Kitobni o'qish: «Великое заблуждение. Очерк о мнимых выгодах военной мощи наций»

Name: Великое заблуждение. Очерк о мнимых выгодах военной мощи наций
Author: Ральф Норман Энджелл
ISBN: 978-5-91603-649-7

Ральф Норман Энджелл

Shrift:

Norman AngelL

THE GREAT ILLUSION

A STUDY OF THE RELATION OF MILITARY POWER TO NATIONAL ADVANTAGE

Библиотека ГВЛ – совместный проект издательства «Социум» и Фонда либеральных программ «Свободный Мир» Издано при финансовой поддержке Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям в рамках Федеральной целевой программы «Культура России»

В соответствии со ст. 1299 и 1301 ГК РФ при устранении ограничений, установленных техническими средствами защиты авторских прав, правообладатель вправе требовать от нарушителя возмещения убытков или выплаты компенсации.

* * *

Серия «Библиотека ГВЛ» основана в 2005 г. в память об ученом, политике, предпринимателе Геннадии Викторовиче Лебедеве (1957–2004)

Предисловие

Предлагаемая нами книга Нормана Энджелла уже совершила кругосветное путешествие. Она переведена на языки всех культурных народов, и Россия является последним этапом на ее пути. Правда, эта книга трактует лишь о частном вопросе, именно о возможности и условиях войны между Англией и Германией. Но она обязана огромным успехом, который отмечен печатью всего мира, тому, что в этой частной форме она с необычайной конкретностью разрешает общий вопрос, один из наиболее значительных в жизни всех современных культурных государств, – вопрос о том, должно ли человечество продолжать нести непосильное бремя военных расходов, тратить силы и человеческие жизни в жертву устаревшим предрассудкам и отжившим понятиям. Для нашей страны, военный бюджет которой превышает ее расходы на культурные необходимости и просвещение, в значительно большей степени, чем где бы то ни было во всем мире, эта книга приобретает особенно горячий и насущный интерес. Скажем больше: она должна стать настольной книгой всех тех, кому приходится критически оценивать разнообразные факторы современной культуры, неразрывно связанные с этим важнейшим вопросом современной политики. На примере англо-германских отношений читатель сможет выяснить себе связь и зависимость целого ряда явлений, которые, в равной мере, свойственны культурной жизни всего мира. Вместе с тем она найдет в этой книге совершенно новые аргументы, до сих пор не использованные сторонниками мира. Пропаганда мира до сих пор базировалась на идеях морального порядка. Норман Энджелл, отдавая должное этическим мотивам, переводит вопрос на бесспорную почву экономической науки и блестяще доказывает, что война есть не только зло в нравственном смысле этого слова, но является злом и в экономическом смысле, не принося победителю ничего, кроме ущерба.

В наши дни, когда великие державы увлечены лихорадочным соревнованием в создании дорогостоящих орудий уничтожения и смерти, поглощающих народные богатства, книга Нормана Энджелла является голосом благоразумия. И тот успех, который выпал на долю этой книги во всех странах света, показывает, что голос этот – не «глас вопиющего в пустыни».

Пожелаем же, чтобы и в России эта книга встретила тот прием, которого она вполне заслуживает.

Выдержки из отзывов печати

Ни одно произведение политической мысли последнего времени не вызвало такого волнения в политических кругах. Призыв к благоразумию в международных отношениях, выраженный с простотой, ясностью и убедительностью, каких не достигал ни один из публицистов, заставляет нас считать автора величайшим памфлетистом со времени Свифта.
«Nation»

Главный тезис неоспорим и поведет к революции в области дипломатии и политики.
«Эдинбургское обозрение»

Книга господина Энджела изменит отношение всех частных людей к вопросу о войне.
«Daily Mail»

Критика не сумела найти ни одного серьезного возражения, так как книга господина Энджела написана убедительно и логично.
«Daily News»

Эта книга постепенно повлияет на политические воззрения Европы… Автор оказал громадную услугу человечеству и культуре.
«New Age»

Новая идея внезапно возникла в умах человечества.
«Daily Chronicle»

Норман Энджелл¹

26 декабря 1873 г. – 7 октября 1967 г. Нобелевская премия мира, 1933 г.

Ральф Норман Энджелл, английский публицист и пацифист, родился в Холбиче (Линкольншир), он был седьмым ребенком в семье преуспевающего землевладельца Томаса Энджелл-Лэйна и Мэри Энн Бриттен. Впоследствии Энджелл изменил фамилию, опустив ее вторую часть. Пройдя подготовительное обучение в Англии, Энджелл затем был отправлен в лицей св. Омера в Северной Франции. Здесь в двенадцатилетнем возрасте он впервые познакомился с эссе Джона Стюарта Милля «О свободе», красноречие которого произвело на Энджелла сильное впечатление.

Сделав выбор в пользу радикальных идей, Энджелл в возрасте 15 лет уехал в Женеву, в многонациональной среде которой нашли приют революционеры и политэмигранты. Здесь он редактировал англоязычную газету, выходившую дважды в месяц, и посещал лекции в Женевском университете. В 1891 г. Энджелл покидает Швейцарию, не получив степени. Прожив некоторое время в Англии, он получил от отца в подарок 50 фунтов стерлингов и уехал в США.

В течение семи лет Энджелл испробовал различные занятия: был ковбоем, землекопом, старателем, почтальоном. В Калифорнии он пытался получить земельный участок, но неудачно. После этого Энджелл вплотную занялся журналистикой, работая по заказу «Сен-Луи глоб демократ», «Сан-Франциско кроникл» и других.

В 1898 г. Энджелл женился на Беатрис Кювелье из Нового Орлеана. Личная жизнь его окутана тайной, однако есть основания считать, что жена его была довольно легкомысленной женщиной. Энджелл разошелся с ней в 1914 г., но продолжал оказывать ей материальную поддержку до самой ее смерти в 1955 г. Детей у них не было.

В 1898 г. Энджелл ненадолго вернулся в Англию, чтобы уладить семейные дела. После этого он отправился в Париж, где зарабатывал на жизнь репортажами о деле Дрейфуса. В следующем году Энджелл стал редактором парижской англоязычной газеты «Дейли мессенджер». Его заметки об испано-американской войне, деле Дрейфуса и англо-бурской войне подтолкнули к написанию первой книги «Патриотизм под тремя флагами: в защиту рационализма в политике» («Patriotism Under Three Flags: A Plea for Rationalism in Politics», 1903). Год спустя он принимает предложение английского газетного магната лорда Нортклиффа (Альфреда Хармсуорта) редактировать парижское издание «Дейли мейл». Эта должность значительно расширила кругозор Энджелла в международных делах.

В 1909 г. Энджелл издал за свой счет небольшую книгу «Европейская оптическая иллюзия» («Europe’s Optical Illusion»), в которой исследовал экономические корни войны. На лорда Эшера (Реджинальда Бретта), влиятельного государственного деятеля и историка, книга произвела такое впечатление, что он разослал 200 экземпляров своим знакомым в Европе. Следующее издание под названием «Великая иллюзия» («The Great Illusion») разошлось двухмиллионным тиражом; книгу перевели на 25 языков. Именно тогда Энджелл стал пользоваться укороченной фамилией. В «Великой иллюзии» автор продемонстрировал, что экономическое процветание в результате войны – не что иное, как мираж. В эпоху экономической взаимозависимости нельзя ожидать выгод от войны: обогащая агрессора, она угрожает и победителям, и побежденным разрушением международной торговли и кредита. Более того, отметил Энджелл, репарационные платежи лишь сеют семена будущих конфликтов.

Энджелл покинул «Дейли мейл» в 1912 г., но и впоследствии он неоднократно выступал на ее страницах, несмотря на идеологические расхождения с консерватором Нортклиффом. В следующем году несколько друзей Энджелла для пропаганды его взглядов основали периодическое издание «Война и мир». Довольно часто он писал и для американских журналов, особенно для «Новой республики».

Когда в августе 1914 г. разразилась мировая война, Энджелл совместно с Р. Макдональдом, Ч. Тревельяном и другими организовал Союз демократического контроля, который должен был осуществлять общественный контроль за внешней политикой правительства. Во время войны Энджелл высказал идею о постоянном сообществе наций для защиты международного мира и безопасности. Идея эта не раз звучала в его лекциях и оказала воздействие на президента Вудро Вильсона и его проект Лиги наций.

Энджелл присутствовал на Парижской мирной конференции 1919 г. и был сильно разочарован условиями Версальского договора, которые расходились с надеждами, высказанными в «Великой иллюзии». Он стал вице-председателем комитета, добивавшегося от союзных государств более справедливых условий мира. Энджелл основал также движение «Против голода», которое занималась поставкой продуктов, медикаментов и одежды для детей Центральной Европы, испытавшей чудовищные лишения в послевоенные годы. В своих статьях и книгах Энджелл продолжал анализ современного положения в мире. В «Плодах победы» («The Fruits of Victory», 1921) он отметил, что опасения «Великой иллюзии» оказались обоснованными. В «Невидимых убийцах» («The Unseen Assassins», 1933) Энджелл продемонстрировал пагубный эффект империализма, национализма и патриотизма. Он изобрел также настольную игру, наглядно излагавшую принципы экономики и кредита.

В 1920 г. Энджелл впервые выставил свою кандидатуру в парламент от лейбористской партии в Ноттингемшире. Лишь четвертая попытка в 1929 г. принесла ему место в палате общин от округа Северный Брэдфорд, но уже в 1931 г. он покинул парламент, убежденный, что может принести больше пользы как писатель и оратор. Тогда же Энджелл был посвящен в рыцари, что стало знаком признания его общественной деятельности.

В 1934 г. Энджелл получил Нобелевскую премию мира 1933 г., не присуждавшуюся из-за отсутствия кандидата. Представляя награжденного, Кристиан Ланге охарактеризовал Энджелла как «одного из тех… кто прокладывает дорогу реформам, которые затем будут воплощены государственными деятелями». Ланге подчеркнул, что «немногим удалось сделать столь много для того, чтобы рассеять туман, застилающий нам путь, как это сделал сэр Норман». Британский посол в Норвегии Сесил Дормер принял премию от имени Энджелла, в то время болевшего. В Нобелевской лекции Энджелл коснулся причин войны: изоляционизма, пропаганды, страха, безволия народа. «Угроза миру коренится… не в природе, – заключил он. – Угроза та скрывается в умах и сердцах людей».

Будучи противником войны, Энджелл не считал себя пацифистом. Вооруженные силы остаются реальностью, говорил он, «реальная задача состоит в том, чтобы организовать их и занять». Он верил, что система коллективной безопасности, открытая для всех стран, в том числе и фашистской Германии, поможет предотвратить войну. Он оспаривал точку зрения британских социалистов о том, что с войнами можно покончить, лишь уничтожив частную собственность.

Когда Италия в 1935 г. вторглась в Эфиопию, Энджелл резко критиковал нейтральную позицию британского правительства. Позже он начал бескомпромиссную борьбу с политикой умиротворения Гитлера, которую проводил премьер-министр Невилл Чемберлен. По мнению Энджелла, она как бы говорила агрессору: «Убивай часто, но быстро – выйдешь сухим из воды». Предвидя, что «Европа полностью перейдет под контроль Гитлера», он требовал от правительства открыть двери для беженцев-евреев и сам приютил одну из семей в своем доме на Норти-Айленд у берегов Эссекса.

Когда Великобритания объявила войну Германии в сентябре 1939 г., Энджелл предложил свои услуги министерству информации, которое направило его в США, чтобы добиться поддержки британских военных усилий. В Нью-Йорке он оставался до 1951 г., читал лекции, вел переговоры с американскими политическими деятелями, много писал.

После войны Энджелл пропагандировал постепенное движение к мировому правительству через Организацию Объединенных Наций, хотя и считал ее менее эффективной по сравнению с Лигой наций. Сильно разочаровали его Корейская война и нездоровая обстановка в США времен антикоммунистического крестового похода сенатора Джозефа Маккарти.

Вернувшись в Англию, Энджелл обосновался в Ферн-Хилле (Саррэй). Здесь он продолжал трудиться над книгами и статьями, в которых проступала озабоченность антиколониализмом и растущим влиянием народов «третьего мира», чей сепаратизм и склонность к насилию угрожали международному сотрудничеству, столь много значившему для Энджелла. Все чаще он критиковал Израиль за такие акты терроризма, как убийство графа Бернадотта – посредника ООН в палестинском конфликте. Стремясь помочь палестинским беженцам, Энджелл обращался к арабским группам в США, но безуспешно.

Здоровье его все ухудшалось, и Энджелл стал реже выступать с лекциями. В 1958 г. при падении он повредил ногу, а два года спустя попал в больницу с переломом бедра, но нашел в себе силы выступить в Чикагском университете на конференции по снижению международной напряженности. В 1961 г. была достигнута договоренность о передаче архива Энджелл в педагогический колледж Болл-Стейт (ныне университет) в Манси (штат Индиана). Последнюю поездку в США Энджелл совершил в 1966 г., когда передал архив официально и принял почетную юридическую степень.

Энджелл скончался в частной клинике Кройдона (Саррэй) 7 октября 1967 г.

Норман Энджелл
Рассказ о брошюре²

Эту главу я назвал рассказом о брошюре, потому что книга значительного объема, о которой идет речь, начиналась как небольшая монография, повествующая о частном политическом кризисе своего времени: о том, как Западный мир дрейфовал к войне. По мере выхода расширенных изданий брошюра мало-помалу выросла в подробное обсуждение проблемы войны в целом, ее экономических, политических и психологических причин.

В некотором смысле это типичная история литературного успеха – история книги, поначалу с некоторым высокомерием отвергаемой издателями, которым она была представлена, и затем становящейся бестселлером. Ее отклоняли в основном из-за того, что в ней обсуждается тема – «мир» – по крайней мере на тот момент наскучившая публике и вызывавшая раздражение, а посему издатели считали, что книга на подобную тему не будет пользоваться спросом. Этот вердикт побудил автора за свой счет издать сокращенную версию рукописи в форме брошюры. Некоторое время профессиональные рецензенты, которым она была разослана, полностью ее игнорировали – факт, который, казалось бы, подтверждал мнение издателей. И все же эта книга, поначалу отвергнутая и издателями, и рецензентами, за относительно короткий срок в конце концов была переведена более чем на двадцать языков и выдержала множество изданий, причем продажи исчислялись миллионами экземпляров. Она вызвала всемирную дискуссию о проблемах, которые все еще стоят перед нами; она положила начало «движению», которое быстро распространилось в нескольких странах и привело к учреждению организаций и фондов, созданных для того, чтобы вынести тему книги на публику.

По этим меркам книга имела необычайный успех.

Но если успех измерять степенью достижения главной цели книги, то есть изменением текущего состояния политической мысли, имея в виду сдержать сползание к войне, то ее следует признать провальной. Из двух мировых войн, случившихся после ее издания, по крайне мере вторая является результатом всеобщего безразличия к истинам, которые я попытался сформулировать. Урок, который следует извлечь нынешнему поколению, состоит именно в этом отсутствии всякого видимого влияния брошюры на ход событий, а вовсе не в ее успехе как издательского предприятия. Если народы мира равнодушны к причинам, породившим на протяжении жизни нашего поколения две мировые войны, либо не способны их постичь, они почти наверняка придут к третьей. Игнорировать опыт означает рисковать повторить его.

Верно, что описанные здесь неудачи ничуть не больше неудач, постигших в это же время государственных деятелей и дипломатов Запада. Они видели приближение войн и, вероятно, делали все, что в их силах, чтобы их предотвратить, но потерпели неудачу. Вильсон, при всей своей огромной власти как главы самого могущественного государства мира того времени – личной власти, превосходившей личную власть любого из его современников, – потерпел полное поражение от своего собственного народа в попытке положить начало внешней политике, которая должна была внести вклад в предотвращение Второй мировой войны. Черчилль в межвоенные годы так и не смог воспользоваться своим влиянием и ораторским красноречием для того, чтобы убедить свою страну следовать внешней политике, которая, возможно, предотвратила бы то, что сам он назвал «ненужной войной». Франклин Рузвельт, за которым стояла мощь Соединенных Штатов Америки, не смог сделать эту мощь средством сдерживания экспансии русских сталинистов, которая все еще может погрузить мир в третью войну.

Более того, усилиям государственных деятелей в межвоенные годы оказывали поддержку частные, но оперировавшие во всемирном масштабе пропагандистские организации вроде британского Союза Лиги наций, фонда Карнеги и подобных организаций в США. Все эти усилия, как частные, так и правительственные, потерпели полный провал. Вторая мировая война произошла, и мир стоит на пороге третьей, уже принявшей форму холодной войны, и отвлекающей огромные ресурсы всего света от мирных нужд к военным приготовлениям.

Черчилль прав, настаивая на том, что Вторая мировая война не была неизбежной. Она все-таки произошла из-за временно́го лага идей, присущего всем нациям, однако наиболее поразительным образом проявившегося в Америке. Вернемся к уже приведенному примеру: если бы в 1920 г. американское общественное мнение было готово принять степень интернационализма, до которого оно сумело подняться в 1945 г. (и в еще более радикальной форме в 1950 г.), то, не рискуя ошибиться, можно утверждать, что Второй мировой войны не случилось бы. Это верно, даже если расценивать новую политику как неудачную: в 1920 г. ситуация была менее сложной. В 1950 г. принцип предоставления экономической и военной поддержки, чтобы помочь Западной Европе защитить себя, в целом разделяется американским народом. В 1920 г. Вильсон не смог гарантировать обещания защитить Францию от нового нападения Германии, а вместо плана Маршалла Америка приняла закон Джонсона³ и закон о нейтралитете; Британия годами проводила политику умиротворения – свою разновидность нейтралитета и изоляционизма.

Просвещение народа в сфере основ мира очевидным образом потерпело провал. Отчего? Факты, о которых говорится в этой и в следующей главах, помогут найти частичный ответ на этот вопрос.

То, чего не смогли сделать пропаганда и агитация в сфере международной политики, даже при том, что в межвоенный период ими занимались множество выдающихся писателей и сотня организаций, наконец-то постепенно начинает воплощаться в настоящий момент: после пережитых ужасов Второй мировой войны и ввиду очевидной опасности, перед лицом которой оказался Запад.

Нередко в качестве довода против любого обсуждения проблем войны ссылаются на следующий феномен: «Люди устроены так, что убедить их способны лишь опыт, факты, события; голая аргументация оставляет их равнодушными. Какой прок от разговоров?» Этот вывод, при всей его внешней «реалистичности» и при том что он якобы «смотрит в лицо человеческой природе», к фактам человеческой природы не имеет ни малейшего отношения, поскольку обсуждение человеческих проблем и формулирование соответствующих теорий является неотъемлемой частью человеческой природы. Свидетельством тому является утренняя газета. Вопрос не в том, должны ли мы обсуждать государственную политику, – мы занимаемся этим беспрестанно, на повышенных тонах, до хрипоты и со страстью. Вопрос в том, должны ли мы продолжать обсуждение, принимая во внимание факты и доказательства, с чувством ответственности за истину и стремясь к ясности суждений, либо полностью игнорируя все это ради потворства атавистическим эмоциям.

Конечно, за прошедшие сорок лет бывали моменты, когда автор этих строк был готов согласиться с глупым и циническим «Что толку?» и когда он был склонен повторять слова, якобы сказанные Клемансо на смертном одре: «Les imbeciles out raison» («Дураки правы»). Работая над «Великой иллюзией», я не раз чувствовал себя дураком из-за того, что полагал, будто усилиями разума можно сдержать поток человеческой тупости. Но, прекратив писать книгу, я обнаружил, что вяло и равнодушно стоять в стороне, когда чудовищное безумие заявляет свои права, куда менее приятно, чем подчиниться порыву и что-нибудь сказать, что-нибудь сделать.

Так что я продолжил работу. Когда рукопись была готова, я стал предлагать ее издателям, одному за другим. Все, к кому бы я ни обращался, шарахались в сторону. Один или два раза, находясь в Лондоне, я звонил издателю, получившему рукопись, и обсуждал ее с ним. Беседа выглядела примерно так.

Издатель: Это книга о мире, не так ли?

Н. Э.: В определенном смысле – да.

Издатель: Как я понимаю, вы журналист, глава парижского отделения «Мейл»?

Н. Э.: Да.

Издатель: Тогда кому как не вам знать, что публика не станет читать книги о «мире» и заставить ее невозможно.

Н. Э.: Но эта книга о мире весьма необычна.

Издатель: Необычна – чем?

Н. Э.: Ну, для начала, я не выступаю против вооружений, особенно против военно-морского флота, и я не считаю, что дорога к миру ведет через простое сокращение вооружений.

Издатель: Так о чем же эта книга? В чем ее цель?

Н. Э.: В том, чтобы подготовить почву для взаимопонимания с Германией: попробовать узнать, какие мотивы подталкивают ее к агрессии, чего она хочет, к чему стремится; в том, чтобы разобраться в нас самих: чего хотим и к чему стремимся мы сами, и понять, нельзя ли примирить наши точки зрения. Сейчас обеими сторонами движут идеи непримиримого конфликта интересов, которые даже их обсуждение делают бесполезным, если не невозможным в принципе.

Издатель: Но то, чего хотим мы, следует оставить в покое и не подвергать нападкам. С Германией на эту тему не очень-то поспоришь: единственный действенный довод – быть настолько сильными, чтобы она не напала на нас.

Н. Э.: Но немцы говорят в точности то же самое. Они полагают, что Россия в один прекрасный день нападет на них, а Австрия боится, что в нее вторгнется Франция, союзник России, и что мы поддержим Францию; и для предотвращения всего этого они должны наращивать свои вооруженные силы.

Издатель: Конечно, я не могу глубоко вдаваться в сказанное вами, но ваши идеи производят на меня впечатление, если позволите так выразиться, глубоко умозрительных, теоретических, неприменимых на практике – и опасных. Война надвигается, и встретить ее необходимо в полной боеготовности, а единственное воздействие книг, подобных вашей, – если это воздействие вообще имеет место – состоит в ослаблении нашего желания быть готовыми к войне и смотреть в лицо фактам. Войны были и будут всегда. Они свойственны человеческой природе, а человеческую природу изменить невозможно. Извините, но мы не можем издать книгу такого рода, особенно теперь. Возможно, за это могло бы взяться одно из квакерских издательств.

Так говорили наиболее толерантные представители издательского мира. Один или двое моих ближайших друзей (особенно из Кармелит-Хауса), с кем я обсуждал книгу, были даже более резки: «Сторонитесь всего этого, либо вас будут считать чудаком или сумасбродом, наподобие тех приверженцев высшей мудрости, что разгуливают в сандалиях, носят длинные бороды и питаются орехами».

* * *

Нынешнему поколению непросто уловить весь дух этого совета и осознать, насколько серьезно он был обоснован. Защитник мира действительно рисковал вызвать к себе подобное отношение, и издатели, увы, в значительной степени разделяли господствующие настроения.

В конце концов я решил больше не искать издателей, а опубликовать книгу – в сокращенном виде – за свой счет, и издал ее через книготорговую фирму «Симпкин Маршалл». Сократив содержание книги до двадцати восьми тысяч слов, я назвал ее «Европейская оптическая иллюзия» и подписал псевдонимом «Норман Энджелл» (как уже упоминалось, мое имя, данное при крещении, Ральф Норманн Энджелл Лейн), чтобы этот памфлет не ассоциировался с моей работой в качестве управляющего парижским отделением «Мейл» и второстепенными публикациями.

Разослав книгу приблизительно в сотню газет для рецензий, я приготовился ждать. Ждать пришлось долго. В течение многих недель не появилось ни одного упоминания о выходе книги, если не считать формальных двух-трехстрочных сообщений.

Это было еще хуже судьбы «Трех флагов». Ну, делать нечего.

После такой интерлюдии, которую Нортклифф назвал бы «погоней за бабочкой», я попытался примирить себя с мыслью о том, чтобы в будущем ограничиться работой в «Мейл», связать свою судьбу с организацией Нортклиффа, заработать побольше денег, купить парусную яхту побольше и получше и проводить время настолько весело, насколько это возможно, пока Европа не разнесла себя на куски.

Однако в качестве прощального жеста я разослал экземпляры книги двум или трем сотням избранных общественных деятелей в Британии, во Франции и в Германии. (Поскольку книга явно осталась бы нераспроданной, я мог рассылать ее совершенно свободно и кому угодно.)

Вначале ничего не происходило. Но спустя примерно три месяца что-то начало меняться. На завтраке с несколькими коллегами-газетчиками, по большей части иностранными корреспондентами, один из них небрежно обратился к другому, не зная о моей прикосновенности к этому предмету: «Вы видели книгу “Европейская оптическая иллюзия”? Вечером на дипломатическом ужине о ней говорили несколько человек и прочили ей большое будущее. Я никогда о ней не слышал». Тогда я написал редактору «Нейшн» Массингхэму, с которым был немного знаком, и попросил его взглянуть на книгу, предложив ему либо согласиться с тем, что это полный вздор, либо что она очень важна. Если решишь, что это вздор, так и скажи. Если она важна, так и скажи.

Результатом стал двухстраничная рецензия, написанная, как я полагаю, Х. Н. Брейлсфордом. Я разослал ее двум десяткам журналистов. Через несколько месяцев рецензии стали появляться десятками и сотнями, не только в Британии, США и Франции, но и в Германии. За восемнадцать месяцев с первого появления книги она была переведена и опубликована на французском, немецком, итальянском, испанском, голландском, норвежском, датском, шведском, русском, польском, финском, румынском, болгарском, чешском, арабском, турецком, японском и на нескольких языках Индии.

Один из журналистов так описывает эту историю: «В начале 1909 г. в книжный мир тихо впорхнул небольшой памфлет объемом около ста страниц. Он вышел под невразумительным названием в заштатном издательстве. Посвященный самой банальной теме на свете, он появился на рынке в разгар книжного сезона буквально накануне всеобщих выборов. Любой из тех, кто хоть немного знаком с конъюнктурой книжной торговли, сказал бы, что памфлет не проживет и пяти минут, и нет такого чуда, которое могло бы спасти бы его от мертворожденности. Так вот, через три месяца дополнительные тиражи исчислялись десятками тысяч, поднятая в нем тема заполнила страницы английской и американской прессы, имя его автора упоминалось в кабинете министров, посол Германии в Лондоне сделал его текст дипломатическим сообщением, а король дарил экземпляры книги своим министрам… Причина? Просто… автор, мистер Энджелл, на сотне с небольшим страниц подверг суровой критике аксиомы современной политической мудрости. Это огромное достижение неизвестного автора – проделать все это на сотне страниц; тем не менее это ему удалось. Мистер Энджелл заставил всех честных мыслителей принять новый образ мышления по всей проблеме войны»⁴.

Книга выдержала множество изданий, одно из которых появилось аж в конце 1933 г. В 1938 г., почти через 30 лет после своего первого появления, она вышла в серии издательства Penguin в сокращенном варианте. Это издание разошлось тиражом около четверти миллиона экземпляров.

В своей «Истории царствования короля Георга Пятого» («History of the Reign of King George the Fifth») Д. Г. Сомервелл замечает, что «на простых людей огромное впечатление произвела „Великая иллюзия“ Норманна Энджелла… наиболее широко читаемое и самое убедительное руководство по пацифизму. Ее прочел даже король Эдуард VII, а он редко читал то, что не было официальным или забавным». Однако историк добавляет: «Нечасто книгу так много обсуждали и так мало понимали», и затем пишет о странном искажении, о котором речь пойдет ниже, составляющем, как я считаю, самое удивительное и, вероятно, многое объясняющее в этой истории.

Выше я предложил, что, извлекая уроки из этого опыта, следует четко разграничивать издательский успех и политический провал. Если бы «Великая иллюзия» вообще не дошла до публики, не достигнув значительного объема продаж, то ее история не представляла бы интереса для тех, кто стремится достучаться до общественного разума с помощью разумной аргументации. Ее можно было бы отклонить на том простом основании, что ее посыл, не важно хороший или дурной, не был услышан, а потому не позволяет судить, насколько она разумна и последовательна. Однако книга вызвала дискуссию по всей Европе и Америке. Х. Н. Брейлсфорд писал, что «до того как Энджелл приковал внимание континентальной Европы к своей “Великой иллюзии”… заставив выслушать свои неопровержимые выкладки… он сомневался, написал ли кто-нибудь со времен Пейна и Коббетта памфлет, сравнимый по силе и вдохновению с работами этих авторов… Люди внимали ему, затаив дыхание». И все же аргументы [этой книги] потерпели провал в попытке повлиять на политику в сколько-нибудь заметной степени. Более того, они потерпели провал и в еще одном смысле: в ходе общественной дискуссии сформулированные в ней аргументы были искажены до такой степени, что некоторые из ее основных идей оказались поставлены с ног на голову и истолкованы как защита политики, прямо противоположной той, на отстаивание которой они были направлены. Это указывает на некую коренную ошибку в подаче материала, несмотря на то что книгу горячо, а порой и преувеличенно хвалили за ясность и прозрачность.

Как уже говорилось, я втянулся в эту работу, поскольку был убежден (буквально до грани хронической бессонницы), что мы – Британия, Европа и, вероятно, бо́льшая часть мира – неудержимо движемся к войне, и избежать ее можно лишь посредством переговоров. Эти переговоры могли быть успешными лишь при условии, что мы пришли бы к ним с запасом идей, отличных от тех, что и вызвали сползание к войне. Именно в таком настроении и исходя из таких побуждений была написана эта книга. А в результате мы имеем следующее: возможно, 70–80 % тех, кто слышал о ней (но не читал) считает, что автор пытается показать, что война стала «невозможной», и либо ее остановят банкиры, либо иссякнут деньги. Полагаю, что из всех упоминаний об этой книге, которые я получаю до сих пор, половина описаний составлена в этом ключе. Типичная ссылка на нее из тех, что все еще появляются, содержится в ноябрьском (1950 г.) обзоре работ по иностранным инвестициям в серьезном ежемесячнике⁵. «В 1908 г., – начинает рецензент, – в Англии появилась книга, которую широко читали не только в англо-говорящих странах, но и по всему цивилизованному миру. Книга называлась “Великая иллюзия”, и… тезис этой книги, получивший широкое признание, состоял в том, что развязывание большой войны в те дни стало невозможным ввиду сложности и тесного переплетения международных финансов, промышленности и торговли, что заставляет участников этих операций во всех цивилизованных странах осознавать бесплодные и разрушительные последствия войны. Эта теория, получившая широкое распространение, была сметена вспышкой Первой мировой войны». Затем рецензент обсуждает – и отвергает – «опровергнутую теорию Нормана Энджелла».

Среди множества других вырезок мне попалась на глаза вот эта – письмо в «Ньюкасл джорнэл» от 12 февраля 1947 г.: «Сэр Норман Энджелл, автор книги “Великая иллюзия”, столь широко обсуждавшейся, столь радушно принятой и так хорошо продававшейся, который до 1914 г. ничтоже сумнящеся утверждал, что банкиры не допустят войны, потому что она потребует огромных затрат и будет сопровождаться невиданным растранжириванием богатства, теперь должен написать другую “Великую иллюзию”? Она, разумеется, должна быть посвящена всем избирателям, проголосовавшим за лейбористское правительство!»

За сорок лет через британские и зарубежные бюро газетных вырезок, а также через другие каналы, до меня дошли буквально тысячи подобных упоминаний. Еще одно из недавних упоминаний представляет собой сообщение о предостережении студентам от президента одного из американских университетов относительно «привлекательных заблуждений Норманна Энджелла, который полагает, что войн больше быть не может».

Рассмотрим письмо, процитированное выше. Читатель, написавший в газету спустя почти сорок лет после выхода обсуждаемой книги, поделился впечатлениями своего времени от посыла этой книги, тем самым засвидетельствовав, что этот посыл был полностью извращен, и чистым результатом сорока лет широких продаж и активного обсуждения стало укрепление того самого мнения, разрушение которого и являлось целью книги. Здесь мы, несомненно, имеем дело с удивительным результатом, из которого можно извлечь определенную мораль.

Начать с простого факта, что в книге нет ничего – ни единого слова – ни о том, что война стала «невозможной», ни о том, что иссякнут деньги, ни о том, что война окончится, потому что ее остановят банкиры. Вряд ли кто-нибудь из читавших эту книгу способен подумать, что таков ее смысл. Из сотен рецензий того времени ни одна не содержит подобного вздора. На самом деле, внутренняя логика самого тезиса должна была бы сразу же разрушить эту легенду. Если бы автор в самом деле предполагал, что война невозможна, то зачем ему вообще беспокоиться – бросать карьеру, на ниве которой он добился немалого материального успеха, и ввязываться в неприятную и неблагодарную агитацию, чтобы предотвратить нечто такое, чего, по его мнению, никогда не произойдет? Тем не менее, при том что, насколько мне известно, ни один рецензент никогда не писал, что об этом говорится в книге, и никто их прочитавших ее, не считает, что автор говорил нечто подобное, именно эта легенда оказалась наиболее несокрушимой из всех впечатлений, произведенных книгой на тех людей, которые действительно имеют значение, то есть на безымянные массы, принимающие или отвергающие ту или иную политику, на тех, кто создает и свергает правительства и кто редко читает книги.

Раз возникнув, легенда оказалась несокрушимой. За несколько лет до первой войны я и сам обнаружил, что пишу в «Дейли мейл» (к примеру, 15 сентября 1911 г.) в том смысле, что на фоне широко распространенного в ту пору незнания конкретных фактов я предчувствую весьма вероятное приближение войны (не говоря уж о том, чтобы считать войну «невозможной»). Типичным видом протеста с моей стороны было письмо в (лондонскую) «Сатердей ревью» (от 8 марта 1913 г.): «Вы крайне любезны, сказав, что я “один из немногих защитников мира любой ценой, кто не является абсолютным ослом”. И тем не менее вы заявляете, что на мне лежала миссия “убедить народ Германии в том, что в XX столетии война стала невозможна”. Чтобы пытаться учить кого-нибудь такой, простите, чепухе, нужно быть совершенным и явным ослом. Разумеется, я, насколько мне известно, никогда никому не говорил о том, что война невозможна. Лично я считаю войну не только возможной, но и весьма вероятной».

Полагаю, что в общей сложности я написал несколько сотен подобных опровержений – без всякого видимого эффекта.

Автору, наблюдающему, как «произнесенную им истину скручивают в силок для дураков», легко списать все на тупость равнодушных масс, которые стремятся только к одному – избавить себя от необходимости приноравливаться к изменившейся идее и поэтому ухватившихся за «спасительный обман». (Объявив новую идею смехотворной, нет нужды обдумывать ее.) Все это, быть может, и верно. Но я-то намеревался преподнести определенные политические истины так, чтобы прорваться сквозь путаницу массового сознания. Этот барьер нужно было преодолеть с самого начала. Однако сделать это не удалось. Чем же объясняется неудача?

Если на этот вопрос следует дать ответ и если этот мой опыт должен пролить свет на то, каким образом можно вызвать изменение политических идей (что и является нашей основной проблемой сегодня), то эту историю не следует сводить к одной лишь неудаче. Успех тоже кое-чему может нас научить.

Наряду с распространением этого мифа среди публики, не читающей книг, существовал огромный интерес, выказываемый теми, кто все-таки читал книги. Этот интерес породил «движение», описываемое в следующей главе, и – как только стали понятны итоги войны – к широкому признанию того факта, что события подтвердили идеи, содержащиеся в книге.

В 1920 г. «Дейли ньюс» (номер от 25 февраля), критически оценивая послевоенную ситуацию, замечает, что «после пяти с половиной лет забвения мистер Норман Энджелл вернулся… Его книга спровоцировала одну из величайших дискуссий нашего поколения. Нравится ему это или нет, но сегодня он – пророк, чьи пророчества осуществились… Едва ли можно развернуть свежую газету без того, чтобы не зацепиться взглядом за какое-либо новое подтверждение некогда презираемой и отвергаемой доктрины норман-энджеллизма». Главный редактор «Дейли ньюс» А. Г. Гардинер писал: «Это больше чем книга. Это часть грандиозного исторического эпизода, пережитого современным поколением, и все, что случилось со времени ее первого появления, послужило подтверждением ее тезиса и сделало ее одним из величайших документов истории».

Это было в том же 1920 г., когда я написал «Плоды победы: продолжение “Великой иллюзии”» («The Fruits of Victory: A Sequel to ‘The Great Illusion’»). После ее выхода Кейнс написал мне, что он считает ее «великолепной и, прочтя ее с величайшим удовольствием, полностью согласен [с ее идеями]. Я так рад, что после долгого периода написания мелких брошюр из-под вашего пера вышло действительно важное произведение, которое долго не утратит своей ценности. Как некомпетентны эти чертовы рецензенты!

Те рецензии, что я видел, чудовищно несправедливы к “Плодам”. Но я ожидаю, что публика будет более разборчива. В этой книге мне действительно нечего критиковать, но я хочу сказать вам, что она чрезвычайно мне понравилась», – и далее он указывает на отрывки, которые ему особенно понравились. Спустя несколько лет, когда я начал воевать с «политикой умиротворения», проводимой британским правительством, он написал статью в «Нейшн», и в таких же теплых словах поддержал мою позицию. До войны, впервые встретившись с ним в Кембридже, я полагал, что подобно более ортодоксальным экономистам он скептически отнесся к моему прогнозу в «Великой иллюзии» о том, что сразу после всеобщей европейской войны победитель не сможет получить компенсацию, соразмерную военным расходам. Но за два послевоенных десятилетия общее отношение экономистов к моей позиции радикально изменилось. Так, Лайонел Роббинс (профессор экономики Лондонского университета) несколькими годами позже в своей книге «Экономическое планирование и международный порядок» («Economic Planning and International Order») замечает, что мои «различные работы, хотя и не адресованные в первую очередь профессиональным экономистам, открывают новую эру в дискуссии по этим проблемам», и упоминает «This Have and Have Not Business» как «восхитительное изложение его фундаментальной позиции».

В кругах не столь академических, но, вероятно, более приближенных к повседневному миру финансов и политики, признание пошло даже дальше и порой приходило раньше. За несколько месяцев до вспышки первой войны (точнее говоря, 27 марта 1914 г.) выступая в Сорбонне, лорд Эшер, председатель комиссии по имперской обороне, рассказал французской аудитории, что у него была возможность присутствовать на весьма конфиденциальных слушаниях, где обсуждались проблемы экономических последствий начала европейской войны, в которую мы можем оказаться втянуты, на производство, торговлю и финансы. Слушания продолжались несколько месяцев, а для дачи показаний перед теми, чьей обязанностью было сделать выводы и доложить их, было приглашено большое число наиболее богатых и влиятельных бизнесменов из разных городов Великобритании. Он добавил: «Я уверен, что из этих высокопоставленных свидетелей мало кто читал эту книгу (если таковые вообще найдутся), но каким-то таинственным образом в их умах работал вирус Нормана Энджелла: один за другим эти магнаты торговли и финансов подтверждали доктрины “Великой иллюзии” своими опасениями и ожиданиями».

* * *

Таким образом, можно сказать, что книга в самом деле имела некоторый успех в изменении идей тех, кто обычно составляет весьма незначительное меньшинство, интересующееся более фундаментальными политическими вопросами, и, возможно, несколько увеличила численность этого самого меньшинства. Но основная, неполитизированная масса, которая почти не проявляет интереса к фундаментальным политическим вопросам или неспособна заниматься ими, оставалась чрезвычайно уязвимой для путаницы, ошибок, заблуждений, которые обсуждались в книге. Различие между двумя этими группами состоит не в «образованности» в обычном смысле. Зачастую «образованные» и социально, и политически столь же, а порой и более невосприимчивы, как и «необразованные», что полностью доказали «образованные» немцы при Гитлере и эрудированные марксисты, основавшие Российское государство (а также их коллеги в коммунистических партиях Запада).

Просматривая сообщения о лекциях, вспоминая ответы на вопросы, задаваемые на этих лекциях, перечитывая письма от критиков или протесты, с которыми я в те времена обращался к людям вроде президента университета, рассказавшего студентам о «заблуждении Энджелла о том, что война невозможна», я был поражен тем, насколько этот спор в целом связан с огромной проблемой, стоящей перед нами сейчас, в середине XX столетия, – с формированием достаточно обоснованных суждений о международных отношениях, с тем чтобы сделать потенциальную мощь западного мира орудием мира, а не войны. По этой причине, а также потому, что эта проблема требует того же рода дебатов, который и был главным занятием моей жизни, я свел воедино множество пунктов этой дискуссии, чтобы составить общую картину. Вот эта картина.

Энджелл: Я хочу знать, что́ заставило вас предположить, что какой-либо человек (вне стен сумасшедшего дома), потратив десять минут на оглядывание окружающего мира, напишет черным по белому, что «война невозможна», или, что, рассуждая таким образом, он начнет пытаться предотвратить некое событие, которое, по его убеждению, не может произойти.

Критик: Но послушайте. Я понимаю, что ваш тезис состоял в том, что война не окупается, и что победа сама по себе экономически разорительна. Если ни один противник не получает преимущества от победы, которая разорит его, с чего бы ему ввязываться в такое невыгодное предприятие? Разумеется, следует заключить, что он не станет нападать, и что с войной покончено.

Энджелл: Это вовсе не мой вывод, как я и настаивал столь решительно и неоднократно в почти всех написанных мною работах. Вы в самом деле уверены, что люди руководствуются лишь разумными суждениями? Факты определяют человеческое поведение лишь тогда, когда люди воспринимают их как факты.

Критик: Так вы полагали, что если убедить людей в том, что война не окупается, они прекратят воевать? Должно быть вы отводите экономическому мотиву куда больше места, чем я.

Энджелл: Напротив, я отвожу мало места экономическим мотивам как таковым. И хотя я не считаю, что люди воюют из-за выгоды в том смысле, который вкладывает в это слово биржевой маклер, я совершенно уверен, что люди не смогут жить в мире, если не рассеять обсуждаемые мной экономические заблуждения. Экономическая проблема, которая затрагивает средства к жизни миллионов людей, перестает быть чисто экономической проблемой: она становится серьезной моральной проблемой, проблемой национальной справедливости. Почти всеобщее мнение первого десятилетия века состояло в том, что страна, находящаяся в положении Германии, должна «расширяться», чтобы обеспечить средства к жизни своего народа. Две стороны, исповедующие подобные убеждения, смогут достичь согласия не раньше, чем два каннибала, один из которых говорит: «Ясно, что либо я должен съесть тебя, либо ты должен съесть меня. Давай заключим об этом дружественное соглашение». Они не придут к дружественному соглашению до тех пор, пока будут придерживаться таких убеждений. Они будут драться. В тот период я поставил перед собой задачу продемонстрировать двум соперникам, что битва между ними не нужна и неуместна: у них достаточно пищи для обоих, если только один встанет на плечи другого, чтобы добыть спелые кокосы, которых им не достать поодиночке. Пока эта истина не восторжествует, все попытки миротворчества будут обречены на неудачу. Они и провалились. Скрытые допущения нанесли столько ущерба международным отношениям, что сделали невозможной разумное обсуждение этих проблем. Все это, между прочим, цитаты из моих книг.

Критик: Прелестная притча, но она не имеет отношения к нашей ситуации.

Энджелл: Вас втянули в конфликт, который стал результатом неумения других наций жить вместе, мирно, из-за путаницы, в особенности из-за путаницы экономической, которую я пытался распутать.

Критик: Но это не имеет отношения к сегодняшнему дню.

Энджелл: Circumspice⁶. В данный момент, в 1951 г., весь западный мир, и мы все согласны с этим, подвергается смертельному риску потерять свою с таким трудом завоеванную свободу, потому что другая половина мира впала в грубое экономическое заблуждение, превратившееся в новую религию. Адепты этой религии умирают в Корее и в других местах с фанатическим героизмом воинов Магомета в священной войне. Эта угроза, эта перспектива ужасов, описанная Кестлером и Оруэллом, – прямой результат приверженности экономическому заблуждению.

Критик: Позиция России есть результат второй войны, которая произошла из-за того, что европейские союзники заключили плохой мир. Версаль привел к еще более худшему противоречию. Британия с населением в 50 млн человек владела почти четвертью мира, в то время как Германии с ее 80 млн осталась всего с одной-единственной колонией. Разве вы не считаете, что мировые ресурсы следовало распределить более справедливо?

Энджелл: Мне представляется, что для человека, который начал с отрицания идеи об экономике как одной из причин войны, вы приписываете экономике слишком многое. Но это экономика Алисы в Стране Чудес. Я не согласен с объяснением Линдберга, согласно которому война началась оттого, что Британия владела слишком большой частью земли, а Германия слишком маленькой, потому что бессмысленны сами слова, которые он использует. Британия вовсе не «владеет» своей империей, и не «владела» ею даже во времена британского владычества над Индией.

Критик: Вы серьезно говорите о том, что, когда страна аннексирует территорию, то этот факт ничего не добавляет к ее богатству? Точно так же можно сказать, что, когда умирает моя богатая тетушка и оставляет мне усадьбу на Лонг-Айленде, я не становлюсь богаче.

Энджелл: Когда страна аннексирует провинцию, как было, когда Германия аннексировала Эльзас и когда Франция вернула его обратно, происходит смена правительства, которое может быть хорошим, плохим или никаким. Но при этом не происходит никакой передачи собственности от одной группы собственников к другой: дома, сады, поля, мебель после аннексии остаются в тех же руках, что и до нее. Тезис Линдберга свидетельствует о грубой путанице между понятиями «владение» и «правление». Британия правила Индией, но не владела ею.

Критик: Но, разумеется, благодаря правлению в Индии с ее четырьмястами миллионами населения, существовали огромные преимущества для [британских] промышленников, инвесторов, финансистов?

Энджелл: Хорошо, просто рассмотрите конкретные факты, поддающиеся проверке. В течение всего XIX столетия британская торговля и инвестиции в Северной и Южной Америках, которыми она не «владела» в вашем смысле слова, были куда больше, чем в Индии, которой она «владела». Когда Британия в XVIII в. «потеряла» свои американские колонии, ее торговля и инвестиции в них не прекратились, а стали намного больше.

Критик: Итак, вы полагаете, что империя была чистым убытком, тяжким бременем? Что ж, исцелиться просто. Избавьтесь от ее остатков.

Энджелл: Империя не обязательно всегда является тяжким бременем. Трагическая путаница, искажающая этот предмет, состоит в том, что либералы и прогрессисты, похоже, столь заворожены картиной империи как орудия капиталистического угнетения и эксплуатации (которым она, строго говоря, не является), что мы не в состоянии постичь причины возникновения империи и в чем состоит альтернатива, которую нам следует попытаться найти. В XIX столетии империя зачастую была средством обеспечить необходимое международное правление на огромных пространствах, где такого правления не существовало. Для британской торговли отнюдь не требовалось устанавливать британское правление в Индии, что доказывается тем фактом, что британская торговля процветала там на протяжении 150 лет до завоевания страны, а старая Ост-индская компания неоднократно приказывала своим служащим избегать политического вмешательства. Британское правительство взяло власть в свои руки лишь тогда, когда стали нарастать беспорядок и хаос, и возникло опасение, что если Франция, заполнив вакуум, захватит ресурсы Индии и сделает их элементом продолжающейся мировой борьбы, европейский баланс сил окажется нарушен.

Если бы Британия потерпела поражение в Индии, она, вероятно, потерпела бы поражение в Канаде и долине Огайо, а французская империя простерлась бы от реки Св. Лаврентия до Миссисипи, и существование США в том виде, как мы их знаем сегодня, стало бы невозможным. Верно, что в XVIII в. сыграла определенную роль схватка за власть, торговлю и монопольные привилегии. Но, когда эта борьба завершилась изгнанием Франции и Испании с территорий, на которых сегодня располагаются США, и в результате возникла единая 150-миллионная нация, а не множество отдельных независимых государств по образцу Латинской Америки, то для западной цивилизации это имеет гораздо большее значение, чем простое обогащение некоторого числа капиталистов. И в любом случае тип империи XVIII в. радикально отличается от того, что представляло собой Британское Содружество в XIX в. Если бы такое Содружество не существовало в 1940 г., после падения Франции, если бы не было британских Гибралтара и Мальты, если бы не было ни войск в Египте, чтобы встретить Роммеля, ни защиты Суэцкого канала, то Гитлер выиграл бы Вторую мировую войну. Британская империя имела недостатки, которые были столь же велики, как недостатки Римской империи. Но когда эта последняя распалась на части, лучше от этого не стало, зато наступили «темные века». Вполне возможно, что нечто подобное произойдет вслед за распадом Британской империи, если нам не хватит мудрости создать альтернативный инструмент порядка и правления, который выполнит эту работу лучше.

Вот так сорок лет шли дебаты о брошюре. Я обнаружил, что мне приходилось сражаться на нескольких фронтах и прежде всего против наиболее реакционных консерваторов-националистов, которые отказывались видеть любую проблему, кроме злодеяний немцев. «Причина войны – немцы», – писал лорд Кромер. Но я должен тут же заметить, что в конечном счете гораздо больше вреда делу построения миролюбивого порядка на Земле причинили те, кто настаивал, что причина войны – капитализм, а единственная панацея – мировой социализм. Третьим фронтом были пацифисты – те, кто полагал, что вооружения и сила сами по себе являются причиной войны, и что правительство без власти принесет нам мир.

Отношение консерваторов было глубоко фаталистическим. В самом деле, для большинства людей этого поколения война была как погода или землетрясение: она наступала или не наступала, независимо от людской воли. И было тщетно доказывать, что хотя люди не делают погоду, но именно они развязывают войны.

Более искушенные, подобные Беллоку, Честертону, Йитсу-Брауну, подкрепляли это отношение своими утверждениями о том, что я проповедую пацифизм в его современном смысле, как непротивление. Они отказывались проводить различия между интернационализмом и непротивленческим пацифизмом квакерского типа. Беллок утверждал, что всю проблему выражает его собственное двустишие:

Эбенезер-слабак думал, что драка – зло,
А Ревущий Билл (который кокнул его), думал, что благо.

Что бы ни означало это двустишие, оно не является ответом ни на один из моих доводов, а они всегда состояли в том, что ревущие Биллы несут нам угрозу до тех пор, пока мы не объединим усилия с тем чтобы обуздать их, – обуздать, главным образом, встав на защиту их жертв. С самого начала я принял тот факт, что общество – включая сообщество наций – должно защищать своих членов от насилия, что они не могут защитить себя по отдельности и что единственно действенная защита состоит в коллективной безопасности.

Вероятно, невозможно воспроизвести интеллектуальный и моральный ароматы предыдущего века или предыдущего поколения. На рубеже веков кому угодно было трудно изложить свои доводы о предотвращении войны не только потому, что это производило впечатление глупой выходки. Все жаждали мужественности, смелости. Вас бы непременно назвали трусом. И последователи Хилэра Беллока, Г. К. Честертона, да и все люди той школы в самом деле считали, что лейтмотивом «Великой иллюзии» было оправдание отказа от долга и чести, потому что этот отказ выгоден.

Теперь почти ничего этого нет. Мы больше не разделяем взгляда Теодора Рузвельта о том, что, когда исчезнет обычай войн, человек будет обречен на деградацию. Мы понимаем, что война сама по себе желательна не больше, чем мор вроде холеры, чумы или проказы, которые часто выявляют благородство и смелость в тех, кто борется с этой бедой. И, хотя общественное мнение может быть запутано, точно так же, как оно путалось во взглядах на методы лечения, оно по крайней мере восприняло мнение о необходимости отыскать лечебное средство. Сейчас альтернативой этому средству является массовое коллективное самоубийство. Это новый факт, и публика по крайней мере может, наконец, понять его.

* * *

В течение трех лет после выхода «Великой иллюзии» я по-прежнему жил в Париже. По мере появления иностранных изданий дискуссия распространилась на множество зарубежных стран, и меня пригласили в три из них – в США, во Францию и в Германию – в основном для чтения лекций в университетах этих стран. В Британии дискуссия означала массу газетной полемики, огромное множество статей для «Дейли Мейл». Был, конечно, тяжелый труд в связи с заграничными изданиями – решения, какой издатель в той или иной стране окажется наиболее подходящим; проверка переводов и множество других мелочей того же рода. Мимоходом интересно заметить, что я вел свободную и беспрепятственную переписку с московским издателем относительно русского и польского изданий, и большую переписку с Яковом Новиковым о переводе его книг на английский язык. Все это, конечно, происходило в условиях царской тирании.

Можно представить, что нелегко было полностью отдавать все силы руководству «Мейл», пока продолжались описанные выше разнообразные труды. Я должен был присутствовать на совещаниях в Англии, что часто означало ночные поездки из Лондона после лекций, скажем, в Институте банкиров, чтобы наутро появиться в моем парижском офисе на назначенной встрече с важным рекламодателем или оптовым распространителем газет, или встретиться с наборщиками, чтобы обсудить угрозу забастовки.

В 1912 г. я перестал получать жалование в «Мейл» и договорился о том, чтобы оставить свою должность в газете. Нортклифф воспринял это с чрезвычайной сдержанностью. Лишь однажды, кажется (когда я сбежал в США «погостить на уикэнд», как я написал ему), он мягко запротестовал: «В конце концов, знаете ли, на вас лежит обязанность управлять парижской “Мейл”».

Хотя в то время я не понимал, что работа в «Мейл» страдает, но, должно быть, подсознательно все-таки чувствовал угрызения совести и, возможно, на меня подействовало напряжение. После этого я долгое время (около двадцати лет) испытывал ужасные ночные кошмары, темой которых были утомительные и безуспешные усилия добраться до офиса «Мейл», чтобы уладить некоторые возникшие там проблемы. Эти кошмары, повторявшиеся с интервалом около года, приводили меня в изумление. Выражали ли они окольным образом ощущение, которое я не признавал наяву, что я романтический болван, если предполагаю, что человек в одиночку может что-то сделать, чтобы остановить напор сил, стремящихся развязать войну? Огромное множество людей (некоторые из них отличались чрезвычайным реализмом и искушенностью) открыто говорили, что моя книга на самом деле станет стеной на пути этого напора. Со своей стороны, я был слишком занят беспрерывным потоком повседневных задач, чтобы знать, верил я в это или нет. Я был совершенно убежден, что шанс был, либо в противном случае я не должен был бросать руководство «Мейл», которое было привлекательно не только с материальной точки зрения (поскольку Нортклифф сделал эту работу чрезвычайно удобной для меня), но и доставляло огромное психологическое преимущество, будучи трудом, результаты которого можно показать, и на ниве которого я мог снискать зримый успех.

Были ли эти странные кошмары неким свидетельством бессознательного, неявного убеждения, что я, в условиях направления, которое приняли события, несмотря на всю агитацию, которой я помогал, должен был держаться газетного дела и его выгод, и никогда не пытаться бросить вызов общественному безумию?

Как бы то ни было, в 1912 г. я окончательно решил, что агитацию для предотвращения войны, уже виднеющейся на горизонте, становится невозможно совмещать с руководством «Мейл». Я оставил свою должность директора (хотя, если мне не изменяет память, номинально я оставался директором до 1914 г.), отказался от своей парижской квартиры и уехал в Лондон.

Часть I
Экономическая сторона вопроса

Глава I
Изложение экономических оснований войны

Когда может прекратиться англо-германское соперничество в вооружении? – Почему защита мира не имеет успеха? – Почему она не должна иметь успеха? – Позиции защитников мира. – Предположение о том, что преуспеяние наций зависит от их политического могущества, и вытекающая отсюда необходимость защиты против поползновений другой нации уменьшить наше могущество в свою пользу. – Универсальные аксиомы международной политики.

Почти всеми допускается, что теперешнее соперничество в вооружениях с Германией не может продолжаться до бесконечности в своем настоящем виде. Усилия одной стороны встречаются с равными усилиями другой, и благодаря этому, по истечении некоторого периода, соотношение обеих сторон остается то же, что и в начале, и огромные жертвы, принесенные обеими сторонами, оказываются затраченными бесцельно. Если допустить, что Англия может одержать верх потому, что она имеет деньги, то Германия может возразить, что она возьмет верх благодаря количественному преобладанию населения, которое само по себе, в положении хорошо организованной европейской нации, в конце концов даст и материальное преобладание. Тем временем ни одна сторона не может уступить другой, так как та, которая поступила бы так, бесспорно отдалась бы во власть другой, – положение, которого никто не хочет принять. Есть два распространенных разрешения, которые обычно предлагаются, как средство выйти из этого тупика. Одно принадлежит меньшинству, рассматриваемому в обеих странах, по большей части, как мечтатели и доктринеры, которые надеются разрешить проблему соглашением о всеобщем разоружении или, по крайней мере, ограничением вооружений силой договора. Другое мнение принадлежит большинству, которое вполне уверено, что современные условия соперничества и проистекающее из них возбуждение необходимо приведут к вооруженному столкновению, которое, окончательно низведя одну из обеих сторон до положения явного подчинения, остановит на определенное время дело вооружения, пока через некоторый период не восстановится опять относительное равновесие и весь процесс не начнется «da capo».

Это второе решение принимается, вообще, как один из законов жизни: один из тех жестоких фактов существования, которые людьми обычного мужества принимаются так же, как и все в их будничной работе. Большая часть того, что девятнадцатый век открыл нам относительно эволюции жизни, подчинена этой философии борьбы за существование. Нам известно, что более сильный переживает в этой борьбе слабого, что слабый всегда прижат к стене, и что вся жизнь, сознательная и бессознательная, есть только вечная битва. Жертва, принесенная на вооружения, есть цена, которую нации платят за свою неприкосновенность и политическое могущество. А могущество Англии рассматривалось как главное условие ее бывшего промышленного успеха: ее торговля была широко раскинута и ее купцы богаты, потому что она имела возможность дать почувствовать свою политическую и военную силу и оказывать влияние на все народы мира. Если она господствовала в прошлом над мировой торговлей, то это потому, что ее непобедимый флот господствовал и продолжает господствовать над всеми торговыми путями. Таков обычно выставляемый аргумент.

И тот факт, что Германия в последние дни выступила вперед как промышленная нация, делая гигантские шаги по пути общего преуспеяния и благосостояния, тоже считается результатом ее военных успехов и того растущего политического влияния, которое она начинает показывать на европейском континенте. Эти положения, как в Англии, так и в Германии, считаются за аксиомы при решении этой проблемы. Я не могу установить, чтобы хотя один авторитет, по меньшей мере в мире повседневной политики, когда-либо возражал или спорил против них. Именно те, кто занимает выдающееся положение в пропаганде идеи мира, вполне согласны в этом пункте с самыми ярыми сторонниками войны. Вильям Стэд⁷ является одним из лидеров большой флотской партии в Англии. Фредерик Гаррисон, всю свою жизнь известный как философ-проповедник идей мира, заявляет, что если Англия позволит Германии опередить ее в вопросе вооружений, «голод, социальная анархия, неисчислимый хаос в промышленном и финансовом мире будут неизбежным результатом. Англия, может быть, и выживет… но, прежде чем продолжать свободное существование, ей придется утратить половину населения, которую она не сможет прокормить, и все свои заморские колонии, которые она не сможет защитить… Как праздны умные слова о сокращении вооружений, о мире, о братстве, пока перед нами – открытая опасность неописуемого разорения, смертельного боя за национальное существование, войны, в ее самом разрушительном и жестоком виде». С другой стороны, дружественные Англии писатели, как, например, профессор фон Шульце-Геверниц, пишут: «Мы требуем, чтобы наш (т. е. германский) флот был в состоянии выдержать коммерческое соперничество Англии и ограничить его до безопасных размеров, а также отвращал бы трезвый ум английского народа от угрожающих мыслей о нападении на нас… Германский флот есть одно из условий нашего существования, как тот насущный хлеб, от которого зависит не только наше существование, но и существование наших детей».

Перед лицом такого положения приходится признать, что обычный аргумент сторонников мира окончательно отпадает; и отпадает вследствие очень простых причин: сами пацифисты принимают предпосылку, которая была указана выше, т. е. что сторона, победившая в борьбе за политическое превосходство, получает известные материальные преимущества перед побежденной стороной. Это положение кажется защитникам мира столь очевидным, что они не делают усилий для того, чтобы оспаривать его. Они иначе защищают свое дело: «Нельзя, конечно, отрицать, – заявляет один из защитников мира, – что вор добывает известную материальную прибыль при помощи своего воровства. Мы хотим только доказать, что если бы обе стороны отдавали честному труду то время и ту энергию, которая уходит на ограбление друг друга, то постоянная прибыль с лихвой возместила бы возможную добычу».

Некоторые пацифисты заходят дальше и утверждают, что здесь происходит столкновение естественного права с законами морали, и что мы должны отдавать предпочтение нравственным требованиям, даже если от того может произойти ущерб для нас. Так, мистер Эвард Груб пишет:

«Самосохранение не в большей степени является необходимым законом для наций, чем для отдельных индивидуумов. Прогресс человечества может требовать уничтожения (в этом мире) индивидуума, как может также потребовать примера мученичества целой нации. Доколе Божественный Промысел правит нами, христианская религия требует от нас, чтобы мы полагались в спасении своем на незримые, но действительные силы благих дел, веры и любви; но если бы воля Божия захотела, мы должны быть готовы, как во время оно учил Иеремия, пожертвовать нашей национальной жизнью для преуспеяния тех великих целей, «к которым движется все мироздание».

«Пусть это фанатизм, но это фанатизм – тот, который двигал Христом и пророками, и мы согласны следовать за ними».

Вышесказанное часто является краеугольным камнем в пацифистской пропаганде. В наши дни Толстой гневно отверг мысль, что что-либо, кроме нравственного воздействия, может победить милитаризм.

Защитники мира проповедуют альтруизм в международных отношениях и, таким образом, допускают, что успешная война служит к выгоде, хотя и безнравственной, для победившей стороны. Вот почему такое большое место занимают в их речах описания «нечеловечности» войны и почему они так много говорят об ее ужасах и жестокостях.

Благодаря этому получилось, что люди повседневности и те, которые участвуют в бурных водоворотах практической политики, стали смотреть на идеал мира, как на нечто, возможное, когда человечество достигнет чрезвычайного совершенства, но невозможное, доколе природа человеческая остается тем, что она есть, и доколе возможно добиться ощутимой выгоды, опираясь на физическую силу. Пока же это так – сила будет захватывать эту выгоду, и горе тому человеку, который не в состоянии защитить себя!

И эта философия силы не так бессовестна, груба и жестока, как это кажется общему суждению. Мы знаем, что в современном мире и в иных сферах, кроме международного соперничества, победа остается за сильным, а слабый не пользуется успехом. Индустриализм, коммерция так же полны жестокостями, как сама война, жестокостями, куда более распространенными и утонченными, хотя, конечно, менее заметными и, быть может, менее действующими на общественное воображение. Как бы мы ни обходили молчанием эту философию, мы все должны признать, что столкновения интересов в этом мире неизбежны и что то, что проявляется в инцидентах нашей повседневной жизни, не сможет не существовать в качестве условия в тех возможных гигантских столкновениях, в которых создается мировая история.

Мужественный человек сомневается, должен ли он придавать значение указаниям на «бесчеловечность» войны. Ум мужчины принимает страдание, даже смерть, как риск, к которому мы должны быть готовы даже в самых негероических видах добычи денег; никто из нас не отказывается пользоваться железной дорогой из опасения крушения, путешествовать – боясь возможной гибели корабля, и т. д. Мирная промышленность безусловно взимает бо́льшую пошлину человеческой кровью, чем война, – факт, подтверждаемый статистикой железнодорожной, горной, морской и рыболовной промышленности; ловля трески у берегов Европы была за последнюю четверть века причиной столь многих страданий и гибели такого большого количества людей; такие мирные виды промышленности, как рыболовство и судоходство, являются причиной бесчисленных жестокостей. Наша мирная администрация тропических колоний тоже взимает высокую пошлину здоровьем и жизнями полезных людей и часто (как, например, на западе Африки) вызывает моральное падение человеческого характера, столь же значительное, как и то, которое можно отнести за счет войны.

Рядом с этими мирными жертвами «цена войны» незначительна, и ясно, что те, на ком лежит забота об интересах нации, не должны уклоняться от уплаты этой цены, если только, действительно, охрана этих интересов того потребует. Если средний человек готов (а мы знаем, что это так) рисковать своей жизнью в десятке опасных видов промышленности или иных профессий с единственной целью – улучшить свое положение или увеличить свои доходы, то почему бы государственному деятелю уклоняться от жертв, требуемых, в среднем, войной, если благодаря этому могут преуспеть доверенные ему великие интересы? Если только, на самом деле, интересы нации могут выиграть от войны (а ведь сами пацифисты признают это), если, иными словами, война имеет большое значение в охранении интересов человечества, то правители мужественного народа имеют право не считаться с вызываемыми ей жертвами и страданиями.

Конечно, пацифист выдвигает моральное положение: мы не имеем права брать что-либо при помощи силы. Но в этом отношении здравый смысл человечества не может последовать за защитником мира. Если отдельный промышленник имеет право использовать все преимущества, даваемые ему большими финансовыми и промышленными средствами перед менее сильным соперником, если он имеет право бороться с конкуренцией при помощи дорогостоящей и совершенной организации производства, рекламы, сбыта, недоступных бедному человеку, снискивающему себе пропитание в этой области труда, то отчего бы нации не иметь права бороться с конкуренцией других наций при помощи своих народных масс? Общее положение промышленной конкуренции говорит, что «большой человек» извлекает пользу из всех слабых сторон «маленького человека», его бедности и даже болезни, дабы победить его в борьбе. Если бы было правдой, что промышленное соперничество всегда милосердно, а национальное или политическое – всегда жестоко, то ничего нельзя было бы возразить защитнику мира; но мы знаем, что фактически дело обстоит не так, и, возвращаясь к нашей исходной точке, мы видим, что обычно человек чувствует, что должен принять мир таким, какой он есть, что борьба и война в той или иной форме являются одним из условий жизни, условий, которые не он создал. И он вовсе не убежден, что война с оружием в руках – непременно самая жестокая из форм борьбы, существующих во всем мире. Во всяком случае, он согласен принять риск, потому что он чувствует, что военное преобладание дает ему реальное и ощутимое преимущество, материальную выгоду, переводимую на знаки общего благосостояния, как-то: расширенные торговые возможности, более обширные рынки, защита против нападения торговых конкурентов и т. д. Он так же принимает риск войны, как матрос или рыбак опасность кораблекрушения, горный рабочий – взрыва, врач – роковой болезни, ибо он скорее готов пойти на величайший риск, чем принять для себя и для своих худшее положение, более бедное и скудное существование при полной безопасности. К тому же он спрашивает себя, свободен ли от риска и более скудный путь. Если он знает жизнь, то он знает, что во многих обстоятельствах более смелый путь есть вместе с тем и более безопасный.

Вот причина явной неудачи пропаганды мира, и вот почему общественное мнение европейских стран, далекое от того, чтобы сокращать тенденции правительств к увеличению вооружений, толкает их на все большие расходы. Они считают всемирно установленным, что национальное могущество обозначает и национальное благосостояние и преуспеяние; что расширенная территория обозначает большие удобства для промышленности; что сильная нация может гарантировать своим гражданам те возможности, которых слабая дать не может. Англичанин думает, что его благосостояние есть, главным образом, результат его политического могущества, т. е. его морского могущества; что Германия с ее растущим населением должна чувствовать себя стесненной; что она должна бороться из-за пространства; что он, англичанин, должен защищаться, чтобы не быть похороненным в алчном чреве Германии. И он, естественно, предпочитает обедать, чем быть обедом. А так как всеми считается, что благосостояние и преуспеяние идут рядом с силой, могуществом и национальным величием, он намерен, доколе будет в силах, не уступать своего могущества и величия во имя альтруизма. И он не уступит, потому что если бы он поступил так, что это значило бы попросту заменить британское могущество и величие могуществом и величием какой-нибудь другой нации, которая, как он уверен, сделает не больше для преуспеяния цивилизации, чем он сам готов сделать. Он уверен, что не может больше уступить в соревновании вооружений, чем, в качестве дельца или промышленника, мог бы уступить своему сопернику в коммерческой конкуренции; он должен бороться за свое существование в тех условиях, которые он застал, так как не он создал их и он не может их изменить.

И если допустить эти предпосылки – а они приняты всем миром как аксиомы международной политики, – то можно ли сказать, что он не прав?

Глава II
Аксиомы современной политики

Бесспорны ли вышеизложенные аксиомы? – Несколько типичных положений. – Германские грезы о завоевании. – Фредерик Гаррисон о результате поражения британских войск и нашествия на Англию. – Сорок миллионов голодающих.

Но бесспорны ли эти всеми принятые аксиомы?

Правда ли, что благосостояние и преуспеяние зависят от политического могущества наций или, наконец, что есть что-либо общее между тем и другим?

Правда ли, что одна нация может добиться солидного и ощутительного преимущества, покорив другую?

Дает ли политическая или военная победа нации какое-нибудь преимущество своим отдельным гражданам, которого не имеют граждане побежденной нации?

Возможно ли одной нации захватить силой у другой что-нибудь в области материального благосостояния?

Возможно ли одной нации в реальном смысле «завладеть» территорией другой, т. е. так, чтобы отдельные граждане завладевшей страны могли бы извлечь из этого какую-нибудь выгоду?

Если бы Англия могла бы завоевать Германию завтра, завоевать ее вполне, повергнуть ее национальность в прах, стало ли бы от этого лучше обыкновенному британскому подданному?

Если бы Германия могла завоевать Англию, стало ли бы от этого лучше всякому отдельному германскому подданному?

Тот факт, что на все эти вопросы должно ответить отрицательно, и что отрицательный ответ кажется противоречащим здравому смыслу, показывает, насколько наши политические аксиомы нуждаются в пересмотре.

Запутанность в решении этой проблемы, в существе своем столь простой, происходит от того, что термины, обычно употребляемые при ее обсуждении, настолько же туманны и неопределенны, как и идеи, заключающиеся в них. Государственные деятели Европы говорят о гибели Британской империи или Германской, о разорении той или другой страны, о владычестве и преобладании той или иной державы, но, как оказывается, все эти выражения могут обозначать десяток разных представлений. И в попытке добыть что-либо конкретное, осязаемое и определенное, всегда подвергаешься возможности приписать этим словам значения, которые авторы никогда не намеревались придавать им.

Я выбрал наудачу несколько торжественных и значительных положений о политике, весьма типичных, высказанных ответственными органами печати и солидными общественными деятелями. Они кажутся очень определенными и вполне непогрешимыми. Я взял их из текущих газет и журналов, находящихся у меня под рукой, и, следовательно, их можно считать вполне нормальными, обычными и показательными для общепринятой точки зрения – той, которая очевидно управляет политикой обеих стран, Германии и Англии.

«Не свободная торговля, но отвага и подвиги нашего флота и наше владычество на море… создали Британскую империю и ее торговлю».
«Times», передовая статья.

«Англия нуждается в могущественном флоте, в высокой организованности, как его опоре, и в армии для обороны… так как ее торговля бесконечно уязвима и так как ее народ зависит от этой торговли. Пока страна не будет обеспечена в этом отношении, она будет находиться под постоянной угрозой все растущего флота германских «дредноутов», избравших Немецкое море местом своих маневров. Исчезнет всякая безопасность, и британская торговля и промышленность быстро падут, увеличивая тем национальное вырождение Британии, если никто не будет знать, что готовит завтрашний день».
Г. В. Вильсон в «National Review», май 1909 г.

«Морское могущество есть последний факт, отделяющий Германию от главенствующего положения в международной торговле. В настоящее время Германия вывозит только на сумму около пятидесяти миллионов фунтов, т. е. около одной седьмой всего ее производства, на внеевропейские рынки. Может ли кто-либо, понимающий этот предмет, думать, что существует какая-нибудь сила в Германии или даже во всем мире, которая могла бы помешать ей, свершившей первый шаг, продолжать борьбу с Британией из-за ее 240 миллионов фунтов вывозной торговли? Вот он, призрак, скрывающийся за всеми движениями нынешней дипломатии и за всеми колоссальными вооружениями, указывающими на приготовления к новой борьбе за морское могущество».
Бенджамин Кид в «Fortnightly Review», апрель 1910 г.

«Праздно говорить об «ограничении вооружений», доколе все нации мира не согласятся дружелюбно отречься от всяких своекорыстных стремлений… Нации, как отдельные личности, заботятся только о собственных интересах, и когда таковые сталкиваются с интересами других, то легко может последовать конфликт. Если сторона, подвергшаяся нападению, слабее, то она, обычно, бывает притесняема, хотя бы право было целиком на ее стороне; а сильнейшая добивается своего, независимо от того, сама ли она напала или нет. В международной политике милосердие начинается дома; долг государственного деятеля – заботиться прежде всего об интересах своей страны».
«United Service Magazine», май 1909 г.

«Почему Германия нападет на Британию? – Потому что Германия и Британия – коммерческие и политические соперники; потому что Германия стремится получить торговлю, колонии и могущество, принадлежащие в настоящее время Британии».
Роберт Блэчфорд, «Германия и Англия», стр. 4.

«Великобритания, при ее наличном населении, существует благодаря своей вывозной торговле и преобладанию в фрахтовом торге; поражение в войне передало бы то и другое в иные руки».
Т. Г. Мартин в «World».

«Старый инстинкт грабежа, позволяющий захватывать тому, кто имеет силу, все еще жив, и моральной силы недостаточно для того, чтобы определить исход, не опираясь на физическую силу. Правительства – корпорации, а у корпораций нет души. Кроме того, правительства являются доверенными и, как таковые, должны заботиться о законных интересах своих доверителей – т. е. своих народов… Германия все более и более нуждается во ввозе сырых материалов и, где возможно, в протекторате над производящими их областями. Все больше и больше она стремится обеспечить себе рынки и ввоз пищевых припасов, с тех пор как последние все в меньшем относительном количестве производятся в ее собственных пределах, ввиду быстрого роста ее населения. Все это требует господства на море. Превосходство Великобритании в европейских морях представляет собой постоянный скрытый контроль над германской торговлей… Мир давно уже привык к идее преобладающей морской державы, сочетая эту идею с именем Англии, причем утверждалось, что с этим соединяется и промышленное и торговое превосходство, борьба из-за которого теперь все возрастает между Великобританией и Германией… Это преобладание заставляет нацию искать рынков и, по возможности, использовать их, опираясь на силу, крайнее выражение которой есть владение… Отсюда вытекают два результата: стремление к завладению и организация силы, при помощи которой можно было бы удерживать уже захваченное. Это положение есть неизбежное звено в цепи логический последствий: промышленность, рынки, преобладание, флот, базы».
Адмирал Мэхен «The Interest of America in International Conditions».

«Мы представляли бы собой необычайно богатую добычу, если бы не могли защитить своих берегов; мы можем быть вполне уверены, что эта добыча отправится в пасть кого-нибудь, достаточно могущественного, чтобы сломить наше сопротивление и проглотить значительную часть нас».
Спикер палаты общин, в речи в Грейстоке, переданной «Times».

«Что хорошо для улья, хорошо и для пчелы. Все, что приносят богатые земли, новые гавани, богатые промышленные территории какому-либо государству, обогащает сокровищницу и, тем самым, всю нацию, а также и отдельного гражданина».
Дуглас Оуэн в письме в «Economist», 28 мая 1910 г.

«Мы, кажется, забыли основную истину, подтверждаемую всей историей: что воинственные расы заселяют землю и что природа предопределила победу наиболее приспособляемого в бесконечной борьбе за существование… Наше стремление к разоружению, бессмысленное повторение обманчивой формулы, утверждающей, что «главный интерес Британии – сохранение мира»… должно неизбежно внушить народу, завидующему нашему благосостоянию и нашим владениям, желание нанести быстрый и смертельный удар в самое сердце империи, в незащищенный Лондон».
«Blackwood’s Magazine», май, 1909 г.

Все вышеприведенное взято из английских источников, но нет ни малейшей разницы между этим и общепринятым мнением Германии по поводу этого предмета.

Так, один из выдающихся германских адмиралов пишет:

«Постоянный прирост нашего населения заставляет нас посвящать особое внимание увеличению наших заморских интересов. Одно только строгое выполнение нашей флотской программы может дать нам то значение в свободных морях, которое нам надлежит требовать. Постоянный рост нашего населения заставляет нас ставить самим себе новые цели и превращаться из державы континентальной в мировую державу. Наша мощная промышленность должна стремиться к новым заморским завоеваниям. Наша вывозная торговля, которая более чем удвоилась за последние двадцать лет, возросла от 500 миллионов стерлингов до 800 миллионов в течение последних десяти лет, за которые определилась наша морская программа, и которая на 600 миллионов из общей суммы есть торговля морская, может процветать только, если мы будем продолжать с честью нести бремя вооружений на море и на суше. Если мы не хотим, чтобы дети наши обвинили нас в близорукости, то теперь должны мы обеспечить свое мировое могущество и свое положение среди народов. Мы можем это сделать лишь под защитой сильного германского флота, флота, который обеспечит нам почетный мир в отдаленном будущем».
Адмирал фон Кестер, президент флотской лиги (Norddeutsche Allg. Zt.).

Один популярный германский писатель видит возможность «опрокинуть «Британскую империю» и «стереть ее с земной карты менее чем в двадцать четыре часа» (я цитирую его текстуально, и я слышал противоположное ему мнение из уст серьезного английского общественного деятеля). Упоминаемый автор, желая показать, как это может произойти, обращается к пророчествам. Исходя из точки зрения, соответствующей 1911 г., он допускает, что – «в начале двадцатого века Великобритания была свободной, богатой и счастливой страной, где каждый гражданин, от премьер-министра до портового рабочего, гордился принадлежностью к нации, правящей миром. Во главе государства стояли люди, которым было поручено выполнять их программу управления, действия которых подвергались критике общественного мнения, представляемого независимой печатью. Воспитанная веками самоуправления, выросла раса, которая, казалось, родилась для того, чтобы управлять. Величайшие триумфы ожидали Англию, ввиду ее искусства управлять и обращаться с подвластными народами… И эта огромная империя, раскинувшаяся от Капштадта до Каира, через всю южную половину Азии, через половину Северной Америки и весь пятый континент, могла быть стертой с карты земного шара менее чем в двадцать четыре часа! Этот, на первый взгляд, необъяснимый факт станет понятным, если мы примем во внимание условия, при которых возможно было образование колониального могущества Англии. Истинной базой ее мирового господства была не ее собственная сила, но слабость на море всех других европейских наций. Их скудость или почти недостаток в морских вооружениях дали англичанам монопольное положение, которое было использовано для аннексирования всех владений, которые казались ценными. Если бы во власти Англии было удержать остальной мир в том положении, каким он был в девятнадцатом веке, британская империя просуществовала бы неограниченное время. Пробуждение континентальных государств к использованию национальных возможностей и политической независимости ввело совершенно новые факторы в мировую политику, и стало только вопросом времени, как долго может Англия поддержать свое положение перед лицом изменившихся обстоятельств».

И писатель повествует, как все это было осуществлено благодаря туману, удачному шпионажу, катастрофе английского военного аэростата и успеху немецкого, которому удалось в удобный момент взорвать весь английский флот в Немецком море, при помощи брошенных разрывных снарядов.

«Эта война, которая разрешилась морским сражением, продолжавшимся один только час, длилась всего лишь три недели – голод принуждал Англию к миру. В своих условиях Германия проявила мудрую умеренность. Кроме контрибуции, соразмеренной с богатством покоренной страны, она удовольствовалась приобретением африканских колоний, за исключением южных штатов, которые провозгласили свою независимость, а эти владения были поделены с двумя другими державами тройственного союза. Тем не менее это был конец Англии. Одного проигранного сражения было достаточно, чтобы показать ясно миру те глиняные ноги, на которых стоял грозный колосс. В одну ночь рухнула британская империя. Столпы, воздвигнутые английской дипломатией в течение долгих лет, не выдержали первого испытания».

Взгляд, брошенный в любой пангерманистский орган, немедленно откроет, насколько близок к вышеизложенному преобладающий тип политических вожделений в Германии. Один пангерманистский журналист пишет:

«Будущность Германии требует поглощения Австро-Венгрии, балканских государств, Турции, а также портов в Немецком море. Ее владычество будет простираться в востоку от Берлина до Багада и к западу – до Антверпена».

Мы уверены, что в настоящий момент еще нет немедленного намерения поглотить вышеупомянутые страны и рука Германии еще недостаточно подготовлена для того, чтобы присоединить сейчас Бельгию и Голландию к составу соединенной империи.

«Но, – утверждает дальше журнал, – все эти перемены произойдут в нашу эпоху», и он отдаляет время, когда карта Европы будет переделана таким образом, на двадцать или тридцать лет от наших дней.

Германия, по словам этого автора, вынуждена воевать до последней копейки и до последнего способного носить оружие человека, потому что она «стоит лицом к лицу с кризисом более серьезным, чем бывший перед Йеной».

И, разведывая позиции, она только ждет момента, который найдет подходящим для того, чтобы разбить вдребезги тех из ее соседей, которые действуют во вред ей.

Франция будет первой ее жертвой, и она не станет ждать нападения. Она безусловно готовится к моменту, когда соединенные державы попытаются покорить ее.

Германия, во всяком случае, очевидно, уже решила аннексировать великое герцогство Люксембург, а также Бельгию с Антверпеном, и присоединить к своим владениям северные провинции Франции, чтобы утвердиться в Булони и Кале.

Все это совершится как удар грома, а Россия, Испания и остальные державы, дружественные Англии, не пошевелят и пальцем, чтобы помочь ей. Овладение берегами Франции и Бельгии навсегда положит конец английскому первенству.

Необходимость вооружений облечена в иную, не столь беллетристическую форму таким серьезным автором, как профессор Геверниц, проректор Фрейбургского университета. Доктор Шульце-Геверниц небезызвестен в Англии, и к тому же он не питает к ней враждебных чувств. Но и он держится взгляда, что ее торговое преуспеяние зависит от политического владычества Германии.

Описав в красноречивой и убедительной форме удивительный рост германской промышленности и торговли и показав, каким опасным соперником Англии стала Германия, он возвращается к старому вопросу, что должно произойти, если Англия, бессильная побороть неудобного ей противника экономическими средствами, попытается одолеть его силой. Цитаты из National Review, из Observer, из Outlook, из Saturday Review и т. д. облегчают профессору возможность доказать, что это предположение есть более, чем абстрактное соображение. Допуская, что они выражают только голос незначительного меньшинства, они все же, по мнению автора, опасны для Германии тем, что они стремятся к возможному и, следовательно, заманчивому решению вопроса. Старый миролюбивый модус свободной торговли, утверждает он, показывает признаки старческой слабости. Новый и все растущий империализм повсюду склонен бросить войну на чашу весов экономического соперничества.

Как глубоко чувствуется опасность даже теми, кого никоим образом нельзя назвать джингоистами, можно судить по следующим строкам, принадлежащим перу Фредерика Гаррисона. В письме в Times он говорит:

«Если кто-либо бросит вызов нашей Империи и нашему морскому величию, то произойдет вторжение, которое повторит замыслы Филиппа и Пармы или, впоследствии, Наполеона.
Уверенность в этом заставила меня изменить антимилитаристской политике, которую я поддерживал в течение сорока лет… Для меня теперь это не вопрос потери престижа или ограничения могущества империи; дело идет о существовании нашем как первой европейской державы и державы благоденствующей… Если когда-либо наша морская оборона будет сломлена, наш флот уничтожен или хотя бы на время рассеян, и будет произведена военная оккупация наших арсеналов, доков и нашей столицы, разорение будет такое, равного которому не знает современная история. Разрушена будет не Империя, но Британия… Занятие чужеземным нашествием наших арсеналов, доков, городов и столицы было бы для Империи тем же, что взрыв паровых котлов для «дредноута». Капиталы исчезли бы вместе с разрушением кредита… Такую ужасную катастрофу нельзя не принимать в расчет, хотя бы возможность ее осуществления стояла в отношении 1 к 50. Но отношения не таковы. Никакой авторитет не отважится утверждать, что успешное нашествие на нашу страну абсолютно невозможно даже при исключительных условиях. А успешное нашествие обозначало бы для нас полнейшую гибель нашего могущества, нашей торговли, а вместе с ней – и возможности прокормить на этих островах сорок миллионов обитателей. Если спросят, почему нашествие должно повлечь за собой более жестокие последствия для нас, чем для наших соседей, то должно ответить, что Британская держава является совершенно ненормальным организмом, не имеющим никакой параллели в современной истории, если не считать историю Португалии, Венеции и Голландии, а в древней истории – Афин и Карфагена. Наше государство предоставляет совершенно особенные возможности для нападения и разрушения, и разрушение его врагом, обосновавшимся на Темзе, будет иметь такие ужасные последствия, что не должна быть упущена ни одна возможность защиты, доступная в настоящий момент… В течение сорока лет я поднимал голос против всякой формы наступательной политики, расширения империи и континентального милитаризма. Немного людей протестовало более энергично, чем я, против подчинения социальных реформ и благосостояния народа империальным завоеваниям и азиатским и африканским авантюрам. Я не отступаюсь ни от одного слова, сказанного мною тогда. Но как ошибочны все разговоры о реорганизации промышленности, доколе мы не обеспечили стране защиту от катастрофы, которая повергла бы массы в несказанные бедствия и нищету – которая бы парализовала промышленность и подняла цены на пищевые продукты до необычайной высоты, так как закрыла бы наши заводы и источники питания».

Глава III
Великое заблуждение

Взгляды, основанные на опасном заблуждении? – Что могла бы дать немецкая победа и чего не могла бы? – Что дала бы победа англичан и чего не дола бы? – Оптический обман завоевания. – Не может быть передачи богатств. – Благосостояние маленьких стран Европы. – Германские трехпроцентные бумаги по 82, а бельгийские по 96. – Русские 3,5 % по 81, а норвежские по 102. – Что это обозначает в действительности? – Почему безопасность маленьких стран не зависит от договоров? – Финансовая бесплодность завоеваний. – Если Германия присоединит Голландию, то извлечет ли пользу отдельный гражданин этой страны?

Я думаю, что все согласятся с тем, что мало вероятия превратно понять общую идею, заключенную в строках, цитированных в конце предыдущей главы. Г. Гаррисон очень определенен. Рискуя даже быть обвиненным в излишнем повторении, я хотел бы указать еще раз на то, что он подтверждает одну из принятых европейскими политиками аксиому, а именно, что устойчивость промышленности и финансов нации, ее обеспеченность в коммерческой деятельности – короче, преуспеяние и благополучие зависят от ее способности обороняться от нападений других стран, которые, в случае возможности, будут пытаться произвести нападение, так как, поступая таким образом, они увеличат свое могущество, а следовательно, и благосостояние, за счет слабейшего и побежденного.

Правда, я цитировал главным образом авторитетов повременной печати, потому что я желал указать на действительное общественное мнение, а не на научные теории. Но г-н Гаррисон пользуется поддержкой и всякого рода ученых. Так, г-н Спенсер Вилкинсон, профессор военной истории в Оксфорде и весьма почитаемый авторитет в этом предмете, подтверждает почти во всех пунктах в своих многочисленных трудах процитированные мной мнения и восторженно присоединяется ко всему, сказанному Фредериком Гаррисоном. В своей книге «Britain at Bay» проф. Вилкинсон пишет: «Никто не думал, когда в 1888 г. американский публицист, капитан Мэгэн, издал свою книгу о влиянии морского владычества в истории, что другие нации, кроме британской, прочли в этой книге урок, что победа на море приносит с собой процветание, влияние и величие, которых нельзя добиться иными способами».

Задачей этих страниц будет показать, что эта общепринятая идея, особенно живым выражением которой является письмо г-н Гаррисона, – есть большое и крайне опасное недоразумение, происходящее отчасти из некоторого оптического обмана, отчасти из предрассудка – недоразумение не только большое и всеобщее, но и настолько глубоко гибельное, что оно выводит на ложный путь огромную часть энергии человеческого рода, и настолько ложное, что если мы не освободимся от этого предрассудка, самой цивилизации грозит опасность.

И одной из наиболее необычных черт всего этого вопроса является то, что абсолютное изобличение ложности этой идеи, полнейшее обнаружение заблуждения, которым она порождена, нисколько не трудно и не таинственно. Такое изобличение покоится не на какой-нибудь искусно построенной теореме, но на простом изложении политических фактов Европы, в том виде, в каком они существуют сейчас. Эти факты, которые неопровержимы и которые я здесь изложу, могут быть суммированы в немногих простых положениях, которые достаточно ясно изобличают заблуждение, с которым мы боремся.

Эти положения могут быть редактированы следующим образом:

1. Размер опустошений, хотя бы даже приближающийся к тому, который г-н Гаррисон предсказал, как результат завоевания Великой Британии другой нацией, есть физическая немыслимость. Никакая нация не может в наши дни при помощи военных завоеваний разрушить или в сильной мере повредить навсегда или на сколько-нибудь значительный период торговле другой нации до тех пор, пока торговля зависит от существования природных богатств и от населения, способного заниматься ей. Доколе остаются природные богатства страны и население, могущее обрабатывать их, покоритель не может совершенно разрушить их. Он мог бы разрушить торговлю, только истребив население, что неосуществимо, а если бы он и мог истребить население, он истребил бы свой собственный рынок, действительный и возможный, что было бы коммерческим самоубийством.

2. Если бы германское нашествие повлекло за собой, как утверждают г-н Гаррисон и его единомышленники, совершенное уничтожение империи, нашей торговли и средств к пропитанию сорока миллионов живущих на островах… разгром капитала и уничтожение «кредита», то германский капитал, вследствие интернационализации и тонких взаимоотношений наших, построенных на кредите, финансов и промышленности, тоже погиб бы в значительной части и так же рухнул бы германский кредит, и положить конец хаосу в Англии, прекратив действия, вызвавшие его, было бы для Германии единственным средством воссоздать свой кредит. Более того, по причине той же деликатной зависимости наших, основанных на кредите, финансов, конфискации завоевателем частной собственности, как-то: складов, акций, кораблей, копей и всего более ценного, чем ювелирные вещи и мебель, – короче, всего, что связано с экономической жизнью народа, – так бы отразилось на финансах страны-завоевателя, что убытки от этой конфискации значительно превысили бы ценность конфискованного имущества. Так что успех Германии в завоевании был бы демонстрацией полной экономической бесплодности завоеваний.

3. По родственным причинам в наши дни истребование дани с завоеванного народа стало экономической невозможностью; взыскание большой контрибуции – сомнительный доход для получающей ее стороны, если даже и возможно будет ее взыскание.

4. Разорение, даже в бесконечно меньшей степени, чем это изображено г-н Гаррисоном, могло бы быть только причинено завоевателем как карательная мера, дорого стоящая ему самому, или как результат бескорыстного желания сеять бедствия из-за одного только удовольствия причинять их. В этом своекорыстном мире невозможно предположить существование столь извращенного альтруизма такого рода.

5. По причинам, подобным вышеизложенным, физически и экономически невозможно захватить вывозную торговлю другой нации при помощи завоевания. Большие флоты не могут создать торговлю для наций, которые ими владеют, и ничего не могут сделать для ограничения «коммерческой конкуренции» других наций. Точно так же завоеватель не может уничтожить соревнование покоренной нации путем присоединения ее; его конкуренты продолжали бы конкурировать с ним – т. е., например, если Германия завоевала бы Голландию, немецким торговцам все же приходилось бы переносить конкуренцию голландских торговцев, и в более острых формах, чем раньше, потому что голландские купцы находились бы в пределах германских таможенных границ. Более того, Германия не смогла бы получить ни одного гроша с голландских граждан в возмещение стоимости завоевания, так как всякий специальный налог явился бы просто налогом на немцев, с тех пор, как Голландия стала бы частью Германии; представление о том, что торговая конкуренция может быть прекращена завоеванием конкурентов, является одной из иллюстраций того любопытного оптического обмана, который лежит в основании недоразумения, владеющего этим предметом.

6. Богатство, преуспеяние и благосостояние нации никаким образом не зависят от ее политического могущества; иначе мы должны были бы установить, что коммерческое преуспеяние и социальное благосостояние маленьких стран, которые не обладают политическим могуществом, ниже больших наций, правящих Европой, что на самом деле совсем не так. Население государств вроде Швейцарии, Голландии, Бельгии, Дании, Швеции во всех отношениях не менее состоятельно, чем жители стран вроде Германии, России, Австрии и Франции. Торговля на голову населения маленьких стран показывает большую цифру, чем в больших. Не только вопрос о безопасности маленьких стран, обеспеченных договором о нейтралитете, затрагивается здесь, но и вопрос о том, каким образом политическое могущество может быть превращено, в положительном смысле, в экономическое преимущество.

7. Никакая нация не могла бы приобрести выгоду путем захвата Британских колоний, и сама Великобритания не потерпела бы материального ущерба от потери их, хотя, конечно, такая потеря вызвала бы сожаление по мотивам чувства, а также потому, что затруднила бы определенное полезное социальное сотрудничество родственных народов. Само употребление слова «потеря» неправильно, Великобритания не «владеет» своими колониями. Они на самом деле независимые страны в союзе с метрополией, для которой они не являются источником налогов или экономического обогащения (если не считаться с тем, что каждое иностранное государство является источником дохода), так как их взаимные экономические отношения установлены не метрополией, но самими колониями. Экономически Англия выиграла бы от их формального отделения, так как она была бы освобождена от расходов на их защиту. Таким образом, утрата, не производя изменений в экономическом положении (за исключением освобождения метрополии от расходов на их защиту), не могла бы повлечь за собой разорение империи и экономический упадок метрополии, как обыкновенно уверяют те, которые допускают такую зависимость. Если Англия неспособна извлечь выгоду или экономическое преимущество, то непонятно, как какая-либо другая страна, неизбежно менее опытная в управлении колониями, могла бы иметь успех там, где Англия его не имела, в особенности же если вспомнить историю Испанской, Португальской, Французской и Британской колониальных монархий. История доказывает также, что положение коронных колоний в рассматриваемом нами отношении существенно не отличается от самоуправляющихся. Поэтому нельзя предполагать, что какая-нибудь европейская нация возьмется за безнадежное и убыточное дело завоевания Англии исключительно с целью сделать эксперимент, который примером всей колониальной истории осужден на неудачу.

Вышеуказанные положения достаточным образом охватывают материал, содержащийся в том ряде типических принципов политики, как английской, так и германской, которые я цитировал. Простое перечисление этих положений, основанных на очевидных фактах современной европейской политики, достаточно уясняет природу тех политических аксиом, о которых я говорил. Но ввиду того, что люди такой компетентности, как господин Гаррисон, обычно не усматривают этих очевидных фактов, необходимо разработать их с несколько большей подробностью.

С целью провести необходимую параллель к основам политики, изложенным в выдержках, сделанных мною из Times, Гаррисона и других, я разделил положения, которые я желаю доказать, на 7 отделов; но такое деление вполне произвольно и сделано исключительно для того, чтобы провести упомянутую параллель. Все семь отделов можно было бы объединить в одном следующим образом: так как в данное время единственной возможной политикой для завоевателя будет предоставить пользование территориальными богатствами в полную собственность обитателей территории, то со стороны Европы будет логической ошибкой и оптическим обманом предполагать, что нация может увеличить свое благосостояние, увеличивая свою территорию, ибо если провинция и государство присоединены, то население, которое является единственными собственниками их богатств, тоже присоединяется и победитель ничего не выигрывает; факты современной истории многократно подтверждают это.

Когда Германия присоединила Шлезвиг-Гольштейн и Эльзас, ни один обычный германский гражданин не обогатился ни на один пфенниг. Несмотря на то, что Англия «владеет» Канадой, английские купцы вытеснены с канадских рынков швейцарскими, которые не «владеют» Канадой. Даже когда территория не присоединена формально, завоеватель не может захватить богатств завоеванной территории ввиду тонких взаимоотношений, которыми связан финансовый мир (результат нашей кредитной и банковой системы) и которые ставят финансовую и промышленную обеспеченность победителя в зависимость от финансовой и промышленной обеспеченности всех других значительных цивилизованных центров. Поэтому конфискация или разрушение коммерции в больших размерах на завоеванной территории отразились бы разрушительно на завоевателе и завоеватель был бы приведен к экономическому бессилию, которое доказывает, что политическое и военное могущества в экономическом отношении бесплодны, т. е. не могут сделать ничего для торговли и благосостояния индивидуумов, обладающих этим могуществом. Наоборот, армии и флоты не могут разрушить торговлю конкурентов и даже не могут ее захватить. Большие нации Европы не разрушают торговлю маленьких наций в свою пользу, так как они не могут этого сделать, и голландские граждане, правительство которых не обладает военной мощью, так же хорошо себя чувствуют, как германские граждане, правительство которых владеет армией в 2 миллиона человек, и значительно лучше, чем русские, правительство которых владеет армией в 4 миллиона человек. Поэтому 3 %-ная рента лишенной власти Бельгии котируется по 96, а 3 %-ные бумаги Германии – по 82; 3 %-ные русские бумаги, несмотря на население в 120 млн душ и четырехмиллионную армию, котируются по 81, в то время как 3,5 %-ные бумаги Норвегии, которая вовсе не имеет армии, котируются по 102. Отсюда можно вывести парадокс, что чем более богатство страны защищается, тем менее оно обеспечено.

Этот-то именно факт, являющийся одним из наиболее замечательных экономико-социальных феноменов Европы, и представит собой содержание этой книги. Нас уверяют все авторитеты, что большой флот и большая армия необходимы для защиты нашего богатства против нападения мощного соседа, алчность и жадность которого могут быть сдерживаемы только силой; что договоры ничего не значат и что в интернациональной политике сила есть право. Тем не менее, когда финансовому гению Европы, изучающему вопрос в его чисто финансовом и материальном виде, приходится выбирать между большими государствами, со всеми их импонирующими атрибутами в виде колоссальных армий и безусловно дорогостоящих флотов, и маленькими государствами (которые, если правы наши политические предсказатели, могут в один прекрасный день быть проглочены своими большими и жадными соседями), относительно вовсе не владеющими какой-либо военной мощью, то этот гений решает в пользу маленьких и беспомощных государств, что в данном случае является очень характерным показателем, так как разница на 20 единиц биржевой котировки, которую мы видим между Норвегией и Россией, и на 14 – между Бельгией и Германией – есть как раз разница между прочными биржевыми ценностями и подверженными спекуляции – разница между американскими железнодорожными акциями в спокойное время и в период все охватившей паники. И то, что верно по отношению к государственным ценностям, можно отнести, в такой же почти мере, к промышленным ценностям при сравнении богатств отдельных народов.

Не объяснять же альтруистическими и благотворительными побуждениями капиталистов Европы, что фонды бессильной Голландии и Швейцарии (каждый день зависящих от своих больших соседей) на 10–20 % надежнее, чем бумаги величайших держав континентальной Европы? Этот ответ, конечно, нелеп. Единственно, что принимает в соображение финансист – это прибыль и обеспеченность, и он решает, что фонды незащищенной нации более надежны, чем ценности страны, защищенной колоссальными вооружениями. Мог ли бы он прийти к такому выводу иначе, как путем убеждения, что современное богатство не нуждается в защите, потому что оно не может быть конфисковано? Мне также не могут возразить, что я смешиваю две точки зрения: политико-военную и чисто коммерческую. Я целиком исхожу из положения, поддерживаемого Гаррисоном и его единомышленниками (т. е. государственными деятелями Европы вообще), утверждающими всегда, что коммерческая и военная мощь нации совпадают и что вооружения оправдываются их необходимостью для обеспечения торговли; что наш флот является лучшим «страхованием» и т. д.

Допустим, что господин Гаррисон прав, что наша торговля, даже самое существование нашей промышленности исчезнут, когда мы позволим нашим соседям, которые завидуют нашей торговле, стать более сильными, чем мы, в вооружениях; но как объяснит он тот факт, что великие державы континента отстали от маленьких, бесконечно более слабых стран, в которых средняя цифра торгового оборота «на человека», всегда приходится не меньшая, а часто даже и большая. Если бы эти общие доктрины были справедливы, то Ротшильды, Беринги, Морганы и Стерны не вложили бы ни одного фунта стерлинга и доллара в предприятия незащищенных наций, а между тем они считают, что швейцарские и голландские предприятия более надежны, чем германские; что финансирование предприятий в такой стране, как Швейцария, защищенной опереточной армией из немногих тысяч человек, предпочтительно ввиду большей обеспеченности, чем тех предприятий, которые защищены трехмиллионной, великолепно организованной армией. Отношение европейских финансов к этому предмету является безусловным осуждением того взгляда, который поддерживается государственными деятелями.

Если бы торговля государств была бы действительно в зависимости от первого успешного завоевателя; если бы армия и флот были бы действительно необходимы для защиты торговли, то маленькие страны были бы в безнадежно худшем положении и могли бы существовать только благодаря временной терпимости бессовестного завоевателя. Между тем экспортная торговля Норвегии по отношению к населению больше, чем торговля Великобритании и Голландии, а швейцарские и бельгийские купцы с успехом конкурируют на всех рынках мира с купцами Германии и Франции.

Преуспеяние маленьких государств является, таким образом, фактом, который еще более того доказывает, что богатства могут быть обеспечены помимо вооружения. Мы видели, что представители правоверной государственной политики – между прочим, такой авторитет, как адмирал Мэхэн, – уверяют, что вооружения являются необходимой частью промышленной борьбы, что они являются средством для увеличения экономических преимуществ нации, которые были бы недостижимы без них. Логическая последовательность, говорят нам, такова: рынки, преобладающее влияние флота, базы. Нас уверяют, что нации без политической и военной мощи беспомощны в отношении экономическом и промышленном.

Однако относительное экономическое положение маленьких государств опровергает эту глубокую философию. Она оказывается научно недопустимой, если мы примем во внимание, что все могущество России и Германии не может обеспечить отдельному гражданину лучших экономических условий, чем те, какие большей частью встречаются в маленьких государствах. Гражданин Швейцарии, Бельгии или Голландии, стран без «преобладания», без флота, без веса в европейском концерте, без престижа большой державы, чувствует себя так же хорошо, как немец, и значительно лучше, чем австриец и русский.

Таким образом, если даже мы будем утверждать, что безопасность маленьких государств есть следствие разнообразных договоров, гарантирующих их нейтралитет, то все же нельзя доказать, что эти договоры дают им политическое могущество, «преобладание» и вес в европейском концерте, которые, по мнению адмирала Мэхэна и других представителей государственной мудрости, являются необходимыми факторами национального преуспеяния.

И мы имеем право спросить, допустив, что безопасность этих государств есть следствие договоров, каким образом ценность кредита, основанного на гарантии, может быть выше кредита самих гарантирующих. Ведь нам известно, что ценность фондов маленьких государств выше, чем больших, которые гарантируют безопасность маленьких. Более того, такое заключение само по себе осудило бы защитников больших вооружений, потому что оно доказало бы, что международное доброе отношение есть лучшая защита, чем вооружение, а если дело обстоит так, то вооружение безусловно было бы осуждено. Один из защитников мнения об обеспечении безопасности путем договоров таким образом ставит этот вопрос:

«Было бы странным результатом нашего современного интернационального соревнования, если бы меньшие члены европейской семьи заняли более благоприятное положение, чем то, которое занимают их соседи. Но положение дел складывается, кажется, именно в этом направлении, ибо государства с ничтожной обороной более обеспечены от вторжения, меньше боятся его и меньше ему уделяют внимания, чем Англия, или Германия, или Франция, из которых каждая имеет гигантскую армию и флот. Почему это так? Только потому, что моральная сила договора является более прочной стеной, чем любое проявление физической силы.
Далее, если эти меньшие страны могут пользоваться безопасностью, основываясь исключительно на моральной гарантии, то почему большим странам не поступить точно так же? Кажется абсурдом, что они этого не делают. Если недавние соглашения между Англией, Германией, Данией, Францией и Голландией могут в той мере избавить Данию и Голландию от страха вторжения, что Дания может серьезно обсуждать вопрос об уничтожении армии и флота, то, кажется, ближайшим шагом могло бы быть для всех держав, больших и маленьких, – совместно гарантировать друг другу территориальную независимость каждого в отдельности.
Вы можете сказать, что это утопия, но мнение это далеко не так утопично, как бесплодная попытка последнего столетия основать территориальную независимость, преимущественно опираясь на физическую силу. Вы вряд ли станете отрицать, что страх Англии перед вторжением не только идет нога в ногу с ростом нашего флота и расходов на него, но значительно превысил их, и таково же положение дел и во всякой другой стране».

Но я боюсь, что если мы поставим себя в зависимость от ненарушаемости договоров и добрых международных отношений, то мы безусловно будем опираться на сломанную палку.

Еще недавно Австрия одним росчерком пера своего монарха, который считается одним из наиболее почтенных в Европе, цинично уничтожила священные обязательства, которые она взяла на себя перед европейскими державами, и без всяких разговоров бросила их в корзину – извлекая выгоду из борьбы за цивилизацию, в которую было вовлечено турецкое правительство, присоединила Боснию и Герцеговину, относительно неприкосновенности которых ею было дано торжественное обещание. И когда после такого двойного нарушения контракта, которое обесчестило бы каждого порядочного торговца, прошло всего несколько месяцев, Европа, кажется, забыла обо всем этом.

Ненарушимость договоров есть слишком слабая защита для маленьких государств. На чем же основана их обычная безопасность? Опять-таки на том простом факте, что завоевание их не принесло бы завоевателям никакой пользы. Постараемся обосновать это положение настолько конкретно и практически, насколько можно, и возьмем действительный пример. Вероятно, во всей Европе нет другой партии, так убежденной в безусловной истинности общепринятых аксиом, которыми управляется теперь интернациональная политика, как партия пангерманистов. Эта партия поставила себе целью объединить в одну великую державу все народы германского языка в Европе. Если бы эта цель была достигнута, Германия стала бы повелевающей державой на континенте и, может быть, даже повелевающей державой в мире, и, согласно общепринятым взглядам, такое достижение с точки зрения Германии стоило бы всякой жертвы, которую бы могли принести немцы. Это было бы такой великой целью, что германские граждане не колебались бы ни на мгновение отдать ради нее всё и даже жизнь. Прекрасно, допустим, что ценой жертвы, самой большой жертвы, какую можно вообразить со стороны современной цивилизованной нации, это было бы достигнуто, и Бельгия, Голландия, Германия, Швейцария и Австрия – все стали бы частью великой германской гегемонии: нашелся ли бы какой-нибудь германский гражданин, который мог бы сказать, что его благосостояние возросло от этой перемены? Германия тогда стала бы владеть Голландией, но стал бы отдельный германский гражданин богаче от такого владения? Голландцы от гражданства в маленьком и незначительном государстве перешли бы к положению граждан большого государства. Стало ли бы от этого отдельному голландцу лучше и стал бы ли он богаче? Мы знаем, что в действительности ни германцу, ни голландцу не стало бы ни на каплю лучше, и мы знаем с такой же точностью, что, скорее всего, им стало бы значительно хуже. Конечно, мы можем сказать, что всего хуже стало бы голландцу, который переменил бы относительно легкое обложение и легкую военную службу Голландии на куда более высокое налоговое бремя и более продолжительную воинскую повинность великой Германской империи.

Следующие строки, появившиеся в Daily Mail (ответ на другую статью в этой газете), бросают больше света на пункты, разработанные в этой главе. Их автор оценивает Эльзас-Лотарингию, как завоевание Германии, в 66 млн ф. ст. и добавляет: «если бы Эльзас-Лотарингия осталась во владении Франции, то она давала бы при теперешнем французском обложении доход в 80 млн ежегодно». Этот доход потерян для Франции и предоставлен в распоряжение Германии.

На это я отвечал:

«Если мы будем считать проценты со стоимости Эльзас-Лотарингии согласно с теперешним курсом Германии, то окажется, что это приобретение дает немцам около 3-х млн в год. Примем другой расчет – 8 млн. Возьмем разницу – скажем, примерно, 5. Если немцы обогащены на 5 млн ежегодно – если только Эльзас-Лотарингия действительно доставляет этот доход германскому народу, – сколько же должен извлечь английский народ из своих владений? Считаясь с количеством народонаселения – около тысячи миллионов фунтов стерлингов, считаясь с территорией, значительно больше – сумму, которая могла бы не только уплатить все наши налоги, погасить наш национальный долг, оплатить армию и флот, но и дать, кроме того, каждому семейству в стране порядочный наличный доход. Здесь, очевидно, кроется ошибка.

Ужели мой критик действительно не видит, что все это представление о выгодах для отдельного гражданина из национальных владений основывается на заблуждении, на мистификации. Германия покорила Францию и присоединила Эльзас-Лотарингию. Следовательно, германцы «владеют» ею и обогатились этим новым приобретением. Таков взгляд моего критика, как и большинства европейских государственных деятелей; и он ошибочен. Эльзас-Лотарингия находится во владении ее обитателей и никого другого, а Германия со всей своей жестокостью не смогла лишить их этого обладания, и лучшим доказательством этого факта является то, что взнос новоприобретенной провинции в казну империи (который равняется не 3 и 8 миллионам, а только ровно одному) исчислен соответственно масштабу, применяемому и для других провинций империи. Пруссия, завоеватель, платит ровно столько же с человека и нисколько не меньше, чем побежденная Лотарингия, которая если не платила бы Германии, то платила бы Франции эту сумму или значительно большую, если верить моему критику; но если бы Германия не владела Эльзас-Лотарингией, то она была бы освобождена от расходов на защиту, которые достигают не одного, а нескольких миллионов. Перемена господства, таким образом, сама по себе не меняет денежного положения ни владеющего, ни того, кем владеют.

Проверив подведенный моим противником баланс, я сказал, что если бы его вычисления и были настолько точны, насколько они до абсурда неточны и неверны, то все же это не произвело бы на меня никакого впечатления. Все мы знаем, что, оперируя с цифрами, можно прийти к самым неожиданным результатам, но обычно можно найти какой-нибудь простой факт, который является лучшей проверкой, чем всякая излишняя математика. Я не знаю, приходилось ли моему критику, как пришлось мне, гуляя в Монте-Карло, видеть финансового гения, который доказывал неопровержимо и логично при помощи целых столбцов цифр, что при помощи его системы можно сорвать банк и выиграть миллионы. Я никогда не проверял этих цифр и никогда не стану этого делать по следующей причине: этот гений был готов продать свой удивительный секрет за 20 франков. Считаясь с этим, я не мог интересоваться его вычислениями, так как если бы они стоили проверки, то они бы не продавались.

1.Печатается по изд.: Лауреаты Нобелевской премии: Энциклопедия: Пер. с англ. М.: Прогресс, 1992.

2.Глава из автобиографии Нормана Энджелла, опубликованной в 1951 г. (After all. The Autobiography of Norman Angell. London: Hamish Hamilton, 1951.) Пер. с англ. Т. Даниловой.

3.Закон Джонсона – Рида предусматривал систему квот на иммиграцию в Америку из каждой отдельной страны. – Прим. перев.

4.Tighe Hopkins, Daily Chronicle, 11 Feb. 1910.

5.Cresset, Minneapolis.

6.Оглянитесь (лат). – Прим. перев.

7.Известный журналист В. Стэд, неоднократно посещавший Россию, погиб в числе пассажиров затонувшего парохода «Титаник» в апреле 1912 г. – Прим. перев.

Bepul matn qismi tugad.