем дать оптимистичный ответ: не насильственные катастрофы, сокращавшие неравенство, а вполне мирные механизмы, а именно вызванные силами капитализма инновации и экономический рост, привели к наибольшему сокращению бедности. Или, говоря иначе: величайшими «уравнителями» в истории были насильственные события, такие как войны, революции, крах государств и систем, пандемии, но величайшими «сократителями» бедности в истории были мирные процессы.

3. «Капитализм несет ответственность за разрушение окружающей среды и изменение климата»

В 1977 г., будучи 20-летним марксистом, я написал в одном эссе: «Поэтому задача левой экологической политики должна заключаться не в борьбе с присущим системе разрушением окружающей среды, поскольку – как было показано – капитализм и охрана окружающей среды в корне противоречат друг другу. Задача состоит не в том, чтобы укреплять иллюзии относительно возможности защиты окружающей среды в рамках капиталистической системы, а в том, чтобы систематически разрушать эти иллюзии и показывать, что защита окружающей среды возможна только при совершенно другой экономической системе, системе, в которой средства производства обобществлены, а производство ориентировано на полезность и на удовлетворение естественных потребностей»¹²⁷.

Подобные аргументы стали популярны и сегодня, почти полвека спустя. Популярный критик капитализма и глобализации Наоми Кляйн признается, что изначально не проявляла особого интереса к проблеме изменения климата. Затем, в 2014 г., она написала внушительный 500-страничный том под названием «Это меняет все: капитализм против климата». Почему она вдруг так этим заинтересовалась? До написания этой книги главным интересом Кляйн была борьба против свободной торговли и глобализации. Она совершенно открыто заявляет: «Я поняла, что это движение может стать катализатором тех форм социально-экономической справедливости, в которые я уже верила, и это, среди прочего, подтолкнуло меня к более глубокому взаимодействию с ним»¹²⁸. Она надеется, что «климатическое движение нового типа примет участие в борьбе против так называемой свободной торговли»¹²⁹. Она категорически отвергает высокоэффективные решения вроде климатически безопасной ядерной энергии, потому что ее совершенно не интересуют решения в рамках капитализма.

Кляйн пишет, что она вдруг поняла, что изменение климата дает шанс «коллективно использовать кризис, чтобы прыгнуть куда-то, что кажется, откровенно говоря, лучше, чем то, где мы находимся сейчас»¹³⁰ и «что изменение климата может стать катализатором позитивных изменений – как это может стать лучшим аргументом, который когда-либо был у прогрессистов… чтобы вернуть наши демократии от разъедающего влияния корпораций; заблокировать вредные новые сделки по свободной торговле… открыть границы для мигрантов»¹³¹. Климатический кризис может «стать основой мощного массового движения»¹³², и это движение должно поставить перед собой следующие цели:

• «радикально расширить сферу общего пользования» [т. е.: собственность и ресурсы, принадлежащие государству]¹³³;

• построить «тщательно планируемую экономику»¹³⁴;

• «изменить практически все в нашей экономике»¹³⁵;

• ввести «новые налоги, новые программы общественных работ»¹³⁶;

• добиться «отмены приватизации»¹³⁷;

• обеспечить «вымирание самой богатой и мощной отрасли, которую когда-либо знал мир, – нефтегазовой промышленности»¹³⁸;

• установить государственные директивы относительно того, «как часто мы водим машину, как часто летаем, нужно ли доставлять продовольствие самолетом, долговечны ли товары, которые мы покупаем… насколько велики наши дома»¹³⁹;

• добиваться «фундаментальной перестройки составных частей валового внутреннего продукта»¹⁴⁰;

• добиваться «сокращения частных инвестиций в производство для чрезмерного потребления»¹⁴¹; • гарантировать «увеличение государственных расходов»¹⁴²;

• и добиваться «гораздо большего перераспределения»¹⁴³.

Кляйн поддерживает предложение о том, что самые большие сокращения должны коснуться наиболее обеспеченных 20 % населения, чтобы создать более справедливое общество¹⁴⁴. Она утверждает, что «сегодня наша экономическая система и наша планетарная система находятся в состоянии войны»¹⁴⁵, и поэтому единственным подходящим ответом является «революционное изменение политической и экономической гегемонии»¹⁴⁶.

Эти цитаты – к которым можно добавить еще много подобных высказываний в книге Кляйн – подтверждают, что самая главная цель противников капитализма, подобных Кляйн, не улучшение окружающей среды или поиск решений проблемы изменения климата. Их истинная цель – уничтожить капитализм и установить государственную, плановую экономику. Именно поэтому она последовательно отвергает целый ряд мер, которые могли бы защитить окружающую среду и смягчить риски изменения климата, – потому что они были бы совместимы с господствующей экономической системой: капитализмом.

Но какова истинная связь между капитализмом, разрушением окружающей среды и изменением климата? Если сравнить рейтинг стран с самыми высокими экологическими стандартами с Индексом экономической свободы Фонда «Наследие», то можно увидеть иную связь, чем та, о которой заявляет Кляйн.

Более 20 лет исследователи Йельского университета публикуют Индекс экологической эффективности (EPI), который ранжирует страны по степени экологического здоровья и жизнеспособности экосистем. В EPI используется в общей сложности 32 показателя эффективности в 11 категориях¹⁴⁷:

• Качество воздуха

• Санитария и питьевая вода

• Тяжелые металлы

• Управление отходами

• Биоразнообразие и среда обитания

• Экосистемные услуги

• Рыболовство

• Изменение климата

• Выбросы загрязняющих веществ

• Водные ресурсы

• Сельское хозяйство.

Согласно анализу Йельского университета, самые высокие позиции занимают Дания, Люксембург, Швейцария, Великобритания и Франция, за ними следуют Австрия, Финляндия, Швеция, Норвегия и Германия. В отчете за 2020 г. говорится: «Один из неизменных уроков EPI заключается в том, что для достижения устойчивости <развития> требуется достаточный уровень экономического процветания, чтобы финансировать здравоохранение и экологическую инфраструктуру».

Исследователи обнаружили, что существует четкая положительная корреляция между экологическими показателями и ВВП на душу населения¹⁴⁸.

Интересное сравнение можно провести между EPI и Индексом экономической свободы Фонда «Наследие», который измеряет экономическую свободу по всему миру с 1995 г. Индекс, который социолог Эрих Вееде¹⁴⁹ также называет индексом капитализма, анализирует уровень экономической свободы в 178 странах и применяет двенадцать критериев, имеющих одинаковый вес:

1. Права собственности

2. Эффективность судебной системы

3. Чистоплотность государственных органов (Свобода от коррупции)

4. Налоговое бремя (Налоговая свобода)

5. Государственные расходы (Свобода от правительства)

6. Сбалансированность государственного боджета

7. Свобода бизнеса

8. Свобода труда

9. Свобода денежной системы

10. Свобода торговли

11. Свобода инвестиций

12. Финансовая свобода.

В десятку самых экономически свободных стран мира по индексу 2021 г. входят:

1. Сингапур

2. Новая Зеландия

3. Австралия

4. Швейцария

5. Ирландия 6. Тайвань

7. Великобритания

8. Эстония

9. Канада

10. Дания.

Согласно индексу 2021 г. странами с самым низким уровнем экономической свободы являются Северная Корея, Венесуэла, Куба, Судан и Зимбабве. Все 178 стран разделены на пять категорий: «свободные», «в основном свободные», «умеренно свободные», «в основном несвободные» и «деспотичные». Исследователи Фонда «Наследие» сравнили два индекса – Индекс экологической эффективности Йельского университета и собственный Индекс экономической свободы – для 2020 г. и обнаружили, что страны с самым высоким уровнем экономической свободы также имеют самые высокие показатели EPI, в среднем 76,1 балла, в то время как «в основном свободные» страны имеют средний показатель 70,2 балла. Затем наблюдается большой разрыв с «умеренно свободными» странами, которые за экологические показатели получили гораздо более низкие оценки (59,6 балла). У стран «в основном несвободных» и «деспотичных» зафиксированы, с большим отрывом, наихудшие экологические показатели (46,7 и 50,3 балла по EPI соответственно)¹⁵⁰.

Чтобы сгладить динамику изменения Индекса экономической свободы, имеет смысл взять средний показатель каждой страны за 15 лет с 2006 по 2020 г. Это нивелирует разовые эффекты, которые могут быть результатом краткосрочных мер социально-экономической политики. Затем эти средние показатели можно сравнить с показателями Индекса экологической эффективности за 2020 г. Данные показывают четкую положительную корреляцию (коэффициент корреляции равен 0,67). Регрессионный анализ также подтверждает, что на каждый пункт увеличения Индекса экономической свободы приходится 1,06 пункта увеличения Индекса экологической эффективности. Такой высокий коэффициент в сочетании с очень сильной корреляцией между индексами говорит о наличии четкой статистической взаимосвязи. Эта корреляция может быть объяснена причинно-следственной связью между усилением капитализма и бо́льшим технологическим прогрессом и процветанием.

Экономист Даниэль Фернандес Мендес рассматривает потенциальное возражение, согласно которому страны с большей экономической свободой «экспортируют свои загрязняющие промышленность отрасли в менее свободный третий мир, сохраняя при этом не загрязняющие промышленность отрасли в своей стране»¹⁵¹. Однако это явно не так. Его анализ инвестиций, сделанных странами с высокими экологическими стандартами, показывает, что только 0,1 % их иностранных инвестиций поступает в страны с низкими экологическими стандартами. Выводы Мендеса очевидны: «Проанализировав данные, мы видим, что капитализм благоприятствует окружающей среде. Чем больше экономическая свобода, тем лучше показатели качества окружающей среды. Более “чистые” страны не экспортируют свое загрязнение, перемещая туда компании»¹⁵².

Исследователи из Йельского университета обнаружили, что существует корреляция не только между индексом Фонда «Наследие» и их собственным EPI, но и между EPI и Индексом легкости ведения бизнеса, который ежегодно публикуется как часть отчета Всемирного банка «Ведение бизнеса» и обычно считается наиболее полным и надежным в мире показателем легкости ведения бизнеса, при этом более высокие рейтинги указывают на лучшие, обычно более простые, правила для бизнеса и более сильную защиту прав собственности. По данным исследователей из Йельского университета, корреляция между Индексом легкости ведения бизнеса, который они называют мерой «экономического либерализма» (т. е. показателем того, насколько капиталистической является экономика), и EPI составляет 0,72. Таким образом, корреляция значительно более выражена, чем, например, для показателя «политическая стабильность и отсутствие насилия», корреляция которого с EPI составляет всего 0,52¹⁵³.

В 2016 г. ученые опубликовали в журнале «Sustainability» («Устойчивость») исследование, включающее оценку корреляции между EPI и Индексом открытого рынка (OMI), составляемым Международной торговой палатой (ICC). OMI измеряет открытость страны для свободной торговли и, таким образом, является важным показателем экономической свободы. Исследователи обнаружили высокую степень совпадения между OMI и EPI: 19 из 27 стран, получивших наивысшие баллы по OMI, также входят в 27 лучших стран по EPI. Исследование охватило в общей сложности 75 стран, включая всех членов G20 и ЕС. В совокупности на эти страны приходится более 90 % международной торговли и инвестиций. Исследователи заключают: «Очевидно, что существует сильная связь между показателями OMI и EPI, подтверждающая нашу гипотезу о том, что страны с открытой экономикой имеют более высокие экологические показатели. В целом наши данные показывают, что уровень открытости экономики связан с охраной окружающей среды в стране»¹⁵⁴.

Другое исследование, «Хороша ли свободная торговля для окружающей среды?», проведенное Антвейлером, Коуплендом и Тейлором, использует сложное математическое моделирование для изучения взаимосвязи между свободной торговлей – ключевой чертой капитализма – и загрязнением окружающей среды. Исследование показывает: «Наши оценки эластичности по масштабу и технологии показывают, что если открытость международных рынков увеличивает объем производства и доход на 1 %, то концентрация загрязнений падает примерно на 1 %. Сопоставление этих расчетов с нашими более ранними результатами элементного анализа приводит к несколько неожиданному выводу: более свободная торговля полезна для окружающей среды»¹⁵⁵.

Конечно, можно утверждать, что капитализм ведет к более быстрому экономическому росту, который, в свою очередь, ведет к увеличению потребления ресурсов. Следуя этой логике, наиболее экономически неэффективные системы на самом деле должны быть лучше для окружающей среды, поскольку они приводят к замедлению роста. Однако приведенный выше анализ показывает, «что на ранней стадии экономического роста страны наблюдается высокий уровень деградации окружающей среды, в то время как после критической точки экономического роста отмечается постепенное снижение уровня деградации окружающей среды»¹⁵⁶.

Кроме того, есть два реальных наблюдения, которые также опровергают аргумент о том, что более сильный экономический рост автоматически приводит к большему загрязнению окружающей среды:

1) в некапиталистических странах ухудшение состояния окружающей среды является гораздо более серьезной проблемой, чем в капиталистических странах;

2) в эпоху дематериализации корреляция между экономическим ростом и увеличением потребления ресурсов становится все слабее.

Начнем с первого пункта. Нигде ухудшение состояния окружающей среды не было таким серьезным, как в бывших социалистических странах. Является ли это релевантным аргументом? Да, потому что если бы экономический порядок, основанный на частной собственности, конкуренции и свободно устанавливаемых ценах, был причиной загрязнения окружающей среды, то, по логике вещей, в странах, не обладающих этими характеристиками, загрязнение должно было бы быть значительно меньше – а этого не происходит. Более того, как мы видели, антикапиталистические климатические активисты вроде Наоми Кляйн хотят установить экономический порядок, в котором государство обладает непропорционально большей властью, чем при капитализме. Их рецепт борьбы с изменением климата и загрязнением окружающей среды заключается в усилении государственного планирования. Однако в странах, где государство обладало наибольшей властью над экономикой, уровень деградации окружающей среды не был ниже. Напротив, он был намного выше, чем в других странах. Конечно, человеческому воображению вполне по силам нафантазировать многочисленные идеальные системы, в которых государство управляет экономикой и решает все проблемы загрязнения и изменения климата. Однако вы уже знаете, что я отказываюсь критиковать такие чисто мыслительные конструкции или утопические модели, поскольку считаю, что более поучительно иметь дело с историей и извлекать из нее уроки. Поэтому ниже я подробно покажу, что некапиталистические государства и государственные плановые экономики не только не решили экологические проблемы, но и значительно усугубили их по сравнению с капиталистическими странами.

В 1990 г. Жорес Медведев подвел итоги для СССР: «Из-за радиоактивного загрязнения СССР потерял больше пастбищ и сельскохозяйственных угодий, чем общая площадь обрабатываемых земель в Швейцарии. Плотины гидроэлектростанций затопили больше земли, чем вся площадь Нидерландов. С 1960 по 1989 г. в результате засоления, изменения уровня грунтовых вод и пыльных и соляных бурь было потеряно больше земли, чем общая площадь обрабатываемых земель в Ирландии и Бельгии вместе взятых. В условиях острой нехватки продовольствия общая площадь обрабатываемых земель с 1975 г. сокращается на миллион гектаров в год. СССР теряет леса с той же скоростью, с какой исчезают тропические леса в Бразилии. В Узбекистане и Молдавии химическое отравление пестицидами привело к столь высокому уровню умственной отсталости, что пришлось изменить и упростить учебные программы в средних школах и университетах»¹⁵⁷. В книге 1992 г. «Экоцид в СССР» Мюррей Фешбах и Альфред Френдли-младший пришли к выводу, что «никакая другая индустриальная цивилизация так систематически и так долго не отравляла свою землю, воздух и людей»¹⁵⁸.

Известным примером плачевного и опасного состояния охраны окружающей среды в СССР является Чернобыльская ядерная катастрофа, произошедшая 26 апреля 1986 г. в четвертом реакторе Чернобыльской атомной электростанции. Большинство людей, вероятно, не знают, что эта атомная электростанция гордо носила официальное название «Чернобыльская АЭС им. В. И. Ленина» в честь коммунистического деятеля и основателя государства, потому что после аварии Чернобыль стал синонимом общей опасности ядерной энергии, а не экологических угроз, которые безудержно накапливались при социализме.

В своей всеохватной, 560-страничной работе «Полночь в Чернобыле» британский журналист и писатель Адам Хиггинботэм показывает, что величайшая в мире ядерная катастрофа стала прямым результатом эндемических проблем почти на всех уровнях советской экономической системы. Этот факт был очевиден с момента начала строительства станции: «Ключевые механические детали и строительные материалы часто поступали с опозданием или вообще не поступали, а поступавшие нередко были бракованными. Не хватало стали и циркония, необходимых для километров труб и сотен топливных сборок, которые будут проложены в чреве гигантских реакторов; трубопроводы и железобетон, предназначенные для использования в ядерных целях, часто оказывались настолько плохо сделанными, что их приходилось выбрасывать»¹⁵⁹.

Крыша турбинного зала электростанции была покрыта легковоспламеняющимся битумом, хотя это противоречило нормам. Причина: более огнестойкий материал, который должен был использоваться, в СССР даже не производился¹⁶⁰. Бетон был бракованным, а у рабочих не было электроинструментов – группа агентов КГБ и осведомителей на станции сообщала о непрерывной череде строительных дефектов¹⁶¹. Когда строительство четвертого реактора станции приближалось к завершению, требующее много времени испытание турбин блока на безопасность не было завершено к установленному Москвой сроку окончания работ в последний день декабря 1983 г.¹⁶²

Расследования, проведенные в СССР после аварии, подтвердили, что реактор типа РБМК не соответствовал современным стандартам безопасности и даже до аварии так и не был бы допущен к эксплуатации за пределами СССР¹⁶³. «Авария была неизбежна… Если бы она не произошла здесь и сейчас, она произошла бы где-нибудь в другом месте», – признал премьер-министр СССР Николай Рыжков¹⁶⁴.

Советские власти сначала пытались скрыть подлинные масштабы аварии, так же как они скрывали длинный ряд предыдущих аварий на атомных электростанциях. Будучи одним из двенадцати членов-учредителей Международного агентства по атомной энергии (МАГАТЭ), СССР с 1957 г. был обязан сообщать о любой ядерной аварии, произошедшей в пределах его границ. Тем не менее ни об одной из десятков опасных аварий, произошедших на советских ядерных объектах за последующие десятилетия, МАГАТЭ никогда не сообщалось. «В течение почти 30 лет советскому обществу и всему миру внушали, что в СССР самая безопасная атомная промышленность в мире»¹⁶⁵. Напротив, сравнительно безобидная авария на атомной электростанции, расположенной на Три-Майл-Айленд вблизи Харрисбурга, штат Пенсильвания, произошедшая 28 марта 1979 г., была использована советскими официальными лицами как пример того, насколько небезопасны атомные электростанции при капитализме¹⁶⁶. Многие СМИ в Западной Европе некритически приняли это искажение фактов.

После аварии на Чернобыльской АЭС им. В. И. Ленина советские чиновники придерживались принципа сокрытия информации и утверждали, что причиной катастрофы был не более чем человеческий фактор. В ходе громкого показательного процесса были осуждены несколько сотрудников электростанции. Но Валерий Легасов, заместитель директора советского Института атомной энергии, в конце концов пришел к выводу, что в катастрофе виноват «глубокий провал советского социального эксперимента, а не просто горстка безрассудных операторов реактора»¹⁶⁷. В интервью литературному журналу «Новый мир» он предупредил, что на любой из других атомных электростанций РМБК СССР в любое время может произойти еще одна чернобыльская катастрофа¹⁶⁸.

Эксперт, измученный болезнью и отчаянием от случившегося, изучив аварию и ее причины интенсивнее, чем, возможно, кто-либо другой, записал на магнитофонную пленку воспоминания, которые были опубликованы в «Правде» вскоре после его смерти (тогда это стало возможным, поскольку это был пик свобод, предоставленных редакторам контролируемых партией СМИ горбачевской гласностью в начале 1986 г.). В статье, опубликованной в сентябре 1988 г., есть такие слова Легасова: «Побывав на Чернобыльской АЭС, я пришел к выводу, что авария стала неизбежным апофеозом той экономической системы, которая сложилась в СССР за многие десятилетия… Сказать об этом – мой долг»¹⁶⁹.

Причины были настолько глубоко укоренены в структуре плановой экономической системы, что попытки советских политиков и ученых изменить ситуацию после катастрофы оказались безуспешными. Во внутреннем отчете ЦК КПСС, подготовленном через год после аварии в Чернобыле, отмечалось, что за двенадцать месяцев после катастрофы на советских атомных электростанциях произошло 320 отказов оборудования, 160 из которых привели к аварийной остановке реакторов¹⁷⁰. Все эти случаи, как и многочисленные аварии до них, были скрыты. 2 мая 1986 г. в ГДР центральный орган Союза свободной немецкой молодежи газета «Юнге Вельт» вышла с таким заголовком на первой полосе: «Западные пугала пытаются отвлечь от мирных инициатив»¹⁷¹.

Экологические показатели не только СССР были катастрофическими, но и второй крупной социалистической страны – Китайской Народной Республики. В книге Стивена Пинкера «Просвещение продолжается» приводится график, на котором показана интенсивность выбросов углекислого газа, или выбросы CO₂ на доллар ВВП, с 1820 по 2014 г.¹⁷² По мере индустриализации таких стран, как США и Великобритания, они выбрасывали все больше и больше CO₂ на доллар ВВП. Однако начиная с 1950-х годов график четко подтверждает, что на доллар ВВП выбросы все снижаются и снижаются.

Более тщательный анализ графика подтверждает, что Китай был крайним статистическим выбросом в конце 1950-х годов, когда интенсивность выбросов углерода возросла более значительно, чем в любой другой стране и в любое другое время с 1820 г. Это было целиком и полностью обусловлено величайшим социалистическим экспериментом в истории человечества – «Большим скачком» Мао Цзэдуна. Этот эксперимент не только вызвал величайший в истории голод и унес жизни 45 млн человек¹⁷³, но и стал экологической катастрофой. Для внешнего мира пропаганда Мао Цзэдуна постоянно трубила о новых рекордных показателях во всех областях, так как Китай стремился доказать прогресс и превосходство социализма. В частности, как мерило прогресса страны при социализме рассматривалось производство стали. Мао Цзэдун был одержим сталью и мог назвать цифры производства стали во всех крупнейших экономиках мира. В 1957 г. производство стали в Китае составляло 5,35 млн т, в январе 1958 г. Мао Цзэдун поставил цель – 6,2 млн т, а в сентябре эта цель была удвоена до 12 млн¹⁷⁴. Эти колоссальные цели должны были быть достигнуты в основном с помощью небольших доменных печей, которые обслуживались сельскими жителями на задних дворах народных коммун. Многие из этих печей не работали как положено, поэтому в них производился в основном низкосортный материал. Произведенные сельскими коммунами железные чушки сваливались грудами где попало, но они были настолько малы и хрупки, что не годились для современных прокатных станов¹⁷⁵. В конце декабря 1958 г. даже Мао Цзэдун вынужденно признался одному из высших чиновников, что 40 % стали непригодно для использования. Вся качественная сталь была произведена на обычных металлургических заводах, а бесполезные 40 % были выплавлены в маленьких печах¹⁷⁶. В то же время из-за приусадебных печей выбросы в атмосферу сильно возросли, а объем производства снизился, что объясняет положение Китая как абсолютного статистического выброса на графике углеродоемкости Пинкера.

Не «безудержная погоня капиталистов за прибылью», а плановая экономика и социализм стали причиной наибольшего разрушения окружающей среды – не только в СССР и Китае, но и во всех социалистических странах.

Сегодня Китай следует за западными странами по пути декарбонизации, хотя ему потребовалось немного больше времени, чтобы начать. То же самое, кстати, можно сказать и об Индии. В Китае пик выбросов CO₂ на доллар ВВП пришелся на конец 1970-х годов, в то время как в Индии они были максимальными в середине 1990-х годов, после чего ранее дирижистский субконтинент перешел к рыночной экономике. В результате углеродоемкость в мире в целом снижается на протяжении полувека¹⁷⁷.

После краха социализма наконец-то появилась возможность подвести итоги. Долгое время социалистические страны хвастались своей новаторской ролью в защите окружающей среды. Еще в 1968 г. Восточная Германия включила охрану окружающей среды в свою конституцию в качестве государственной задачи. Затем, в 1972 г., она создала собственное Министерство охраны окружающей среды, опередив на 15 лет Западную Германию¹⁷⁸. Восточногерманская пропаганда постоянно утверждала, что в разрушении окружающей среды виноват капитализм и что только социализм с его государственной плановой экономикой может обеспечить чистоту окружающей среды. Но насколько реальность соответствует этим утверждениям?

В 1990 г. Федеральный фонд, созданный для примирения с прошлым ГДР, опубликовал отчет, в котором говорилось следующее: «Экологические проблемы… немыслимы. Население ГДР сталкивается с загрязнением окружающей среды практически повсеместно. Особенно серьезным является загрязнение воздуха двуокисью серы и двуокисью углерода, образующимися при сжигании бурого угля. В ГДР бурый уголь является крупнейшим источником электроэнергии, но электростанции устарели, не хватает оборудования для сероочистки. Загрязнение настолько сильное, что многие жители наиболее пострадавших регионов, например вокруг промышленных центров Лейпцига, Галле, Карл-Маркс-Штадта и Дрездена, страдают от респираторных заболеваний и экземы. “Промышленный туман” регулярно вызывает тревогу в городах и деревнях, оставляя слои пыли на автомобилях, подоконниках и белье, вывешенном сушиться на открытом воздухе. Водоемы также сильно загрязнены. Химическая промышленность сбрасывает неочищенные сточные воды, которые загрязняют реки и озера. Эта ситуация нашла отражение в шутке “В ГДР все серое, кроме рек”, которую часто повторяли в ГДР. примером особенно сильного загрязнения воды является “Серебряное озеро” возле Биттерфельда/Вольфена. Бывший карьер служил сточной ямой для кинофабрики в Воль-фене, в которую сбрасывались ил и отходы. В 1990 г. толщина слоя шлама, загрязненного тяжелыми металлами, местами достигала 12 метров. Однако не только промышленные сточные воды способствуют загрязнению воды, но и щедрое использование удобрений в сельском хозяйстве. В целом многие реки и озера в ГДР в 1990 г. были экологически опустошены»¹⁷⁹.

Согласно отчету, почва во многих районах бывшей ГДР также была загрязнена самыми разнообразными загрязняющими веществами, будь то в результате интенсивного сельского хозяйства, промышленного животноводства или неконтролируемого сброса токсичных промышленных и коммунальных отходов на «диких» свалках¹⁸⁰.

В других частях ГДР шахтеры на урановых рудниках в Висмуте работали в условиях, чрезвычайно опасных для здоровья. В качестве компенсации они получали до семи литров шнапса в месяц. Никому не разрешалось упоминать слово «уран», и даже в брошюрах, использовавшихся для рекламы района в Висмуте и его окрестностях, этого слова строго избегали¹⁸¹. Эта тактика замалчивания была разработана для того, чтобы предотвратить опасения общественности по поводу связанных с ураном рисков для здоровья.

Данные о состоянии окружающей среды стали «секретной информацией» в ГДР не позднее 19 марта 1974 г., когда секретарь Центрального комитета СЕПГ по экономике Гюнтер Мит-таг решением Совета министров получил полномочия на распространение ежегодных экологических оценок ГДР. С 1982 г. только ему, председателю Государственного совета Вилли Штофу и Эриху Мильке, главе Штази (службы госбезопасности Восточной Германии), разрешалось получать ежегодные экологические отчеты. Многие граждане узнали всю правду о катастрофическом состоянии окружающей среды в ГДР только после воссоединения.

Вот несколько фактов для сравнения:

• климатическая угроза: историк Хубертус Кнабе, ведущий специалист по истории ГДР, заявляет: «Одним из самых больших убийц климата в мире была страна, отменившая капитализм, – ГДР»¹⁸². В 1989 г. ГДР выбрасывала более чем в три раза больше CO₂ на каждую единицу ВВП, чем ФРГ¹⁸³;

• загрязнение воздуха, углекислый газ: в 1988 г. ГДР выбрасывала в 10 раз больше углекислого газа на 1 км², чем ФРГ (48,1 т/км² против 4,6 т/км²)¹⁸⁴;

• загрязнение воздуха, твердые частицы: средняя нагрузка в 20,3 т/км² в ГДР была более чем в десять раз выше, чем в Федеративной Республике (1,8 т/км²)¹⁸⁵;

• печи, работающие на угле: на момент воссоединения в ГДР в частных домохозяйствах почти 2/3 квартир отапливались твердым топливом, таким как брикеты бурого угля¹⁸⁶;

• загрязнение рек: в 1989 г. почти половина крупных рек ГДР была биологически мертва, а 70 % из них уже нельзя было использовать для питьевой воды¹⁸⁷;

• почти половина жителей ГДР временно или постоянно не получали чистой питьевой воды, когда открывали водопроводный кран. Это было вызвано высоким содержанием азота, фосфора, тяжелых металлов и других загрязняющих веществ в воде¹⁸⁸.

Историк Кнабе заявляет: «Как и многие климатические активисты сегодня, руководство ГДР придерживалось мнения, что экологические проблемы могут быть решены только путем отмены капитализма. Они считали, что к безжалостному уничтожению природы приводит жадность корпораций. По этой логике мотив прибыли должен быть заменен разумом и планированием для общества в целом. А это, как они считали, возможно только при социализме»¹⁸⁹.

Многие согласятся с тем, что социализм еще хуже для окружающей среды, чем капитализм, но у них все равно остаются разумные сомнения: разве экономический рост в целом не вреден для окружающей среды? В частности, есть один аргумент, который кажется логичным по крайней мере на первый взгляд: поскольку сырьевые ресурсы Земли конечны, бесконечный рост невозможен. Это приводит многих к выводу, что экономический рост нужно каким-то образом сдерживать.

Предупреждения о пределе роста не новы; они звучат на протяжении веков. Вот лишь несколько примеров за последние 80 лет: в 1939 г. Министерство внутренних дел США заявило, что запасов нефти в США хватит еще только на 13 лет; в 1949 г. министр внутренних дел США заявил, что запасы нефти в Америке скоро закончатся; ничему не научившись после своих предыдущих ложных заявлений, в 1974 г. Геологическая служба США заявила, что запасов природного газа в США хватит всего на 10 лет.

В 1970 г. ученый Гаррисон Браун опубликовал в журнале «Scientific American» график, показывавший, что вскоре после 2000 г. у человечества закончится медь. Ожидалось, что свинец, цинк, олово, золото и серебро исчезнут до 1990 г.¹⁹⁰ Также в 1970 г. эколог Кеннет Уатт предсказывал, что в мире закончится нефть: «Вы подъедете на автомобиле к бензоколонке и скажете: “Заправь его, приятель”, а он ответит: “Мне очень жаль, но ничего нет”»¹⁹¹.

Опубликованное в том же году исследование Римского клуба «Пределы роста» привлекло большое внимание. На сегодняшний день продано более 30 млн экземпляров исследования на 30 языках. Книга предупреждала людей о необходимости изменить свой образ жизни и предлагала суровое послание: сырьевые ресурсы планеты скоро будут исчерпаны, особенно нефть. По прогнозам ученых, через 20 лет будет израсходована последняя капля нефти. И не только в отношении нефти, но и почти для всех других видов сырья в докладе Римского клуба была совершенно неверно определена дата, к которой они будут исчерпаны. Природный газ, медь, свинец, алюминий, вольфрам: согласно опубликованным в то время прогнозам, ни один из этих природных ресурсов не должен находиться в земле сегодня – исходя из прогнозов продолжения экономического роста в период с 1970-х годов по сегодняшний день. Все должно было быть уже израсходовано, в некоторых случаях – десятилетия назад. Предполагалось, что запасы серебра будут исчерпаны в 1985 г. В действительности в январе 2020 г. Геологическая служба США (USGS) оценила мировые запасы серебра в 560 000 тонн. <При годовой добыче около 22 тыс. тонн. – Ред.>

Прежде чем кто-то начнет качать головой по поводу всех этих ложных прогнозов, стоит отметить, что с начала индустриализации и примерно до 1970-х годов действительно существовала тесная корреляция между экономическим ростом, с одной стороны, и потреблением энергии и сырья – с другой¹⁹².

Но американский ученый Эндрю Макафи в своей книге «Больше из меньшего», вышедшей в 2020 г., на основе многочисленных рядов данных показывает, что экономический рост отвязался от потребления сырья. Данные по США демонстрируют, что из 72 сырьевых товаров только шесть еще не достигли максимума потребления. Хотя в последние годы экономика США демонстрирует высокие темпы роста, потребление многих сырьевых товаров снижается¹⁹³.

Еще в 2015 г. американский ученый-эколог Джесси Аусубел подтвердил в своей статье «Возвращение природы: как технология освобождает окружающую среду», что американцы потребляют все меньше и меньше сырья на душу населения. Общее потребление стали, меди, удобрений, древесины и бумаги, которое в прошлом всегда росло в унисон с экономическим ростом, достигло пика и с тех пор снижается.

Все эти события происходят по законам столь ненавистного капитализма: компании постоянно ищут новые способы более эффективного производства, то есть обходятся меньшим количеством сырья. Делают они это, конечно, не для того, чтобы защитить окружающую среду, а для того, чтобы снизить издержки.

Более того, инновации способствовали развитию тенденции, которую мы называем миниатюризацией или дематериализацией. Одним из примеров этой тенденции является смартфон. Только подумайте, сколько устройств содержится в вашем смартфоне и сколько сырья они потребляли раньше:

Калькулятор

Автоответчик

Телефон

Сканер

Видеокамера

Рулетка

Будильник

Радио

Диктофон

Фонарик

Навигационная система

Календарь

Фотоаппарат

Энциклопедия

MP3-плеер (заменяющий кассетный/CD-плеер)

Словарь

Словари иностранных языков

Компас

Адресная книга.

Сегодня многие люди уже не пользуются факсом или бумажными географическими картами, потому что у них все под рукой в смартфоне, а некоторые даже обходятся без наручных часов. В прошлом у вас было четыре отдельных микрофона в телефоне, аудиокассетном магнитофоне, диктофоне и видеокамере. Сегодня все эти устройства заменил один микрофон в смартфоне.

Раньше я гордился своей большой коллекцией грампластинок, занимавшей несколько полок. По мере развития технологий я покупал компакт-диски, которые умещались на одной полке – и требовали гораздо меньше сырья. Сегодня моя подруга дразнит меня за то, что я до сих пор покупаю компакт-диски – вся ее музыка в цифровых файлах, которые не занимают вообще никакого места. Признаюсь, я немного старомоден и владею несколькими тысячами книг. У меня не хватает места на полке для всех них, поэтому большинство моих книг хранится на складе. Мой отец, несмотря на свои 92 года, более современен, чем я, и читает много книг в электронном виде.

Это лишь несколько из многих примеров тенденции к дематериализации¹⁹⁴. Реальность сложнее, чем может показаться на первый взгляд, когда люди говорят: «Наша планета имеет ограниченные ресурсы, поэтому экономический рост не может продолжаться бесконечно».

Значит ли все это, что мир может обойтись без государственного регулирования в сфере защиты окружающей среды? Конечно же нет. Даже такие убежденные сторонники капитализма, как лауреаты Нобелевской премии по экономике Фридрих Хайек и Милтон Фридман, всегда заявляли, что государство должно устанавливать правила – правовые рамки – экономической игры. Хайек подчеркивал, что политику свободного рынка не следует путать с политикой «невмешательства»¹⁹⁵.

И именно некоторые из самых восторженных сторонников капитализма решили одну из величайших в мире экологических проблем – «озоновой дыры». Вот эта история: в середине 1970-х годов американские ученые Марио Молина и Шервуд Роуленд предупредили, что долгоживущие химические вещества, такие как хлорфторуглероды (ХФУ), способны разрушить защитный озоновый слой Земли. А истощение озонового слоя, предупреждали они, приведет к резкому увеличению числа раковых заболеваний кожи и повлияет на наземные и водные экосистемы. В то время фреоны содержались во многих предметах домашнего обихода, включая холодильники, дезодоранты и спреи для волос.

В середине 1980-х годов американская исследовательница Сьюзен Соломон обнаружила, что ХФУ являются причиной образования дыры в озоновом слое над Антарктидой. Тогдашний президент США Рональд Рейган (поклонник Милтона Фридмана) и премьер-министр Великобритании Маргарет Тэтчер (поклонница Фридриха Хайека) взяли на себя инициативу и призвали мировое сообщество к совместным действиям. 16 сентября 1987 г. более 30 стран договорились о поэтапном отказе от ХФУ. Подписанный в результате этого «Монреальский протокол» остается выдающимся примером глобальной защиты окружающей среды и помог добиться того, что озоновая дыра стала значительно меньше. Бывший Генеральный секретарь ООН Кофи Аннан позже назвал «Монреальский протокол» «возможно, самым успешным международным экологическим соглашением на сегодняшний день». Одним махом Рейган и Тэтчер, два архикапиталиста, сделали для защиты окружающей среды больше, чем Гринпис и все остальные левые «экологические активисты».

Поэтому государственное регулирование само по себе не является чем-то плохим, но часто правительственные указания по охране окружающей среды не достигают своих благонамеренных целей и в итоге приводят к прямо противоположным результатам. В качестве примера можно привести экологическую и энергетическую политику Германии: в период с 1957 по 2004 г. в мире было введено в эксплуатацию около 110 атомных электростанций. В 1970–1980-х годах экологи в Германии в первую очередь требовали постепенного отказа от атомной энергетики. Ни один вопрос не был так важен для экологических активистов страны, как вывод из эксплуатации всех до единой атомных электростанций.

В 1998 г. было сформировано коалиционное правительство социал-демократов и «зеленых», которое два года спустя, в 2000 г., впервые регламентировало прекращение использования атомной энергии в договоре между Федеративной Республикой и компаниями, эксплуатирующими атомные электростанции. В 2002 г. на основании этого договора были внесены изменения в Закон об атомной энергии Германии. В 2010 г. было принято решение о продлении сроков эксплуатации атомных электростанций, однако в 2011 г. это решение было отменено после стихийного бедствия на АЭС «Фукусима». Вывод из эксплуатации последней немецкой атомной электростанции запланирован на 2022 г.

Именно катастрофа на Фукусиме в 2011 г. побудила правительство Ангелы Меркель молниеносно принять решение о закрытии атомных электростанций Германии гораздо раньше, чем это было первоначально согласовано. И все же к резкому изменению политики Ангелы Меркель привела не сама авария (которая даже не заставила Японию отказаться от атомной энергетики), а тот факт, что примерно через две недели после нее проходили выборы в немецкой земле Баден-Вюртемберг. В накаленной предвыборной атмосфере Меркель хотела лишить «зеленых» одного из их ключевых предвыборных вопросов. Но даже это не сработало, и «зеленые» набрали рекордное количество голосов, и впервые в немецкой политике немецкая земля избрала «зеленого» политика министром-президентом.

Одной из главных причин того, что Германия не добилась большего прогресса в борьбе с изменением климата, несмотря на все свои усилия, является решение о постепенном отказе от атомной энергетики. Это привело к тому, что страна не смогла сократить выбросы CO₂ на столько, на сколько могла бы. С точки зрения охраны окружающей среды Франция, например, во многих отношениях не лучше Германии, но, в то время как Германия последовательно закрывает свои атомные электростанции, доля атомной энергии в национальном энергобалансе Франции выше, чем в любой другой стране, – около 70 % (2019). В общем Индексе охраны окружающей среды 2021 г. Германия занимает 10-е место, а Франция – 5-е. И это в основном благодаря ядерной энергии, потому что в отдельном Индексе защиты климата 2021 г., составляемом EPI, Германия занимает лишь 14-е место, а Франция – 4-е.

В отчете EPI за 2021 г. исследователи Йельского университета осторожно и дипломатично объясняют, что «некоторые аналитики», возможно, считают, что отказ Германии от ядерной энергетики может повредить прогрессу страны в области экологии. Менее дипломатично, но более точно «Уолл-стрит джорнал» заявляет, что Германия проводит самую глупую энергетическую политику в мире¹⁹⁶.

Основным оправданием закрытия атомной энергетики в Германии являются риски, связанные с использованием атомной энергии. Но эти риски преувеличены сверх меры. Сравнение количества смертей на единицу произведенной энергии (ТВт/ч) показывает, что атомная энергия убивает 0,07 человека, нефть – 18,4; а уголь – 24,6¹⁹⁷. Даже гидроэнергетика значительно опаснее ядерной энергии. А «коэффициент смертности» для ветроэнергетики, фотовольтаики и возобновляемых видов топлива в действительности выше, чем для атомной энергетики¹⁹⁸.

В книге об изменении климата Билл Гейтс приводит убедительные доводы в пользу ядерной энергетики, утверждая, что «трудно представить себе будущее, в котором мы декарбонизируем нашу энергосистему по доступной цене без использования большего количества ядерной энергии»¹⁹⁹. Всё потому, что: «Ядерная энергия – это единственный источник энергии без углерода, который мы можем использовать практически везде, круглосуточно, 7 дней в неделю»²⁰⁰.

Противники ядерной энергетики неоднократно подразумевали, прямо или используя расплывчатые формулировки, что в результате расплавления реактора на Фукусиме в 2011 г. погибло 20 000 человек. Число 20 000 приблизительно верно, но эти люди погибли в результате землетрясения и последующего цунами, но ни в коем случае не из-за радиоактивности²⁰¹.

Вы вряд ли когда-нибудь услышите о том, что последнее поколение атомных электростанций безопаснее своих предшественниц, – большинство людей даже не знают о достигнутых успехах. Кроме того, проблемы с захоронением радиоактивных отходов сильно преувеличены²⁰², и мало внимания уделяется новым реакторам, которые почти полностью избавились от этой проблемы²⁰³.

Как лаконично замечает климатолог Керри Эмануэль из Массачусетского технологического института (MIT) в Кембридже: «Такое нельзя утверждать одновременно. Если они говорят, что это [изменение климата] апокалипсис или неприемлемый риск, а затем переобуваются и исключают один из самых очевидных способов избежать этого [ядерную энергетику], то они не только непоследовательны, но и неискренни»²⁰⁴.

В США (как и в других странах) новые атомные электростанции не строились в течение длительного времени, но это не имело никакого отношения к капитализму. Напротив, масштабную кампанию, которая намеренно разжигала страхи людей и привела к почти полному прекращению строительства новых электростанций, возглавило антикапиталистическое движение, сформировавшееся вокруг американского адвоката Ральфа Нейдера²⁰⁵. За последние несколько лет в некоторых странах дискуссии о ядерной энергетике стали более объективными. В результате все большее число экологических активистов даже выступают за строительство новых атомных электростанций. В Калифорнии в настоящее время около 50 стартапов работают над разработкой новых ядерных технологий. Эксперты уже говорят о «Ядерной долине» как об ответвлении «Кремниевой долины»²⁰⁶. В 2008 г. Билл Гейтс основал компанию «Терра-Пауэр», которая, в случае успеха, сможет работать на реакторах, использующих ядерные отходы с других ядерных объектов²⁰⁷.

Пример атомной энергетики показывает, что вмешательство государства в экономику, даже если в качестве мотива указывается защита окружающей среды, часто обусловлено не рациональными экологическими соображениями, а популизмом и идеологией. Атомная энергетика – не единственный пример. Автор Александр Нойбауэр приводит десятки примеров правительственных экологических постановлений, которые привели к результатам, противоположным задуманным. Немецкий медицинский журнал «Дойчес Эрцтеблатт» («Deutsches Ärzteblatt») опубликовал множество статей о том, что использование теплоизоляции для герметизации домов привело к значительному росту заражения квартир плесенью, вызывая астму, пневмонию и другие опасные для жизни заболевания. Некоторые американские штаты уже запретили такую изоляцию из-за связанного с ней риска для здоровья, а в Германии она является обязательной²⁰⁸. Это, однако, не означает, что мы должны избавиться от всех государственных норм по защите окружающей среды, но доказывает, что экономическая свобода в целом гораздо лучше защищает нашу окружающую среду, чем государственный дирижизм.

Для многих так называемых климатических активистов экологизм – не более чем предлог для борьбы с капитализмом. Некоторые выступают за крайне радикальные решения, которые фактически ведут к экологической диктатуре. Они утверждают, что, когда на карту поставлено выживание человечества, не должно быть никаких табу. По этой логике мы должны принимать даже самые радикальные решения и отказаться от таких ценностей, как свобода и демократия. Когда речь идет о выживании, говорится в аргументе, мы не можем позволить себе роскошь быть щепетильными. Однако, как я показал выше, плановая экономика всегда терпела неудачу, особенно в вопросах охраны окружающей среды.

Когда речь заходит об утопиях и радикальных решениях, я обычно придерживаюсь скептического отношения. Тем не менее если вы готовы принять участие в радикальном мысленном эксперименте, то вам стоит рассмотреть аргументы, выдвинутые радикальными сторонниками капитализма. Среди них немецкий экономист Торстен Поллайт, который утверждает, что ухудшение состояния окружающей среды происходит из-за того, что государство чрезмерно использует, растрачивает и присваивает редкие ресурсы: «У него нет ни интереса, ни стимула работать над эффективным управлением редкими ресурсами; более того, ему обычно не хватает необходимых знаний (компетентности)»²⁰⁹. Это, пишет он, становится очевидно из опыта социалистических плановых экономик, но также применимо и к государствам Западного мира, которые также национализировали множество природных ресурсов – землю, парки, дороги, воды и воздушное пространство. По словам Поллайта, монополизировав законодательство и юрисдикцию, государства стали инициаторами многих экологических проблем: «Например, позволяя компаниям и потребителям бесплатно сбрасывать загрязняющие вещества на дороги, в реки, океаны и воздух. Часто такая практика оправдывается на основе “общего блага”, что ставит права загрязнителей выше прав пострадавших (владельцев собственности). Например, владельцы недвижимости, расположенной вблизи аэропорта, вынуждены терпеть возрастающий шум от самолетов, не получая компенсации от оператора аэропорта»²¹⁰.

Поллайт предлагает радикальное капиталистическое решение. Учитывая дурную репутацию государства как владельца и распорядителя природных ресурсов в сочетании с положительным потенциалом свободного рынка, назначенного охранять редкие ресурсы, он ставит вопрос: «Почему бы не приватизировать всё? Почему бы не превратить все объекты государственной собственности в частные?»²¹¹ В утопическом «чистом капитализме», который представляет себе Поллайт, все будет находиться в частных руках – земля, дороги, реки и океаны. Владельцы участков водных путей и океанов, или любых других ресурсов, объясняет Поллайт, будут тщательно следить за тем, чтобы их ресурсы не пострадали от других. В конце концов, их ресурсы имеют рыночную стоимость – они могут продаваться, например, в качестве питьевой воды или для рекреационного и спортивного использования. По мнению Поллайта, любой, кто несет ответственность за причинение ущерба чужим ресурсам/собственности, будет преследоваться и привлекаться к ответственности владельцами. Он излагает аналогичные принципы для других экологических проблем, таких как загрязнение воздуха и шумовое загрязнение²¹².

Как я уже упоминал, в принципе я отношусь к утопиям скептически. Тем не менее утопия Поллайта с большей вероятностью решила бы мировые экологические проблемы, чем модели, пропагандируемые этатистами, которые сводятся к экоплановой экономике и в отношении которых можно быть на сто процентов уверенным, что они скорее усугубят экологические проблемы, нежели решат их. По крайней мере, возможно, стоит подумать о том, как некоторые идеи, предложенные капиталистическими мыслителями вроде Поллайта, можно включить в наши усилия по поиску рыночных решений наиболее острых экологических проблем в мире.

4. «Капитализм раз за разом приводит к новым финансово-экономическим кризисам»

Сколько существуют противники капитализма, столько же они предвидят великий кризис, который приведет к окончательному, необратимому краху капитализма. Карл Маркс считал, что открыл экономические «законы», которые обязательно приведут к краху капитализма, такие как «тенденция нормы прибыли к понижению» или обнищание пролетариата. В своем главном сочинении «Капитал» Маркс сформулировал это следующим образом: «Вместе с постоянно уменьшающимся числом магнатов капитала, которые узурпируют и монополизируют все выгоды этого процесса превращения, возрастает масса нищеты, угнетения, рабства, вырождения, эксплуатации, но вместе с тем растет и возмущение рабочего класса, который постоянно увеличивается по своей численности, который обучается, объединяется и организуется механизмом самого процесса капиталистического производства. Монополия капитала становится оковами того способа производства, который вырос при ней и под ней. Централизация средств производства и обобществление труда достигают такого пункта, когда они становятся несовместимыми с их капиталистической оболочкой. Она взрывается. Бьет час капиталистической частной собственности… Но капиталистическое производство порождает, с неумолимостью закона природы, свое собственное отрицание»²¹³.

Маркс назвал свой «закон» тенденции нормы прибыли к понижению «во всех смыслах важнейшим законом современной политической экономии и самым существенным для понимания труднейших отношений. С исторической точки зрения это важнейший закон»²¹⁴. Эти предложения он написал в своей работе «Очерк критики политической экономии», известной на русском языке как «Экономические рукописи 1857–1859 гг.», и с гордостью добавил: «Это закон, который, несмотря на его несложность до сих пор никем не был понят и еще никогда сознательно не формулировался»²¹⁵. Из этого закона, объясняет Маркс, следует неизбежный крах капитализма «в резких противоречиях, кризисах, судорогах»²¹⁶. Экономист Роман Роздольский в работе «Создание “Капитала” Маркса», высоко ценимой марксистами, назвал это Марксовым «прогнозом о “крахе”»²¹⁷.

Маркс сформулировал свой прогноз в середине XIX в. Но крах, окончательный, великий кризис капитализма, который он и другие неоднократно предсказывали, до сих пор не произошел. Другие его предсказания, такие как вышеупомянутая «тенденция нормы прибыли к понижению» как предвестник краха капитализма или прогрессирующее обнищание рабочих, также оказались неверными, что, однако, не мешает марксистам по сей день считать верной его теорию, из которой с необходимостью вытекали эти предсказания.

Для противников капитализма экономические кризисы всегда были прежде всего источником надежды – на то, что капитализм наконец рухнет сам по себе. К несчастью для них, их надежды раз за разом рушатся. Во многих отношениях противники капитализма напоминают адептов культа конца света, неустанно объявляющий новые даты конца света после того, как их предыдущие пророчества не сбывались, а жизнь продолжалась как обычно.

Во время финансового кризиса 2008 г. – к которому мы вернемся позже – противники капитализма верили, что долгожданный конец капитализма наконец наступил. Когда капитализм пережил и этот кризис, они были вынуждены ждать и черпать надежду в коронавирусном кризисе 2020 г. Даже в самые первые дни пандемии ковид-19 левые интеллектуалы часто выражали свои томительные ожидания, что пандемия наконец достигнет того, на что они надеялись во время финансового кризиса 2008 г., а именно фундаментальной реорганизации общества и окончательного поражения капитализма²¹⁸. Британский социолог Уильям Дэвис опубликовал статью в левой британской ежедневной газете «Гардиан» под названием «Последний глобальный кризис не изменил мир. Но этот может»: «Уже можно определить несколько особенностей, которыми 2020 год и его последствия будут отличаться от кризиса 1970-х годов. Во-первых, хотя его распространение шло по путям глобального капитализма – деловые поездки, туризм, торговля, – его первопричина лежит вне экономики. Степень разрушений, которые он принесет, обусловлена базовыми особенностями глобального капитализма, которые почти никто из экономистов не ставит под сомнение: высокий уровень международных связей и зависимость большинства людей от рынка труда. Это не особенности конкретной парадигмы экономической политики, подобно тому как фиксированные валютные курсы и коллективные переговоры были основополагающими для кейнсианства. Это особенности капитализма как такового… Пройдут годы или десятилетия, прежде чем значение 2020 года будет полностью осознано. Но можно с уверенностью говорить, что, будучи подлинно глобальным кризисом, он также является глобальным поворотным пунктом. В ближайшем будущем нас ждет много эмоциональной, физической и финансовой боли. Но кризис такого масштаба никогда не будет по-настоящему преодолен, пока не будут перестроены многие основы нашей социально-экономической жизни»²¹⁹.

В экономическом смысле совершенно очевидно, что кризис, вызванный пандемией коронавируса, стал результатом экзогенного шока, не имеющего никакого отношения к структуре капиталистической экономической системы. Начиная с каменного века человечество боролось с самыми тяжелыми и серьезными эпидемиями – и хотя глобализация действительно позволила вирусу ковид-19 распространяться (более) быстро, в конечном итоге именно капитализм привел к быстрой разработке и внедрению оборудования, методов лечения и вакцин так скоро после начала кризиса – от защитных масок и тестов на коронавирус до вакцин, разработанных ненавидимыми капиталистическими компаниями «Большой фармы».

В работе «Теория экономического развития», написанной в 1912 г., австрийский экономист Йозеф Шумпетер посвятил одну из глав «Природе экономических кризисов». По мнению Шумпетера, термин «кризис» охватывает совершенно разные явления, которые имеют между собой не больше «общего, чем… <то, что> это события, в результате которых экономическое развитие останавливается»²²⁰. Он возражал против «весьма распространенной среди широкой публики и в научных кругах точки зрения относительно того, что при кризисах якобы всегда наблюдаются одни и те же явления»²²¹. Шумпетер различал две категории кризисов, а именно кризисы, которые являются «чисто экономическими явлениями… порождаемые… состоянием экономики» и «кризисы, которые не представляют собой чисто экономические явления»²²². Первые из них, по мнению Шумпетера, являются элементами или регулярными, если не необходимыми, эпизодами «волнообразного движения чередующихся периодов процветания и депрессии»²²³. Кризис, вызванный пандемией коронавируса, Шумпетер отнес бы ко второй категории кризисов, причины которых «существуют вне сферы действия чисто экономических факторов»²²⁴.

Капитализм отличается от предыдущих, «стационарных» экономических процессов, писал Шумпетер в своей работе «Капитализм, социализм и демократия» в 1942 г., своим динамизмом: «Капитализм по самой своей сути – это форма и метод экономических изменений, он никогда не бывает и не может быть стационарным состоянием»²²⁵. Здесь он сформулировал свое знаменитое положение о том, что капитализм «непрерывно революционизирует экономическую структуру изнутри, разрушая старую структуру и создавая новую. Этот процесс “созидательного разрушения” является самой сущностью капитализма»²²⁶. Шумпетер обвинил экономистов в том, что они рассматривают только проблему того, как капитализм управляет существующими структурами, «тогда как действительная проблема в данном случае состоит в том, как он создает и разрушает эти структуры»²²⁷.

В этом отношении кризисы являются чем-то положительным – подобно очищающей грозе. В кризис компании с плохим управлением разоряются, а на их место приходят другие, более инновационные компании с лучшими продуктами, лучшими производственными процессами, лучшими структурами распределения и более низкими затратами.

Шумпетер подчеркивал, что многие некомпетентные предприниматели могут получить краткосрочную прибыль и что на этапе бума ошибки и неправомерные действия являются обычным явлением. Одним из элементов кризиса, писал он, является то, «что всё несостоятельное по любой причине, проявляется, когда цены падают, а кредит перестает расширяться в ответ на снижение спроса на него»²²⁸. Немецкий социолог и экономист Вернер Зомбарт в книге «Современный капитализм» в 1927 г. заметил, что периоды спада, возможно, необходимы для развития капиталистической экономики: «Процесс “отбора” фильтрует предпринимателей и предприятия – слабые предприятия исчезают, а сильные выживают»²²⁹. «Таким образом, благословение на благословение льется на капитализм от существования и прогресса расширяющейся экономики»²³⁰.

По вопросу о том, как возникают экономические кризисы при капитализме, существует примерно столько же теорий, сколько и теоретиков – и здесь не хватит места, чтобы представить их все. Однако на базово уровне я хотел бы провести различие между двумя классами кризисов: кризисы, которые являются результатом нормальных экономических циклов, и те, которые коренятся в структурных недостатках – особенно в отношениях между государством и экономикой.

Самая большая проблема сегодня – это второй класс кризисов.

В принципе, с течением времени общества со свободным рынком имеют тенденцию к ограничению рынка и увеличению роли государства в экономической жизни. Одной из причин – помимо деятельности групп организованных интересов и надежд политиков на получение максимального количества голосов за счет высоких социальных обещаний – являются неизбежные циклические волны и кризисы капитализма, на которые правительства часто реагируют программами стимулирования, новыми мерами государственного регулирования и общим расширением деятельности правительства.

Кризисы являются такой же частью экономической жизни, как физическая слабость и болезни являются частью самой жизни – человеческой, животной и растительной. В случае большинства болезней, с которыми люди сталкиваются в течение жизни, защитные системы организма и способность к самовосстановлению гарантируют, что больные снова выздоровеют.

Даже если мы никак не лечим простуду, кроме отдыха в течение нескольких дней, мы выздоравливаем. Капиталистические кризисы укрепляют экономику в среднесрочной и долгосрочной перспективе, потому что непродуктивные компании уходят с рынка. Кризисы выполняют положительную, очищающую функцию, пусть даже их непосредственные последствия неприятны для наиболее пострадавших компаний и работников.

Но подобно тому, как многие люди сочли бы врача некомпетентным, если бы он отправил пациента домой без рецепта, просто посоветовав несколько дней соблюдать постельный режим, чтобы излечиться от простуды, избиратели также усомнились бы в компетентности политика, который сказал бы им: «Давайте подождем, пока кризис закончится. В долгосрочной перспективе все будет гораздо лучше, даже если во время кризиса обанкротятся несколько крупных компаний». Оппозиция осудила бы такого политика как бессердечного или некомпетентного, и большинство людей, вероятно, согласились бы с этим.

Эту аналогию можно продолжить: некоторые люди считают врача, назначающего антибиотики при простуде, жаропонижающие препараты при повышенной температуре или лекарства для подавления позывов к кашлю, хорошим врачом, потому что эти лекарства им помогают. Они не знают, что краткосрочная «помощь» врача часто связана с нежелательными побочными эффектами, замедлением процесса выздоровления или даже более серьезными долгосрочными осложнениями. Жар и кашель – это естественная реакция организма, когда он борется с инфекцией. Конечно, бывают ситуации, когда требуется медикаментозное лечение, но зачастую лучше ничего не предпринимать. Это связано с тем, что те, кто подавляет естественные реакции организма, чтобы почувствовать себя лучше, задерживают процесс самоисцеления. Если вы принимаете антибиотики каждый раз, когда у вас кашель или насморк, вместо того чтобы положиться на способность организма к самовосстановлению, вы рискуете не только получить ряд нежелательных побочных эффектов, но и ускорить развитие устойчивости к антибиотикам.