Kitobni o'qish: «Аутсайдер. Символическая фигура современности»

© S. Fischer Verlag GmbH, Frankfurt am Main 2025

© С. П. Ташкенов, перевод, 2026

© Оформление. ООО «Издательство АСТ», 2026

* * *

Вы тоже человек моря? Вы понимаете, что я имею в виду. Я не о профессии и не о карьере. О другом. Думаю, вы человек моря. Отвергнутый землей¹.

Мариетта Наварро, «Ультрамарины»

Аутсайдер

Слово причудливо уже само по себе. Оно полагается на образы, из которых состоит: два пространственных обстоятельства и окончание, персонифицирующее суть.

Слово «аутсайдер» убеждает, поражает своей наглядностью. Оно называет вещи своими именами.

Своими именами

Питер Брейгель Старший

Битва Великого поста и Масленицы (фрагмент)

1559

Музей истории искусств, Вена

Аутсайдер

Мы имеем дело с одним из понятий, зарекомендовавших себя тем, что они привносят ясность в жизненные явления. Им удается перевести тысячи впечатлений от окружающего мира в обозримую, ясно очерченную сцену. Одной своей повторяемостью эти сцены и образы воплощают перед нами непосредственную реальность того, что они показывают.

Аутсайдер – ровно из таких понятий.

Казалось бы, без особых усилий оно создает яркий кадр, увеличивает картинку и представляет ее взгляду общим планом.

1

В тот же миг, когда понятие названо, на сцену выходят и действующие лица. У каждого своя «роль». Уровни спонтанного восприятия и абстрактного определения сливаются воедино, образуя стабильную систему представлений, достоверность которой отныне полагается данностью.

Содержательная точность представлений, вызванных одним лишь понятием, наделяет образ аутсайдера и очарованием, и повседневной драматичностью, скрытой за рутинными действиями.

Фундаментальным в социальном мире оказывается вопрос, внутри ты или вовне, относишься к этому миру или нет. Вопрос этот настолько неотвратимый, насущный и значимый, что не может оставаться без ответа.

Соучаствовать (это слово таит в себе и темную сторону) – вот что главное.

В микрополитике социального аутсайдер выступает в буквальном смысле слова явлением: аномалией, которая без остатка растворяется в том, как ее видят и оценивают представители нормальности.

Однако эта конфигурация асимметрична. Одни, находясь внутри, оказываются тем самым в позиции, позволяющей выносить решение об остальных: окажутся ли они вовне. Даже являясь частью этой ситуации, они тем не менее успешно претендуют на взгляд свысока. Следовательно, они заинтересованы в том, чтобы поддерживать тот образ социального, который дает им право принимать решения о распределении позиций.

Такое особое моделирование социальной ситуации и делает возможным существование аутсайдера, так как она выставляет его тем, кем он станет. В рамках этой конфигурации власти он действует как проекция, созданная из определенной, мыслящей себя универсальной перспективы вещей.

Будучи именно основанной на заведенном порядке проекцией, аутсайдер выполняет двойное назначение.

2

С одной стороны, формальность понятия позволяет доходчивым для всех действующих лиц образом определить феномен аутсайдерства как некую роль, саму по себе требующую реакции: активного взаимодействия с теми, кто отличается, так или иначе уклоняется и, согласно господствующему мнению, оказывается аутсайдером.

Процесс присвоения ролей основан на предпосылках, вошедших в моделирование социального, в его восприятие и переживание и неразрывно себя с ним связавших.

К ним относится возникшее в век революции представление о целостном «мы», воплощающем собой сплоченность общества. В грамматике социального этой четко различимой, но вместе с тем размытой инстанции удалось утвердиться в качестве коллективного Сверх-Я. Ее власть и влияние зиждутся не на формальном большинстве, но на типичной для данной эпохи совокупности точек зрения, речевых выражений и утверждений релевантности. Сложившись таким образом в коллектив, «мы» образует то, что теоретики власти называют блоком: массивность духовного и нравственного материка.

Стратегический центр ему не нужен. Чтобы выйти на первый план, этому «мы» достаточно очевидности, опирающейся на ожидания и нарративы. Однако, чтобы поддерживать уверенность в своем господстве, ему также нужно контролировать ситуацию. Оно должно позаботиться о том, чтобы всем участникам было ясно, кто – часть целого, то есть его часть, а кто нет. Другими словами, кого следует считать им самим, а кого – другим.

Из этой динамики вытекает связь с феноменом аутсайдерства. За господствующее положение «мы» ведется жесткая борьба, на него претендуют самые разные люди. Но всех их объединяет стремление подчинить себе всеобъемлющее, претензия на то, чтобы представлять это всеобъемлющее, даже больше – быть им.

Проблематичность такого устройства социального заключается не только в политически правых или левых толкованиях и реализациях. Проблематично само это устройство – его структура и то, что из нее следует.

«Мы», заявляющее о себе в разделенных на фракции обществах модерна, уже не маленькое, локально ограниченное «мы» семейных связей, не «мы» соседской взаимовыручки или командного духа в спорте. Это большое «мы», склонное к осуждению, захватническое. Как неформальный союз сторонников и единомышленников, оно заявляет о собственной политической природе и праве на свой лад решать вопрос о принадлежности.

Политизация четко очерчивает контуры «мы». Она пробуждает потребность в сплоченности и, как следствие, в межевании. В этой точке внезапно заявляет о себе нелиберальный элемент: необходимость раз за разом, от ситуации к ситуации решать, кто относится к нам, а кто нет.

Политика, единожды признанная и действующая от имени «мы», переносит лояльность ближнего круга на все общество. Она стирает границы, более того – отрицает их. Ее симпатии к понятию общности объясняются таким выходом на крупный формат. Вместе с идеей общности в социум вливаются представления об эмфатической коллективности – представления, определяющиеся убежденностями и моделями поведения. Общности – и этим они отличаются от современной, существенно более сложной идеи общества – рассматривают отдельных людей как уже связанных, ожидая от них подтверждения своей связи. Они призывают их выбирать между «мы» – то есть «нами» – и теми, кто отклоняется и находится по ту сторону.

Общество, принимающее такие предпосылки, предпосылки обострения, не соответствует требованиям современности. Вместо того чтобы следовать линии откровенности, проложенной Кантом и другими, оно поддается паранойе общности: герменевтике подозрения, которая возводит в принцип разницу между «нами» и «ними», перенося ее на все жизненные ситуации.

Резкий крах популярности слова «кверденкер»² для обозначения «несогласных», случившийся совсем недавно и, можно сказать, в одночасье, – яркий пример такого обострения.

Упадок одного этого слова демонстрирует, как легко и быстро климат примирения капитулирует перед поляризацией между нами и ними, между внутри и вовне. Само отклонение, несогласие в один миг становится чем-то чуждым, провоцируя нетерпение среди тех, кто призывает к сплочению – к беспрекословной общности «мы».

Семантическое изменение, которое слово претерпело за несколько лет, было резким и красноречивым. Долгое время кверденкером считался тот, кому доставало смелости противиться диктату духа времени, плыть против течения и следовать девизу Канта, то есть «пользоваться собственным умом». В современном, грубо упрощенном словоупотреблении ничего не осталось от такой ментальной позиции. Сегодня то же слово служит собирательным понятием для обозначения всех тех, кто, как говорится, не проявляет должной готовности к приспособлению, ставя под угрозу не только дух общности, но и саму эту общность.

Немного нужно, чтобы в атмосфере, наполненной глубоким стремлением к единодушию, прослыть закоснелым – тем, кто отказывается признать свои грехи, пойти по общему пути и стать лучше. Соответствующие ярлыки уже выведены на позицию и, при активном участии наук, ответственных за социальное, постоянно пополняются и обновляются: эгоистичный и эгоцентричный, монадический и субъективистский, высокомерный и непокорный, отвратительный и регрессивный, автономистский и эксцепционалистский, токсичный и либертарианский, нарциссический и патологический…

Подобные суждения, оттенки и подтексты которых заслуживают отдельного рассмотрения, сопровождают путь «мы» в пространство политического. Но именно в этом незаметном, но решающем переходе от малого к большому «мы» – от узкого круга на сцену большого мира – «социальный радикализм», как называл эту конфигурацию власти Хельмут Плесснер, оказывается в ловушке парадоксальности, проявившейся еще во времена якобинского террора. В стремлении добросовестно проследить все, что так или иначе вызывает возмущение и выделяется из общего ряда, политика «мы» начинает организовывать социальный мир по схеме внутри или вовне. Она превращается в политику, ведущую свою борьбу как борьбу убеждений – как подавление.

Здесь обнаруживается вопиющий разрыв между претензией и действительностью. Возникает он из-за того, что та же политика, что призывает людей подтвердить свою включенность в великое общее дело своей позицией, тем решительнее клеймит тех, кого не убеждает такой нарратив. В противовес ритуально порицаемому эгоцентризму, опираясь на смутные антропологизмы, все больше укореняется идея ностроцентризма, главный посыл которого заключается в бесспорности самого себя.

Разве можно не откликнуться на эту миссию, у нее ведь сугубо благие намерения. Глашатаи большого «мы» стоят растерянные и, по их собственному признанию, «ошарашенные» перед свидетельством тех, кто, как Бартлби Мелвилла, непоколебимо говорит в первом лице единственного числа и, не преследуя никаких иных целей, по собственной воле заявляет, что предпочел бы не делать того, чего от него ожидают: I would prefer not to…³

Такая непринужденность и открытое признание, что за всем этим ничего не стоит – ни заказа, ни программы, ни плана, – ставит попечителей общественно желательного в тупик. Они не знают, что делать с людьми, подобными Бартлби, находящимися за рамками мира представлений, который сами они считают безальтернативным: вдали от материка и за пределами пещеры «мы».

В конце концов, именно требование включенности ставит индивида перед выбором: либо искать защищенности в общности, либо, говоря словами Никласа Лумана, «определять себя через исключение».

3

Это одно.

С другой стороны, интересно наблюдать, с какой легкостью исчезает даже самая сильная подозрительность, оборачиваясь симпатией или вовсе безграничным восхищением.

Стоит бросить беглый взгляд и на вариант аутсайдерства, которому удается подхватить стигму неправильности и, хочется даже сказать, триумфально ее переиграть. Говоря соответствующим образным языком, если классический аутсайдер находится вовне, то родственный ему тип проламывает схему и появляется таким, какой он есть, внутри: там, где находятся свои.

Этот неоднозначный, возникающий то здесь, то там тип аутсайдера не просто исключается. Его неадаптивность хорошо просчитана и, хоть и вызывает трения, в остальном обходится без последствий. В отличие от чужака, неизвестного обществу, или одиночки, существующего в тени, он служит вездесущей фигурой раздражения, чье поведение нервирует и смущает общество, но прежде всего завораживает.

Дэнди, некогда восставший против эгалитаризма революции и одним из первых примеривший на себя подобную роль, потерпел неудачу из-за этой двусмысленности, как и столичная поэзия богемы. Демонстрация изящества, как и в целом манеры таких разрозненных одиночек, казалась слишком причудливой и не годилась для массовости.

Большего успеха добиваются «плохие парни» и «плохие девчонки» поп-культуры. Тщательно дозируя нарушения табу, они подвергают сомнению существующую систему норм, чтобы прославлять стиль жизни, который не только совмещает потребительство с ореолом бунтарства, но и характерным образом обогащает образ аутсайдера.

Британский певец, поэт и композитор Дэвид Боуи воплотил в жизнь образ прославленного аутсайдера, то и дело играющего на нотках трагики. В его домашней библиотеке был роман Камю «Посторонний», который в английском издании называется «Аутсайдер». Боуи вспоминал, что заглавный герой романа служил ему источником вдохновения. Действительно, в 1974 году он выпустил песню Rebel, Rebel, припев которой просто и убедительно выражает элементарную совместимость с таким типом аутсайдера: Hot tramp, I love you so!⁴ Крутость, если взять лишь один из атрибутов лицензированного аутсайдерства, есть предельно простая, выраженная одним лишь жестом вне-обыденность, которая выделяет таких людей, делая их интересными в глазах публики.

Поп-культура превратила разрушительный, исполняемый с грандиозной непринужденностью язык жестов крутости в безопасную форму нонконформизма. Такой найденный язык, язык подтекстов и аллюзий, цитат и знаков, оказался успешным и прежде всего воспроизводимым. В настоящее время среди медийных личностей растет число тех, кто, благодаря тщательно выстроенному имиджу, добился признания, никогда не принадлежа к кругу признанных.

Рынок превратил аутсайдера в бренд: в манеру, которую можно как угодно цитировать и использовать в рекламных целях. Подобные тенденции складываются за счет тех, кто, минуя настойчивые нарративы «мы», свободно и неуклонно идет своим путем. Профессиональная инсценировка необычного не имеет ничего общего с рискованными предприятиями, исход которых неизвестен. Во вселенной поп-культуры не имеет значения ни свобода искусства, ни страстность мысли и речи, жеста и формы. Все, что однажды уловила поп-культура, она подчиняет законам рынка и медийной коммуникации.

Для широкой публики важны не столько сами произведения – творчество, которое переживет завтрашний день, – сколько то, что можно узнать о жизни в современном обществе из проделок селебрити на границе допустимого. Важно то, на что указывают все отдельные, алчущие внимание акции, постановки и события поп-индустрии и чему они служат образцом.

Мимолетность этих продуктов – залог их успеха. В центре спектакля находится постоянно обновляемая сплетня, нечто анекдотическое и каким-то образом говорящее, на что может ориентироваться сиюминутное поведение масс. Даже там, где они перегибают палку, культовые аутсайдеры поп-культуры оказываются незаменимыми. В чувствительной среде, судящей жестко и быстро, они выживают как вольные поставщики услуг, которые действуют от имени масс на открытой сцене, выставляя себя на всеобщее обозрение. Им выпадает задача нащупать пределы допустимого поведения и наполнить их жизнью на глазах у публики, не способной насытиться этим.

Значимость их вклада трудно переоценить. Именно им, апробированным аутсайдерам, надлежит своевременно и достоверно показать всем живущим в неволе серой нормальности, насколько далеко можно зайти или, говоря словами Кокто, до какого предела можно зайти слишком далеко: jusqu’où on peut aller trop loin⁵.

4

На этих страницах я излагаю свою мысль в форме эссе.

Это попытка раскрыть заключенную в понятии аутсайдера идею социального и показать, как работают понятия, относящиеся непосредственно к социальному полю: как они запускают определенные, профессионально закрепленные модели и вливают их в восприятие нормы.

Безусловно, по самой своей идее понятия служат пониманию, и эта их заслуга отнюдь не тривиальна. Однако в качестве схемы понимания утвердился жест классификации: метод, делающий вид, что за вещами стоит вневременной стабильный порядок знаний, каркас из ячеек, картинок и чисел, для которого слова служат лишь наполнителем. Соответственно, велик износ понятийных наименований и идей.

Классификация – это способ познания управляемого мира: фиксировать, констатировать, архивировать. Она лишает понятия жизненной силы, превращая их в ярлыки, в инструменты языковой политики, которые позволяют оперативно поставить галочку в нужной ячейке и избавляют от дальнейших поисков.

Вопрос о том, проявляет ли этот эффект свою мощь лишь в обществе модерна, определяемом наукой, техникой и медиа, в эпоху модных слов и профессиональной политической риторики, можно оставить открытым. Решающую роль играет следствие: управляя оптикой, такой способ использования понятий фиксирует ее. Он отделяет понятийные слова от богатства их содержания – от их нюансов и истории, – закрепляя за ними определенное представление.

По крайней мере, когда дело касается человеческих отношений как в поле социального, практика тегирования становится политической. Понятия теряют нейтральность называния; они сглаживают и упрощают, уступая место соответствующим образам представлений. В обсуждении аутсайдера этот эффект проявляет себя наглядно. Понятие выступает частью социальной модели, позволяющей на основе конкретных форм поведения отсортировать отдельного человека, независимо от его собственного мнения, в предварительно заданное место.