Faqat Litresda o'qing

Kitobni fayl sifatida yuklab bo'lmaydi, lekin bizning ilovamizda yoki veb-saytda onlayn o'qilishi mumkin.

Kitobni o'qish: «Капитализм не проблема, а решение. Путешествие по новейшей истории пяти континентов»

Name: Капитализм не проблема, а решение. Путешествие по новейшей истории пяти континентов
Author: Райнер Цительманн
ISBN: 978-5-91603-740-1

Райнер Цительманн

Shrift:

Rainer ZITELMANN

CAPITALISM IS NOT THE PROBLEM, BUT THE SOLUTION

A JOURNEY THROUGH RECENT HISTORY ACROSS FIVE CONTINENTS

First published in German Language as: Kapitalismus ist nicht das Problem sondern die Lösung: Eine Zeitreise durch 5 Kontinente, 2018 by Finanzbuch Verlag, Munich, Germany /

Translated into English as: Capitalism is not the problem, but the solution – A Journey through Recent History across Five Continents, 2nd updated Edition 2022 by Rainer Zitelmann, Berlin, Germany / All Rights Reserved.

Translated into Russian Language by arrangements with of Maria Pinto-Peuckmann, Literary Agency, World Copyright Promotion, Kaufering, Germany.

Введение: полевые эксперименты в человеческой истории

Для многих людей крах одного социалистического режима за другим в конце 1980-х годов прочно утвердил рыночный капитализм в качестве более совершенной системы. Тем не менее антикапиталистический ресентимент¹ – иногда скрытый, иногда выраженный открыто – не только все еще сохраняется в некоторых кругах, но и приобрел значительную силу после финансового кризиса 2008 г. Разработчики социально-экономической политики, комментаторы СМИ и интеллектуалы почти единодушно интерпретируют кризис как провал рынка, или капиталистической системы, который можно преодолеть только за счет большего вмешательства государства.

Эта книга была написана как ответ на эти взгляды и продиктована беспокойством о том, что мы вот-вот откажемся от основ, на которых зиждется наше экономическое процветание. Первое издание вышло в Германии в 2018 г. под названием «Капитализм – это не проблема, а решение», а затем последовали издания на английском, корейском, итальянском, испанском и португальском языках. Издание, которое вы сейчас читаете, является версией, обновленной в марте 2022 г.

Для многих людей «капитализм» – это ругательство. Хотя эти негативные коннотации возникли задолго до финансового кризиса, сторонники подлинно свободного рынка все чаще сталкиваются с обвинениями в «рыночном радикализме».

Современная экономика может быть организована на основе одного из двух базовых принципов. В первом варианте отсутствует частная собственность на землю и средства производства и все активы принадлежат государству. Что и в каком количестве производить, решают государственные органы, отвечающие за экономическое планирование. Во втором сценарии право частной собственности гарантировано и предприниматели действуют в рамках правового поля, производя продукцию, которая, по их мнению, нужна потребителям. Цены, которые они могут выручить за свою продукцию, служат мерилом того, насколько верными были их предположения, или, иными словами, насколько предложение продукции соответствовало спросу потребителей на эту продукцию. Первое определение описывает социалистическую систему, второе – капиталистическую. На протяжении всей этой книги последний термин будет использоваться для обозначения подлинно свободной рыночной экономики, а не ее невнятной версии, иногда определяемой как «социальная» или «экосоциальная» рыночная экономика.

В действительности ни одна из этих двух систем не существует сегодня и никогда не существовала в чистом виде. Даже в таких социалистических странах, как Германская Демократическая Республика (ГДР) или даже Северная Корея, некоторые люди владели или владеют частной собственностью, а всеобъемлющий экономический план никогда полностью не подавлял все элементы свободного рынка. Без этих элементов экономика рассматриваемых стран работала бы еще хуже. Хотя в социалистической экономике цены номинально существуют, функция, которую они выполняют, радикально отличается от их функции в капиталистической экономике. По сути, они больше похожи на налоги, как отметил экономист Чжан Вэйинг².

В свою очередь, в капиталистической экономике существует определенная степень государственной собственности и регулирующего вмешательства, а налоги во многом представляют собой систему перераспределения, которая отнимает у богатых и отдает среднему классу и бедным. Экстремальным примером такого перераспределения может служить Швеция 1970-х годов, а Великобритания того же периода дает отрезвляющий пример негативных экономических последствий избыточного государственного вмешательства в экономику и показывает, что ограничение такого вмешательства имеет ключевое значение для роста благосостояния.

Ни в одной из стран, представленных в этой книге, не действует «чистая» форма капитализма. В каждом случае важным вопросом является пропорция, или баланс, между регулирующим вмешательством и свободой предпринимательства. Главный аргумент, предлагаемый в этой книге, заключается в том, что увеличение доли капиталистических элементов в данной экономике, как правило, приводит к ускорению экономического роста, что увеличивает благосостояние большинства людей, живущих в этой экономике. Ярким примером этого служит развитие Китая на протяжении последних десятилетий.

Авторы многих книг пытаются доказать, что одна из двух экономических систем превосходит другую. Мы решили пойти другим путем. Вместо того чтобы рассматривать предмет с теоретической точки зрения, эта книга опирается на экономическую историю. В отличие от социализма капитализм не является системой, изобретенной интеллектуалами. Он органично эволюционировал на протяжении веков, точно так же, как растения и животные эволюционировали в природе и продолжают развиваться, не нуждаясь в централизованном планировании или теоретизировании. Среди наиболее важных открытий экономиста и философа Фридриха Хайека – понимание того, что истоки хорошо функционирующих институтов следует искать «не в чьем-то плане или замысле, а в выживании преуспевающих»³, причем процесс отбора происходит «путем подражания успешным институтам и привычкам»⁴.

Самая большая ошибка, объединяющая разного рода социалистов с руководителями центральных банков, заключается в убеждении, что несколько назначенных мастеров планирования способны определить, что нужно людям, лучше, чем миллионы предпринимателей, инвесторов и потребителей, чьи индивидуальные решения в совокупности на самом деле намного превосходят решения любого государственного планового ведомства, центрального банка или другого органа государственного регулирования.

Именно поэтому попытки навязать рыночную экономику «сверху вниз» остаются в основном безуспешными, хотя, для того чтобы капиталистические системы работали, некоторые политические стимулы, конечно, необходимы. Более пристальный взгляд на Китай покажет, что успешный переход этой страны к капитализму во многом был обусловлен формированием капиталистических экономических практик «снизу вверх» и их широким распространением, – ничего из этого не было бы возможно без терпимости к таким практикам «наверху», со стороны политических лидеров, таких как Дэн Сяопин. Дэн и его коллеги-реформаторы были достаточно умны, чтобы не изобретать новую систему, основанную на идеалах. Они сделали две вещи: во-первых, вместо того чтобы пытаться запретить или обуздать стихийное развитие событий по всей огромной стране, они позволили им развиваться органично. Во-вторых, они внимательно изучили опыт множества других страны, чтобы понять, что работает, а что нет, а затем внедрили эти знания у себя дома.

В этой книге я использую аналогичный подход: рассматриваю, что сработало, а что нет. Я сравниваю страны, которые напрашиваются на сравнение, потому что у них много общего в истории и культуре: Северная и Южная Кореи, ГДР и ФРГ, Венесуэла и Чили. В книге также показано, как развитие капитализма и отступление социализма превратило Китай из грязной бедной страны, где менее 60 лет назад десятки миллионов людей умирали от голода, в крупнейшую в мире страну-экспортера, где голод был искоренен.

В то время как левые критики капитализма и глобализации обвиняют капитализм в том, что он является причиной голода и бедности в разных уголках мира, новейшая история Африканского континента дает множество примеров, доказывающих обратное: капитализм – это не проблема, а решение. Капитализм оказался более эффективным средством борьбы с бедностью, чем международная финансовая помощь. Исследования показывают, что в развивающихся странах, более ориентированных на рынок, уровень бедности составляет всего 10 % по сравнению с 33 % в развивающихся странах без свободного рынка⁵.

В целом большее вмешательство государства в экономику означает более низкие, в некоторых случаях даже отрицательные темпы роста, в то время как недавняя экономическая история США и Великобритании предоставляет убедительные доказательства того, что более капиталистическое развитие ведет к более быстрому росту благосостояния для большинства людей. В 1980-х годах Рональд Рейган и Маргарет Тэтчер – два политических лидера, твердо верившие в преимущества свободного рынка, – провели реформы, которые уменьшили влияние государства на экономику и значительно улучшили экономические перспективы в обеих странах. Как показывает пример Швеции, рассмотренный в главе 7, государственные программы социального обеспечения иногда могут подавлять экономический рост и должны быть сокращены.

За последние 70 лет эти эксперименты в реальном мире неизменно приводили к схожим результатам – огромный объем данных указывает на то, что больше капитализма означает большее процветание. Тем не менее во многих кругах сохраняется удивительное нежелание или неспособность извлечь уроки из этих результатов. В своих «Лекциях по философии истории» немецкий философ Георг Вильгельм Фридрих Гегель сказал: «Но опыт и история учат, что народы и правительства никогда ничему не научились из истории и не действовали согласно поучениям, которые можно было бы извлечь из нее»⁶.

Даже если этот вердикт выглядит слишком суровым, кажется, что большинство людей не способны абстрагироваться и делать общие выводы из (некоторого) исторического опыта. Несмотря на многочисленные примеры того, что более капиталистическая экономическая политика ведет к большему процветанию (одни из них обсуждаются в этой книге, а другие, такие как Индия, Вьетнам и Польша, – нет), и несмотря на провал всех вариантов социализма, которые когда-либо испытывались в реальных условиях, многие люди по-прежнему отказываются усвоить очевидный урок.

После краха большинства социалистических систем в начале 1990-х годов попытки реализовать социалистические идеалы все еще предпринимаются в различных частях мира в тщетной надежде, что «на этот раз» результат будет другим, – совсем недавно в Венесуэле. Подобно тому как интеллектуалы западного мира были очарованы предыдущими социалистическими экспериментами, многие из них были очарованы попыткой Уго Чавеса перенести социализм в XXI век⁷. Как и в случае с предыдущими крупномасштабными социалистическими экспериментами, последствия оказались катастрофическими, как показано в главе 6.

Даже в США сегодня многие молодые люди цепляются за «социалистическую» мечту – хотя система, которую они имеют в виду, является идеализированной и ошибочной версией социализма скандинавского типа, а не коммунизма советского периода. Однако в этой книге показано, что и этот вариант был основательно дискредитирован всеобъемлющим провалом в 1970–80-х годах (глава 7).

Я не слишком обеспокоен тем, что в ближайшее время в промышленно развитых странах Запада начнется широкомасштабная национализация активов и предприятий. Скорее, меня беспокоит гораздо большая и более непосредственная опасность постепенного свертывания капитализма, сопровождающегося увеличением полномочий государства по планированию и перераспределению. Центральные банки уже действуют так, как будто они являются органами планирования; изначально созданные для обеспечения стабильности денежной стоимости, сегодня они считают, что их задача – нейтрализовывать рыночные силы. Де-факто отменив рыночные процентные ставки, Европейский центральный банк частично деактивировал механизм образования цен, который является неотъемлемой чертой любой функционирующей рыночной экономики. Вместо того чтобы сдерживать чрезмерный государственный долг, это лишь усугубило проблему.

Экономист Томас Майер предупреждает: «Политика сохранения низких процентных ставок в течение длительного времени будет все сильнее искажать цены на активы и усиливать опасность очередного экономического краха с последующим финансовым кризисом, как только от этой политики откажутся»⁸. Не нужно обладать хрустальным шаром, чтобы предсказать, что в этих кризисах будет виноват «капитализм», хотя на самом деле они являются результатом нарушения капиталистических принципов. Неверный диагноз неизбежно приводит к назначению ошибочного лечения – в данном случае еще большего вмешательства государства в еще более ослабленный рынок.

Когда-то социалисты просто национализировали коммерческие предприятия. Сегодня элементы плановой экономики внедряются другими способами – все большим вмешательством государства в процессы принятия коммерческих решений и целым рядом налоговых и регулирующих мер, субсидий и юридических ограничений, стесняющих свободу предпринимателей. Такими методами в плановую экономику постепенно превращается энергетический рынок Германии.

Это возможно только потому, что многие просто не знают – или забыли, – что наш нынешний уровень процветания зиждется на фундаменте свободного рынка. Особенно это касается поколения миллениалов, чей опыт социалистических режимов в СССР и других странах Восточного блока, если он вообще есть, почерпнут исключительно из учебников истории. «Капитализм» и «свободный рынок» стали ругательствами.

Опросы, проведенные известной британской службой социологических исследований Ipsos MORI в 2021–2022 гг. в 21 стране Европы, США, Латинской Америки и Азии, показали, что только в четырех странах (Польша, США, Южная Корея, Япония) число людей, ассоциирующих капитализм с положительными понятиями, превышает число тех, кто ассоциирует его с отрицательными. В Швеции и Бразилии число сторонников и противников капитализма уравновешивают друг друга, в то время как в Швейцарии, Чили, Италии, Великобритании, Германии, Австрии, Испании, Франции и России преобладают противники капитализма⁹.

Что же именно беспокоит людей в капитализме? Если посмотреть на общие выводы опроса, то это – в таком порядке – прежде всего мнение о том, что:

• в капитализме доминируют богатые, они определяют политическую повестку дня;

• капитализм ведет к росту неравенства;

• капитализм поощряет эгоизм и жадность;

• капитализм ведет к монополиям;

• капитализм побуждает людей покупать ненужные им товары¹⁰.

По мере того как крах социалистических систем постепенно стирается из памяти, многие в западном мире, похоже, перестают осознавать преимущества свободного рынка. Особенно это касается молодых людей, которые практически ничего не знают об экономических и политических условиях жизни в социалистических странах и не извлекли уроков из истории социализма.

Эта книга посвящена одному вопросу: какая экономическая система обеспечивает наилучшее качество жизни для большинства людей? Качество жизни определяется прежде всего, хотя и не исключительно, уровнем экономического благосостояния людей, а также уровнем их политической свободы. Хотя история дает много примеров того, как демократия и капитализм идут рука об руку, есть и случаи авторитарных режимов с капиталистической экономикой: к моменту принятия капитализма Южная Корея еще не была демократическим государством, как и Чили. При всех своих экономических успехах в качестве капиталистической экономики, Китай все еще управляется авторитарным режимом. Любые сравнения, проводимые между странами в этой книге, основаны только на критериях их экономических систем и экономических показателей. Это не означает, что политическая свобода менее важный аспект качества жизни – однако этот вопрос выходит за рамки настоящей книги и заслуживает отдельного исследования.

Как бы я ни был не согласен с предпосылками и аргументами, изложенными в книге Тома Пикетти «Капитал в XXI веке», во многом я разделяю его критику многих современных исследований в области экономики, которые демонстрируют «детское пристрастие к математике и чисто теоретические и зачастую очень идеологические рассуждения, которые препятствуют историческим исследованиям и сближению экономики с другими социальными науками»¹¹. Вместо этого Пикетти выступает за «прагматический подход», который использует «методы историков, социологов и политологов в той же мере, в какой используются методы экономистов», и называет свою книгу «и исторической, и экономической»¹². Я сам получил первое высшее образование по истории и политологии и в дальнейшем защитил две докторские диссертации – по истории и социологии. Так что мой подход в этой книге – подход историка.

Основная претензия Пикетти заключается в том, что экономическая теория и социальные науки больше не уделяют внимания «вопросу распределения»: «Давно пора вновь сделать проблему неравенства центральной в экономическом анализе…»¹³. Другие авторы опубликовали всестороннюю критику набора данных и методологических ошибок Пикетти¹⁴, заставив его отказаться от некоторых основных положений своей книги¹⁵. Моя цель здесь – лишь указать на то, что я задаю совершенно другой вопрос, вопрос, который, на мой взгляд, для большинства людей имеет гораздо большее значение, чем озабоченность Пикетти «неравенством богатства». Вопрос о том, повышает или понижает капитализм общий уровень жизни, представляется мне гораздо более важным, чем любое предполагаемое увеличение неравенства богатства.

Пикетти сетует на увеличение разрыва между бедными и богатыми с точки зрения доходов и богатства в период с 1990 по 2010 г. Однако за тот же период в результате экспансии капитализма сотни миллионов людей – преимущественно в Китае, а также в Индии и других частях света – вырвались из крайней нищеты.

Что важнее для этих сотен миллионов людей: то, что они больше не голодают, или то, что богатство мультимиллионеров и миллиардеров, возможно, выросло в еще большей степени, чем их собственный уровень жизни? Как будет показано в первой главе этой книги, рост числа миллионеров и миллиардеров в Китае за последние десятилетия и массовое повышение уровня жизни сотен миллионов людей – это две стороны одной медали. И то и другое можно напрямую возвести к одному и тому же процессу – к переходу от социализма к капитализму, от плановой экономики к рыночной.

Вне всякого сомнения, капиталистическая глобализация привела к сокращению бедности во всем мире. Вопрос о том, привел ли рост благосостояния в ранее слаборазвитых странах к снижению благосостояния среди слоев населения с низкими доходами в промышленно развитых странах Запада, т. е. в Европе и США, пока остается более спорным. В связи с ним позвольте отметить два момента. Во-первых: если это утверждение верно, поскольку люди с низким уровнем дохода теперь напрямую конкурируют с рабочими в развивающихся странах, то отсюда следует, что антикапиталистическое, антиглобализационное движение на Западе – вопреки их самопровозглашенной роли защитников прав бедных в странах Африки, Азии и Латинской Америки – в первую очередь поддерживает привилегированный статус-кво европейцев и американцев. Во-вторых, гипотеза о том, что глобализация привела к обнищанию широких слоев населения в Европе и США, сама по себе спорна. Проведенное в 2011 г. исследование Организации экономического сотрудничества и развития (ОЭСР) показало снижение реальных доходов 10 % беднейшего населения с 1980-х годов только в двух странах – Японии и Израиле¹⁶.

Во многих случаях сообщения СМИ о тревожном росте бедности в развитых странах Запада основаны на исследованиях, которые определяют и измеряют бедность в относительных величинах. Например, в официальных отчетах о бедности и процветании, опубликованных правительством Германии, используется определение бедности, которое включает в себя любого, кто зарабатывает менее 60 % от медианного дохода. Простой мысленный эксперимент показывает, что это определение в лучшем случае сомнительно: предположим, что доход увеличился в десять раз при неизменной ценности денег. Те, кто раньше относился к низшему разряду налогооблагаемой базы, получая 1000 евро в месяц, теперь получают 10 000 евро. Все их денежные заботы остаются в прошлом. Жизнь стала прекрасной для всех. Тем не менее при применении «формулы 60 %» число людей, живущих ниже официальной черты бедности, остается прежним.

Для критиков капитализма, подобных Пикетти, экономика – это игра с нулевой суммой, в которой выигрывают богатые, а проигрывают средний класс и бедные¹⁷. Однако рынок работает не так. Критики капитализма всегда смотрят на то, как делится пирог; в этой книге я рассматриваю условия, которые заставляют пирог расти или уменьшаться в размерах.

Вот еще один мысленный эксперимент: какой из следующих результатов вы предпочтете? Предположим, что вы живете на острове, где три богатых человека имеют состояние по 5000 долл., а 1000 других – по 100 долл. Общее состояние жителей острова составляет 115 000 долл. Теперь вы должны выбрать между двумя вариантами. В одном случае в результате экономического роста общее богатство жителей острова удваивается до 230 000 долл. Богатство трех богатых людей увеличивается втрое – до 15 000 долл. у каждого; теперь они владеют 45 000 долл. А богатство оставшихся 1000 жителей острова увеличивается на 85 % и достигает 185 долл. на душу населения. Разрыв в неравенстве между самыми богатыми и самыми бедными жителями значительно увеличился.

В другом сценарии возьмем общее богатство в 115 000 долл. и разделим его поровну между всеми 1003 жителями – 114,66 долл. на душу населения. Будучи одним из бедняков с базовым уровнем благосостояния в 100 долл., какое из двух обществ вы бы предпочли – экономический рост или равное распределение? А что произойдет, если в результате экономических реформ, направленных на достижение большего равенства, общее богатство острова сократится до жалких 80 000 долл., или менее 79,80 долл. на душу населения?

Конечно, вы можете возразить, что лучшим результатом был бы экономический рост и повышение общего уровня жизни в сочетании с большим равенством. Именно этого и добился капитализм в XX веке, что признает даже Пикетти. Приведенный выше мысленный эксперимент полезен как способ продемонстрировать фундаментальное различие между двумя конкурирующими системами ценностей. Тот, для кого борьба с неравенством важнее повышения уровня жизни большинства, сделает иной выбор, чем тот, кто считает наоборот.

Если вас в первую очередь интересует равенство, эта книга не для вас. Если же вам важно определить условия, при которых большинство людей живет лучше, – т. е. если вы считаете, что имеет значение, богато или бедно общество в целом, – пожалуйста, присоединяйтесь ко мне в моем путешествии во времени по пяти континентам в поисках ответов. Карл Маркс был прав, утверждая, что средства производства (технология, оборудование, организация производственного процесса и т. д.) и условия производства (экономическая система) не просто неразрывно связаны, но и взаимно зависят друг от друга¹⁸. Однако, вопреки утверждению Маркса, решающим моментом является не то, что развитие средств производства предшествует изменениям в условиях производства. Гораздо важнее то, что изменения в условиях производства иногда могут вызвать развитие средств производства.

Капитализм является основной причиной глобального повышения уровня жизни в масштабах, невиданных в истории человечества до появления рыночной экономики. Человечеству потребовалось 99,4 % его 2,5-миллионолетней истории, чтобы около 15 000 лет назад ВВП на душу населения составил 90 международных долларов (международный доллар – это расчетная единица, основанная на уровне покупательной способности в 1990 г.). Потребовалось еще 0,59 % человеческой истории, чтобы удвоить мировой ВВП до 180 международных долларов в 1750 г. Между 1750 и 2000 гг. – за период, составляющий менее 0,01 % от общей продолжительности человеческой истории, – мировой ВВП на душу населения вырос в 37 раз и достиг 6600 международных долларов. Другими словами, за эти 250 лет было произведено 97 % всего богатства, созданного за всю историю человечества¹⁹. За тот же короткий период средняя ожидаемая продолжительность жизни в мире увеличилась почти в три раза (в 1820 г. она составляла всего 26 лет). Все это произошло не из-за внезапного роста человеческого интеллекта или промышленности – это произошло потому, что новая экономическая система, возникшая в западных странах около 200 лет назад, оказалась лучше любой другой до или после этого: капитализм. Именно эта система, основанная на частной собственности, предпринимательстве, справедливом ценообразовании и конкуренции, сделала возможным беспрецедентный экономический и технологический прогресс последних 250 лет – система, которая, несмотря на все свои успехи, все еще молода и уязвима.

1. Китай: от голода к экономическому чуду

На протяжении тысячелетий Китай страдал от повторяющихся периодов голода. Не далее как в 1981 г. до 88 % населения Китая жили в крайней нищете, а сегодня этот показатель составляет менее 1 %. Никогда в истории мира сотни миллионов людей не поднимались из крайней нищеты в средний класс за столь короткое время.

Еще в конце XIX – начале XX века в Китае от голода умерло 100 млн человек. Если в то время причинами голода были стихийные бедствия, то события второй половины ХХ века были рукотворным, политически инспирированным кризисом. После прихода к власти в 1949 г. Мао Цзэдун хотел превратить Китай в яркий пример социализма. В конце 1957 г. он провозгласил «Большой скачок» как кратчайший путь к предполагаемому раю для рабочих. По словам Мао, Китай сможет обогнать Великобританию в течение 15 лет, тем самым раз и навсегда доказав превосходство социализма над капитализмом. Через официальную газету Коммунистической партии население было проинформировано о плане «обогнать все капиталистические страны за довольно короткое время и стать одной из богатейших, передовых и могущественных стран мира»²⁰.

Великий голод

Самый амбициозный социалистический эксперимент в истории начался с того, что десятки миллионов крестьян по всей стране были вынуждены работать на масштабных ирригационных проектах без достаточного питания и отдыха. Вскоре на земляных работах в рамках крупномасштабных проектов по строительству плотин и каналов был занят каждый шестой китаец²¹. Изъятие огромной части сельскохозяйственной рабочей силы стало одной из нескольких причин голода, который начал распространяться по всему Китаю. Партийные чиновники были беспощадны в своих усилиях добиться результатов: крестьян связывали за кражу овощей или убивали ножом за недостаточно усердную работу. Непокорных крестьян отправляли в трудовые лагеря. Вооруженные кнутами военные патрули ходили по деревням, чтобы убедиться, что все работают с максимальной самоотдачей²².

В то время сельское хозяйство было основным источником дохода в Китае, и крестьяне составляли большинство населения страны. Во время «Большого скачка» частная собственность была полностью отменена, и крестьяне вынужденно переселялись из своих домов в бараки, похожие на фабрики, где жили порой вместе с 20 000 своих товарищей по несчастью. По всему Китаю насчитывалось 24 000 таких колхозов, или «народных коммун», со средним числом членов 8000 человек.

Мао сам отредактировал – и оценил как «великое сокровище» – устав первой коммуны в Хэнани, обязывавший все 9369 семей «полностью передать свои частные участки… дома, животных и деревья» и жить в общежитиях «в соответствии с принципами выгодного производства и контроля». Дома должны были быть «разобраны… если коммуне нужны кирпичи, черепица или древесина»²³.

Мао дошел до того, что рассматривал возможность «заменить имена людей номерами». В Хэнани и других образцовых районах «крестьяне работали в поле в одежде с номером, пришитым на спине… Крестьянам не только запрещалось есть до́ма, их котелки и печи разбивались». Вместо этого их кормили в столовых, которые «иногда находились в нескольких часах ходьбы от мест, где люди жили или работали», заставляя их «переезжать на место расположения столовой», где они «жили как животные, втиснутые в любое доступное пространство, без уединения и семейной жизни»²⁴. Каждое утро рабочие бригады маршировали на поля производственных сражений под красными флагами и с мотивационными лозунгами, звучащими из динамиков.

Результатом этого эксперимента стал, вероятно, самый страшный голод – и уж точно самый страшный рукотворный голод – в истории человечества. Основываясь на официальных данных, китайский демограф Цао Шуцзи подсчитал, что в период между 1958 и 1962 гг. в Китае от голода умерло около 32,5 млн человек. По его подсчетам, сильнее всего пострадала провинция Аньхой, где погибло более 6 млн человек, или более 18 % населения, за ней следует Сычуань, где погибло 13 % населения (9,4 млн человек)²⁵.

Основываясь на анализе, проведенном китайскими органами государственной безопасности, и обширных секретных отчетах, подготовленных партийными комитетами в последние месяцы «Большого скачка», немецкий историк Франк Дикёттер приходит к значительно более высокой оценке: с 1958 по 1962 г. по всему Китаю избыточная смертность составила около 45 млн человек. Большинство из них умерли от голода, а 2,5 млн были замучены или избиты до смерти²⁶. «Другие жертвы были намеренно лишены пищи и умерли от голода… Людей убивали выборочно – потому что они были богаты, потому что медленно двигались, потому что высказывали свое мнение или просто потому, что по каким-то причинам не нравились человеку, который держал половник в столовой»²⁷. Людей массово наказывали за выражение критики. Согласно отчету из уезда Фэнъян провинции Аньхой, 28 026 человек (более 12 % населения) были приговорены к телесному наказанию или им был сокращен рацион питания; в результате 441 человек умер, а еще 383 получили тяжелые травмы²⁸.

Китайский журналист и историк Ян Цзишэн в предисловии к «Надгробию», своему двухтомному исследованию Великого голода, которое было опубликовано в Гонконге в 2008 г. и запрещено в материковом Китае, вспоминает: «Голод, который предшествовал смерти, был хуже самой смерти. Зерна не было, все дикие травы были съедены, даже кора была содрана с деревьев, а для наполнения желудков использовались птичий помет, крысы и вата. На полях каолиновой глины голодающие люди жевали глину, когда копали ее»²⁹. Нередки были случаи каннибализма. Сначала отчаявшиеся жители деревни ели только трупы животных, но вскоре они начали выкапывать мертвых соседей, чтобы приготовить и съесть. Человеческая плоть продавалась на черном рынке вместе с другими видами мяса³⁰. В исследовании, составленном – и быстро положенным под сукно – после смерти Мао для уезда Фэнъян, «только весной 1960 г. было зарегистрировано шестьдесят три случая каннибализма, включая случай с супружеской парой, которая задушила и съела своего восьмилетнего сына»³¹.

Став жертвой развязанного им террора, руководство Коммунистической партии предпочло принять за чистую монету ложные отчеты о феноменальных урожаях, представленные народными коммунами. Коммуны, представлявшие реальные цифры, получали белые флаги в качестве наказания за недостаток революционного рвения, обвинялись во лжи и подвергались насилию. В предыдущие годы крестьяне действительно подавали ложные отчеты в некоторых случаях в знак протеста против повышения налога на зерно. Теперь же любой, кто утверждал, что ему не хватает еды, считался врагом социалистической революции и агентом капитализма. Простое заявление «я голоден» стало опасным актом восстания³².

Бежать в места, где еще была еда, было запрещено, что привело к ситуации, которая, по словам очевидца, была «хуже, чем во время японской оккупации» (1937–1945): «Даже когда пришли японцы… мы могли убежать. [Теперь же] нас просто заперли, чтобы мы умирали дома. В моей семье было шесть человек, четверо умерли». Партийные кадры также должны были остановить «людей, “ворующих” для себя еду. Ужасные наказания были широко распространены; некоторых людей хоронили заживо, других душили веревками, третьим отрезали носы. В одной деревне после отчаянной мольбы родителей четверо перепуганных маленьких детей были спасены от погребения заживо за то, что взяли немного еды, только тогда, когда земля была им по пояс. В другой деревне ребенку отрубили четыре пальца за попытку украсть клочок недозрелой пищи… Подобные случаи жестокости встречаются практически в каждом рассказе об этом периоде по всей стране»³³.

Согласно официальной правительственной пропаганде, китайская экономика развивалась от силы к силе, постоянно достигая рекордных результатов во всех отраслях и предоставляя убедительные доказательства превосходства социалистической системы. Мао Цзэдун был особенно одержим производством стали как мерилом прогресса социализма, вплоть до того, что запоминал объемы производства стали, достигнутые почти всеми остальными странами, и ставил нереальные цели в попытках превзойти их. В 1957 г. Китай произвел 5,35 млн тонн стали. В январе 1958 г. правительство поставило цель в 6,2 млн тонн, которая была почти удвоена до 12 млн тонн в сентябре того же года³⁴.

В то время китайская сталь в основном производилась в небольших доменных печах (многие из них нормально не работали и производили металл, непригодный для использования), которые обслуживались сельскими жителями на задних дворах сельскохозяйственных коммун. Груды железных чушек, которые изготавливались в сельских коммунах и были слишком малы и хрупки, чтобы их можно было использовать на современных прокатных станах, были привычным зрелищем по всему Китаю³⁵.

Это привело к абсурдным сценам по всей стране, когда партийные кадры ходили от двери к двери, чтобы конфисковать домашнее и сельскохозяйственное оборудование. «Сельскохозяйственные инструменты, даже водовозки, были вывезены и переплавлены, как и кухонная утварь, железные дверные ручки и женские заколки для волос. Лозунг режима гласил: “Сдать одну кирку – значит уничтожить одного империалиста, спрятать один гвоздь – значит спрятать одного контрреволюционера”»³⁶.

Любой, кто не проявлял необходимого уровня энтузиазма, подвергался «словесным оскорблениям, толканию, связыванию и выставлению на позор»³⁷. Эксперты, выступавшие за разум и умеренность, подвергались преследованиям. «Тон дискредитации рациональности задал Мао Цзэдун, заявив, что “к знаниям буржуазного профессора следует относиться как к собачьему пуку, ничего не стоящему, заслуживающему только презрения, насмешки и осуждения”»³⁸.

В конце декабря 1958 г. сам Мао Цзэдун был вынужден признать перед своим окружением, что «лишь 40 % – это хорошая сталь» и вся она поступает со сталелитейных заводов, в то время как дворовые печи произвели 3 млн тонн бесполезной стали – «гигантская растрата ресурсов и рабочей силы, [которая] вызвала дальнейшие потери»³⁹.

Несмотря на то что все больше крестьян призывалось на крупномасштабные проекты по ирригации и производству стали, вместо того чтобы обрабатывать землю, сельскохозяйственные коммуны продолжали сообщать о рекордных урожаях, которые были сильно преувеличены. В сентябре 1958 г. газета Коммунистической партии «Жэньминь жибао» сообщила, что средняя урожайность зерновых в Гуанси составила 65 000 кг на му (660 квадратных метров), тогда как более реалистичной оценкой было бы 500 кг⁴⁰.

Эти завышенные заявления были известны как «спутники». Спутниковые поля, «обычно создаваемые путем пересадки созревших культур с нескольких полей на один искусственный участок»⁴¹, разрастались по всему Китаю. Как следствие, правительство увеличило экспорт зерна с 1,93 млн тонн в 1957 г. до 4,16 млн тонн в 1959 г. «В 1959 г., когда Мао Цзэдун объявил, что производство зерна в Китае достигло 375 млн тонн, фактическое производство, вероятно, составляло 170 млн»⁴².

Под давлением настойчивого стремления Коммунистической партии достичь своих экономических целей любой ценой коммуны обещали государству большое количество «излишков зерна». «С раздутыми урожаями появились квоты на закупку, которые были слишком высокими, что привело к дефициту и откровенному голоду»⁴³. Что еще хуже, плановая экономика создала логистический хаос, который, в свою очередь, привел к тому, что значительная часть урожая уничтожалась болезнями, крысами и насекомыми⁴⁴.

Мао Цзэдун попытался решить эту проблему с помощью еще одной масштабной кампании, направленной на избавление Китая от «четырех вредителей»: воробьев, крыс, комаров и мух. Для этого он мобилизовал все население, чтобы размахивать палками и метлами в воздухе и создавать шум, который отпугивал воробьев, пока они не выбивались из сил и не падали с неба. Эта кампания оказалась настолько эффективной, что вредители, размножение которых «когда-то сдерживали воробьи (и другие птицы), теперь процветали, что привело к катастрофическим результатам». Мольбы ученых о том, что экологический баланс будет нарушен, были проигнорированы. В конце концов китайское правительство направило в советское посольство в Пекине «совершенно секретный» запрос на 200 000 воробьев с советского Дальнего Востока⁴⁵.

Несмотря на усиливающийся голод, китайцы не хотели терять лицо, прося своих российских союзников приостановить экспорт зерна и отложить выплату долгов. Точно так же они были слишком горды, чтобы принять предложения Запада о помощи⁴⁶. Напротив, даже во время самых сильных голодов Китай щедро поставлял, а в некоторых случаях даже дарил пшеницу Албании и другим союзникам. Политика «экспорт превыше всего», принятая в 1960 г., означала, что в разгар голода все провинции были вынуждены передавать государству больше продовольствия, чем когда-либо прежде⁴⁷. Официальная пропаганда режима, рассчитанная на внутреннюю и внешнюю аудиторию, была отчаянной попыткой сохранить видимость, отрицая возможность голода в социалистической системе. Последующие расчеты показали, что изменение политики потенциально могло бы спасти до 26 млн человеческих жизней⁴⁸.

Отчаявшиеся граждане писали письма Мао Цзэдуну и главе государства Чжоу Эньлаю, полагая, что они не знают о голоде. Одно из таких писем гласило: «Уважаемые председатель Мао, Чжоу Эньлай и руководители центрального правительства, поздравляю вас с праздником Весны! В 1958 г. наша родина повсеместно совершила Большой скачок… но в восточной части Хэнани, в районах Юйчэн и Сяи, в течение последних шести месяцев жизнь людей была не очень хорошей… Дети голодают, взрослые бедствуют. Они истощены до кожи и костей. Причина – ложные данные о производительности труда. Пожалуйста, прислушайтесь к нашему крику о помощи!»⁴⁹

Партийные чиновники, изучающие ситуацию на местах, столкнулись с ужасными сценами. В уезде Гуаншань они обнаружили выживших, сидящих на корточках среди обломков своих домов и беззвучно плачущих на лютом холоде. По всему Китаю дома были снесены, чтобы обеспечить топливо для доменных печей и удобрения. В Гуаншане четверть населения, составлявшего 500 000 человек, погибла и была похоронена в братских могилах⁵⁰. Нехватка продовольствия усугублялась тем, что от голода умирали миллионы и миллионы животных.

Мао Цзэдун и его товарищи по партии знали о проблемах, но долгое время пытались их оправдать или отрицать. Официальная линия партии заключалась в том, что, как и на войне, эти жертвы были необходимым и неизбежным шагом на пути к славному созданию коммунистического общества в ближайшем будущем. Три года жертв были не слишком высокой ценой за 1000 лет жизни в коммунистическом раю. В июле 1959 г. Мао Цзэдун провозгласил: «Ситуация в целом прекрасная. Есть много проблем, но нас ждет светлое будущее!»⁵¹

Он прекрасно понимал, что для того, чтобы это светлое будущее наступило, возможно, придется погибнуть миллионам, заявив советским лидерам во время своего визита в Москву в 1957 г.: «Мы готовы пожертвовать 300 миллионами китайцев ради победы мировой революции»⁵². В ноябре 1958 г., «разговаривая со своим окружением о трудоемких проектах, таких как гидротехнические сооружения и производство “стали”… Мао сказал: “Работая так, со всеми этими проектами, половине Китая, возможно, придется умереть. Если не половина, то, возможно, одна треть или одна десятая – 50 млн – умрут»⁵³.

Линь Бяо, которого Мао Цзэдун назначил своим преемником за предположительно непоколебимую преданность, придумал популярный лозунг: «Плавание по морю зависит от рулевого. Совершение революции зависит от мысли Мао Цзэдуна». В своем личном дневнике он признался, что считает «Большой скачок» «основанным на фантазиях и полной неразберихе»⁵⁴. В конце концов, Мао был вынужден отказаться от «Большого скачка», что, однако, не помешало ему через несколько лет привести в действие другую, столь же катастрофическую политическую программу. Провозглашенная в 1966 г. Культурная революция стала еще более радикальной попыткой преобразования китайского общества, в ходе которой миллионы людей, обвиненных в распространении капиталистических идей или критике «Большого скачка», были приговорены к принудительным работам или пыткам, а сотни тысяч убиты.

Десятки миллионов человеческих жизней, потерянных в результате очередного неудачного социалистического эксперимента, не должны были стать неожиданностью для китайских коммунистов, которые, в конце концов, видели, как в 1930-х годах в СССР разворачивалась катастрофа аналогичного масштаба. Как и в Китае, попытки коллективизации сельскохозяйственного производства привели к гибели миллионов людей от голода. К сожалению, учебники истории полны примеров неудачных социалистических экспериментов, заставляющих коммунистов в других странах мира верить, что их собственные эксперименты – в другой стране и в другую эпоху – обязательно увенчаются успехом.

Экономические последствия правления Мао Цзэдуна были катастрофическими. В 1978 г. доходы двух из трех крестьян были ниже, чем в 1950-е годы. У трети крестьян доходы даже упали ниже уровня до японского вторжения. После смерти Мао в 1976 г. его преемники были настроены более прагматично. Почувствовав, что китайскому народу надоели радикальные социалистические эксперименты, непосредственный преемник Мао Цзэдуна, Хуа Гофэн, подготовил почву для человека, которому предстояло сыграть решающую роль в преобразовании Китая, – Дэн Сяопина. Преемники Мао, в частности Дэн, были достаточно умны, чтобы принять близко к сердцу некоторые конфуцианские слова мудрости: «Тремя способами мы можем научиться мудрости: во-первых, размышлением, что благороднее всего; во-вторых, подражанием, что легче всего; и в-третьих, опытом, что горше всего».

Путь Китая к капитализму

Усвоив тяжелый урок, китайцы стали присматриваться к тому, что происходит в других странах. Для ведущих китайских политиков и экономистов 1978 год стал началом напряженного периода зарубежных поездок с целью привезти ценные экономические идеи и применить их у себя дома. Китайские делегации совершили более 20 турне по более чем 50 странам, включая Японию, Таиланд, Малайзию, Сингапур, США, Канаду, Францию, Германию и Швейцарию⁵⁵. В преддверии первого с момента образования Народной Республики визита китайских государственных чиновников в Западную Европу Дэн Сяопин встретился с руководителем делегации Гу Му и несколькими из более чем 20 членов делегации, «попросив их увидеть как можно больше и задать вопросы о том, как принимающие страны управляют своей экономикой»⁵⁶.

Увиденное в Западной Европе произвело огромное впечатление на членов делегации: современные аэропорты, такие как аэропорт имени Шарля де Голля в Париже, автозаводы в Германии и порты с автоматизированными погрузочными устройствами. Они были удивлены, увидев высокий уровень жизни даже простых рабочих в капиталистических странах⁵⁷.

Дэн Сяопин сам совершил поездку в США и Японию. После посещения завода «Ниссан» в Японии, произведшего на него грандиозное впечатление, он сказал: «Теперь я понимаю, что означает модернизация»⁵⁸. В особенности китайцев впечатлили экономические успехи в других азиатских странах. «Хотя экономический динамизм соседних стран почти не признавался, он рассматривался как пример для подражания. Японская экономика, прошедшая путь от состояния разрухи в 1945 г. до обновления всех мировых рекордов роста с 1950-х годов, создав современное общество потребления, а также конкурентоспособные экспортные отрасли, заставила побледнеть достижения Мао»⁵⁹.

Во время своего визита в Сингапур Дэн Сяопин был особенно впечатлен местной экономикой, которая была гораздо динамичнее китайской. Ли Куан Ю, отец-основатель Сингапура и многолетний премьер-министр, вспоминает: «В 1978 г. в Сингапуре я сказал Дэну за ужином, что мы, сингапурские китайцы, являемся потомками неграмотных безземельных крестьян из Гуандуна и Фуцзяня в Южном Китае… Из того, что сделал Сингапур, нет ничего, что не мог бы сделать Китай, причем сделать лучше. Тогда он промолчал. Когда я прочитал, что он сказал китайскому народу сделать лучше, чем Сингапур, я понял, что он принял вызов, который я исподволь бросил ему тем вечером четырнадцать лет назад»⁶⁰.

Выводы делегаций были широко распространены в Китае, как в Коммунистической партии, так и среди широкой общественности. Например, увидев своими глазами высокий уровень жизни рабочих в Японии, члены делегаций начали понимать, насколько коммунистическая пропаганда о преимуществах социализма по сравнению с бедствиями обнищавшего рабочего класса в капиталистических странах была основана на лжи и фальсификации. Для любого, кто побывал в этих странах, становилось очевидно, что все обстоит с точностью до наоборот. «Чем больше мы видим [мир], тем больше понимаем, как мы отстали», – неоднократно заявлял Дэн Сяопин⁶¹.

Однако вспыхнувший энтузиазм в отношении экономических моделей других стран не привел к мгновенному переходу к капитализму, равно как и Китай не отказался от плановой экономики в пользу экономики свободного рынка. Вместо этого происходил медленный процесс перехода, начавшийся с предварительных попыток предоставить государственным предприятиям бо́льшую автономию, который занял годы и даже десятилетия и опирался как на инициативы снизу, так и на реформы, проводимые сверху, под руководством партии.

После провала «Большого скачка» крестьяне во все большем числе деревень начали обходить официальный запрет на частное фермерство. Поскольку они быстро смогли добиться гораздо больших объемов производства, партийные кадры разрешили им продолжать. Первоначально эти эксперименты были ограничены самыми бедными деревнями, где почти любой результат был бы лучше, чем статус-кво. В одной из таких деревень, «широко известной в регионе как “деревня попрошаек”», кадры «решили выделить крестьянским хозяйствам в двух производственных бригадах малоплодородные земли, а на остальных территориях продолжать придерживаться коллективного хозяйствования. В тот год частные хозяйства собрали с малоплодородных земель в три раза больше, чем колхозники с плодородных. На следующий год площадь земли, отданной под частное фермерство, и количество производственных бригад, получивших участки, выросло»⁶².

Задолго до того, как в 1982 г. был снят официальный запрет на частное фермерство, по всему Китаю возникли инициативы крестьян по восстановлению частной собственности вопреки социалистической доктрине⁶³. Результат оказался в высшей степени успешным: люди больше не голодали, а производительность сельского хозяйства быстро росла. К 1983 г. процесс деколлективизации китайского сельского хозяйства был практически завершен. Великий социалистический эксперимент Мао Цзэдуна, стоивший стольких миллионов жизней, был завершен.

Экономические преобразования в Китае отнюдь не ограничивались сельским хозяйством. По всей стране многие муниципальные предприятия все чаще работали как частные, хотя формально они все еще находились в государственной собственности. Освобожденные от ограничений плановой экономики, эти компании нередко превосходили своих менее проворных государственных конкурентов. В период с 1978 по 1996 г. общее число работников, занятых в этих компаниях, выросло с 28 до 135 млн человек, а их доля в экономике Китая увеличилась с 6 до 26 %⁶⁴.

В 1980-х годах выросло число предприятий, находившихся в коллективной собственности (КСП), и поселковых и сельских предприятий (ПСП) – фактически частных компаний под видом коллективных предприятий⁶⁵. Юридически принадлежавшие муниципальным властям, они размывали различия между государственной и частной собственностью.

Соответственно, немецкий политолог и китаевед Тобиас тен Бринк утверждает, что «фактический контроль» над доступом к конкретным ресурсам важнее формального владения⁶⁶. В своем анализе китайского капитализма тен Бринк проводит различие между формальным юридическим статусом и фактической экономической функцией⁶⁷. Однако в ходе последующей волны приватизации в Китае эти КСП стали значительно менее значимыми по сравнению с подлинно частными предприятиями.

Первоначально рост частной собственности в Китае был обусловлен увеличением числа мелких предпринимателей, открывающих предприятия, на которых могли работать не более семи человек. При Мао Цзэдуне Китай, как и другие социалистические страны, мог похвастаться официальным нулевым уровнем безработицы. «Решения» по предотвращению безработицы включали переселение миллионов молодых людей из городов в сельскую местность для «перевоспитания». В 1980-е годы все больше людей стали пользоваться возможностью открыть малый бизнес.

Поначалу они страдали от трудностей и дискриминации. Родители не разрешали своим дочерям выходить замуж за тех, кто владел или работал в одном из этих малых предприятий, потому что их экономические перспективы считались неопределенными. Любой владелец предприятия, нанявший более семи человек, считался капиталистическим эксплуататором и, следовательно, нарушителем закона. «Чтобы обойти подобные препоны, многие государственные компании были вынуждены “надеть красную шапочку” – т. е. аффилироваться с волостными или поселковыми органами власти, тем самым превращаясь в волостные и сельские предприятия, а в городах – с уличным-ми комитетами и другими органами местного самоуправления, становясь коллективным предприятием»⁶⁸.

В конце концов все больше и больше людей понимали, что ведение бизнеса в качестве индивидуального предпринимателя дает значительные финансовые преимущества, а также большую степень свободы. Во многих случаях самозанятые парикмахеры зарабатывали больше, чем хирурги в государственных больницах, уличные торговцы – больше, чем ученые-ядерщики. Число самозанятых домашних предприятий и индивидуальных предпринимателей выросло со 140 000 в 1978 г. до 2,6 млн в 1981 г.⁶⁹

Однако сторонники социализма отказались сдаваться так просто, и в 1982 г. Постоянный комитет Всекитайского собрания народных представителей принял «Резолюцию о решительной борьбе с серьезными экономическими преступлениями», в соответствии с которой к концу года было арестовано более 30 000 человек⁷⁰. Во многих случаях их единственным преступлением было получение прибыли или найм на работу более семи человек.

Эрозию социалистической системы, допускавшей исключительно общественную собственность под управлением государственного органа экономического планирования, ускорило создание специальных экономических районов. Это были районы, где действие законов социалистической экономической системы было приостановлено и разрешены капиталистические эксперименты. Первая специальная экономическая зона была создана в Шэньчжэне, районе, прилегающем к капиталистическому Гонконгу, который в то время еще был колонией британской короны. Как и в Германии, где все больше людей бежало с Востока на Запад до строительства Берлинской стены (см. главу 3), многие китайцы пытались уехать из Народной Республики в Гонконг. Главным каналом этой нелегальной эмиграции был район Шэньчжэнь в провинции Гуандун.

Год за годом тысячи людей рисковали жизнью, пытаясь пересечь усиленно охраняемую границу из социалистического Китая в капиталистический Гонконг. Большинство либо задерживались пограничными патрулями, либо тонули при попытке переплыть морскую границу. Лагерь для интернированных, расположенный недалеко от границы, где содержались захваченные китайцами, был безнадежно переполнен.

Как и в Германской Демократической Республике, любого, кто пытался бежать из коммунистического Китая, объявляли врагом народа и предателем социализма. Однако Дэн Сяопин был достаточно умен, чтобы понять, что военное вмешательство и ужесточение пограничного контроля не решат главной проблемы.

Изучив ситуацию более детально, партийное руководство провинции Гуандун обнаружило, что беженцы из материкового Китая живут в деревне, которую они основали на противоположном берегу реки Шэньчжэнь на территории Гонконга, где они зарабатывают в 100 раз больше, чем их бывшие соотечественники на социалистической стороне⁷¹.

В ответ Дэн Сяопин заявил, что для того, чтобы остановить этот поток, Китаю необходимо повысить уровень жизни⁷². Шэньчжэнь, тогда район с населением менее 30 000 человек, стал местом проведения первого в Китае эксперимента по созданию свободного рынка, который был осуществлен партийными кадрами, побывавшими в Гонконге и Сингапуре и на собственном опыте убедившимися в том, что капитализм работает гораздо лучше социализма.

Из места, где многие подвергали свою жизнь риску, чтобы покинуть страну, сегодня эта бывшая рыбацкая деревня превратилась в процветающий мегаполис с населением почти 12 млн человек и более высоким доходом на душу населения, чем в любом другом китайском городе, за исключением Гонконга и Макао. Основу местной экономики составляют электронная и телекоммуникационная промышленность. Всего через несколько лет после начала капиталистического эксперимента городскому совету Шэньчжэня пришлось построить забор из колючей проволоки вокруг Особой экономической зоны, чтобы справиться с наплывом мигрантов из других регионов Китая⁷³.

Вскоре другие регионы последовали этому примеру и попробовали модель Особой экономической зоны⁷⁴. Низкие налоги, низкие ставки аренды земли и упрощенные бюрократические требования сделали эти особые экономические зоны чрезвычайно привлекательными для иностранных инвесторов. Их экономика была менее жестко регулируемой и более ориентированной на рынок, чем экономика многих современных европейских стран. После реформы 2003 г. в Китае насчитывалось около 200 контролируемых правительством зон национального экономического и технологического развития, простирающихся далеко вглубь страны, а также до 2000 зон развития под региональным или местным контролем, которые не контролировались напрямую центральным правительством. «Со временем границы между специальными зонами и остальной экономикой все больше размывались»⁷⁵.

Тем не менее экономические реформы были половинчатыми. С частными предприятиями различных видов и специальными экономическими зонами продолжали сосуществовать государственные предприятия социалистической плановой экономики. В капиталистической экономике предприниматели инвестируют, ориентируясь на колебания цен, тогда как в социалистической экономике цены устанавливают государственные служащие плановых органов. В Китае сосуществование обеих моделей привело к хаотичной ситуации с ценами. В конце 1980-х годов темпы инфляции стремительно росли: индекс роста цен взлетел с 9,5 % в январе 1988 г. до 38,6 % в августе того же года⁷⁶.

Сторонники реформ восприняли это как свидетельство того, что предпринятые до сих пор меры не были достаточно масштабными, в то время как их критики придерживались мнения, что проблемы были вызваны отказом от социалистических принципов. Политические потрясения, кульминацией которых стало жестокое подавление студенческой демонстрации в Пекине в июне 1989 г., приведшее, по оценкам «Международной Амнистии», к гибели нескольких сотен или даже тысяч человек⁷⁷, только усугубили ситуацию – как и события, приведшие к краху коммунистических режимов в СССР и во всей социалистической Восточной Европе. Коммунистическое руководство Китая опасалось подобной потери власти.

На этом фоне сторонники более далеко идущих реформ с трудом отбивались от обвинений в том, что они пытаются отменить социализм и превратить Китай в капиталистическую страну. Хотя Дэн Сяопин в то время не занимал никакой государственной должности, он решил вмешаться. Интервью, которые он дал во время визита в Шэньчжэнь и Шанхай, привлекли большое внимание по всему Китаю. Он провел пять дней в Шэньчжэне и выразил удивление масштабами преобразований в регионе с момента своего последнего визита в 1984 г. Его впечатлили великолепные бульвары, роскошные высотные здания, оживленные торговые улицы и, казалось, бесконечное количество фабрик. Люди были одеты в модную одежду и являлись гордыми обладателями дорогих часов и других предметов роскоши. Их доходы были в три раза выше, чем в остальной части Китая⁷⁸. «Южное турне» Дэн Сяопина вошло в историю, а его открытая критика тех, кто выступал против дальнейших реформ, занимала видное место в китайских СМИ. 21 февраля 1992 г., за день до того, как Дэн должен был вернуться в Пекин, газета «Жэньминь жибао» опубликовала вызвавшую много споров статью под заголовком «Смелее в реформах»⁷⁹.

Хотя Дэн Сяопин и его коллеги – сторонники рыночных реформ продолжали на словах поддерживать социализм, они дали новое определение этому термину, чтобы он означал нечто совсем не похожее на контролируемую государством плановую экономику. Для них социализм был «открытой системой, которая должна “использовать достижения всех культур и учиться у других стран – в том числе развитых капиталистических…”»⁸⁰.

В отличие от политических лидеров СССР и других бывших стран Восточного блока, где после краха социализма марксистская идеология подвергалась жесткой критике, Дэн Сяопин и его коллеги-реформаторы в Китае не осуждали марксизм. Однако их версия марксизма не имела ничего общего с теориями, первоначально сформулированными Карлом Марксом: «Суть марксизма в том, чтобы искать истину на основе фактов. Вот за что мы должны выступать, а не за поклонение книгам. Реформа и политика открытости успешны не потому, что мы полагались на книги, а потому, что мы опирались на практику и искали истину в фактах… Практика – единственный критерий истины»⁸¹.

Реформаторы все чаще одерживали победу. Число частных предприятий резко возросло с 237 000 в 1993 г. до 432 000 в следующем году. Капиталовложения в частные предприятия в период с 1992 по 1995 г. увеличились в 20 раз. Только в 1992 г. 120 000 государственных служащих уволились с работы, а 10 млн взяли неоплачиваемый отпуск для создания частных предприятий. Их примеру последовали миллионы университетских профессоров, инженеров и выпускников. Даже газета «Жэньминь жибао» опубликовала статью под заголовком «Хочешь разбогатеть – займись делом!»⁸².

Важной вехой на пути к капитализму стало официальное провозглашение рыночной экономики на XIV съезде Коммунистической партии Китая в октябре 1992 г. – шаг, который был бы немыслим всего за несколько лет до этого. Реформы продолжали набирать обороты. Хотя партия не стала полностью отказываться от экономического планирования, список устанавливаемых государством цен на сырье, транспортные услуги и инвестиционные товары был сокращен с 737 до 89, а в 2001 г. последовало дальнейшее сокращение до 13. Процент промежуточных товаров (т. е. товаров, которые производятся в процессе производства, но затем используются в производстве других товаров), реализуемых по рыночным ценам, вырос с 0 % в 1978 г. до 46 % в 1991 г. и до 78 % в 1995 г.⁸³

Параллельно предпринимались попытки реформировать государственные предприятия. Многие из них, ранее находившиеся в государственной собственности, теперь частично принадлежали частным лицам и иностранным инвесторам. Их работники потеряли гарантию пожизненного найма, хотя и получили единовременную выплату в качестве компенсации. Правительство также ввело пособия по социальному страхованию.

Изначально реформаторы надеялись повысить эффективность государственных предприятий, внедрив схемы оплаты труда высших руководителей и сотрудников в зависимости от результатов работы. Они также привлекли профессионалов для замены высокопоставленных кадров, которые отвечали за процессы принятия решений⁸⁴.

Эти шаги позволили добиться определенного прогресса, а также повысить моральный дух сотрудников. Однако они не смогли решить ключевую проблему – а именно то, что государственные предприятия не могут обанкротиться. В рыночной экономике существует постоянный процесс отбора, который обеспечивает выживание хорошо управляемых компаний, удовлетворяющих запросы потребителей, в то время как плохо управляемые компании, производящие товары, которые потребители не хотят покупать, рано или поздно обанкротятся и исчезнут с рынка. Поскольку государственные предприятия не подвергаются такому отбору, они часто находятся в плохом экономическом состоянии: в середине 1990-х годов менее трети государственных предприятий Китая (ГП) получали прибыль⁸⁵.

Однако в 1990-е годы приватизация продолжалась быстрыми темпами, включая выход ряда компаний на биржу. В 1978 г. на долю ГП, зависящих от бюрократии центрального или местного правительства, приходилось 77 % общего объема промышленного производства, а оставшиеся 23 % составляли предприятия, находившиеся в коллективной собственности (КОП), которые хотя номинально и принадлежали рабочим, контролировались местными органами власти или партийными кадрами. К 1996 г. доля госпредприятий снизилась до трети общего объема промышленного производства, а остальное приходилось на КСП (36 %), частные предприятия (19 %) и компании с иностранным капиталом (12 %). С 1996 по 2006 г. общее число ГП сократилось на 50 %, от 30 до 40 млн человек, занятых на ГП, потеряли работу⁸⁶.

Между промышленными и специальными экономическими зонами, возникшими по всему Китаю, разгорелась сильная конкуренция. Иностранных инвесторов принимали с распростертыми объятиями, и те начали осваивать Китай как производственную базу и как новый экспортный рынок для потребительских товаров, произведенных в других странах.

Почему это произошло? Политическое руководство Китая никогда не проводило официальной политики приватизации государственных предприятий⁸⁷. Напротив, надеялось, что удастся сохранить государственную собственность, предоставив достаточный уровень автономии соответствующим предприятиям и создав адекватные стимулы для их руководителей. Однако этот подход потерпел неудачу по причинам, проанализированным известным китайским экономистом Вэйнгом Чжаном: начиная с середины 1990-х годов многие государственные предприятия, достигшие к тому времени высокого уровня автономии, начали продавать свою продукцию по бросовым ценам, часто ниже себестоимости. Понесенные убытки покрывались государственными субсидиями⁸⁸.

В рыночной экономике, основанной на частной собственности, у компаний есть сильные стимулы для создания и поддержания хорошей репутации. Для китайских государственных предприятий это было гораздо менее важно. Их руководители были больше заинтересованы в повышении своих доходов в краткосрочной перспективе. Поскольку у потребителей нет возможности наказать руководителей государственных предприятий за нечестную практику, процветало мошенничество⁸⁹. Отсутствие свободы торговли названием фирмы – в котором воплощена ценность репутации как нематериального актива – на свободном рынке дополнительно лишает компанию стимула заботиться о своей репутации.

Приватизация происходила стихийно или по инициативе местных органов власти. Многие государственные предприятия были недостаточно конкурентоспособны, чтобы выжить в рыночных условиях. Как показывает Чжан, децентрализация и внедрение экономической конкуренции вызвали динамику, которая привела к тому, что доля ГП снизилась с почти 80 % общего объема промышленного производства в 1978 г. до чуть более четверти в 1997 г. И вновь рыночные силы экономической конкуренции оказались «гораздо могущественнее идеологии», вопреки тому что приватизация никогда не была принята в качестве официальной государственной политики⁹⁰.

Чтобы понять динамику китайских реформ, важно отметить, что степень их инициирования «сверху» была лишь частью картины. Многие способствующие факторы произошли стихийно – триумф рыночных сил над государственной политикой. «Ключевые институциональные инновации были инициированы не в кабинетах Политбюро, а бесчисленными анонимными агентами, действующими на местном уровне, и во многих случаях вопреки правилам»⁹¹.

Это одна из причин, почему китайская рыночная экономика работает лучше, чем «свободные рынки» в России и других бывших коммунистических странах Восточного блока, где реформы часто навязывались изо дня в день, а не позволяли медленно развиваться снизу вверх. В Китае это было легче сделать, потому что даже при Мао Цзэдуне правительство никогда не занималось столь же жестким проведением экономической политики в ручном режиме, как, например, в СССР. Хотя экономическое планирование номинально сохраняется в Китае и сегодня, китайская экономика никогда не подвергалась такому жесткому контролю и навязыванию целей, установленных правительством, как в других, более традиционных плановых экономиках. «В Китае политические институты, действующие по плану, не обязательно представляют собой нормальное положение вещей. Напротив, их действия регулярно идут вразрез с планом, подрывая нормативные акты или противодействуя им. Несмотря на профессионализацию бюрократических процессов, лица, занимающие высокие посты, обладают большими полномочиями для того, чтобы обходить нормативные акты или интерпретировать их по собственному усмотрению»⁹².

Это описание характеризует трансформацию Китая от социализма к капитализму. Хотя такие термины, как «социализм», «экономическое планирование», «марксизм» и «мысль Мао Цзэдуна», продолжают использоваться, они либо обессмысливаются в результате современной реинтерпретации, либо им придается новое значение, диаметрально противоположное их первоначальному содержанию. Вероятно, это во многом способствовало плавному переходу от социалистической плановой экономики к капитализму со свободным рынком.

Развитие Китая в последние десятилетия демонстрирует, что ускорение экономического роста – даже когда оно сопровождается ростом неравенства – приносит пользу большинству населения. Сотни миллионов людей в Китае сегодня живут гораздо лучше, что является прямым результатом указания Дэн Сяопина «вначале позволить некоторым людям разбогатеть». Результаты подтверждают, что Дэн Сяопин был прав, сделав экономическое развитие главным приоритетом своего правительства: в регионах с наиболее быстрым ростом ВВП также наблюдалось наиболее быстрое снижение уровня бедности. Не менее примечательно и то, насколько повысилась мобильность доходов по всей стране⁹³. В этот период также увеличился разрыв между богатыми и бедными, в результате чего национальный коэффициент Джини, измеряющий разрыв в доходах, к 2012 г. достиг 0,47 (и остается на этом уровне до сегодняшнего дня)⁹⁴. Стоит отметить, что в городах распределение доходов более равномерное, чем в сельской местности.

В этом контексте Чжан указывает на ряд, казалось бы, парадоксальных выводов, основанных на анализе межрегиональной статистики. Относительные разрывы в доходах меньше всего в регионах с самым высоким ВВП на душу населения, в то время как «регионы с относительно низким ростом доходов имеют самые широкие относительные разрывы в доходах»⁹⁵.

Хотя можно было бы ожидать, что в регионах, где оставшиеся государственные предприятия занимают бо́льшую долю в экономике, разрыв в доходах будет меньше, чем в регионах с большей долей частных предприятий, статистика показывает обратное. Аналогично можно было бы ожидать, что распределение доходов будет наименее неравномерным в регионах с более высокой долей государственных расходов в ВВП. Опять же, все наоборот⁹⁶. Чжан приводит ряд других статистических данных, разрушающих клише, включая наблюдение о том, что разрыв в доходах меньше в тех регионах, где рынки наиболее открыты, а компании получают наибольшую прибыль⁹⁷.

Несмотря на все положительные изменения, произошедшие в Китае за последние десятилетия, многое еще предстоит сделать. Хотя в этой стране экономический рост сопровождался ростом экономической свободы, во многих сферах все еще имеются недостатки. Китай испытывает как сильную потребность в дальнейших реформах, так и огромный потенциал для дальнейшего совершенствования и экономического роста. Чжан, который не только является наиболее проницательным аналитиком китайской экономики, но и сам внес значительный вклад в ее развитие, подчеркивает: «Реформы в Китае начались при всемогущем правительстве в условиях плановой экономики. Причина, по которой Китай смог поддерживать темпы экономического роста в ходе реформ, заключается в том, что правительство стало меньше вмешиваться в экономику и сократилась доля государственных предприятий, а не наоборот. Именно ослабление государственного контроля привело к появлению рыночных цен, индивидуальных предпринимателей, городских и сельских предприятий, частных предприятий, иностранных предприятий и других негосударственных структур»⁹⁸. Все это вместе взятое стало основой для беспрецедентного экономического подъема Китая.

Комментаторы часто приводят сильное влияние государства на экономические преобразования в стране в качестве доказательства того, что путь Китая к капитализму был особым случаем. Однако, учитывая характер этой трансформации от социалистической экономики, контролируемой государством, к капиталистической экономике, это не столь исключительный случай, как может показаться на первый взгляд. Как отмечает Чжан, во многом в том пути, который выбрал Китай, не было ничего особенного: «На самом деле экономическое развитие Китая принципиально не отличается от траектории экономического развития западных стран, таких как Великобритания в период промышленной революции, США в конце XIX – начале ХХ в., а также некоторых стран Восточной Азии, таких как Япония и Южная Корея после Второй мировой войны. Как только рыночные силы вступят в действие и будут созданы правильные стимулы для стремления людей к богатству, чудо экономического роста рано или поздно последует»⁹⁹.

В конечном счете секрет успеха Китая заключается в постепенной либерализации экономики от государственного контроля и переориентации устремлений с государственных должностей на предпринимательство. Последний фактор, в частности, является уроком для других стран, вступающих на путь капитализма, экономического роста и процветания: «Таким образом, можно сделать вывод, что распределение предпринимательских талантов между правительством и бизнесом является одним из наиболее важных факторов – если не единственным, – определяющим развитие экономики»¹⁰⁰. Важность этого наблюдения трудно переоценить: до реформ более высокие доходы и социальный статус были у тех, кто работал на государственной службе. Как отмечает Чжан, «в 1980-е годы предпринимательство занимало очень низкое место на шкале социального и политического статуса, а работа на государственной службе по-прежнему была самым привлекательным занятием для всех китайцев»¹⁰¹.

Ситуация начала меняться в 1990-х годах, когда либерализация стала набирать обороты, в частности после XIV съезда Коммунистической партии Китая. Все чаще самые яркие таланты больше не стремились к безопасной работе в качестве госслужащих – напротив, их главной амбицией было стать предпринимателями, что повысило бы не только их доходы, но и статус. Жители села первыми начали заниматься индивидуальной трудовой деятельностью, затем последовал второй этап, когда бывшие государственные служащие становились владельцами предприятий, которыми они ранее руководили как государственные служащие. Наконец, ряды новых предпринимателей пополнили многие из десятков тысяч молодых китайцев, вернувшихся после учебы за границей¹⁰².

Все это было бы невозможно, если бы не легализация права частной собственности. Это был не одномоментный переход к полным правам собственности западного образца, а скорее поэтапный процесс, стартовавший в начале 1980-х годов и завершившийся в 2004 г. принятием новой Конституции, в которой право частной собственности получило официальное признание¹⁰³. Было много промежуточных шагов, включая постепенный переход государственных предприятий в собственность их руководства.

Как подчеркивает Чжан, сегодня этот процесс преобразований далек от завершения: «Контроль правительства над большими объемами ресурсов и чрезмерное вмешательство в экономику являются прямой причиной кумовства между чиновниками и бизнесменами, служат питательной средой для коррупции чиновников, серьезно разлагают коммерческую культуру и наносят ущерб правилам игры на рынке». Соответственно, он видит острую необходимость в дальнейших реформах «в направлении рыночности, сокращения государственного контроля над ресурсами и вмешательства в экономику, а также создания истинно правового общества и демократической политики»¹⁰⁴. Пойдет ли Китай по этому пути, еще предстоит выяснить. Процесс реформ никогда не был гладким и последовательным – напротив, он был омрачен частыми неудачами, особенно в последние годы, когда случаи государственного вмешательства в экономику затормозили процесс реформ. «С 1950-х годов до конца 1970-х годов мы верили в плановую экономику», – пишет Чжан. «Результатом стала ужасная катастрофа. Если мы будем продолжать возлагать надежды на государственный план и использовать крупные государственные предприятия для развития экономики Китая, у нас не будет абсолютно никаких перспектив на будущее. Будущее Китая будет светлым, только если мы перейдем к логике рынка!»¹⁰⁵

В рабочем документе Всемирного экономического форума от 2019 г. говорится, что «главным драйвером экономического роста Китая сегодня выступает его частный сектор, оживившийся после мирового финансового кризиса. Для описания вклада частного сектора в экономику Китая часто используется сочетание цифр 60/70/80/90: частный сектор обеспечивает 60 % ВВП Китая, отвечает за 70 % инноваций, 80 % занятости в городах и обеспечивает 90 % новых рабочих мест. Частный сектор также отвечает за 70 % инвестиций и 90 % экспорта»¹⁰⁶. По данным официального делового объединения Всекитайской федерации промышленности и торговли, сегодня частный сектор Китая обеспечивает почти 2/3 роста экономики страны и 9/10 новых рабочих мест.

В последние годы оценка Чжана стала более скептической – и его скептицизм, к сожалению, подтверждается данными Индекса экономической свободы 2022 г. Индекс упал с 58,4 балла в 2021 г. до всего лишь 48 баллов в рейтинге 2022 г. – падение на 10 процентных пунктов¹⁰⁷. В истории индекса такие значительные падения случаются редко. Этот индекс для Китая не был таким низким с начала его составления в 1995 г., когда Китай набрал ровно 52 балла.

Подъем Китая за последние 40 лет был полностью обусловлен введением частной собственности и капиталистическими реформами, потеснившими влияние государства. Однако в последние годы эта тенденция начала обращаться вспять. Я встретился с Вейингом Чжаном в Пекине, и на протяжении всего нашего разговора он неоднократно подчеркивал, насколько неверно считать, что Китай добился такого успеха в последние десятилетия благодаря огромному влиянию государства. «Китайский экономический успех был достигнут не благодаря государству, а вопреки ему», – повторял он снова и снова.

В статье, опубликованной недавно в Journal of Chinese Economic and Business Studies, Вейинг Чжан предупреждает, что в последние годы «доминирующей экономической политикой стало уменьшение роли рынка и расширение государственного вмешательства». Тезис Чжана: «На мой взгляд, рыночная экономика – это единственная система, с помощью которой можно достичь всеобщего процветания… Если Китай попытается достичь всеобщего процветания через ослабление рыночности экономики и политику перераспределения, в которой доминирует правительство, вместо продолжения политики усиления рыночности экономики, результатом может быть только возвращение к всеобщей бедности»¹⁰⁸. Поскольку процветание многих ведущих стран мира сейчас так сильно зависит от экономического развития Китая, ослабление экономической свободы в этой стране является тревожным сигналом и для остального мира.

2. Африка: капитализм более эффективен в борьбе с бедностью, чем иностранная помощь

В 1990 г. ООН взяла на себя обязательство в течение 25 лет снизить уровень бедности в мире на 50 %. То, что эта амбициозная цель была достигнута, во многом объясняется успехами Китая. За тот же период на Африканском континенте доля населения, живущего за чертой бедности, снизилась с 56,8 до 42,7 %¹⁰⁹.

Однако, поскольку 20 % африканцев страдают от голода, что больше, чем где бы то ни было в мире, предстоит пройти еще долгий путь¹¹⁰. После снижения в течение многих лет число голодающих людей недавно вновь возросло, особенно в Африке. Всемирный индекс голода обобщает ситуацию с обеспечением продовольствием в 128 странах: 47 стран не достигнут низкого уровня голода даже к 2030 г., 28 из них находятся в Африке к югу от Сахары¹¹¹ ¹¹².

Африканский континент имеет беспрецедентный опыт создания искаженных впечатлений. В мае 2000 г. журнал The Economist опубликовал статью под заголовком «Безнадежный континент». На обложке был изображен хорошо вооруженный африканский мужчина. Почти 12 лет спустя, в декабре 2011 г., на другой обложке, посвященной Африке, был изображен африканец, запускающий воздушного змея, с сопроводительным заголовком «Африка на подъеме»¹¹³. Главный редактор журнала с горечью признает: «Люди приложили немало усилий, чтобы указать мне на то, что если бы вы инвестировали в корзину африканских акций в тот день, когда мы объявили Африку “безнадежным континентом”, то сегодня ваши дела шли бы неплохо»¹¹⁴.

Западные представления об африканской жизни обычно вызывают в воображении образы иного рода – величественных животных или людей, живущих в крайней нищете. «Африканцы, которые не являются животными, деспотами или Нельсоном Манделой, изображаются страдающими от нищеты, войн и болезней. Вспомните два последних фильма, в которых вы видели африканцев. Вы поймете, что я имею в виду», – говорит эксперт по Африке Джонатан Берман в своей книге «Успех в Африке»¹¹⁵. Определенный вклад в популяризацию этого образа – который хотя и не совсем неверен, но вводит в заблуждение, поскольку показывает лишь часть картины, – внесли западные поп-звезды, устраивающие огромные концерты на стадионах, чтобы собрать деньги и привлечь внимание к борьбе с бедностью в Африке. Их программа повторяет требования левых критиков глобализации об увеличении финансовой помощи Африке. Это, по их мнению, является решением проблем континента.

Иностранная помощь, или помощь на цели экономического развития, имеет приятное моральное звучание, и в представлении некоторых она является своего рода квазирелигиозным искуплением грехов колониализма и «эксплуатации третьего мира» капиталистическими странами. Но действительно ли она достигает того, на что надеются ее сторонники? В 2002 г. тогдашний президент Сенегала Абдулайе Вад сказал: «Я никогда не видел, чтобы страна развивалась за счет иностранной помощи или <государственных> кредитов. Страны, которые развивались – в Европе, Америке, Японии, азиатские страны, такие как Тайвань, Корея и Сингапур, – все они верили в свободные рынки. В этом нет никакой загадки. После обретения независимости Африка выбрала неверный путь»¹¹⁶. Путь, о котором он говорит, выбранный большинством африканских стран после краха колониализма, был социализмом в той или иной форме.

В Египте был внедрен «насеризм» как арабская версия социализма. В начале 1990-х годов Эритрея взяла на вооружение марксизм-ленинизм в албанском стиле, а Гана следовала советской модели социалистической плановой экономики и коллективизации сельского хозяйства. Конго управлялось партией единства с марксистско-ленинской идеологией, а Мадагаскар принял социалистическую конституцию, основанную на модели Китая и Северной Кореи. Мозамбиком управляла марксистско-ленинская партия единства. Ангола, Мали, Гвинея, Уганда, Сенегал, Судан, Сомали, Замбия, Зимбабве, Танзания и другие африканские страны также придерживались социалистической модели. Многие африканцы мечтали об особой форме «африканского социализма», которая основывалась бы на местных ценностях, таких как понятие племенных общин, и которая должна была предложить альтернативу капитализму в той же степени, что и версии социализма, практиковавшиеся в СССР и других странах Восточного блока.

Экономические результаты оказались еще более катастрофическими, чем в социалистических странах Восточного блока. Несовершенная экономическая система – лишь один из многих факторов, вызывающих бедность в Африке, где во многих странах по-прежнему отсутствуют стабильные политические институты, а войны и гражданские войны между враждебными племенами или различными этническими группами продолжают раздирать континент на части.

Иностранная помощь: в лучшем случае бессмысленна, в худшем – вредна

Уроженка Замбии Дамбиса Мойо, которая училась в Гарварде и получила докторскую степень в Оксфорде, называет западную помощь в целях развития одной из причин неспособности избавить Африку от бедности. «За последние 50 лет из богатых стран в Африку было переведено более 1 трлн долл. в виде помощи, связанной с развитием», – отмечает Мойо в своей книге 2009 г. «Мертвая помощь» («Dead Aid»). «Но разве более 1 трлн долл. в виде помощи на развитие за последние несколько десятилетий сделали жизнь африканцев лучше? Нет. В действительности по всему миру получатели этой помощи живут хуже, гораздо хуже. Помощь помогла сделать бедных беднее, а экономический рост замедлился… Представление о том, что помощь может облегчить системную бедность и уже сделала это, является мифом. Миллионы людей в Африке сегодня беднее из-за помощи; страдания и бедность не прекратились, а только увеличились. Для большинства стран развивающегося мира иностранная помощь была и остается абсолютной политической, экономической и гуманитарной катастрофой»¹¹⁷.

Чтобы было понятно, критика Мойо направлена не против разовых мер помощи при голоде и стихийных бедствиях, а против долгосрочных финансовых трансфертов, направленных на стимулирование экономического развития. Эти средства часто оказываются в руках коррумпированных деспотов, а не бедных слоев населения. «Даже когда помощь не разворовывалась, она оказывалась непродуктивной. Определить качество пирожного можно, только попробовав его, и здесь мы имеем море таких доказательств. Учитывая нынешнее экономическое состояние Африки, трудно понять, каким образом любой зарегистрированный экономический рост является прямым результатом иностранной помощи. Если уж на то пошло, свидетельства последних 50 лет указывают на обратное – замедление экономического роста, рост бедности и отставание Африки в восхождении по экономической лестнице»¹¹⁸.

Исследование Всемирного банка показало, что до 85 % потоков помощи используются «не по назначению, очень часто перенаправляются на непродуктивные, если не сказать гротескные, предприятия»¹¹⁹. Даже если эти средства тратятся на проекты, которые приносят положительные результаты, их долгосрочные последствия часто перевешивают любые краткосрочные выгоды. Чтобы проиллюстрировать этот пагубный эффект, Мойо рассказывает историю местного производителя москитных сеток, который производит около 500 сеток в неделю. Каждый из десяти его работников содержит не менее 15 родственников. Затем благонамеренная голливудская кинозвезда убеждает западные правительства собрать и отправить в регион 100 000 противомоскитных сеток стоимостью в 1 млн долл. Сетки прибывают, быстро вышвыривают производителя москитных сеток из бизнеса и заставляют 150 иждивенцев его работников жить на подаяние¹²⁰.

Как отмечает Мойо, в период с 1970 по 1998 г., когда потоки помощи в Африку достигли максимальных значений, бедность в Африке выросла с 11 до 66 %¹²¹. Иностранная помощь, продолжает она, «поддерживает коррумпированные правительства, предоставляя им свободно используемые денежные средства. Эти коррумпированные правительства препятствуют установлению верховенства закона, созданию прозрачных гражданских институтов и защите гражданских свобод, что делает непривлекательными как внутренние, так и иностранные инвестиции в бедные страны»¹²². Это, в свою очередь, препятствует развитию работающей капиталистической экономики, что приводит к экономической стагнации и «культуре зависимости от иностранной помощи», которая побуждает «правительства поддерживать большой, громоздкий и часто непродуктивный государственный сектор – как один из способов вознаградить своих приближенных»¹²³.

Директор Межрегиональной экономической сети в столице Кении Найроби Джеймс Шиквати подтверждает: «Если Запад отменит эти платежи, обычные африканцы даже не заметят этого. Сильно пострадают только функционеры»¹²⁴. Шиквати объясняет: «Финансируются огромные бюрократические структуры, поощряются коррупция и самоуспокоенность, африканцев учат быть нищими и не быть независимыми. Кроме того, иностранная помощь повсеместно ослабляет местные рынки и подавляет дух предпринимательства, в котором мы так отчаянно нуждаемся. Как бы абсурдно это ни звучало: иностранная помощь – одна из причин проблем Африки»¹²⁵.

Профессор экономики и африканских исследований Нью-Йоркского университета Уильям Истерли считает, что иностранная помощь во многом бессмысленна и часто вредна. За два десятилетия «иностранные доноры потратили 2 млрд долл. в Танзании… на строительство дорог», – сообщает он. «Дорожная сеть не улучшилась. Из-за отсутствия технического обслуживания состояние дорог ухудшалось быстрее, чем доноры строили новые». Пока дороги приходили в упадок, бюрократия процветала. «Танзания производила более 2400 отчетов в год для своих доноров помощи, которые отправляли оказавшемуся в осаде получателю тысячу миссий чиновников-доноров в год». Иностранная помощь не смогла обеспечить дороги, которые были крайне необходимы, хотя «она предоставила много того, что беднякам, вероятно, было мало нужно»¹²⁶.

От государственного контроля к свободной рыночной экономике?

Если помощь африканским странам в целях развития оказалась в основном бессмысленной или даже контрпродуктивной, то привел ли поворот от государственных систем к свободному рынку к лучшим результатам? В конце 1980-х годов, когда крах социализма в СССР и странах Восточного блока убедительно продемонстрировал триумф капитализма как более совершенной системы, многие африканские страны начали приватизацию своих экономик, отказавшись от моделей с государственным управлением. В 1990 г. 40 стран Африки к югу от Сахары согласились на меры по реструктуризации, предложенные Международным валютным фондом (МВФ). Ключевым компонентом среди этих мер была приватизация государственных предприятий. Во всех секторах – производство и промышленность, сельское хозяйство, туризм, услуги, торговля, транспорт, финансы, энергетика, горнодобывающая промышленность, водоснабжение, электричество и телекоммуникации – «доля государства в акционерном капитале предприятий за шесть лет сократилась почти с 90 до всего лишь 10 %»¹²⁷.

Такие страны, как Нигерия, которая сегодня является одним из ведущих экономических игроков континента наряду с ЮАР, полностью дерегулировали все бывшие государственные монополии и создали систему свободного рынка. За единственным исключением – Эритреи, где сохранилась экономика, контролируемая государством, – сегодня на всем Африканском континенте преобладают системы, более или менее ориентированные на свободный рынок¹²⁸, хотя они по-прежнему сталкиваются с серьезными проблемами, препятствующими экономическому росту. Создав важную предпосылку для решения этих проблем, приватизация оказалась лишь необходимым условием для дальнейшего роста, и ее одной недостаточно для преодоления гораздо более сложных причин бедности в Африке. Во многих странах экономическое развитие сдерживается огромным государственным долгом, а приватизация мало что сделала для борьбы с коррупцией и культурным менталитетом, которые являются серьезными препятствиями для экономического роста.

Истерли приводит множество реальных свидетельств в пользу объяснения, которое имеет решающее значение для понимания эволюции капитализма: «…свободные рынки работают, но рыночные реформы часто не работают»¹²⁹. По своей природе – и в отличие от социалистических моделей экономического планирования – капитализм является общественным строем, который возникает в результате стихийного развития, а не системой, полагающейся на человеческую изобретательность и конструирование. Попытки Всемирного банка и МВФ в начале 1990-х годов «сверху вниз» навязать африканским странам экономику свободного рынка были обречены на провал точно так же, как и любые попытки навязать демократию в стране, не имеющей органических демократических традиций. «Попытка изменить правила одномоментно, быстро внедрив свободные рынки, нарушила старые связи, в то время как новые формальные институты были еще слишком слабы, чтобы заставить свободные рынки хорошо работать. Постепенное движение к более свободным рынкам дало бы участникам больше времени, чтобы скорректировать свои взаимоотношения и занятия»¹³⁰.

Вопреки распространенному заблуждению капитализм и экономическая теория свободного рынка – это не только приватизация. Индекс экономической свободы, ежегодно публикуемый Фондом «Наследие», использует 12 критериев для измерения экономической свободы¹³¹. Индекс 2022 г. рисует мрачные перспективы для подавляющего большинства африканских стран. Кроме Северной Кореи и Венесуэлы, в категорию стран с самыми низкими показателями входят в основном африканские страны, включая Алжир, Центральноафриканскую Республику, Эритрею, Бурунди, Зимбабве и Судан.

Более тщательный анализ факторов, стоящих за отсутствием экономической свободы в этих странах, выявляет три основные проблемы. Согласно индексу Фонда «Наследие», страны Африки к югу от Сахары набрали наименьшее количество баллов за «права собственности», «эффективность судебной системы» и «честность правительства»¹³². Другими словами, права собственности не гарантированы в достаточной степени, равно как и нет никаких гарантий надлежащего судопроизводства.

Коррупция: причины и следствия

В этих странах по-прежнему широко распространена административная и политическая коррупция. На коренные причины проблем Африки указывает анализ антикоррупционной организации «Трансперенси интернешнл». Организация разработала индекс для измерения и сравнения восприятия коррупции в разных странах¹³³. Ни одна из 54 африканских стран не попала в 20 стран с самым низким индексом. В отчете за 2021 г. говорится следующее: «Со средним баллом 33 из 100 страны Африки к югу от Сахары не демонстрируют значительных улучшений в Индексе восприятия коррупции (ИВК) за 2021 год. Успехи, достигнутые несколькими странами, омрачаются откатом назад или стагнацией в других странах, а также низкими показателями региона в целом, поскольку 44 из 49 стран, оцениваемых по индексу, по-прежнему набирают менее 50 баллов»¹³⁴.

Немецкий социолог Йорн Зоммер несколько лет исследовал коррупцию в Африке на примере Бенина. Он винит в трудностях выявления и борьбы с коррупцией то, что он называет «репрессивным интерпретирующим сообществом», которое воспринимает даже обычные аудиторские проверки руководства компаний – стандартная практика во всем мире – как форму «создания проблем». Соответственно, члены сообщества сторонятся инакомыслия, поскольку разоблачитель, раскрывший факты коррупции, будет скорее подвергнут остракизму, чем коррупционер. Любая критика подавляется призывами к «гармонии» и «взаимному согласию». В худшем случае присвоенные средства «распределяются» – читай: используются в качестве взяток – для восстановления мира¹³⁵.

В африканских странах от мужчины ожидают, что он сможет прокормить большую семью, состоящую из 40 человек. Отказ государственного служащего брать взятки вызвал бы возмущение в его семье и обществе, которые восприняли бы это как неисполнение долга. На вопрос, что бы они подумали о человеке, который после пребывания на посту министра финансов вернулся в свой скромный дом в маленьком городке, студенты Университета Нигерии ответили, что он будет «дураком», «умственно отсталым» и «некомпетентным»¹³⁶.

Генеральный директор «Центрум инвестмент», крупнейшей инвестиционной компании Восточной Африки, зарегистрированной на фондовой бирже, Джеймс Мвория говорит: «Почему Стив Джобс не из Кении? Потому что в этом мире Стив Джобс не смог бы сориентироваться в коррупции… Возможно, были сотни таких великих предпринимателей и великих идей, которые не смогли пробиться по этой причине»¹³⁷.

Из-за коррупции и неэффективного экономического порядка влияние мер по снижению долговой нагрузки на африканские страны в соответствии с инициативой министров финансов стран «Большой восьмерки» 2005 г. ограниченно. Чтобы быть действительно эффективными, они должны сопровождаться созданием функционирующих институтов, эффективными антикоррупционными мерами и систематическими рыночными реформами. В противном случае, как показали несколько попыток, предпринятых в прошлом, облегчение долгового бремени дает очень мало. Более того, в некоторых случаях это даже имело обратный эффект и создавало негативные стимулы. Возьмем пример Уганды: в 2000 г. общий государственный долг Уганды составлял 3,2 млрд долл., и она стала бенефициаром облегчения долгового бремени на сумму 2 млрд долл. Шесть лет спустя долг Уганды составлял почти 5 млрд долл. За это время президент страны Йовери Кагута Мусевени купил себе самолет стоимостью 35 млн долл. и увеличил штат своих сотрудников до 109 советников и 69 министров¹³⁸.

Как показывает Истерли, облегчение долгового бремени и неоднократное кредитование МВФ и Всемирного банка не привели к желаемым результатам. Когда долговая нагрузка стала настолько экстремальной, что МВФ и Всемирный банк впервые в своей истории простили часть собственных кредитов, это лишь лишило страны-должники стимулов к достижению экономического роста, который позволил бы им обслуживать свои долги¹³⁹.

Одной из самых больших проблем Африки является отсутствие правовых гарантий, от чего особенно страдают мелкие предприниматели. Реальные масштабы проблемы показывает перуанский экономист Эрнандо де Сото, основываясь на своих обширных исследованиях причин экономических проблем развивающихся стран¹⁴⁰. В этих странах самую большую долю экономики составляют внеформальные деловые операции. Строго говоря, они незаконны, но обеспечивают средства к существованию для значительной части населения. Мелкие предприниматели, торгующие товарами или занимающиеся малым бизнесом без разрешения правительства, берут на себя полную ответственность, не имея законных средств защиты от любых рисков, что делает их уязвимыми для вымогательства со стороны коррумпированных чиновников. Отсутствие юридических гарантий прав собственности означает, что они часто не могут брать кредиты.

Значение внеформальной экономики в африканских странах трудно переоценить. Согласно оценкам, опубликованным в период с 2000 по 2006 г., этот сектор создал 42 % ВВП Африки и обеспечил работой 78 % рабочей силы в странах к югу от Сахары (за исключением ЮАР). В сельских районах до 90 % всех работников несельскохозяйственного сектора зарабатывали на жизнь во внеформальной экономике¹⁴¹. В 2007 г. телекоммуникационная компания «Селтел» запустила новый проект в Конго с низкими ожиданиями из-за очень низкого ВВП на душу населения и была удивлена, когда 10 000 новых клиентов подписали контракты в течение первого месяца, а 2000 из них – в течение первой недели. Все они платили наличными¹⁴². Соответственно, официальные цифры ВВП, приведенные в этой главе, не рассказывают всей истории.

Африка: меняющийся континент

Многие люди не знают об огромных размерах Африки¹⁴³, которые неверно отражены на большинстве общепринятых карт мира. Перелет с севера на юг континента занимает столько же времени, сколько перелет из Лос-Анджелеса во Франкфурт. Площадь Африки больше совокупной площади США, Китая, Индии, Испании, Германии, Франции, Италии и Восточной Европы¹⁴⁴.

За последние 15 лет некоторые африканские страны добились больших экономических успехов. Западные СМИ в первую очередь показывают кадры отчаявшихся беженцев, прибывающих в Европу в поисках лучшей жизни, но, опять же, это лишь одна сторона истории. Африка – огромный континент, полный противоречий и контрастов. Согласно классификации стран по степени экономической свободы, которую предлагает Фонд «Наследие», страны Африки к югу от Сахары делятся на четыре группы. Ни одна страна не классифицируется как «свободная». В категории «в основном свободных» находится одна страна, Маврикий, которая имеет самый высокий уровень экономической свободы в регионе. Следующая категория – «умеренно свободные», в которую входят Кабо-Верде, Ботсвана, Кот-д’Ивуар, Сейшельские острова, Бенин, Сан-Томе, Принсипи и Сенегал. Двадцать пять африканских стран являются «в основном несвободными», а 14 – «репрессивными», причем Эритрея, Бурунди, Зимбабве и Судан занимают последние места. Сомали – одна из немногих стран, по которым нет данных оценок¹⁴⁵.

В ряде африканских стран – в частности, там, где растет экономическая свобода, – есть несомненные признаки положительных изменений. Даже в такой стране, как Мозамбик, которая относится к числу несвободных стран с большими экономическими проблемами, есть свидетельства того, что ситуация меняется. Бизнес-консультант с многолетним опытом работы в Африке Ханс Стойссер говорит: «Когда я впервые приехал в Мозамбик в начале 1990-х годов, на улицах все еще было полно истощенных и нищих людей в нитяной одежде, женщины готовили еду на улице, почти все передвигались пешком. Сегодня вы видите совершенно другую картину: супермаркеты, кофейни, пробки, современные офисные и торговые центры – новые места встреч представителей африканской элиты – и яркие ночные клубы. Конечно, строительный бум проявляется и в бесчисленных стройках, загромождающих дороги и тротуары. Современный городской Мозамбик идет в ногу с глобальной деловой культурой и имеет мало общего с Мозамбиком 1990-х годов»¹⁴⁶. Эти изменения стали возможны только после того, как в 1989 г. правительство ФРЕЛИМО¹⁴⁷ порвало связи с марксизмом, в 1990 г. ввело конституцию, гарантирующую (если не на практике, то в теории) свободные выборы и экономику свободного рынка, и в 1992 г. закончило гражданскую войну.

Природные ресурсы: благословение или проклятие?

В первом десятилетии XXI века вследствие глобального экономического бума и огромного спроса со стороны Китая цены на природные ресурсы резко выросли, что способствовало экономическому росту в Африке. В 2010 г. темпы экономического роста в 22 африканских странах превысили 6 %. В то же время падение цен на природные ресурсы с 2011 г. во многих странах региона оказало негативное влияние на экономические показатели. В 2015 г. только в девяти странах были зафиксированы темпы роста выше 6 %, а число африканских стран с двузначными показателями инфляции за тот же период выросло с четырех до десяти¹⁴⁸.

Следующих цифр должно быть достаточно, чтобы показать качественное различие между экономическим ростом в Азии и Африке: с 2000 по 2010 г. на обоих континентах наблюдался рост экспорта на 500 %. Однако если в Азии 4/5 роста пришлось на увеличение производства продукции обрабатывающей промышленности, то в Африке такая же доля роста была обусловлена значительным повышением цен на природные ресурсы¹⁴⁹.

На природные ресурсы приходится около 50 % африканского экспорта и только 10 % экспорта из Азии, Европы и США¹⁵⁰. Поскольку 12 % всех известных месторождений нефти находятся в Африке, а доля еще не открытых месторождений, вероятно, еще выше, природные ресурсы континента представляют собой огромный актив. По оценкам Управления энергетической информации Министерства энергетики США, за последние 30 лет запасы нефти в Африке увеличились на 120 % и в настоящее время составляют 126 млрд баррелей, а скоро к ним может присоединиться еще около 100 млрд баррелей. На континенте также сосредоточена большая доля всех известных месторождений золота (40 %), платины (80 %) и кобальта (60 %)¹⁵¹.

Однако приравнивать огромные запасы природных ресурсов к огромным экономическим возможностям было бы упрощением. Природные ресурсы не только не ведут к процветанию, но даже могут препятствовать экономическому развитию и создавать новые проблемы. История изобилует примерами того, как крупные экспортеры природных ресурсов терпели экономический крах из-за того, что полагались на эти активы и не смогли диверсифицировать экономику. Что еще хуже, в результате положительное сальдо торгового баланса привело к росту курса их валют, затруднив продажу товаров, произведенных в других отраслях, и тем самым усугубило зависимость их экономики от экспорта природных ресурсов¹⁵². Наконец, большие запасы природных ресурсов могут создать сильный соблазн для элиты страны зарабатывать на жизнь в качестве рантье, чье богатство обусловлено дефицитом отдельных товаров, а не прибылью, получаемой частными коммерческими предприятиями. Неслучайно самые богатые ресурсами африканские страны не являются самыми успешными в экономическом плане.

На основании своих исследований известный экономист Пол Коллиер называет огромные запасы природных ресурсов одной из причин, по которой многие африканские страны не могут развиваться. «Ловушка природных ресурсов», которую диагностирует Коллиер, вызвана комбинацией многих факторов, включая рассмотренные выше. Колебания доходов не способствуют устойчивому экономическому успеху. Последние 20 лет показали, что цены на природные ресурсы крайне неустойчивы. Во время ценового бума правительства, как правило, раздувают государственные расходы до возмутительных уровней¹⁵³. В главе 6 мы обсудим катастрофические последствия для Венесуэлы резкого роста цен на природные ресурсы (страна обладает крупнейшими в мире запасами нефти), который подстегнул чрезмерные государственные расходы.

В Гане большие запасы природных ресурсов тоже оказались скорее проклятием, чем благословением. К тому времени, когда в 2007 г. в 40 милях от побережья Ганы были обнаружены огромные залежи нефти, страна уже была на пути к экономическому успеху. Коммерческая эксплуатация началась три года спустя. Тогдашний президент Ганы Джон Куфуор в эйфории предсказывал светлое будущее своей стране: «С нефтью в качестве допинга мы полетим», – сказал он в то время BBC. Эксперт по природным ресурсам из Африканского центра энергетической политики Эммануэль Грэм показал, что значительная часть прибыли от продажи нефти поступала в президентскую казну. В докладе ведущей швейцарской газеты приводится мнение Грэма, который обвинил «своего рода психическое проклятие природных ресурсов» в том, что, как только началась добыча нефти, правительство пустилось во все тяжкие в сфере государственных расходов¹⁵⁴. Когда цены на природные ресурсы стали падать, начались проблемы. В апреле 2015 г. Гана была вынуждена вести переговоры с МВФ о предоставлении расширенного кредита в размере 920 млн долл.

Кения предоставляет доказательства, опровергающие предположение о том, что природные ресурсы являются необходимым условием экономического роста африканских стран¹⁵⁵. Бывшая британская колония всегда входила в число экономических центров Восточной Африки, если не всего континента. Несмотря на то что Кения расположена на экваторе, ее климат менее угнетающий, чем на западе Африки. Поскольку большая часть страны находится на высоте 6–7 тысяч футов над уровнем моря, температура воздуха в течение всего года остается на комфортном уровне. Умеренный климат и большая высота над уровнем моря делают Кению идеальным местом для выращивания кофе и чая – образ жизни, запечатленный в полуавтобиографическом романе Карен Бликсен «Из Африки». Разведение скота в саваннах и, позднее, выращивание колониальных экспортных товаров, таких как ананасы, обеспечили дополнительные источники дохода.

Самым важным достоянием страны являются предприниматели Кении. Обретение независимости в 1963 г. положило конец ограничениям на свободу передвижения, проживания и работы граждан, и за этим быстро последовал мощный экономический подъем, поддерживаемый тысячами местных предпринимателей и притоком иностранного капитала. Несмотря на широко распространенную коррупцию в правительстве и администрации, Кении удалось сохранить эту положительную экономическую тенденцию, а также, несмотря на продолжающиеся политические волнения, создать прочную предпринимательскую базу – от мелких торговцев, которые иногда нанимают нескольких сотрудников, когда у них много работы, до крупных компаний, чья сфера влияния выходит далеко за пределы национальных границ по всему региону.

В 1984 г. кенийский предприниматель Питер Мунга основал Эквити Банк как небольшую сберегательно-кредитную организацию, чтобы помочь бедным семьям приобрести скромные первые дома. Его стартовый капитал в размере 5000 шиллингов в то время был эквивалентен примерно 100 долл. После того как Мунга несколько раз едва избежал банкротства, его решение доверить управление банком 31-летнему Джеймсу Мванги в 1993 г. оказалось счастливым. Эквити Банк превратился в крупнейший банк Восточной Африки и одну из самых важных ценных бумаг, торгуемых на фондовой бирже в Найроби, оставаясь при этом верным своим корням как радушная гавань для клиентов, которым в противном случае было бы отказано в доступе к финансовым услугам.

В начале нового тысячелетия Кения стала экономическим центром региона благодаря высоким темпам экономического роста – и все это без нефти, алмазов, золота или редкоземельных элементов. Этот бум был вызван сочетанием широкополосных и мобильных технологий и появлением M-Pesa, нового вида мобильного банкинга, представленного провайдером мобильной связи «Сафариком». Мобильный банкинг стал переломным моментом для кенийской экономики, поскольку он предложил способ пересылки денег и осуществления безналичных платежей миллионам кенийцев, которые были слишком бедны для банков, которые не желали возиться с ними.

M-Pesa основана на понимании того, что предоплаченный контракт на мобильный телефон работает по тому же принципу, что и банковский счет: пользователи вносят определенную сумму на свой счет и затем могут тратить эти деньги на звонки и СМС до тех пор, пока их средства не будут исчерпаны. Но зачем ограничивать свои расходы только звонками и СМС? Вместо этого M-Pesa позволяет клиентам переводить свои средства другим пользователям мобильных телефонов с помощью текстовых сообщений.

Многие кенийцы работают и живут в Найроби по несколько недель или даже месяцев подряд. До появления M-Pesa единственным способом отправить деньги своим семьям в сельскую местность для них было передать конверт с деньгами одному из армии водителей микроавтобусов в стране и заплатить огромную сумму за то, чтобы его доставили члену семьи на заранее оговоренную остановку. Несмотря на свою надежность, эта система была дорогой и сложной. С помощью M-Pesa пользователи теперь могут переводить деньги менее чем за несколько секунд и за меньшую цену.

Сегодня кенийцы используют M-Pesa не только для оплаты аренды, коммунальных платежей и налогов, но и для торговли акциями и даже для приобретения страховки. M-Pesa повысила покупательную способность населения, позволив кенийцам покупать мобильные телефоны, оформлять базовую медицинскую страховку, приобретать лекарства и многие другие предметы первой необходимости. По одной из оценок, благодаря M-Pesa 2 % кенийского населения вырвались из крайней нищеты¹⁵⁶. Сегодня более 40 % всего ВВП Кении проходит через M-Pesa и другие платформы мобильных переводов¹⁵⁷.

Прежде всего комбинация широкополосных и мобильных технологий привела к беспрецедентному буму стартапов. По всему Найроби, в таких центрах стартапов, как 88mph¹⁵⁸, разработчики программного обеспечения заняты созданием приложений будущего. В то время как европейские компании все еще создают веб-сайты для ноутбуков или настольных компьютеров, их африканские коллеги уже увидели перспективу и в первую очередь ориентируются на пользователей мобильного интернета. В Кении веб-сайты стали вчерашней новостью – сегодня все дело в приложениях. Процветающие стартап-центры Найроби привлекают бизнес-ангелов, венчурные фонды и множество других поставщиков услуг, поддерживая бум, более стабильный, чем любая экономика, зависящая в основном от природных ресурсов.

Предприниматели Африки и новый средний класс

Учитывая примеры из реального мира, рассмотренные в предыдущем разделе, было бы неправильно полагать, что положительные экономические тенденции на Африканском континенте вызваны исключительно ростом цен на полезные ископаемые. Рост широкополосных и мобильных технологий привел к ослаблению государственного контроля во многих отраслях и позволил предпринимателям процветать независимо от государственной поддержки и политических связей. Многие из этого нового класса уверенных в себе молодых африканцев учились за границей – как правило, в Европе или США, но все чаще в Китае или Индии. Многие из них, прежде чем вернуться в свои родные страны, работали в международных корпорациях.

«Незаметно для богатого глобального Севера в Африке появляется класс предпринимателей, которые стимулируют и формируют экономический подъем на континенте», – комментирует Кристиан Хиллер фон Гертринген¹⁵⁹. В его книге под красноречивым названием «Африка – новая Азия» приводится множество впечатляющих примеров того типа предпринимательства, которое экономист Йозеф Шумпетер считал необходимым условием успеха капитализма.

Среди наиболее известных примеров – Мо Ибрагим, приобретший в Африке легендарный статус¹⁶⁰. Он родился в 1946 г. в Судане и стал движущей силой развития технологий мобильной связи в Африке, став пионером развития, вероятно, самой революционной тенденции экономического развития после окончания эпохи колониализма. Он получил докторскую степень в области мобильной связи в Бирмингемском университете в Великобритании и помогал развивать сеть мобильной связи компании «Бритиш телеком». Ибрагим предложил перенести новую технологию в Африку, но – что оказалось для Ибрагима необычайной удачей – «Бритиш телеком» не распознала огромный потенциал этой уникальной возможности. В 1989 г. начинающий предприниматель покинул компанию и основал консалтинговую фирму MSI (Mobile Systems International), которую в 2000 г. продал за 900 млн долл. британской компании «Маркони». Однако перед этим он выделил компанию MSI–Cellular Investments (позже переименованную в Celtel) в оператора мобильной связи и использовал ее для финансирования развития мобильной сети в Африке на сумму в несколько миллиардов долларов. Вскоре его компания начала расширяться в Нигерии, Кении, Уганде, Танзании, Малави, Замбии, Демократической Республике Конго, Конго-Браззавиле, Чаде, Нигере, Буркина-Фасо, Сьерра-Леоне, Габоне и Мадагаскаре, а также – под другим брендом – в Гане и Судане. В 2005 г. Ибрагим продал свою компанию кувейтскому конкуренту, Zain, за 3,4 млрд долл. Через несколько лет Zain получит за свой африканский бизнес 10,7 млрд долл.

Рынок мобильных телефонов является ярким примером ошибочных представлений европейцев и американцев об экономическом развитии Африки. На всем континенте уровень проникновения технологии мобильной связи (измеряемый как количество контрактов на мобильные телефоны на 100 жителей) в течение десятилетия вырос с 15,3 до 84,9 % (2015)¹⁶¹, причем в 14 африканских странах в 2014 г. уровень проникновения составил более 100 %¹⁶². Размышляя об этих преобразованиях, один африканский бизнесмен рассказывает о своем водителе, которому раньше приходилось брать три-четыре дня отгула на работе, чтобы отвезти деньги домой своей семье. Сегодня он отправляет одно текстовое сообщение¹⁶³. Точно так же мобильные телефоны значительно упростили работу продавцов овощей, которые вместо того, чтобы ходить от дома к дому, теперь принимают заказы по телефону и получают по нему же оплату¹⁶⁴. Это Африка XXI века.

На вопрос о том, какой образ Африки является для них наиболее позитивным, каждый третий респондент общеевропейского опроса TNS, проведенного по заказу Европейской комиссии, назвал природные заповедники, а каждый четвертый – красивые пейзажи. Только 1 % упомянул новые бизнес-модели, такие как мобильный банкинг, а 3 % – предприятия¹⁶⁵. С другой стороны, программа предпринимательства Фонда Тони Элумелу, созданная нигерийским инвестиционным банкиром и предпринимателем с этим именем, в 2016 г. получила 45 000 заявок со всего континента, 1000 из которых были отобраны для финансирования и профессионального развития¹⁶⁶.

Несмотря на положительные тенденции, о которых говорилось выше, в Африке все еще существует множество препятствий, мешающих дальнейшему росту. Согласно статистике Всемирного банка, создание новой компании занимает гораздо больше времени в Анголе (36 дней), Нигерии (31 день) или ЮАР (46 дней), чем в Великобритании (5 дней) или США (6 дней). Стоит также отметить, что за последние десять лет сроки создания компании сократились – с немыслимых 116 дней в 2006 г. до 19 дней в современном Мозамбике и с 36 до 9 дней в Замбии за тот же период. Предпринимательство пользуется положительным социальным статусом и высоким уровнем признания среди населения по всей Африке к югу от Сахары, а также в Ботсване, Гане и Руанде¹⁶⁷.

Африка – континент разительных контрастов. С одной стороны, от голода в Африке страдает больше людей, чем в любом другом регионе мира. С другой стороны, в 2011 г. в Африке было продано больше бутылок шампанского, чем где-либо за пределами Европы и США. Более 750 000 из 10 млн бутылок, экспортированных в Африку, были проданы в Нигерии¹⁶⁸. Африка демонстрирует более высокие темпы роста числа ультрабогатых людей (UHNWIs, люди с личным состоянием не менее 30 млн долл.), чем любой другой континент. Согласно отчету компании Knight Frank Wealth Report за 2016 г., более половины из 20 стран с самыми высокими темпами роста числа ультрабогатых людей за последние десять лет находится в Африке. В Кении, например, с 2006 по 2016 г. их число выросло на 93 % – в глобальном масштабе более высокие темпы роста были отмечены только во Вьетнаме, Индии и Китае. Согласно прогнозам Knight Frank, в течение следующих десяти лет темпы экономического роста в Африке будут оставаться выше, чем в США и Европе¹⁶⁹.

Как и в Китае, рост числа ультрабогатых людей совпадает с ростом среднего класса. По некоторым оценкам, число африканцев, принадлежащих к среднему классу, достигает 350 млн человек, что составляет около трети населения континента, увеличившись более чем на 200 % за последние 30 лет. Однако половина из них живет едва выше черты бедности¹⁷⁰. В этом контексте важно знать, что соответствующие исследования определяют «средний класс» в терминах, отличных от тех, которые применяются в промышленно развитых странах. В развивающихся странах это определение включает домохозяйства, уровень жизни которых лишь немного превышает черту бедности¹⁷¹.

Однако, даже если использовать более узкое определение, африканский средний класс все равно насчитывает 150 млн человек, чья жизнь свободна от экзистенциальных забот и у которых есть средства, чтобы позволить себе медицинские услуги, отпуск, недвижимость и гораздо лучшее образование для своих детей, чем было у них самих. Невероятный рост числа мобильных телефонов и автомобилей является показателем роста численности среднего класса¹⁷². «Новые рестораны, маникюрные салоны, автосалоны, кинотеатры и ночные клубы практически с каждым днем преображают городской пейзаж центров Африки. Все больше африканцев носят одежду известных модных брендов. Люди ездят на более дорогих автомобилях, в частности на японских и корейских моделях. Все видят признаки того, что африканский средний класс растет»¹⁷³.

Рост среднего класса ускоряет процессы урбанизации на всем континенте. Один из крупнейших городов мира находится в Африке: к 2100 г. столица Нигерии Лагос с населением более 15 млн человек, по прогнозам, станет крупнейшим городом мира¹⁷⁴. Столица Демократической Республики Конго Киншаса насчитывает более 10 млн жителей. В 46 странах число городов с населением миллион и более жителей в два раза больше, чем в Европе¹⁷⁵.

Роль Китая в Африке

Наряду с появлением и ростом африканского среднего класса и развитием предпринимательской инициативы еще одной причиной позитивного экономического развития многих африканских стран является сильная вовлеченность в экономику Африки таких стран, как Индия, Китай и Бразилия. Успешно организовав собственное превращение из бедной социалистической крестьянской страны в капиталистическую экономическую державу, Китай теперь применяет ту же модель на Африканском континенте.

Развитие китайских деловых интересов в Африке происходило по простой четырехэтапной схеме. Первоначально основное внимание уделялось обеспечению доступа к огромным запасам ресурсов Африки, включая нефть, железную руду, алмазы, хлопок, древесину, рис и сахарный тростник. В обмен на это китайцы финансировали огромные инфраструктурные проекты в Африке и предоставляли свои технологии африканским партнерам. На втором этапе они начали экспортировать китайские потребительские товары в Африку, чтобы получить доступ к крупнейшему в мире неосвоенному рынку с общим населением 1,2 млрд человек, среди которых 250 млн представителей недавно появившегося среднего класса. Китай одним из первых осознал потенциал этого рынка, хотя первоначально основная часть экспорта в Африку состояла из низкокачественных товаров по средним ценам¹⁷⁶.

На третьем этапе китайские компании передали часть своего производства на аутсорсинг в Африку, чтобы сократить издержки – зарплаты в Африке ниже, чем в недавно разбогатевшем современном Китае, – и в то же время повысить свою репутацию как создателя рабочих мест для африканцев. На четвертом этапе китайские компании начали производить товары для африканского рынка в Африке.

Важной вехой в экономическом участии Китая во всей Африке стала конференция, спланированная тогдашним китайским лидером Ху Цзиньтао в Пекине в ноябре 2006 г. Китайские хозяева не жалели усилий, чтобы африканские делегаты чувствовали себя желанными гостями. На улицах Пекина развевались флаги 48 африканских стран, приглашенных на конференцию. В то время как аналогичные мероприятия, проводимые в Европе, обычно сосредоточены на иностранной помощи, на пекинской конференции речь шла о взаимной выгоде экономического сотрудничества между Китаем и странами Африки. «Китай уверенно реализует свою ресурсную стратегию, делая, кажется, все возможное, чтобы сделки с сырьевыми товарами были выгодны обеим участвующим сторонам. Мотивация принимающих стран также прозрачна: им нужна инфраструктура, и необходимо финансировать проекты, способные обеспечить экономический рост. Чтобы добиться этого, они готовы продать свои активы тому, кто больше заплатит. В этом и заключается гениальность китайской стратегии: каждая страна получает то, чего хочет»¹⁷⁷. С 1998 по 2012 г. около 2000 китайских компаний инвестировали в 49 африканских стран¹⁷⁸.

В ноябре 2014 г. Китай подписал контракт на строительство железнодорожной линии вдоль побережья Нигерии. Стоимость одного этого проекта составляет 12 млрд долл. Строительство линии общей протяженностью около 875 миль позволит создать 200 000 временных рабочих мест на этапе строительства и 30 000 постоянных рабочих мест для местных жителей¹⁷⁹, не говоря уже о значительном долгосрочном влиянии проекта такого рода на крупнейшую экономику Африки. Только в Нигерии Китайская корпорация железнодорожного строительства в настоящее время участвует в 112 проектах с общим объемом контрактов 30 млрд долл.¹⁸⁰

Невозможно переоценить значение этих проектов на континенте, где, согласно исследованиям, отсутствие адекватной инфраструктуры – нехватка и плохое состояние дорог, неразвитость авиационной и железнодорожной сети и, прежде всего, недостаточное и ненадежное энергоснабжение – является одним из главных препятствий для дальнейшего экономического роста¹⁸¹. Китайцам, конечно, эта проблема хорошо известна, и они решают ее, вкладывая огромные средства в инфраструктурные проекты по всей Африке.

Хотя африканскую бизнес-стратегию Китая часто критикуют за то, что она служит собственным интересам Китая, эти обвинения не убеждают. В конце концов, после открытия своих рынков для иностранных инвесторов Китай сам получил прибыль от инвестиций – в частности, компаний из Гонконга и Европы, – руководствуясь скорее проницательным деловым чутьем, нежели чистым альтруизмом. Совсем недавно его экономическое участие в Африке принесло обоюдную выгоду обеим сторонам. По мнению экспертов по Китаю Андреаса и Франка Сирен, «два десятилетия китайских инвестиций в Африку сделали больше для помощи континенту, чем полвека иностранной помощи на цели развития от западных стран»¹⁸².

Опросы показывают, что потребовалось всего несколько лет, чтобы влияние Китая в большей части Африки стало восприниматься гораздо благосклоннее, чем влияние США¹⁸³. Однако совсем недавно китайцы были близки к тому, чтобы потерять доверие африканских потребителей из-за низкого качества товаров, экспортируемых на африканские рынки, и кажущейся незаинтересованности в создании местных рабочих мест. Это одна из причин, по которой китайские компании начали передавать часть своего производства на аутсорсинг в Африку. Китай создал большое количество специальных экономических зон по всей Африке, тем самым успешно передав модель, которая в значительной степени способствовала его собственному экономическому подъему и переходу к капиталистической экономике, о чем говорилось в главе 1¹⁸⁴.

1.Ресентимент – чувство враждебности к тому, что субъект считает причиной своих неудач («врагом»), бессильная зависть, «тягостное сознание тщетности попыток повысить свой статус в жизни или в обществе». – Прим. перев.

2.Zhang Weiying, The Logic of the Market: An Insider’s View of Chinese Economic Reform (Washington, DC: Cato Institute, 2015), 12.

3.Friedrich August von Hayek, The Constitution of Liberty: The Definitive Edition (Chicago: University of Chicago Press, 2011), 111 <Хайек Ф. А. фон. Конституция свободы. М.: Новое издательство, 2018. С. 81>.

4.Ibid., 117 <Там же. С. 85>.

5.Index of Economic Freedom 2022, p. 24.

6.Georg Wilhelm Friedrich Hegel, Lectures on the Philosophy of History (London: George Bell and Sons, 1902), 19 <Гегель Г. В. Ф. Лекции по философии истории. СПб.: Наука, 2000. С. 61>.

7.Примеры восхваления Чавеса ведущими интеллектуалами см. в: Hollander, Paul. From Benito Mussolini to Hugo Chavez: Intellectuals and a Century of Political Hero Worship. Cambridge: Cambridge University Press, 2016, 253–259.

8.Thomas Mayer, Die neue Ordnung des Geldes: Warum wir eine Geldreform brauchen, 3rd edition. Munich: FinanzBuch Verlag, 2015, 228.

9.Подробнее о результатах этого социологического исследования рассказывается в другой книге Райнера Цительманна – «В защиту капитализма: развенчание популярных мифов» (М.; Челябинск: Социум, 2022). В главе 12 анализируется отношение к капитализму в России, в главе 13 – в мире.

10.Allensbach Institute survey 12038, Ipsos MORI survey 20-091774-30.

11.Thomas Piketty, Capital in the Twenty-First Century (Boston: Harvard University Press, 2014), 41 <Пикетти Т. Капитал в XXI веке. М.: Ад Маргинем пресс, 2015. С. 50>.

12.Ibid., 42 <Там же. С. 50, 51>.

13.Ibid., 20 <Там же. С. 34>.

14.Подробности см. в: Jean-Philippe Delsol, Nicholas Lecaussin and Emmanuel Martin, eds., AntiPiketty: Capital for the 21st Century (Washington, DC: Cato Institute, 2017).

15.См.: Tom G. Palmer, “Foreword,” in Anti-Piketty: Capital for the 21st Century, edited by Jean-Philippe Delsol, Nicholas Lecaussin and Emmanuel Martin (Washington, DC: Cato Institute, 2017), xv.

16.Kristian Niemitz, “Der Mythos vom Globalisierungsverlierer: Armut im Westen,” in Das Ende der Armut: Chancen einer globalen Marktwirtschaft, edited by Christian Hoffmann and Pierre Bessard (Zürich: Liberales Institut Zürich, 2012), 152.

17.См.: Jean-Philippe Delsol, “The Great Process of Equalization of Conditions,” in Anti-Piketty: Capital for the 21st Century, edited by Jean-Philippe Delsol, Nicholas Lecaussin and Emmanuel Martin (Washington, DC: Cato Institute, 2017), 8–9.

18.Karl Marx, A Contribution to the Critique of Political Economy, translated by S. W. Ryazanskaya (Moscow: Progress Publishers, 1959), 15 <Маркс К. К критике политической экономии // Маркс К., Энгельс Ф. Соч.: 2-е изд. Т. 13. С. 6–7>.

19.По расчетам экономиста Калифорнийского университета Брэдфорда Делонга, цит. по: Zhang, The Logic of the Market, 24–25.

20.Цит. по: Jung Chang and Jon Halliday, Mao: The Unknown Story (London: Jonathan Cape, 2005), 519.

21.Frank Dikötter, Mao’s Great Famine: The History of China’s Most Devastating Catastrophe, 1958 – 62 (London: Bloomsbury, 2010), 27.

22.Ibid., 32.

23.Цит. по: Chang and Halliday, Mao, 529.

24.Ibid., 529–530.

25.Felix Wemheuer, Der große Hunger: Hungersnöte unter Stalin und Mao (Berlin: Rotbuch Verlag, 2012), 194–195.

26.Dikötter, Mao’s Great Famine, xii.

27.Ibid., x iii.

28.Wemheuer, Der große Hunger, 203.

29.Цит. по: Felix Lee, Macht und Moderne: Chinas großer Reformer Deng Xiaoping – Die Biographie (Berlin: Rotbuch Verlag, 2014), 80.

30.Dikötter, Mao’s Great Famine, 320–321.

31.Chang and Halliday, Mao, 533.

32.Wemheuer, Der große Hunger, 169.

33.Chang and Halliday, Mao, 531.

34.Dikötter, Mao’s Great Famine, 57.

35.Ibid., 61.

36.Chang and Halliday, Mao, 526.

37.Dikötter, Mao’s Great Famine, 60.

38.Chang and Halliday, Mao, 526.

39.Ibid., 527.

40.Ronald Coase and Ning Wang, How China Became Capitalist (New York: Palgrave MacMillan, 2012), 15 <Коуз Р., Ван Н. Как Китай стал капиталистическим. М.: Новое издательство, 2016. С. 33>.

41.Chang and Halliday, Mao, 520.

42.Ibid., 15.

43.Dikötter, Mao’s Great Famine, 128.

44.Ibid., 137.

45.Chang and Halliday, Mao, 525.

46.Wemheuer, Der große Hunger, 189.

47.Dikötter, Mao’s Great Famine, 133.

48.Wemheuer, Der große Hunger, 193.

49.Цит. по: ibid., 181.

50.Dikötter, Mao’s Great Famine, 117.

51.Ibid., 92.

52.Цит. по: Chang and Halliday, Mao, 535.

53.Цит. по: ibid., 535.

54.Цит. по: Dikötter, Mao’s Great Famine, 100.

55.Coase and Wang, How China Became Capitalist, 32 <Коуз Р., Ван Н. Как Китай стал капиталистическим. С. 58>.

56.Ibid., 33 <ср.: Там же. С. 59>.

57.Lee, Macht und Moderne, 165.

58.Coase and Wang, How China Became Capitalist, 33 <Коуз Р., Ван Н. Как Китай стал капиталистическим. С. 60>.

59.Tobias ten Brink, Chinas Kapitalismus: Entstehung, Verlauf, Paradoxien (Frankfurt: Campus Verlag, 2013), 106.

60.Coase and Wang, How China Became Capitalist, 34 <ср.: Коуз Р., Ван Н. Как Китай стал капиталистическим. С. 60>.

61.Lee, Macht und Moderne, 159.

62.Coase and Wang, How China Became Capitalist, 46, 47 <Коуз Р., Ван Н. Как Китай стал капиталистическим. С. 78>.

63.Ibid., 49 <Там же. С. 81>.

64.Ibid., 54 <Там же. С. 89>.

65.Ten Brink, Chinas Kapitalismus, 118.

66.Ibid., 84.

67.Ibid., 170.

68.Coase and Wang, How China Became Capitalist, 58 <ср.: Коуз Р., Ван Н. Как Китай стал капиталистическим. С. 95>.

69.Ibid., 68 <Там же. С. 109>.

70.Ibid., 75–78 <Там же. С. 120–124>.

71.Ibid., 60 <ср.: Там же. С. 98>.

72.Lee, Macht und Moderne, 188–189.

73.Ibid., 191.

74.Ten Brink, Chinas Kapitalismus, 177.

75.Ibid., 178.

76.Coase and Wang, How China Became Capitalist, 92 <Коуз Р., Ван Н. Как Китай стал капиталистическим. С. 145>.

77.Amnesty In ternational, China: The Massacre of June 1989 and Its Aftermath, accessed 20 June 2018, https://www.amnesty.org/download/Documents/200000/asa170091990en.pdf, 5.

78.Lee, Macht und Moderne, 256.

79.Ibid., 258.

80.Цит. по: Coase and Wang, How China Became Capitalist, 117 <Коуз Р., Ван Н. Как Китай стал капиталистическим. С. 179>.

81.Цит. по: ibid., 120–121 <Там же. С. 85>.

82.Coase and Wang, How China Became Capitalist, 123 <Коуз Р., Ван Н. Как Китай стал капиталистическим. С. 188>.

83.Ibid., 124 <ср.: Там же. С. 190>.

84.Ten Brink, Chinas Kapitalismus, 123.

85.Coase and Wang, How China Became Capitalist, 143 <Коуз Р., Ван Н. Как Китай стал капиталистическим. С. 218>.

86.Ten Brink, Chinas Kapitalismus, 126–127.

87.Zhang, The Logic of the Market, 79.

88.Ibid., 61 et seq.

89.Ibid., 75–76.

90.Ibid., 79.

91.Ten Brink, Chinas Kapitalismus, 114.

92.Ibid., 269.

93.Zhang, The Logic of the Market, 286.

94.Коэффициент Джини – показатель, характеризующий дифференциацию денежных доходов населения в виде степени отклонения фактического распределения доходов от абсолютно равного их распределения между жителями страны. Изменяется от 0 до 1. Чем больше его значение отклоняется от нуля и приближается к единице, тем в большей степени доходы сконцентрированы в руках отдельных групп населения. Индекс Джини – процентное представление этого коэффициента. В последнее десятилетие минимальное значение этого показателя набюдалось в Словении (0,242), максимальное – в ЮАР (0,630). – Прим. перев.

95.Ibid., 287.

96.Ibid., 288.

97.Ibid., 290.

98.Ibid., xii – xiii.

99.Ibid., 158.

100.Ibid., 162.

101.Ibid., 177.

102.Ibid., 185 et seq.

103.Ibid., 161.

104.Ibid., x iii – xiv.

105.Ibid., 18.

106.Guluzade, Amir, “The Role of China’s State-Owned Companies Explained,” World Economic Forum, 7 May 2019, https://www.weforum.org/agenda/2019/05/why-chinas-state-owned-companies-still-have-a-key-role-to-play/

107.Heritage Foundation, 2022 Index of Economic Freedom, 9.

108.Zhang, “Market economy and China’s ‘common prosperity’ campaign,” Journal of Chinese Economic and Business Studies, Beij ing, 2021, accessed 11 March 2022, https://www.tandfonline.com/doi/abs/10.1080/14765284.2021.2004350?journalCode=rc ea20

109.Andreas Freytag, “Ist Afrikas wirtschaftliche Entwicklung nachhaltig?”, in Praxishandbuch Wirtschaft in Afrika, edited by Thomas Schmidt, Kay Pfaffenberger and Stefan Liebing (Wiesbaden: Springer Gabler, 2017), 43.

110.World Food Programme, “Zero Hunger,” accessed 20 June 2018, http://de.wfp.org/hunger/hunger-statistik

111.Часть Африканского континента, населенная преимущественно негроидными народами (в отличие от европеоидов Северной Африки), другие названия: Черная Африка, Тропическая Африка. В настоящее время включает в себя 49 стран (в том числе страны, находящиеся на островах). – Прим. перев.

112.Welthungerhilfe. “Welthilfe stellt Welthunger-Index 2021 vor,” press release, 14 October 2021. https://www.welthungerhilfe.de/presse/pressemitteilungen/2021/welthunger-index-2021-rueckschritt-bei-hungerbekaempfung/

113.Jonathan Berman, Success in Africa: CEO Insights from a Continent on the Rise (Brookline, MA: Bibliomotion, 2013), 18.

114.Цит. по: ibid., 19

115.Ibid., 9.

116.Цит. по: Dambisa Moyo, Dead Aid: Why Aid Is Not Working and How There Is a Better Way for Africa (New York: Farrar, Straus & Giroux, 2009), 108.

117.Dambisa Moyo, Dead Aid: Why Aid Is Not Working and How There Is a Better Way for Africa (New York: Farrar, Straus & Giroux, 2009), 5.

118.Ibid., 28.

119.Ibid., 36.

120.Ibid., 39.

121.Ibid., 5.

122.Ibid., 43.

123.Ibid., 55.

124.Цит. по: David Signer, “Entwicklungshilfe statt Entwicklung? Die fragwürdige Bilanz eines überholten Konzeptes,” in Das Ende der Armut: Chancen einer globalen Marktwirtschaft, edited by Christian Hoffmann and Pierre Bessard (Zürich: Liberales Institut Zürich, 2012), 94–95.

125.Цит. по: ibid., 97–98.

126.William Easterly, The White Man’s Burden: Why the West’s Efforts to Aid the Rest Have Done So Much Ill and So Little Good (Oxford: Oxford University Press, 2006), 123.

127.Moyo, Dead Aid, 49.

128.Freytag, “Ist Afrikas wirtschaftliche Entwicklung nachhaltig?”, 50.

129.Easterly, The White Man’s Burden, 53.

130.Ibid., 78.

131.См. главу 8.

132.Heritage Foundation, 2022 Index of Economic Freedom, 72.

133.Transparency International, Corruption Perceptions Index 2021, https://www.transparency.org/en/cpi/2021

134.Transparency International Corruption Perceptions Index 2021 for Sub-Saharan Africa, accessed 14 March 2022, https://www.transparency.org/en/news/cpi-2021-sub-saharan-africa-amid-democratic-turbulence-deep-seated-corruption

135.Цит. по: Signer, “Entwicklungshilfe statt Entwicklung?”, 88.

136.Berman, Success in Africa, 121.

137.Ibid., 117.

138.Signer, “Entwicklungshilfe statt Entwicklung?”, 94.

139.Easterly, The White Man’s Burden, 164.

140.Подробно эти аргументы изложены в: Hernando de Soto, “Eigentumsrechte und Märkte,” LI-Paper (May 2016), accessed 29 June 2018, www.libinst.ch/publikationen/LI-Paper-De-Soto-Eigentum.pdf

141.Эти оценки основаны на отчетах, опубликованных между 2002 и 2006 гг.; см.: Vij ay Mahajan, Africa Rising: How 900 Million African Consumers Offer More than You Think (New Jersey: Prentice Hall, 2009), 42 et seq.

142.Ibid., 42 et seq.

143.Площадь Африки составляет 30,37 млн км². Для сравнения: площадь Российской Федерации – 17,1 млн км². – Прим. перев.

144.Kay Pfaffenberger, “Die Bedeutung regionaler Besonderheiten für das Geschäftsleben,” in Praxishandbuch Wirtschaft in Afrika, edited by Thomas Schmidt, Kay Pfaffenberger and Stefan Liebing (Wiesbaden: Springer Gabler, 2017), 56.

145.Heritage Foundation, 2022 Index of Economic Freedom, 72–76.

146.Hans Stoisser, Der Schwarze Tiger: Was wir von Afrika lernen können (Munich: Kösel-Verlag, 2015), 12–13.

147.Первоначально леворадикальная политическая организация Мозамбика, затем значительно переориентировавшаяся в сторону социал-демократии. Возглавляла национально-освободительную борьбу во время Войны за независимость Мозамбика, после обретения которой остается правящей партией. – Прим. перев.

148.Ruchir Sharma, The Rise and Fall of Nations: Forces of Change in the Post-crisis World (New York: Allen Lane, 2016), 396–397.

149.Ibid., 353.

150.Andreas Sieren and Frank Sieren, Der Afrika-Boom: Die große Überraschung des 21. Jahrhunderts (Munich: Carl Hanser Verlag, 2015), 190.

151.Ibid., 66–70.

152.Ibid., 93.

153.Paul Collier, The Bottom Billion: Why the Poorest Countries Are Failing and What Can Be Done about It (Oxford: Oxford University Press, 2007), 38 et seq.

154.См.: Fabian Urech, “Das Öl hat der Regierung den Kopf verdreht,” Neue Zürcher Zeitung (11 August 2015), accessed 20 June 2018, https://www.nzz. ch/international/afrika/das-oel-hat-der-regierung-den-kopf-verdreht-1.18593317

155.Информация по Кении предоставлена Кристианом Хиллер фон Гертрингеном.

156.“M-Pesa Has Completely Transformed Kenya’s Economy, This Is How…”, CNBC Africa (4 January 2017), accessed 20 June 2018, https://www.cnbcafrica.com/news/east-africa/2017/01/04/mpesa-economic-impact-on-kenya

157.Nambuwani Wasike, “M-PESA and Kenya’s GDP Figures: The Truth, the Lies and the Facts,” LinkedIn Pulse (2 March 2015), accessed 20 June 2018, https://www.linkedin.com/pulse/m-pesa-kenyas-gdp-figures-truths-lies-facts-wasike-phd-student-

158.См.: w ww.88mph.ac/nairobi

159.Christian Hiller von Gaertringen, Afrika ist das neue Asien: Ein Kontinent im Aufschwung (Hamburg: Hoffmann und Campe Verlag, 2014), 103.

160.Рассказ о Мо Ибрагиме основан на: Hiller von Gaertringen, Afrika ist das neue Asien, 110 et seq.

161.Berman, Success in Africa, 35.

162.Источник: ITU, based on national data, accessed on 20 June 2018, https://www.itu.int/en/ITUD/Statistics/Documents/statistics/2018/Mobile_ cellular_2000-2016.xls

163.Berman, Success in Africa, 35.

164.Ibid., 35–36.

165.TNS poll for the European Commission, “SPECIAL EUROBAROMETER 353: The EU and Africa: Working towards closer partnership”, November 2010, accessed 20 June 2016, http://ec.europa.eu/commfrontoffice/publicopinion/archives/ebs/ebs_353_en.pdf, 44–45.

166.Christian Hiller von Gaertringen, “Afrikas junge Unternehmer,” in Praxishandbuch Wirtschaft in Afrika, edited by Thomas Schmidt, Kay Pfaffenberger and Stefan Liebing (Wiesbaden: Springer Gabler, 2017), 5.

167.Philipp von Carlowitz, “Unternehmertum in Afrika: Eine Bestandsaufnahme,” in Praxishandbuch Wirtschaft in Afrika, edited by Thomas Schmidt, Kay Pfaffenberger and Stefan Liebing (Wiesbaden: Springer Gabler, 2017), 23. The figures on how long it takes to set up a business are taken from the World Bank, Time Required to start a Business (days), accessed on 20 June 2018, https://data.worldbank.org/indicator/IC.REG. DURS?view=chart

168.Johannes Dietrich, “Afrika liebt Champagner,” Der Western (29 April 2017), accessed 20 June 2016, https://www.derwesten.de/panorama/afrika-liebt-champagner-id7896047.html

169.Knight Frank, The Wealth Report 2016 (2016), accessed 20 June 2016, https://content.knightfrank.com/research/83/documents/en/wealth-report-2016-3579.pdf, 14.

170.Sieren and Sieren, Der Afrika-Boom, 50.

171.Helmut Asche, “Demografische und soziale Entwicklung: Chance oder Risiko?” In Praxishandbuch Wirtschaft in Afrika, edited by Thomas Schmidt, Kay Pfaffenberger and Stefan Liebing (Wiesbaden: Springer Gabler, 2017), 42.

172.Sieren and Sieren, Der Afrika-Boom, 50–51. Asche estimates that around 30 million households in Africa are middle class (at least USD 5,500 annual household income): Asche, “Demografische und soziale Entwicklung,” 43.

173.Sieren and Sieren, Der Afrika-Boom, 50.

174.Bearak et al., “Africa’s Rising Cities,” The Washington Post, November 19, 2021: https://www.washingtonpost.com/world/interactive/2021/africa-cities/

175.Ibid., 16.

176.Ibid., 41.

177.Dambisa Moyo, Winner Take All: China’s Race for Resources and What It Means for the World (New York: Basic Books, 2012), 85.

178.Stefan Enders, “Investment in Afrika: Chinas und Indiens planvolle Präsenz,” IHK (19 June 2017), accessed 20 June 2018, www.subsahara-afrika-ihk.de/blog/2017/06/19/investment-in-afrika-chinas-und-indiens-planvolle-praesenz

179.Sieren and Sieren, Der Afrika-Boom, 21.

180.Ibid., 115.

181.Freytag, “Ist Afrikas wirtschaftliche Entwicklung nachhaltig?”, 37.

182.Sieren and Sieren, Der Afrika-Boom, 15.

183.Moyo, Winner Take All, 166 et seq.

184.Sieren and Sieren, Der Afrika-Boom, 42–43.

Bepul matn qismi tugad.