Kitobni o'qish: «Мой брат Мохаммед Али»

Name: Мой брат Мохаммед Али
ISBN: 978-5-17-121882-9

Рахман Али, Фиаз Рафик

Shrift:

Перевод оригинального издания

Rahaman Ali, Fiaz Rafiq

MY BROTHER, MUHAMMAD ALI:

The Definitive Biography of the Greatest of All Time

Настоящее издание публикуется по соглашению с Brotherstone Creative Management и The Van Lear Agency.

Авторские права Rahaman Ali и Fiaz Rafiq защищены законом об авторском праве, промышленных образцах и патентах 1988 года.

Фото на обложке: Trevor Humphries/Getty Images

* * *

О жизни величайшего боксера всех времен и народов, казалось бы, мы знаем всё, и каждая новая книга встречается со скепсисом. Но не в этот раз. Никто не знает Мохаммеда Али лучше, чем его родной брат. Рахман Али, проведший рядом с легендой всю жизнь, выдает неизвестные подробности знакомых всем историй. Делает это с любовью и предельно искренне.
Книга рекомендуется не только фанатам бокса и поклонникам таланта Али, потому как это тоже история становления американского общества и рассказ о том, как один человек может изменить его законы. А фанаты узнают в подробностях, что происходило за пределами ринга до и после легендарных поединков в истории бокса.
Игорь Брагин,
редактор раздела «Бокс» Championat.com

* * *

Я посвящаю эту книгу своему любимому брату Мохаммеду Али. Он был моим лучшим другом, и я горжусь тем, что я его единственный брат. Мне очень повезло стать частью его жизни. Я всегда буду за это благодарен.

Предисловие

Мохаммед Али был решительным, дерзким и отважным. Он преодолевал множество трудностей, ломал стереотипы и вызывал множество противоречий. Али знали во всем мире как великого борца – борца за равные права, против дискриминации. В этом наши взгляды с Мохаммедом сходились: мы оба открыто говорили, что должны обладать такими же правами, как и другие граждане Америки.

Я очень тесно дружил с Али. Мы отлично проводили время вместе, и вообще, Мохаммед был очень веселым человеком. Помню, как-то он предложил:

– Давай пойдем к людям.

– К людям? – озадаченно спросил я. – В смысле, пешком? И что мы будем делать?

А Мохаммед ответил:

– Просто выйдем на улицу и поболтаем с людьми. Дадим им возможность поговорить с нами.

И время от времени мы стали совершать такие прогулки. Благодаря Али люди начинали лучше относиться к самим себе. Я все думал, какой бы еще звезде его масштаба пришло в голову вот так встречаться с простыми людьми, разговаривать с ними? По-моему, это потрясающе.

У нас с Мохаммедом были схожими главные жизненные ценности: деньгам не нужно поклоняться, самое главное – сохранять человеческое достоинство. Нет ничего важнее этого. И человек, если ведет себя в жизни правильно, способен справиться с любым злом. Никому другому в истории не удавалось так использовать свою известность, как делал это Али.

С Рахманом мы знакомы уже больше полувека. Думаю, у Мохаммеда никогда не было более близкого человека, чем его брат. Здорово, что Рахман решил написать самую правдивую биографию Мохаммеда. Ведь Али – не просто главная спортивная звезда современности. Он любил людей и боролся с дискриминацией: этот великий тяжеловес-чемпион вышел за пределы не только бокса, но и спорта в целом. Мохаммед Али – больше, чем просто спортсмен. История его жизни – важная часть истории всего общества, и без тени сомнения я могу сказать, что наследие Али будет жить еще долгие годы… надеюсь, вечно.

Джим Браун, легенда НФЛ

Введение

Брат для меня всегда был больше, чем просто боксером.

Ни одного другого спортсмена в мире – и, наверное, вообще почти никого из людей, – не любили так, как Мохаммеда Али. Его слава на пике карьеры была мировой, гремела по всему свету. Как спортсмен брат вышел далеко за пределы своего спорта, а как личность воплощал многие лучшие человеческие качества. Кто-то представляет брата шустрым тяжеловесом, уклоняющимся от «кувалд» Сонни Листона, а кто-то – уже более опытным бойцом, который мудро выжидает, пока Джордж Форман растратит свои силы на удары по корпусу. Но я очень давно понял: бокс – это лишь платформа для Мохаммеда: он, «избранный», будет делать все, чтобы любовь, мир и уважение друг к другу объединили людей на Земле.

Никто на свете не был связан с Мохаммедом такими тесными узами, как я, – кроме наших родителей, конечно. Почти всю жизнь я провел рядом с братом. Видел Мохаммеда в его лучших и худших проявлениях: неугомонным проказником и немного завистливым старшим братом, активным борцом за права на публике и тихим семьянином вдали от любопытных глаз. Мы вместе взрослели, вместе жили и тренировались, вместе путешествовали и встречались со знаменитостями – с президентами, в том числе, – и даже выступали на одних и тех же вечерах профессионального бокса.

Но жизнь брата никогда не ограничивалась спортом. Несмотря на болезнь Паркинсона, Мохаммед и в последние годы не терял жизненной энергии. До самой смерти он активно защищал права представителей своей религии и в целом всех людей, посвящая себя благотворительности и помощи другим. Весть о его кончине в июне 2016 года породила невиданную волну эмоций и признания его заслуг. Мало о ком написано столько, сколько о Мохаммеде: чаще всего это добрые слова, иногда – вызывающие споры, а некоторые, видимо, сказаны, чтобы запятнать его память. Однако до сих пор в хоре этих голосов не хватало одного, – принадлежащего человеку, который знал Мохаммеда лучше всех, – моего голоса.

Биографию брата рассказывали миллион раз – в книгах, журналах, документальных фильмах, но часто его показывают только легендой, а не живым человеком. Я предлагаю вам по-новому посмотреть на жизнь Мохаммеда и рисую портрет не только человека, которого знаете вы, но и того, которого знал только я, – человека, который, как и все мы, противостоял гневу, страхам, искушениям, но каждый день изо всех сил старался сделать мир немного лучше. Как и у любого другого, у Мохаммеда были недостатки. Как-то раз он сказал мне: «Спроси у человека в 50 лет, поступил бы он в 20-летнем возрасте в некоторых ситуациях иначе, – и он, конечно, ответит, что да. А если нет, значит, эти 30 лет он прожил впустую». В своей жизни Мохаммед не терял зря ни минуты: например, за те годы, что он не мог заниматься боксом из-за запрета правительства, брат превратился в фантастического оратора, который вдохновлял молодежь.

В детстве Мохаммед говорил: «Я стану самым известным в мире». И мы оба не сомневались, что он добьется успеха. Помню, как-то раз, в зените славы, Мохаммед сказал: «Разве это не удивительно, что наши детские мечты сбылись, что мы достигли всего, чего хотели?» Мне очень многое нужно рассказать миру о Мохаммеде Али, и я постарался сделать это в книге, которую вы читаете.

Братья

Во время родов мой брат чуть не убил нашу маму.

У него была просто огромная голова для новорожденного – слишком большая, чтобы выскользнуть естественным путем. Врачи городской больницы Луисвилла, штат Кентукки, сделали все возможное, чтобы брат не умер во время родов, но этого едва удалось избежать. В конце концов доктора решили использовать акушерские щипцы, из-за чего Мохаммед родился с деформированной головой. К счастью, наша бабушка – мама мамы – была рядом, успокаивала и помогала. Убедив маму, что позаботится о ребенке, она взяла на руки моего новорожденного брата и начала мягко растирать ему голову. Не знаю, поэтому ли голова Мохаммеда приобрела такую идеальную форму, но отметина от этих щипцов на его правой щеке сохранилась на всю жизнь. В любом случае, как повторяла мама, с самого рождения было видно, каким красавцем станет мой брат; вот его лицо – в центре тысяч выпусков новостей, прекрасные черты, терзаемые ударами боксерских перчаток, – лицо, которое знает почти весь мир. Мохаммед всегда был красивым, и мама полюбила его в тот же миг, когда впервые увидела.

Однако не все узнавали моего старшего брата с такой же легкостью. Вскоре после родов медсестры положили маме в кровать не того ребенка, и она, еще не вполне придя в себя, поняла это, только когда прочитала бирку с именем. Мама наверняка была в панике, но, как человек уравновешенный, лишь слегка повысила голос, сказав: «Это не мой ребенок». Она всегда смиренно воспринимала подобные унижения – и в этом, как и во многом другом, мама была полной противоположностью отцу. Наконец медсестры принесли моего брата. Потом, через много лет, мама рассказывала, что все малыши в палате вели себя очень тихо, так что и плача почти не слышалось – все, кроме моего брата, который орал не переставая. Он провел в этом мире меньше суток – а уже стал самым громким: заводился как сирена, а вслед за ним и все остальные дети тоже начинали кричать. Только брат мог «взорвать» всю палату. С самого своего рождения Мохаммед громко заявлял о себе.

Я называю своего старшего брата «Мохаммед» вот уже пять с половиной десятилетий, хотя при рождении он получил имя в честь моего отца – Кассиуса Клея Марселлуса-старшего. Брат появился на свет 17 января 1942 года, а я – полтора года спустя. Папа обожал Рудольфо Валентино – голливудскую кинозвезду – и решил дать мне имя в его честь – Рудольф Арнетт Клей. Но мой брат называл меня не иначе как Руди, а его в нашей семье всегда звали Джи, потому что «джи-джи» были его первыми словами. Он повторял их, когда хотел, чтобы его накормили, поменяли подгузник или просто взяли на ручки. В 1964 году я взял себе имя Рахман, а он – Мохаммед, но дома его по-прежнему называли Джи – и до сих пор называют. Отца звали Кэш, а маму – Бёрд, птичка, за красивый смех, которым она заливалась, когда папа пел, поддразнивал ее или рассказывал анекдоты.

Наша мама, урожденная Одесса Ли Грэйди, появилась на свет 12 февраля 1917 года. Ее отец, Джон Грэйди, был мулатом – сыном темнокожей матери и отца-ирландца. Джон переехал в Америку в 1877 году из ирландского городка Эннис. После долгого, изнурительного плавания через Атлантику он женился на бывшей рабыне. Наша мама, прекрасная внешне и внутренне, всегда была невероятно мягкой и доброй. Ее – коренастую, с очень светлой кожей – часто принимали за белую женщину даже в те времена, когда принадлежность к определенной расе так влияла на возможности, которые предоставлялись вам в жизни.

К тому же мама почти никогда не злилась и не грустила. Люди любили ее за то, что она была жизнерадостной и излучала внутренний свет. Мама старалась всегда сохранять достоинство и стала воспитывать это в своих сыновьях, едва мы начали говорить. Нас учили проявлять доброту к окружающим, демонстрировать хорошие манеры и уважать старших, вне зависимости от их происхождения. Дружелюбие и щедрость мой брат, несомненно, унаследовал именно от матери.

А еще она была непреклонна во всем, что касалось порядка. Мама не только заставляла нас следить, чтобы мы выглядели всегда опрятно – ее стандарты чистоты распространялись и на весь дом. Мама всегда проверяла, как мы выполнили свои обязанности по дому – каждое утро, прежде чем выйти из дома, надо было застелить кровать, а вещи, которые нужно постирать, – положить в корзину с грязным бельем, а не разбрасывать где попало. Порядок в доме должен поддерживать каждый – и для нас, детей, не делалось никаких поблажек. Однако любимчиков у мамы не было. Мохаммеда, как первенца, она не выделяла, и я искренне убежден, что мама любила нас одинаково.

Во многих отношениях наш отец – ее полная противоположность. Он был талантливым художником и зарабатывал тем, что рисовал вывески в Луисвилле и пригородах. По словам папы, в пятидесятые, когда он начинал, из темнокожих, кроме него и еще одного парня, вывески маслом не рисовал больше никто. Сначала он работал только в черных кварталах, но благодаря сарафанному радио стал получать многочисленные заказы и от белых, несмотря на то, что город тогда был разделен на кварталы по цвету кожи. Даже изображения Иисуса Христа во многих церквях Луисвилла – творения его кисти. Работы, на которых стояло имя отца, можно было встретить в любом уголке города.

Мы с Мохаммедом считали себя его самыми главными фанатами: картины отца нас всегда завораживали. Мы наблюдали, как он создает магию, и его талант художника настолько нас восхищал, что я мечтал когда-нибудь научиться рисовать так же здорово, как папа. Именно пример отца вдохновил меня заниматься живописью, когда я стал взрослым, хотя, по-моему, его уровня я так и не достиг.

Как-то раз он сказал Мохаммеду: «Ты должен стать юристом или врачом», но так сложилось, что в жизни брат проявлял другие способности, доставшиеся от отца в наследство. Папа был не только талантливым художником, но и прирожденным актером – он обожал петь и танцевать. Отец был шоуменом и отлично изображал звезд тех лет, распевая шлягеры после работы в нашем уютном доме. А еще его знали как любителя экстравагантно одеваться. По вечерам этот красивый, ухоженный темнокожий мужчина надевал начищенные ботинки, узкие брюки, свежую рубашку и заваливался в джаз-клуб, где танцевал до утра. У него была особая манера говорить – он тараторил, будто торопясь все высказать. «Кассиус, давай-ка помедленнее, а то я почти ни слова не понимаю», – говорила мама: она и не предполагала, что однажды эта способность отца выстреливать слова с бешеной скоростью сыграет такую важную роль в карьере моего брата. Мы с Мохаммедом не сомневались, что папа имел все шансы стать звездой шоу-бизнеса, но, по его словам, сделать такую карьеру он не мог из-за цвета кожи, ведь для темнокожих в то время были закрыты многие дороги.

А еще отец, к сожалению, имел репутацию пьяницы и бабника. Маме всю жизнь приходилось мириться с тем, что ее муж – любитель погулять. Время от времени мы становились свидетелями ссор наших родителей, и Мохаммед эти моменты ненавидел. Он залезал под кровать или прятался с головой под одеялом. И сгребал в охапку меня, своего младшего брата, – мягко, словно стараясь защитить. И все же наши родители любили друг друга, хотя и сильно различались характерами. Отец был очень суровым – не из тех, кто проявляет свою любовь. Самое неприятное, что, напиваясь, он начинал скандалить с мамой, иногда даже бил ее. В целом он был вполне дружелюбным человеком и старался уважать окружающих, но ссоры родителей сильно повлияли на нас с Мохаммедом – думаю, во многом поэтому в будущем мы оба старались лучше относиться к женщинам, находящимся рядом с нами.

Наших родителей объединяла религия. Убежденные христиане, они строго следовали учению Библии. Помню, утром в воскресенье мама всегда особенно тщательно одевала нас с Мохаммедом, и мы шли в церковь, чтобы послушать проповедь преподобного Уилсона. И хотя дома мама обычно проявляла свою любовь и осыпала нас ласками, в церкви она не выражала открыто своих эмоций – не кричала, как некоторые прихожане. На людях мама всегда вела себя тихо и спокойно, хотя ее сыновья и не унаследовали эти черты.

* * *

В детстве Мохаммед был невероятным непоседой. О таких говорят, что у них шило в одном месте, – он просто не мог усидеть без дела. А еще влезал в каждый разговор, даже когда в этом не было никакой необходимости. Сидел, уплетая обед за обе щеки, и при этом говорил маме: «Хочу еще». В пять лет, играя с соседскими ребятами, он вставал на какое-нибудь возвышение, как лидер, обращаясь к собравшимся, – а я старался не отставать от него, насколько это возможно в три года. Мама говорила, что уже тогда поняла: брат никогда не удовлетворится ролью второго плана – нет, он будет в центре внимания, к нему будут прислушиваться. Даже в детстве Мохаммед был громким, гордым и уверенным. Я считал его прирожденным лидером и следовал за ним почти повсюду.

Мы обожали шалить, и хорошо, что в детстве у нас было не так много возможностей влипнуть в серьезные неприятности. Сначала наша семья поселилась в неблагополучном районе на юге Луисвилла, а через пару лет после моего рождения мы переехали в западную часть города, совсем недолго жили там вместе с бабушкой и дедушкой, а потом, в 1947 году, перебрались в другой дом – всего через четыре квартала от прежнего, на Гранд-авеню, 3302. Именно он известен сейчас как место, где вырос Мохаммед Али. Наш прежний район считался совсем неблагополучным, Гранд-авеню же в определенном смысле имел репутацию лучшего в окру́ге: в западной части Луисвилла были кварталы и похуже. В восточной части города самым криминальным называли Смоук-таун, и все равно ни один из черных кварталов Луисвилла не мог сравниться с гетто в крупных городах: там афроамериканцы имели право селиться только в определенных районах, где плотность населения была зачастую вчетверо выше, чем в белых кварталах, и на работу их брали далеко не везде. Район, где мы росли, хоть и был населен в основном темнокожими, но рядом с нами жили и белые семьи, а также адвокаты и врачи.

Однако я хочу развенчать миф, который существует уже много лет: нет, мы с братом не выходцы из среднего класса. Наша семья действительно не была нищей – в округе некоторые жили еще хуже нас, – но почти все наше детство прошло в относительной бедности. Это так, уж я-то знаю точно. Денег нам всегда не хватало. Долгое время мы не могли позволить себе даже собственную машину, и отцу в конце концов удалось купить только старую – ей было по меньшей мере лет десять; да и деньги на новые шины наскребали всегда с трудом. Сами мы жили в скромном одноэтажном домике с двумя спальнями, гостиной, ванной и кухней, где обедали. Дворик перед домом был совсем маленьким, а за домом – побольше: он начинался от заднего крыльца и тянулся до самого переулка. Там росли высокие деревья, а в пруду плавали золотые рыбки. Как бы то ни было, жили мы неплохо, но иногда нам не хватало денег, чтобы сделать дома ремонт, и приходилось просто мириться с какими-то вещами. Например, несколько лет подряд крыша протекала, и стены были в ужасном состоянии. Парадное крыльцо разваливалось – еще с момента нашего переезда. Отец постоянно собирался его починить, но деньги приходилось тратить на более насущные нужды. Мы с Мохаммедом почти всегда носили одежду, раздаваемую благотворительными организациями, ходили в рубашках и ботинках, купленных за доллар в секонд-хенде. Поэтому я бы не стал говорить, что Мохаммед рос в семье «среднего класса». Да, наш отец считался довольно известным художником, а мама работала прислугой в нескольких белых семьях, но сводить концы с концами было нелегко. Однако мы никогда не ложились спать голодными. Пусть у нас с братом почти не было денег, пусть нам не дарили горы подарков на праздники и не покупали все подряд. Обычно для счастья нам хватало того, что мы есть друг у друга.

Например, спальня у нас с Мохаммедом была одна на двоих – метров пять-шесть – и наши кровати стояли вплотную. Других ребят это могло бы раздражать, а нас только еще больше сближало как братьев. Он болтал со мной до поздней ночи, пока мы не засыпали. Рассказывал о своих мечтах, о том, что хочет многого добиться; брат не сомневался – однажды он станет богатым и знаменитым. Помню, Мохаммед мечтал, что купит родителям большой новый дом, первоклассныйCadillac, а на банковском счете у него будет лежать четверть миллиона долларов. А точнее, четверть миллиона – всегда эта цифра – будет лежать на черный день, так что родителям в случае чего не придется волноваться. Почти все считали это просто детскими фантазиями, но я искренне верил, что Мохаммед – избранный. Не сомневался, что он добьется успеха.

Несмотря на мечты о будущем достатке, брат никогда не терял веселого расположения духа, – уже в детстве его отличало чувство юмора, о котором потом узнали все. Он не упускал случая подшутить над всяким, кто велся на его розыгрыши, – и особенно надо мной! Как-то раз Мохаммед решил напугать меня так, чтобы я визжал как резаный, и разработал грандиозный план. Привязал длинную веревку к занавескам в спальне родителей и начал дергать за нее, привлекая мое внимание, а сам с невозмутимым видом лежал в собственной кровати. «Смотри, Руди, – позвал он, – в нашем доме живет привидение!» И я завопил во все горло, пытаясь разбудить не понимавших, что случилось, родителей, крича: «В доме привидение!». Отец бросился к нам в комнату, недоумевая, из-за чего мы подняли такой шум, и, конечно же, сразу обо всем догадался. «Кассиус-младший, прекрати разыгрывать своего брата Рудольфа!» – помню, как он это говорил, еще полусонный, называя Мохаммеда полным именем, – так отец показывал, что недоволен, – но на брата подобное никогда не действовало. Сгибаясь пополам от смеха, Мохаммед повторял: «А классно я тебя обдурил, Руди!». Можно сказать, это была его фирменная фраза.

* * *

Наш квартал Мохаммед обожал. Приветливые соседи, да и все сообщество в целом жило довольно дружно, но самое главное – здесь открывались бесчисленные возможности для шалостей и проделок с такими же озорными ребятами. Как я уже говорил, среди сверстников мой брат был лидером, стоял на верхней ступени той иерархии, которая образуется сама собой в группе детей. Я следовал за Мохаммедом повсюду, но никогда не оспаривал его первенства – оставался на заднем плане, когда мы дурачились перед домом или рядом с ресторанчиком за углом. За поворотом, чуть-чуть подальше от зорких родительских глаз, мы играли в кости и придумывали другие развлечения.

Конечно же, мы любили игрушки, на которые находили деньги родители, но, как и почти все дети, иногда мастерили их сами. Привязывали кусок веревки на ручку от метлы и седлали получившихся «лошадей», а потом беззаботно носились туда-сюда по улицам, вопя во все горло. И, как все мальчишки в те годы, мы с друзьями играли в ковбоев и индейцев – куда же без этого. Главным, как правило, становился Мохаммед, неизменно заявлявший, что будет ковбоем, а я должен играть роль индейца. В тогдашних вестернах ковбоев изображали хорошими парнями, а индейцев – плохими. Мой брат хотел быть хорошим парнем, потому что они всегда побеждали.

Несмотря на эти игры и шалости, уже тогда, совсем маленькими, мы постоянно соревновались друг с другом. Разница в возрасте у нас небольшая, поэтому в любом деле каждый старался оказаться лучшим. Мохаммед, например, пытался опередить меня во всем – неважно, бегали ли мы наперегонки, соревновались в том, кто выше прыгнет, играли в прятки или с маленькими шариками и фишками. Мохаммед не собирался уступать ни в чем. В пятидесятых популярен был профессиональный рестлинг, и наши родители постоянно смотрели его по телевизору – по крайней мере, когда телевизор работал. Неудивительно, что мой брат старался подражать этим бойцам, – и под раздачу попадал обычно я. Иногда, во время наших схваток в гостиной, мы немного выходили за рамки, но победа не всегда доставалась Мохаммеду. В детстве я был повыше и покрепче, а он – долговязым, но довольно тощим. До того, как брат занялся боксом, спорт его особо не привлекал: да, Мохаммед был быстрым и азартным, но физически не слишком сильным, в отличие от других ребят.

Например, он никогда не любил ни баскетбол, ни бейсбол, в которые мальчишки нашего возраста готовы играть хоть круглые сутки. Напротив дома, где жил его друг Адриан, был большой ничейный участок: там и собиралась наша компания, и Мохаммед иногда играл с нами, хоть и не любил командный спорт – все-таки это весело. Американский футбол ему совсем не нравился – как бы иронично это ни звучало, брат считал его слишком жестким. Мохаммед больше любил тач-регби¹, и бегал он отлично, не позволяя нам его коснуться, – однажды брат будет так же танцевать на ринге, уклоняясь от ударов величайших боксеров своего поколения. И даже тогда Мохаммед хвастался – в пылу борьбы у него внутри просто что-то включалось: «Вот какой я быстрый! – кричал он, убегая от нас по грязи. – Не догонишь, не догонишь! Смотри, я сейчас сделаю тачдаун!» И чаще всего это было не пустое бахвальство: он играл хорошо, но не потому, что любил эту игру, – просто Мохаммед обладал особым спортивным талантом.

Мы с братом, к счастью, чаще всего оказывались в одной команде, – как происходило и почти всю жизнь – и те летние месяцы детства всегда занимали особое место в наших сердцах. Беззаботное время, когда энергия била через край. Заводилой всегда был Мохаммед, который с азартом брался за любое дело. Я же относился ко всему слишком серьезно, по крайней мере, по рассказам брата. Находиться в тени Мохаммеда стало привычным для меня – все-таки он на полтора года старше, – но иногда я очень злился. И все же дрались мы редко. Понимали, что это нехорошо, по тихому неодобрению мамы и более активным дисциплинарным действиям отца. В общем-то соперничество с братом шло мне на пользу. Мохаммеду было нужно, чтобы его ценили и любили. Он хотел получить это сразу. Уже в детстве брат старался произвести впечатление на окружающих и выделиться из группы. И все-таки в одном я в юности был успешнее брата – и, волею судьбы, это особенно его огорчало.

В двух словах – я всегда легко заговаривал с девочками. Многие удивляются, но в подростковом возрасте я был бо́льшим ловеласом, чем брат. И уж точно первая подружка появилась у меня раньше, чем у него. Девчонки, которые жили по соседству и ходили с нами в одну школу, были хорошо знакомы с нами обоими; Мохаммед частенько засматривался на них, но у него не хватало смелости даже просто подойти, не говоря уж о том, чтобы пригласить кого-нибудь на свидание – тут у Мохаммеда сразу язык отнимался. Он пытался скрыть свою застенчивость изо всех сил, но ничего не получалось. И каким бы самоуверенным брат ни казался в компании мальчишек, как бы нахально ни ухмылялся, но, разговаривая с девочкой, он лишь застенчиво улыбался в ответ – в то время в отношениях с женщинами это был его максимум. Почти невозможно поверить, но девчонки порой считали моего брата, как сейчас сказали бы, «занудой», – мне говорили, дело в том, что он не играл в американский футбол и баскетбол, то есть не занимался по-настоящему «мужскими» видами спорта. Проблема, конечно, была не во внешности брата, а в его характере – несмотря на всю браваду, уверенности ему недоставало. И, честно говоря, из-за стараний Мохаммеда что-то исправить становилось только хуже. Когда он, например, бежал рядом со школьным автобусом, выкрикивая имена одноклассниц и одноклассников, большинство девочек вжимались в кресла: им было стыдно – не за себя, а за него.

Смириться с тем, что я нравлюсь девушкам больше, Мохаммед, конечно, не мог: наверно, только это и могло рассорить нас, братьев. Например, по пути из школы я обычно выходил из автобуса немного пораньше, чтобы проводить свою подружку до дома и поболтать с ней. Одно и то же повторялось раз за разом: мы с девочкой разговаривали и смеялись, как вдруг раздавался стук в дверь; я шел открывать и обнаруживал брата – с абсолютно невинным лицом. Обычно он произносил что-нибудь вроде: «Слушай, Руди, у тебя, похоже, проблемы – мама требует, чтобы ты сейчас же шел домой. Она отправила меня за тобой и сказала, чтобы ты возвращался немедленно!» И раз за разом я, боясь худшего, извинялся перед подружкой и мчался домой – квартала четыре, пытаясь понять, за что мне попадет. «Мама, что случилось?» – спрашивал я, как только влетал в дверь. Но по удивленному выражению ее лица понимал: она не ожидала моего появления и понятия не имела, о чем я.

Снова и снова брат проводил меня: эту уловку он использовал каждый раз, когда руки у него чесались попроказничать. Мне часто приходилось обвинять его в зависти. Пару раз мы даже перекинулись крепким словцом. В юности я по-настоящему злился на брата только в такие моменты. В этой игре превзойти меня Мохаммеду не удавалось, и его наверняка задевало, что младший брат успешнее в одной из тех немногих сфер жизни, в которых сам он еще не до конца разобрался. И все же, какие бы жесткие слова мы ни говорили друг другу, до драк дело не доходило. Рассорить нас всерьез не могла ни одна девчонка.

* * *

Неважно, чем мы занимались – ухаживали за подружками, играли в футбол или придумывали что-нибудь еще, родители заставляли нас придерживаться одного неукоснительного правила: домой мы должны вернуться до темноты. Тогда это было в порядке вещей. В те далекие дни дети обычно уходили из дома рано утром и весь день, до позднего вечера, болтались на улице, предоставленные сами себе. Почти никто в нашем квартале не мог позволить себе наручные часы, но отец нашел простой выход: «И не говори, что не знаешь, сколько времени. Если не придешь домой до того, как загорятся фонари, тебе попадет». Поэтому каждый вечер повторялось одно и то же: как только спускались сумерки и начинали зажигаться фонари, мы неслись домой со всех ног, пытаясь успеть раньше, чем включатся все до одного. Получалось это не всегда.

Когда мы опаздывали, отец задавал нам старую добрую порку. Обычно наказывали нас в ванной. Мохаммед отправлялся первым, а я ждал снаружи, пока отец закончит с братом и позовет меня. Мохаммед никогда не понимал суровых наказаний, которые устраивал нам отец за опоздания и другие проступки, но у папы о дисциплине были собственные представления: можно сказать, он ревностно относился к тому, чтобы держать нас под контролем. По повышенному тону и свирепому взгляду мы понимали – нас ждет взбучка. Чаще всего грозный вид отца вразумлял нас, когда было уже слишком поздно. Правила необходимо соблюдать – или папа заставит это делать. Наверно, во многом поэтому Мохаммед и отец отдалились друг от друга, когда мы были подростками. Нет, никакого скандала не произошло, просто та особая связь, которая есть у некоторых отцов с сыновьями, была разорвана еще до того, как появилась.

И все же я не соглашусь с биографами, которые пишут, что в детстве, проведенном в Луисвилле, мы испытали на себе физическое насилие. Во-первых, отец никогда специально не пытался сделать нам больно. Чаще всего мы с братом даже не замечали его оплеух – нарушали родительские запреты, не боясь того, что нам за это будет. Конечно, время от времени отец порол нас ремнем, но в сороковые-пятидесятые годы это не было чем-то из ряда вон выходящим, особенно в черных кварталах – ведь ты мог дорого поплатиться за нарушение закона. Повзрослев, Мохаммед понял, что отец хотел нам добра и делал все для нашего же блага. В районе, где мы жили, действительно было опасно разгуливать по улицам поздним вечером, и отец просто боялся, чтобы мы не оказались втянуты в какую-нибудь жуткую историю, которые зачастую случались по ночам. Уже тогда проблемы с наркотиками были нередким делом, не говоря о грабежах, драках и жестоких поножовщинах, – как отец двух темнокожих мальчиков папа много о чем переживал.

Более того, в пятидесятые в некоторых регионах Америки расовая вражда порой выливалась в открытые конфликты. Существовало огромное количество расистских группировок, особенно на юге страны, и они спровоцировали стычки. Луисвилла это тоже коснулось. Мы с Мохаммедом рано поняли, что означает другой цвет кожи. Темнокожие в нашем городе старались держаться вместе и жили в какой-то полуизоляции: в своих кварталах никто не сталкивался с серьезными неприятностями, в других же районах нас постоянно оскорбляли. Напряженность так и витала в воздухе, и того и гляди могли случиться неприятности.

Например, вот история, которая покажет, с какой дискриминацией мы сталкивались в детстве, – и это воспринималось как данность. Как-то раз мама возила восьмилетнего Мохаммеда в центр города, а когда они вернулись, брат был весь в слезах. Оказывается, он захотел пить и стоял перед магазином, прося воды, – только в том магазине не обслуживали темнокожих. Мама все равно зашла с ним внутрь, чтобы купить сыну что-нибудь попить, но, по ее словам, продавщица явно испугалась. Сказала, ее уволят, если она будет обслуживать «негров». Вот так, ребенок плакал и просто хотел пить, а его мать не могла купить обычной воды в магазине в родном городе. Все закончилось тем, что к маме с Мохаммедом подошел охранник и попросил их уйти из магазина, иначе дело примет серьезный оборот. Вступать в конфликты мама не любила, поэтому не стала поднимать шум, но тот случай – и множество других – постоянно напоминали нам с братом, что в родном городе мы считаемся людьми второго сорта. Именно наш цвет кожи определял, где мы можем поесть, где наш отец может работать, в каких парках нам разрешается играть и как с нами будут обращаться, если мы нарушим закон. В нашем с Мохаммедом сознании это засело надолго. Нам обоим казалось, что мама почти белая, но ее тем не менее считали «цветной». Постепенно мы привыкли к подобному отношению, но принять его так и не смогли. Мохаммед, например, постоянно спрашивал родителей, почему темнокожие должны терпеть все эти унижения.

Во многом именно из-за такой напряженности, даже став подростками, мы с Мохаммедом редко отваживались в одиночку уходить далеко от западной части города, в которой жили. И родители, и соседи предупреждали нас, что́ может случиться даже в таком относительно «просвещенном» городе как Луисвилл, и мы хорошо это усвоили. Настоящие проблемы ждали нас только за пределами нашего квартала, – например, если мы зайдем в полностью белый район, – и все же понимание того, что мы бессильны, уязвляло нашу гордость. Нередко случалось, например, что белые парни притормаживали и кричали из машин расистские оскорбления вроде «Эй, черный, что ты тут забыл?». Так они пытались спровоцировать нас, ведь потасовка могла иметь для темнокожих серьезные последствия. Их слова нас всегда задевали, но мы с братом пытались держать себя в руках: не хотелось нарваться на неприятности, потому что мы слишком хорошо знали о побоях и линчеваниях, которые все еще случались, например, в штате Миссисипи. Мы жили не на самом юге Америки, но родители рассказывали нам о том мире и показывали фотографии изуродованного лица Эммета Тилла, убийц которого оправдали². Так папа с мамой напоминали, что́ может произойти, если мы осмелимся ответить на брошенные с ненавистью слова.

Но сам Мохаммед, несмотря на расистские оскорбления и собственные неурядицы, никогда никого не запугивал. Даю слово. Да, похвастаться он любил, и был достаточно крепким физически, чтобы подтвердить слова делом, но я ни разу не слышал, чтобы кто-то в школе или в нашем квартале жаловался на брата и говорил, мол, Мохаммед его обижает, Мохаммед – плохой человек. Если потасовки и случались, то затевал их не мой брат. Мы с ним были очень близки – вы могли поставить свой последний доллар на то, что где бы вы ни встретили Мохаммеда, рядом всегда буду я. Родители постоянно напоминали: когда их нет с нами, мы сами должны стоять друг за друга, и Мохаммед гордился, что у него есть младший брат. Он заботился обо мне, и все ребята знали, что у нас отличные отношения. Каждый понимал: свяжешься с одним из братьев – будешь иметь дело с обоими. Если кто-то хотел обидеть Мохаммеда или устроить потасовку, я бежал ему на помощь и бился изо всех сил, даже если знал, что проиграю. Не было такой драки, в которой вместе со старшим братом не поучаствовал бы и я; и Мохаммед тоже всегда вмешивался, если кто-то собирался меня обидеть. Так что в детстве на нашем счету оказалось немало потасовок, но только когда Мохаммеду исполнилось двенадцать, мы подумали: а что, если у нас обоих просто к этому талант?

Зарождение мечты

В конце октября 1954 года у моего брата украли велосипед. Красно-белыйSchwinn был подарком на Рождество – официально нашим общим подарком, но брат катался на нем чаще. В те времена дети ездили на велосипедах куда угодно – и в продуктовый магазин, и с друзьями по всему городу, в погоне за самыми разными приключениями. И вот как-то раз мы с Мохаммедом и одним нашим приятелем узнали, что в центре Луисвилла, на 4-й улице, будет небольшая ярмарка. Мы бросили велосипеды у ограды и, не сомневаясь в их целости и сохранности, зашли внутрь, предвкушая, что отлично проведем время. И там действительно было здорово. Палатки с товарами для дома и одеждой, киоски, где предлагали всякую вкуснятину… а еще можно было поглазеть на крутые машины. Музыкальные группы развлекали всех, кто пришел в тот день весело провести время с родными и близкими.

Мы долго бродили по ярмарке и только часа через три решили, что пора возвращаться домой. Как я уже говорил, пунктуальность стояла в нашей семье во главе угла. Мы пошли за велосипедами, но обнаружили, что их украли. Брат, пораженный этим и ужасно расстроенный, заплакал. Велосипеда – рождественского подарка родителей – было, конечно, жалко, но Мохаммеда больше волновало, что отец задаст нам взбучку, когда узнает о нашем разгильдяйстве. Люди постепенно уходили с ярмарки, и мы, глотая слезы, спросили у какого-то парня, где тут можно найти полицейского. Оказалось, что полицейский участок совсем рядом, и мы отправились туда сообщить о краже наших велосипедов.

Со слезами на глазах мы зашли в большой подвал и услышали прерывистое дыхание, стук ударяющейся о пол скакалки и глухие удары кулаков в перчатках, бьющих по тяжелым грушам. Там боксировало человек шесть мужчин и молодых парней – подвал оказался совсем не полицейским участком, а спортивным залом, хотя у стены напротив мы заметили человека средних лет в форме.

Звали его Джо Мартин. Когда мы подошли, он педантично разъяснял нескольким парням тонкости правильной боксерской стойки. Собравшись с духом, Мохаммед произнес: «Мистер, мы были на ярмарке тут рядом, а когда вышли – увидели, что наши велосипеды кто-то украл. Вы не поможете их вернуть?»

Мартин показался нам человеком, заслуживающим доверия; он записал с наших слов, как выглядели велосипеды, и пообещал доложить начальству, но не отпустил нас просто так. «Кстати, мальчишки, – как бы между делом заметил Мартин, когда с официальной стороной дела было покончено, – почему бы вам не прийти сюда завтра, часов, например, в шесть – я бы научил вас боксировать?» У Мохаммеда на лице все еще не высохли слезы, но в его глазах я заметил знакомый огонек. И этому здоровяку-полицейскому брат ответил, что и так побьет вора, как только его поймают. Мартин, – как мы узнали впоследствии, человек терпеливый, – выслушал целый поток угроз, а потом заметил: не стоит вынашивать такие противозаконные мысли, не говоря уже о том, чтобы их исполнить, но если уж так получается, то сначала неплохо бы научиться драться. О боксе мы с братом почти ничего не знали и даже не предполагали, что когда-нибудь будем им заниматься, но Мохаммеда так захватил вид бойцов, запах и атмосфера зала, что он и думать забыл о велосипеде. Мартин дописал бумаги и, напомнив брату часы работы спортзала, протянул заявление на занятия, чтобы он отнес его домой. Мохаммед все еще расстраивался из-за велосипеда, но перспектива попробовать что-то новое его увлекла, и он с радостью взял листок.

Велосипед так и не нашли. А наши родители удивительно спокойно отнеслись к случившемуся, и даже от отца за разгильдяйство нам не досталось. Идея начать заниматься боксом Мохаммеда действительно вдохновила, так что он, в конце концов, решил ходить на тренировки к Мартину, и я, конечно, последовал за братом.

Но никто почему-то не помнит, что боксером был и наш двоюродный брат. И тренироваться он начал намного раньше нас. Еще до знакомства с Мартином кузен настаивал на том, чтобы Мохаммед научился боксировать, поскольку знал, как часто тот попадает в неприятности: хотелось, чтобы брат смог постоять за себя, случись ему подраться. Так что именно кузен первое время ходил с нами на тренировки и поддерживал интерес к боксу, а иначе мы бы быстро переключились на какие-нибудь другие детские развлечения. Но как бы активно наш двоюродный брат ни старался увлечь боксом Мохаммеда, сам он больших успехов не добился и вскоре перестал ходить в зал. А мы свои занятия продолжали.

Я неплохо помню первую тренировку Мохаммеда. Едва успев прийти, он тут же отправился на ринг биться с парнем постарше, уверенный, что справится с ним и без подготовки. Но брату хватило и пары минут, чтобы понять: от одной яростной работы кулаками никакого толку не будет. Мохаммед отчаянно пытался отправить парня в нокаут. А тот, имея куда больше тренировок за плечами и обладая поставленным ударом, оставил брата на полу с разбитым носом. Но Мартину боевой настрой Мохаммеда пришелся по душе – эта первая неудачная проба сладкой науки³ показала, что у моего брата есть напор и характер.

У Мартина в зале под названием «Колумбия» под одной крышей тренировались и белые, и темнокожие. Несмотря на то что в Луисвилле в те годы часто происходили конфликты на расовой почве, бокс являл собой редкий пример занятия, которое объединяет людей этих двух рас. Здесь, в спортзале, отношение ко всем было одинаковым, и никаких предубеждений в выборе спарринг-партнера не существовало. Во время тренировок мой брат обратил внимание на темнокожего тренера по боксу по имени Фред Стоунер. У него был зал на другом конце города, в котором занимались почти исключительно темнокожие. Хотя Мохаммед сохранял верность Мартину, на нашем первом соревновании нас очень впечатлило, как одеты парни из клуба Стоунера: их боксерки, трусы и халаты были одинакового цвета, и в целом казалось, что условия у них отличные. Однако портить отношения с Мартином Мохаммед не хотел и придумал, как работать с обоими так, чтобы они друг о друге не знали. Я, разумеется, снова последовал за братом – к тому времени в этом деле я стал профессионалом. Мохаммед вел меня, а я шел за ним, как примагниченный. По вечерам мы сначала тренировались у Мартина, а потом отправлялись в подземелье Стоунера, где физически и психологически нас пытали еще сильнее. Но все эти труды не пропали даром. У каждого тренера свои методы, и в начале нашего пути знакомство с разными стилями и приемами, безусловно, шло нам на пользу.

Благодаря тому, что я был физически сильным и крепким, а Мохаммед быстро совершенствовался, в том и другом зале мы скоро вышли на первые роли. Тренировались оба много, но, честно скажу, в плане дисциплины я от брата отставал. Бокс стал жизнью Мохаммеда: по дороге в школу он бежал быстрее автобуса, и в погоне за величием поклялся даже отказаться от газировки. Я следовал его примеру, потому что он мой брат и мы много времени проводили вместе, но увлеченность Мохаммеда боксом не шла ни в какое сравнение с моей. Ради того, чтобы забраться на вершину, о которой он мечтал, брат готов был пожертвовать многим. Он буквально глотал все, что связано с боксом, по уши влюбляясь в эту сладкую науку, и хвастливо повторял о своих намерениях стать величайшим боксером и изменить материальное положение нашей семьи. Денег нам всегда не хватало, и с самых первых дней занятий боксом Мохаммед нацелился на то, чтобы стать звездой. Уже потом его детские мечты о том, сколько он заработает, покажутся смешными – ведь когда брат разбогател по-настоящему, он не слишком-то дорожил деньгами и раздавал их так, словно они были ему неприятны. В любом случае в юности возможность заработать стала одной из главных мотиваций Мохаммеда. Но посудите сами: какого подростка не вдохновляет перспектива стать чемпионом, прославиться и сколотить себе баснословное состояние? Деньги и слава тогда мотивировали меня куда больше, чем желание достичь совершенства.

* * *

Совсем скоро и я, и Мохаммед начали регулярно участвовать в турнирах. Одноклассники знали, что мы занимаемся боксом – видели наши любительские поединки по телевизору, в местном шоу «Чемпионы будущего». За каждый бой, организацией большей части которых занимался Джо Мартин, нам платили четыре доллара. Конечно, за карьерой брата в любительском боксе, да и моей тоже, следили и соседи, так что уже через несколько поединков в нашем небольшом темнокожем сообществе мы стали кем-то вроде местных знаменитостей. Удивительно, но знакомые белые ребята стали относиться к нам с Мохаммедом дружелюбнее, потому что видели: теперь мы популярны. Поединки брата и то, что о нем писали и говорили, впечатляли всех – даже белых мальчишек с предрассудками. «Слушай, я вчера видел по телевизору твой бой», – говорили ему на улицах ребята, те самые, которые еще год-два назад даже бы не глянули в нашу сторону. Так что мой брат уже почувствовал славу на вкус, хотя тогда ему и в голову не приходило, что однажды он будет представлять страну на Олимпиаде, а его известность выйдет далеко за пределы нашего квартала в Луисвилле.

Обучение в начальной и в средней школе в нашем городе было раздельным для белых и темнокожих, как и в любом другом южном штате. Мы с Мохаммедом окончили школу для темнокожих, и все наши одноклассники были, мягко говоря, не богаты. Многие мальчики и девочки получали бесплатное питание как дети из малообеспеченных семей – благосостоянием похвастаться не мог никто. Это разделение по цвету кожи и бедность рано научили нас тому, что темная кожа делает тебя другим, и мы с братом скоро осознали всю ужасную несправедливость этого. По телевизору постоянно рассказывали душераздирающие истории о том, как темнокожих травят собаками или линчуют – такие кадры навсегда остались в нашей памяти. Мы с Мохаммедом – темнокожие подростки – не переставали спрашивать себя: почему здесь, в Америке, из-за цвета кожи к тебе относятся по-другому? В юности, конечно, поделать с этим мы ничего не могли, но, мне кажется, уже тогда Мохаммед хотел каким-то образом изменить мир.

А вот к школе брат никогда не относился всерьез. В классе он был клоуном. Мохаммед и так-то не отличался сообразительностью, да и особых усилий на уроках не прилагал, даже до начала боксерской карьеры. Брат никогда не считал, что образование – это нечто важное и ценное, и в средней школе, после первых же тренировок, в своих приоритетах поставил бокс выше. Мотивировала Мохаммеда только мысль, что надо как-то закончить школу; брат понимал – успехов в учебе он почти наверняка не добьется, поэтому посвятил себя другому занятию. И не только он решил так сделать.

Если кто-то в ранней карьере моего брата и выступал его движущей силой – так это наш отец. Мама на занятия боксом отреагировала спокойной улыбкой, однако Кэш Клей уже держал ногу на педали газа. У наших родителей стабильной работы не было никогда, поэтому боксерский потенциал своих сыновей отец рассматривал как будущий основной источник дохода, который не просто позволит нам попрощаться с бедностью, но приведет к славе и богатству. Папа не сомневался: его мальчики станут – ни много ни мало – чемпионами мира. Он ни капли не сомневался в нас. Отец начал всерьез интересоваться боксом и приходил на каждый наш бой. И очень нами гордился. На самом деле, именно папа был одним из наших главных фанатов. И повторю: он считал, что успеха добьемся мы оба, не только Мохаммед.

* * *

Даже мой брат, думаю, не скажет вам, сколько именно поединков он провел под опекой Джо Мартина с 12 до 18 лет. Знаю, что много – больше одного боя в месяц (часто в турнирах участвовал и я), – а пауз почти не делал. Уже в тех первых поединках зарождался его великий стиль, который он доведет до совершенства в будущем, научившись кружить вокруг соперника и уклоняться от ударов так, что заставит консерваторов вздрогнуть. Наверное, он провел больше сотни любительских боев, из которых уступил лишь в восьми, – шесть раз выигрывал «Золотые перчатки Кентукки» и дважды – национальный чемпионат. В 1960 году он заявился на «Золотые перчатки» в полутяжелом весе, чтобы мы ни при каких обстоятельствах не встретились по ходу турнира, и выиграл довольно легко. В том же году Мохаммед поехал в Сан-Франциско для участия в отборе в национальную сборную и оставил не у дел нескольких высококлассных боксеров, а потом выиграл и упорный бой против Аллена Хадсона: победа обеспечила ему место в команде на Олимпийские игры, которые должны были пройти в Риме.

Сам я, конечно, в Рим не поехал. За поединками брата мы с родителями следили по телевизору. Первые бои он провел по-чемпионски, как мы и предполагали, без проблем побеждая соперников, которые, видимо, не ожидали, что тяжеловес способен так быстро двигаться, уклоняясь от ударов и словно танцуя. Мы понимали, в финале будет непросто, ведь в соперники брату достался боксер с отличным послужным списком. Пятого сентября Мохаммед вышел на ринг против поляка Збигнева Петшиковского. Оба весили 80,7 килограмма. Поляк, старше брата на лет семь, был левшой, соперником очень жестким и гораздо более опытным. И все же верх одержал Мохаммед: единогласное решение судей принесло ему золотую медаль в полутяжелом весе. Так мечта стала реальностью, и тот день я никогда не забуду.

В аэропорту Луисвилла сотни жителей его родного города с нетерпением ждали возвращения Мохаммеда. Я с родителями, мэр Луисвилла, члены городского совета, местные министры и ученики центральной средней школы вместе с учителями и директором, – в аэропорт стремился приехать каждый, чтобы поприветствовать брата. Толпа фотографов из местных газет готовилась заснять новоиспеченного чемпиона. Из аэропорта нас с родителями и братом в сопровождении кортежа повезли по улицам Луисвилла. У здания центральной средней школы, куда мы приехали, толпились ученики и представители общественности с плакатами в руках: «Добро пожаловать домой, Кассиус Марцеллус-младший, олимпийский чемпион в полутяжелом весе!». Стоило машине остановиться, как к нам бросились ребята и счастливые взрослые, чтобы поприветствовать своего земляка. Мохаммеду было очень приятно. Потом мы прошли в актовый зал, где для родителей на сцене стояли два стула. Мы, скромные люди, понимали, что тот день будет особенным, но даже не могли себе представить, что нас будут встречать так.

Когда все сели, заговорил директор школы, мистер Олвуд С. Уилсон. Он сказал собравшимся, что учителя, ученики и он сам невероятно гордятся тем, что их бывший воспитанник выиграл золотую медаль на Олимпиаде. Произнеся эти трогательные слова, он попросил Мохаммеда рассказать об олимпийском турнире. Его приветствовали стоя, и овации продолжались несколько минут. Мохаммед встал со своего места и начал речь. Он красноречиво описал польского соперника – того, который, по собственному признанию брата, задал ему неплохую трепку. И все же Мохаммед без ложной скромности заметил, что превосходил противника в скорости и тактике: победу, по его словам, принесли ему решительность и мастерство, которое он совершенствовал много лет. Брат говорил о том, что очень гордится золотом, завоеванным для Америки. Что всегда мечтал не просто об участии в Олимпийских играх, а о победе, и теперь, когда мечта осуществилась, олимпийский пьедестал станет для него платформой, с которой его голос будет услышан. Олимпиада, заявил Мохаммед собравшимся, – это золотой ключик, отрывающий многие истины: не все знали о том, что в последнее время брат активно интересовался расовой политикой Америки, поэтому многих та фраза поразила. Когда он закончил говорить, все снова встали и устроили ему овацию. Потом ученики с горящими глазами спросили, можно ли им потрогать медаль. Взглянуть одним глазком недостаточно – каждый хотел подержать олимпийское золото в руках. Мохаммед был не против: он спустился со сцены и с улыбкой ждал, пока каждый ученик подойдет и потрогает его награду.

После насыщенного дня в школе мы вышли из актового зала и через центр Луисвилла поехали домой. Сопровождавшие наш кортеж машины с мигалками все время сигналили. Я наслаждался моментом, сидя на переднем сиденье, тогда как Мохаммед ехал на заднем, иногда привставая, улыбался своей фирменной улыбкой и махал всем, кто его приветствовал.

У нашего дома на Гранд-авеню собралась толпа соседей, чтобы с почестями встретить чемпиона. Приехали и журналисты из местной газеты, чтобы взять интервью и сфотографировать Мохаммеда. Помню, пока брат разговаривал с собравшимися, я любовался золотой медалью – она так чудесно выглядела у него на шее. Потом люди, взволнованные встречей с героем Олимпиады, стали расходиться. А я вспоминал те годы, когда мы вместе тренировались, рано утром бегали и болтали о лучших боксерах-любителях. Мохаммед всегда безапелляционно заявлял: «Когда-нибудь, Руди, я стану олимпийским чемпионом в полутяжелом весе». Я верил, что у брата талант, поэтому никогда не позволял пессимизму брать верх. На свете нет чувства лучше, чем радоваться успехам близкого человека. Родители повторяли нам: добиться результатов в боксе можно только отдавая всего себя. Отец предупреждал, что на пути к триумфу мы столкнемся с препятствиями. Не все родители поддерживают своих детей, но наши вдохновляли нас на победы, и я всегда буду им за это благодарен.

Тот успех изменил не только жизнь Мохаммеда, но и мою собственную. В средней школе я стал почти звездой из-за нового статуса брата. Ребята, с которыми я сталкивался в коридорах или сидел в одном классе, улыбались и желали мне удачи. Тот последний год в школе навсегда останется у меня в памяти.

Уже больше пятидесяти лет назад все узнали, что свою золотую медаль Мохаммед выбросил в реку Огайо, потому что его, олимпийского чемпиона, не пустили в ресторан в родном Луисвилле. Но я читал где-то, что, мол, это все россказни, кем-то придуманные и широко растиражированные. Говорили, брат просто потерял медаль, а я делал все, чтобы помочь ее найти. Якобы мы безуспешно обыскали весь наш дом. Как вы понимаете, олимпийское золото – символ статуса, и той медалью брат очень гордился. Очень жаль, что спустя столько лет кто-то вдруг решил написать весь этот бред. Без обиняков заявляю: в тот ресторан мы с Мохаммедом ходили вместе, и нас отказались обслужить. «Чизбургер, пожалуйста», – попросил Мохаммед. «Нет, у нас правило: никаких негров», – ответила женщина. Мой брат с сарказмом заметил: «Я тоже их не ем. Прошу всего лишь чизбургер». Поняв, что нас не обслужат, мы ушли, кипя возмущением и злобой. А когда брели по мосту на 2-й улице, брат просто бросил свою драгоценную медаль в реку. Я пытался его остановить, но он ответил: «Нет, Руди, меня это задело. Какое унижение. Мне так больно». И, знаете, я просто заплакал.

Именно тогда мы оба в последний раз держали в руках его медаль. Так что та история – не выдумки, я видел все собственными глазами.

* * *

После победы на Олимпиаде Мохаммед перешел в профессионалы и в качестве менеджеров нанял группу из десяти миллионеров – так называемую «Луисвиллскую группу». Они обратились к нему сразу после триумфа в Риме, предложили покрывать расходы на все тренировки, дорогу, жилье и питание, а также дать премию за подписание контракта и выплачивать постоянную гарантированную сумму – в обмен же спонсоры хотели получить 50 % доходов от его будущих боев и другой деятельности.

Такое соглашение предполагало, что нам предстоит попрощаться с Джо Мартином, который, надо признаться, был отличным наставником для Мохаммеда; за время наших с братом тренировок у нас с Джо сложились прекрасные отношения. Дебют в профессиональном боксе состоялся у Мохаммеда 29 октября 1960 года: соперником был Танни Хансейкер, а бой проходил в «Зале свободы» Луисвилла. Победу в этом шестираундовом поединке мой брат одержал по очкам; вскоре менеджеры Мохаммеда решили, что ему нужно начать тренироваться у более именитого наставника – Анджело Данди. Значит, брату предстояло переехать в Майами-Бич: именно там находился знаменитый зал на 5-й улице, где работал Анджело.

Что интересно, первый раз Мохаммед встретился с Данди за много лет до этого, в нашем родном городе. В 1958 году Анджело тренировал Уилли Пастрано, чемпиона в полутяжелом весе, и они приехали в Луисвилл на бой с Джорджем Холманом. Тогда брат уже очень внимательно следил за всем, что происходило в боксе, и не упускал возможности встретиться со спортсменами и тренерами, которых уважал. Вот и в тот раз после боя, который Пастрано проиграл, Мохаммед из лобби отеля, где жил Данди, позвонил ему в номер и спросил, можно ли встретиться с ним и с боксером на пять минут. Выдержав долгую паузу, Анджело согласился, и мы с братом поднялись наверх, где нас ждал сам Данди и его расстроенный боец. По сути, Мохаммед просто ворвался в номер и заорал, что Анджело должен взять его к себе тренироваться. Когда мы ввалились, Анджело с Уилли смотрели телевизор, пили апельсиновый сок и ели чипсы. Пастрано валялся на кровати в одной майке, уплетал мороженое и хотел было выставить нас за дверь. Он решил, что Мохаммед – просто восторженный болтливый юнец. Ведь брат, никогда не стеснявшийся говорить что думает, чуть ли не с порога начал хвастаться, что станет следующим чемпионом мира в полутяжелом весе. Данди такое нахальство, конечно, поразило – ведь тогда было не принято так себя вести. С другой стороны, Анджело считал, что подобная уверенность – это плюс для боксера, необходимая черта характера, без которой в этом тяжелом спорте не преуспеть. В результате пять минут превратились в беседу длиной в три с половиной часа, большую часть которой Мохаммед засыпал тренера и спортсмена вопросами. Брат хотел узнать обо всем, и его энтузиазм не остался незамеченным: думаю, уже тогда Данди понял, что в Мохаммеде есть что-то особенное.

Как бы то ни было, после победы брата на Олимпиаде они с Анджело случайно встретились в Луисвилле. На этот раз Данди оказался готов к сотрудничеству и спросил, не хочет ли Мохаммед тренироваться у него в Майами. Предложение выглядело невероятно заманчивым, но брат его отклонил. Не представляю почему. Переход к Анджело мог стать идеальным шагом для начала нового этапа в карьере, но после отказа «Луисвиллская группа» наняла для Мохаммеда другого наставника. Брат стал тренироваться у Джерси Джо Уолкотта, а тот заставлял его подметать и мыть полы. Мохаммеду это, конечно, не нравилось. Не просто не нравилось – это его бесило. Молчать брат не собирался и не раз открыто заявлял Джерси Джо, что пришел сюда не посуду мыть и не в доме убираться, а тренироваться. Уолкотт же пропускал его слова мимо ушей; тогда Мохаммед позвонил Анджело: единственное, чего он хотел, – это поскорее поменять тренера. Данди, казалось, ждал звонка и согласился сразу. Отчаявшийся уже Мохаммед сказал ему, что хочет провести первую тренировку завтра же. «А где ты сейчас?» – спросил Анджело. «В Луисвилле». «И как же ты собираешься попасть в Майами?» – удивился Данди. «На машине», – сказал Мохаммед. В итоге он провел в дороге утомительные 15 часов, но, по мнению брата, оно того стоило.

На следующий день, в воскресенье утром, Мохаммед пришел в знаменитый зал на 5-й улице. В выходные маленький сын Анджело, Джимми, ходил на тренировки к отцу. Когда в десять утра папа с сыном зашли в здание, они увидели, что Мохаммед сидит на лестнице и терпеливо их дожидается. Малыша Джимми брат сразу же привел в восторг. Втроем они поднялись по лестнице, и Анджело показал Мохаммеду свой скромный спортзал. Данди изумили слова брата о том, что он хочет провести спарринг-сессию и бой уже во вторник – всего через два дня после своего пятнадцатичасового путешествия. За организацию поединка отвечал брат Анджело, Крис, который был промоутером.

Разумеется, Мохаммед хотел наверстать упущенное. Анджело поставил его спарринговать с Уилли Пастрано и парой других тяжеловесов, и та тренировка запомнится как еще один пример высочайшего мастерства моего брата, которое он показывал даже в начале карьеры. Будем откровенны, из Уилли и других молодых тяжеловесов Мохаммед просто сделал котлету. На ринге брат показал себя во всей красе. Впечатленный подобным напором Мохаммеда, тренер, обращаясь к своему звездному ученику Уилли – чемпиону мира в полутяжелом весе, на минуточку, – сказал: «Сегодня не твой день. Иди домой. Ты устал». Мохаммед старался продемонстрировать новому тренеру все свои навыки. Обычно он милосерден к своим спарринг-партнерам, но в тот день так хотел показать, чего стоит, что задал парням жару. Им пришлось нелегко. «Сегодня ты лучший, парнишка», – похвалил его новый тренер.

Однако события первого дня моего брата в Майами на этом не закончились. После тренировки Мохаммед, Анджело и Джимми отправились пообедать в кафе неподалеку от спортзала. Конечно, Данди хотел представить друзьям своего нового ученика – олимпийского чемпиона. Когда Мохаммед зашел в кафе, парень за стойкой бросил взгляд на улыбающегося Мохаммеда и заявил: «Никаких негров». А потом начал говорить и кое-что похуже – всякие унизительные словечки, которые брату совсем не понравились. Было такое ощущение, что в кафе зашел инопланетянин. Никто не стал бы обвинять Мохаммеда, если бы он захотел преподать урок хороших манер этому парню, но тут появился Анджело.

«Так мы и не собирались их заказывать, – заметил он, сверля официанта взглядом. – Мы хотели гамбургер. Сейчас мы сядем здесь, и вы нас обслужите». Так что поделать парень ничего не мог. В его интересах было закрыть рот и нарушить правила. В конце концов, все сели пообедать, и тренер представил Мохаммеда своим друзьям.

Из-за законов о сегрегации найти Мохаммеду жилье оказалось не так-то просто. Пока тренер подыскивал брату дом, тот остановился в Овертауне, в гостиницах «Мэри Элизабет» и «Сэр Джон», но это был район только для белых. Неудивительно, что Анджело переживал за моего брата. Темнокожий, даже если он просто идет по улице в этом квартале, может привлечь нежелательное внимание, а Мохаммед к тому же за словом в карман не лез. Наконец, Данди нашел ему дом на углу 7-й авеню и 118-й улицы: серый, одноэтажный, с фасадом и задним двориком – на той же улице, где жил и сам Анджело. Жилье, конечно, не для олимпийского чемпиона. Но проблемы из-за цвета кожи не прекратились даже тогда.

Каждый день Мохаммед добирался до спортзала бегом – это было частью тренировочного процесса; его то и дело останавливали полицейские. Анджело звонили чуть ли не каждый день, всегда прося подтвердить одно и то же; они не верили, что брат тренируется в легендарном спортзале на 5-й улице и неизменно проверяли его слова. «Анджело, у нас тут молодой человек – это твой боксер?» – спрашивали полицейские. «Да, он мой боксер, – часто с раздражением отвечал Данди. – Пожалуйста, отпустите его, парню нужно тренироваться». В Майами процветали те же предрассудки, что и во всей Америке, но, к счастью, брат по крайней мере жил недалеко от Анджело. Когда тренер и ученик притерлись друг к другу, Мохаммед все выходные начал проводить с семьей Данди.

Брат подписал тот контракт с «Луисвиллской группой» и уехал в Майами-Бич, а я тогда заканчивал школу. Став профессионалом, большую часть денег, полученных от спонсоров, Мохаммед потратил на покупку нового дома для родителей. Мама часто говорила о своих мечтах, и дом был одной из них. Я до сих пор помню, как она была счастлива. Теперь мы могли позволить себе и кое-какие дорогие вещи, ведь карьера моего брата шла в гору.

Вскоре я снова последовал за Мохаммедом. Несмотря на дружбу, сложившуюся с семьей Данди, брат очень мало кому доверял, поэтому в 1962 году он попросил меня приехать: хотел, чтобы рядом был близкий человек. Поскольку я не имел в то время никакой постоянной работы, то решил не упускать такую возможность. Мои обязанности заключались в том, чтобы быть частью свиты Мохаммеда и помогать на тренировках. Не стоит и говорить, что я вмиг собрал свои вещи и приехал в Майами. Быстро обустроился у брата. В свободное время мы часто смотрели фильмы в гостиной или просто отдыхали. Спать обычно ложились в одиннадцать, потому что вставать приходилось рано – нас ждала утренняя пробежка.

Казалось, именно такой наставник как Анджело и нужен моему брату, и не только потому, что он терпеливо разговаривал с полицейскими. Замечательный человек, добрый, как любимый дядюшка, и отличный спортивный психолог, почти волшебник. Ему удавалось проникать в сознание своих бойцов и нацеливать их на свершения, а они об этом даже не подозревали. На том этапе карьеры моему брату как раз такой подход и был нужен. Поначалу Мохаммед во многих вещах проявлял упрямство, поэтому Анджело приходилось заставлять своего подопечного думать, что он сам всего этого хочет. Долгое время Данди слегка манипулировал Мохаммедом: убеждал его, что именно он сам решил тренироваться больше или меньше, отрабатывать определенный удар или что-нибудь еще. Например, если Анджело хотел, чтобы Мохаммед чаще использовал апперкот, он начинал осыпать его похвалами за один-единственный апперкот в раунде, и в следующем брат делал его раз шесть.

Однако героем моей любимой истории о методах Анджело является другой боксер, который тренировался тогда вместе с братом. Уверенность в себе у того парня все слабела, особенно уверенность в силе своего удара. Как известно любому боксеру, такие опасения могут стать смертельными: если ты не уверен в себе, обязательно пропустишь атаку. Так вот, однажды, перед тренировкой, Анджело ослабил крепеж груши; когда парень нанес первый удар, та сорвалась, пролетела через весь зал и шмякнулась на пол. Пораженный боец решил, что необходимая для удара взрывная сила у него есть, и уверенность вернулась. Представьте, что вам помогает такой тренер. Я чувствовал, что прогресс есть, ведь мы иногда спарринговали с братом. То он побеждал, то я. Но видно было, что Мохаммед становится лучше, быстрее, сильнее.

Конечно, роль здесь играл не только тренер. Любой спортсмен много работает, но Анджело не раз говорил, что никогда не видел боксера, который пахал бы так, как Мохаммед. А ведь Данди, не забывайте, за свою жизнь тренировал больше пятнадцати чемпионов мира. Вообще-то Анджело порой казалось, что Мохаммед даже чересчур много работает. И поэтому получает слишком много ударов на тренировках. Мы с Анджело знали, что Мохаммед позволяет своим спарринг-партнерам бить себя по голове. И даже в шлеме он поощрял эти тяжелые удары, избежать которых большинство боксеров стараются всеми силами. Мохаммед считал, что такие удары закалят его перед настоящими боями. Тогда эти мысли не звучали так безумно, как сейчас. В любом случае, брат был профессионалом на 100 % и пахал как проклятый перед каждым своим боем. А самые тяжелые из них, конечно, ожидали его впереди.

Миссия

Хотя в шестидесятые предрассудки и сегрегация процветали по всей Америке, в некоторых районах это проявлялось особенно ярко. Если в Луисвилле расизм был завуалированным, то в Майами – открытым. Например, сегрегация распространялась не только на кафе и ночные клубы, но и на пляжи. Белые отдыхали на прекрасных участках побережья с первозданно чистым песком, а темнокожим позволялось в лучшем случае купаться рядом с канализационными стоками. В то десятилетие рестораны все еще были отдельными, а официальная отмена сегрегации в школах вызвала бурное недовольство.

Вот что представлял собой Майами в 1960 году, когда туда переехал жить мой брат. Америка считалась свободной страной, но для темнокожих существовали жесткие ограничения, с которыми приходилось считаться всем, даже олимпийцам. Однако Мохаммеду никогда не мешала тренироваться мысль о том, что кто-то из соперников ставит себя выше него из-за цвета кожи, – ему было на это наплевать, – но за время жизни в Майами нам с братом не раз приходилось сталкиваться с самой неприглядной стороной общества. Стоило выделиться из массы, как кто-нибудь – открыто или за спиной – напоминал, где твое место. И я сейчас не только о простых людях: ты привлекал внимание властей, государственных институтов. Как-то раз Мохаммед сказал: «Мы, темнокожие, в безопасности, только когда сидим тихо. Стоит пошевелиться, и нас могут убить».

Брат, всегда отличавшийся уверенностью в себе, открыто презирал подобное отношение к темнокожим. Он изучил историю бокса, в особенности интересуясь судьбами темнокожих спортсменов вплоть до Джека Джонсона, который подвергался судебным преследованиям и был посажен в тюрьму по сфабрикованным обвинениям в том, что перевозил белую женщину через границы штатов с противоправными целями. Мохаммед также прекрасно знал о проблемах Джо Луиса и Джесси Оуэнса, которым большую часть жизни досаждала Налоговая служба США. Конечно, знаком брат был и с трудностями Джеки Робинсона, в чей адрес посыпались угрозы, когда он стал первым темнокожим игроком в Главной лиге бейсбола.

Джима Брауна, хорошего друга Мохаммеда, считали главным темнокожим негодяем Америки; на него повесили всевозможные фальшивые обвинения, особенно от женщин. Все просто: стоит темнокожему каким-то образом выделиться, как он тут же попадает под прицел общественного мнения. Конечно, та же участь постигла и Мохаммеда, ведь после победы на Олимпиаде интерес к нему со стороны журналистов увеличился. Говорили, что мой брат должен знать свое место, и при этом считали само собой разумеющимся, что он будет инструментом во всевозможных политических и экономических интригах белых. Мохаммед знал: если он начнет бороться с системой, то превратится в мишень. Но понимал, что станет ею в любом случае, как и всякий темнокожий американский спортсмен.

Я рассказываю об этом, чтобы объяснить, почему брата привлекло движение «Власть черным!» и особенно «Нация ислама». Говорят, что Мохаммед присоединился к этой организации благодаря Малкольму Иксу, который вдохновил брата принять мусульманство, но на самом деле все было немного иначе. Малкольм действительно оказал сильное влияние на Мохаммеда, но изначально интерес в брате пробудил один из духовных лидеров «Нации ислама» капитан Сэмюэл Икс Саксон⁴: они случайно встретились на 2-й авеню перед самым отъездом Мохаммеда на Олимпиаду в Рим, и именно он первым разъяснил брату учение «Нации». Сэмюэл Икс Саксон был капитаном мечети, в которую часто ходил брат после переезда в Майами. Познакомившись с философией «Нации ислама», Мохаммед понял, что искал нечто подобное всю жизнь. Тогда его больше интересовали не религиозные положения, а политические, но со временем это изменилось. Мы с братом вступили в «Нацию», потому что Мохаммед хотел почувствовать себя частью чего-то большого и важного, дело было не в духовных исканиях.

В любом случае наши родители, узнав о связях с этой организацией, не испытали восторга. Они были, мягко говоря, встревожены. Понять их можно, ведь папа с мамой верили, что их дети будут праведными христианами, а эта новая религия воспринималась как нечто чуждое. В юности Мохаммеду не давала покоя мысль, что расизм, который он испытывал на себе как боксер, – это несправедливо, что должен быть свет в конце туннеля. Родители учили, что Господь воздаст всем по заслугам, но нам, тогдашним подросткам, этого было мало. Брат всегда хотел докопаться до истины и постоянно спрашивал маму с папой, почему к темнокожим так ужасно относятся, почему все черное – значит плохое. Ведь даже в христианстве, в Библии, хорошее – белого цвета, а Бог Сын, как и Бог Отец, всегда изображаются белыми. Спаситель на иконах, которые мы видели с детства, показан как великодушный белый, и на небесах, похоже, нет места для верующих с другим цветом кожи. Так вот, нас это не устраивало. Брат не собирался быть каким-то там негром, уповающим на милость христиан, которые уже не раз показывали, что темнокожие – люди второго сорта. Нет, принимать такое Мохаммед отказывался.

* * *

Конечно, из-за нашего вступления в «Нацию ислама» переживали не только родители. Эту организацию ненавидело большинство американцев, а к любому человеку, с ней связанному, относились с подозрением. «Нации» сторонились даже многие темнокожие. Скажу начистоту: сначала о нашем решении принять ислам никто не знал, потому что мы с Мохаммедом собирались держать его в тайне, дожидаясь, пока не придет нужный момент. Хотели рассказать об этом чуть позже, а пока приходилось быть предельно осторожными: и с белыми журналистами, которые постоянно совали нос в наши дела, и с некоторыми болтливыми людьми из окружения. Мы с братом не сомневались: если о нашем членстве в «Нации» станет известно, руководящие органы бокса, общественное мнение и даже правительство США могут помешать Мохаммеду воплотить мечту – стать чемпионом мира. Поэтому решили хранить все в тайне до того момента, как заветный титул окажется у брата в руках. Как повторял Мохаммед, «будьте мудры, как змии, и просты, как голуби»⁵.

Однако, несмотря на скрытность, некоторые знакомые начали догадываться о наших связях с «Черными мусульманами». К тому времени Мохаммед одержал рекордные 19 побед в 19 поединках, 15 из которых – нокаутами, и ему представился шанс сразиться с тяжеловесом Сонни Листоном, действующим чемпионом мира. Брат знал, насколько важен этот бой для его карьеры. Как-то раз, месяца за три до того поединка, в Рождество, мы с Мохаммедом сидели дома у Анджело, а его семья проводила время на заднем дворе. Тогда дружба белых с темнокожими была редкостью, да и брат еще не стал звездой, поэтому о каждом нашем визите судачили соседи: темнокожие юноши приходят в гости к Данди, ничего себе! Позже, когда Мохаммед прославился, соседи сами спешили зайти, чтобы его поприветствовать; а тогда, видя, как два темнокожих парня стучат в дверь дома в квартале для белых, они не могли поверить своим глазам.

Так вот, в тот день, когда мы пришли к Анджело, его дети распаковывали подарки. Мохаммед скучал по родителям, оставшимся в родном Луисвилле, и Данди стали для нас почти второй семьей. Брат особенно любил играть с Джимми, младшим сыном Анджело, и они проводили много времени вместе. Сначала мы просто обедали и отдыхали, наслаждаясь семейным уютом, но потом Джимми распаковал свой подарок – переносную рацию, и молчавший до этого Мохаммед с радостью согласился поиграть. Малыш Джимми принялся бегать по дому, крича в рацию: «Кассиус! Кассиус! Ты где?» А Мохаммед ответил: «Тут нет никакого Кассиуса, на связи Мохаммед Али». Озадаченный мальчик завопил: «Я не знаю, кто такой Мохаммед Али!» Брат не боялся называть свое новое имя в семье Данди, потому что Анджело знал о членстве Мохаммеда в «Нации ислама», хотя обычно и не вмешивался в политические взгляды ученика. Данди был одним из немногих, кому брат доверял. В целом, как я уже говорил, Мохаммед старался держать все в тайне из опасений, что бой отменят, как только пронюхают о вступлении спортсмена в столь ненавидимую обществом религиозную организацию. Это могло поставить крест на надеждах Мохаммеда стать чемпионом мира, а Анджело больше всего на свете хотел, чтобы брат получил титул.

Мало кто знает, что сначала брату дали имя Кассиус Икс – именно так назвал его Элайджа Мухаммад. Потом имя изменили на «Мохаммед Али», как раз вовремя, чтобы брат смог объявить об этом сразу после победы над Листоном. Нам сказали, что «Мохаммед» означает «быть достойным похвалы», а «Али» – «высший». О новом имени мы узнали по телефону, а потом пришли домой к Элайдже Мухаммаду. Духовный наставник объяснил, что́ значит имя брата. Меня же тогда назвали Рахманом Али, то есть «милосердным».

Вступив в «Нацию ислама», мы также стали учениками лидера, почтенного Элайджи Мухаммада, который в дальнейшем оказал серьезное влияние на брата. Почти сразу мне показалось, что идеи «Нации» подходят Мохаммеду больше, чем все изученное раньше. Окунувшись в глубинную философию «Нации», брат получил возможность направить свои чувства на то, что – он понимал – станет важным в его жизни.

Членство в этой организации изменило жизнь брата и в других областях. Став частью «Нации», он не только много общался с Элайджей Мухаммадом, но и попал под обаяние одного из девяти детей наставника. Джабир Герберт Мухаммад был праведным мусульманином и к тому же бизнесменом: управлял фотостудией на 79-й улице в Чикаго, а также официальной газетой «Нации» под названием «Мухаммад говорит». Брат познакомился с ним вскоре после боя с Листоном и поинтересовался, не против ли Элайджа, если его сын станет менеджером. Элайджа согласился сразу, и это стало началом длительного сотрудничества, от которого сам Герберт выиграл не меньше, чем «Нация». В то время десятилетний контракт Мохаммеда с «Луисвиллской группой» все еще действовал, поэтому Герберт смог взять карьеру брата под свой полный контроль только в 1966 году, но и до этого не упускал ни единой возможности усилить свое влияние. Однако мы с Мохаммедом тогда воспринимали это как должное: были уверены, что наше сотрудничество основано на взаимном уважении и абсолютном доверии.

Самого Элайджу спорт не интересовал совсем – его единственной, главной целью было улучшить положение темнокожих в белой Америке. Для этого он с радостью использовал самые разнообразные механизмы, и харизматичный, известный боксер, не боящийся высказывать свои мысли, конечно, очень ему пригодился. Так что, в определенном смысле, Элайджа эксплуатировал Мохаммеда, но эта эксплуатация, можно сказать, была взаимной. Мохаммед быстро наладил личные и рабочие отношения с Гербертом, через которого мы получили возможность тесно общаться с лидером «Нации ислама».

* * *

Несмотря на вступление в новую организацию и возросшую роль религии в жизни брата, он продолжал все так же упорно тренироваться для достижения своей цели – титула чемпиона мира в тяжелом весе. Но он находил время и для друзей. Поединок с Листоном был назначен на 25 февраля 1964 года; накануне мы с Мохаммедом навещали десятилетнего Джимми: из-за удаления грыжи мальчик лежал в больнице и не мог прийти на бой. С пяти лет сын Анджело ходил на все поединки брата и теперь, конечно же, очень расстроился. В больнице произошел один интересный эпизод: в палате для белых не было мест, и Джимми спросили, не будет ли он против, если его положат с темнокожими. «Почему я должен быть против?» – удивился мальчик. «Ну, потому что там лежат негры», – ответил доктор. Джимми, разумеется, не возражал, и оказался единственным белым в палате. И вот однажды он разговорился с темнокожим ровесником, который лежал рядом, и сказал: Мохаммед будет боксировать за пояс, а он не сможет прийти, так обидно. Вдруг из коридора послышался крик: «Маленький шеф, ты где?!» (Так Мохаммед иногда называл Джимми, а его отца – просто «шефом».) «Малыш Данди, ты где?!» – не замолкал голос. Через пару секунд мы с братом и еще трое ребят из команды Мохаммеда – Бандини, Ховард Бингхэм и телохранитель Паттерсон, в джинсовках, с грозным видом ввалились в палату. Представляете выражение лиц медсестер? Вот они перепугались!

В общем, мы подошли к Джимми. Мохаммед поцеловал его в макушку. Глянул на темнокожего мальчика, который лежал рядом. Пошутил: «Чем занимаешься, лентяй? Лежишь тут и ничего не делаешь!» Схватил два кресла-каталки, усадил в одно Джимми, в другое – этого парня, и мы выкатили их в коридор. Пациенты глазам своим не верили, глядя на этот переполох. Мы очень долго просидели с Джимми, и каждому ребенку в палате достался автограф от Мохаммеда. Брат показывал «скольжение Али», делал всякие фокусы, строил рожицы, так что поднял настроение всем детишкам.

Пошутить, конечно, брат любил, но порой нам всем было не до смеха. Тогда в боксе огромную роль играла мафия. Она контролировала некоторых боксеров и, конечно, пристально следила за боями за титул чемпиона мира в тяжелом весе – самым ценным в нашем виде спорта. Правда, такое положение дел многих устраивало. А некоторым даже нравилось такое покровительство со стороны криминального мира. Мне кажется, это было удобно для бизнесменов и тех, кто делает ставки, ведь они четко понимали, как все устроено. Но в шестидесятых у мафии появилась серьезная проблема в лице «Нации ислама». Эта организация защищала Мохаммеда с самого начала его профессиональной карьеры, еще до того, как Герберт стал полноправным менеджером вместо Луисвиллской группы. Благодаря «Нации» мафия, как ни старалась, не могла взять брата под свой контроль, поэтому, по сравнению с другими чемпионами тех лет, Мохаммед оставался свободным человеком: мог делать, что хотел, и ходить, куда хотел. Кто знает, что ждало бы брата, если бы не покровительство «Нации»?

Анджело же все эти незаконные махинации не нравились. В ту эпоху бокс был неразрывно связан с организованной преступностью, но поговаривали, что с криминальным сообществом контактировал брат Данди, Крис, а не сам Анджело. Вполне логично. Ведь все, что было нужно, Анджело мог получить через брата. Так что с мафией был связан Крис, но по-настоящему ни его, ни Анджело они не контролировали. Перед боем с Листоном Данди встречался с печально известными братьями Найлон, Бобом и Джеком: хотел добиться того, чтобы гангстеры не давили на рефери. Анджело вел себя хитро. Только за 20 минут до начала поединка он объявил, кто будет его судить. Далеко не всем это понравилось. Братья Найлон, мафиози вроде Фрэнки Карбо и его помощника Блинки собирались взять бой под свой контроль. Это были опасные люди. Конечно, ни Анджело, ни Крис помогать им не собирались. Тренер Мохаммеда и его брат отстаивали интересы бокса, стремясь сделать его чистым.

Разумеется, сам Листон тоже был в руках мафии. С 1953 года, с начала профессиональной карьеры, боксером «владел» гангстер из Сент-Луиса, Джон Витале. А к 1959 году права на него перешли к Фрэнки Карбо, некогда работавшему киллером в «Корпорации убийств», и его партнеру Палермо. «Корпорация убийств» держала в руках Сонни и полностью контролировала результаты многих статусных боксерских поединков. К счастью, Мохаммед был в хороших руках – под покровительством братьев Данди. Они ограждали его от контактов с мафией, поэтому брат мог полностью сосредоточиться на подготовке к бою. Я же не только помогал ему тренироваться, но и поддерживал морально. Так что – да, Мохаммед не общался с криминальным сообществом, этим занимались Данди. За неделю до первого боя с Листоном, а потом и утром в день поединка, мы получили анонимные звонки с угрозами, но не придали им особого значения. Мы верили: нас защитит Бог, а если нет, то на помощь придет «Нация».

В итоге брат бился с Листоном в Майами, но перед собственным поединком ему пришлось пройти еще одну проверку на прочность. Мой профессиональный дебют вышел тяжелым. Соперник, Чип Джонсон, был опытнее меня, с шестью профессиональными поединками за плечами, да и по любителям он выступал намного чаще, чем я. Бой получился очень сложным, я пропустил несколько тяжелых ударов. Потом мне сказали, что Мохаммед пробрался в раздевалку и встал в коридоре, желая посмотреть мой поединок. Как старший брат, он всегда за меня переживал и хотел, чтобы я победил, и победа получилась легкой. Для меня это значило намного больше, чем результат. Я никогда не забуду, что в самый важный вечер для своей карьеры мой брат больше волновался за меня, чем за себя.

В любом случае, досталось мне в том бою изрядно, но я выстоял четыре раунда и победил решением судей. Однако чувство эйфории после успеха в первом же профессиональном бою длилось недолго. Когда ринг-анонсер объявил, что я – брат Мохаммеда, зрители загудели. Он еще не успел их очаровать, и публика открыто выражала свою неприязнь любому его родственнику. Крики не затихали, и брат просил меня уйти с ринга: теперь настал его черед биться.

Когда я вернулся в раздевалку, Мохаммед обнял меня за плечи и прямо сказал, что он сегодня ночью станет чемпионом, а мне не придется больше боксировать: «Руди, ты только что провел свой последний бой, – с волнением сказал он мне. – Я буду заботиться о тебе до конца твоей жизни, об этом не переживай». Я быстро сходил в душ, переоделся. А потом бросился на арену, чтобы увидеть поединок брата. Пока Мохаммед пробирался к рингу, воздух дрожал от напряжения и накала страстей – крики, гул… Естественно, у каждого боя своя атмосфера, но тогда в воздухе витало что-то особенное. Сколько бы брат ни валял дурака и ни шутил, мы оба знали: Мохаммеду предстоит опасный поединок. Если честно, было действительно страшно. Внутри просто холодело: конечно, я нервничал каждый раз, когда брат выходил на ринг, но в тот вечер едва мог усидеть на стуле.

Может, не стоило так переживать. С самого начала брат показал и злопыхателям, и болельщикам, что его слова о желании сразиться с Листоном не были пустой болтовней. Пританцовывая, он ловко уклонялся от сокрушительных кулаков Сонни, а сам обрушивал на него удар за ударом, не останавливаясь ни на секунду. Через пару раундов Листон уже едва держался на ногах, не говоря о том, чтобы наносить свои знаменитые удары.

Единственный раз за весь бой брат испытывал трудности, когда команда Сонни прибегла к грязному трюку, чем-то намазав его перчатки: в результате Мохаммед какое-то время почти ничего не видел, и это чуть не стоило ему победы. Я сразу понял: что-то не так, и мозг заработал с бешеной скоростью. Прежде всего, мне, конечно, стало страшно за брата: если бы я почувствовал угрозу его здоровью, то в ту же секунду утащил бы Мохаммеда с ринга. Но мы понимали, что это, вероятно, единственный шанс брата стать чемпионом мира, что проиграй он сейчас, и больше Листон не согласится с ним биться. Замешательство, накал страстей, гул зрителей, которые решили, что Сонни вот-вот перевернет ход боя, меня просто оглушили.

В тот момент в опасном положении находился не только Мохаммед, но и Анджело. Члены «Нации ислама» – секунданты брата – сразу же насторожились: они решили, что здесь каким-то образом замешан тренер – вдруг он совсем не так верен Мохаммеду, как все думали? Но Анджело доказал им свою честность. Он по опыту знал, какие трюки использует Листон, и просто промыл брату глаза.

«Не смей сдаваться!» – прорычал Данди, отправляя Мохаммеда на раунд, который оказался финальным. Некоторые тренеры советуют боксерам наносить определенные удары и ждут, что те в точности выполнят их указания, но Анджело всегда предоставлял Мохаммеду свободу: брат вел бой самостоятельно, используя приобретенное за годы тренировок мастерство. Коньком Данди были как раз кризисные ситуации: возможно, именно его хладнокровие и невозмутимость позволили Мохаммеду избежать поражения. Анджело понимал, что у его лучшего ученика есть шанс стать чемпионом мира. К тому времени они стали относиться друг к другу, как отец и сын. Я был уверен, Данди не предаст своего лучшего воспитанника. Ни за что.

После грязного трюка Листона мы с членами «Нации» начали вдвойне внимательнее следить за другими возможными хитростями. Конечно, я был личным телохранителем Мохаммеда и всегда находился рядом с братом. Еще до поединка, пока мы были в раздевалке, мне посоветовали не сводить глаз с бутылок с водой – вдруг кто-нибудь зайдет и что-нибудь в них насыплет. Если бутылки хотя бы на несколько минут оказывались вне моего поля зрения, я должен был налить в них чистую воду из опасений, что туда успели подмешать какую-нибудь дрянь. Рисковать было нельзя. Мы не сомневались: если победителя будут определять судейским решением, вмешается мафия. Вот таким тогда был бокс.

Мохаммеду промыли глаза, и Листон признал поражение в шестом раунде, а вот за пределами ринга атмосфера все накалялась. Как я узнал потом, после поединка гангстеры подошли к Герберту и сказали: «Если не согласишься работать на нас, мы придем к тебе с 20 громилами». Герберт никак не отреагировал, но, говорят, уже в следующем бою брата среди зрителей было две тысячи членов «Нации». Однако угрозы обеих сторон оставались только словесными.

Тогда же я с удивлением узнал, что на 100 % брат не уверен даже в Анджело. Как-то раз через несколько дней после поединка с Листоном мы сидели дома у доктора Ферди Пачеко, и откровенные слова Мохаммеда всех поразили. Он прямо сказал, что во время того боя не доверял никому – ни Анджело, ни Ферди, ни кому-либо еще. Кто-то просто не поверил своим ушам, а кто-то его понял. В любом случае, Мохаммед сомневался во всех своих секундантах. «Я доверял только брату и капитану Сэму», – сказал он всем присутствовавшим. Хотя к тому времени у нас были отличные отношения с Анджело, зернышки сомнений у брата оставались. Мохаммед считал, что неважно, насколько близко он дружит с каким-нибудь белым, – всегда есть шанс, что его предадут.

Тот бой вызвал широкий общественный резонанс. В определенном смысле благодаря победе Мохаммеда над Листоном организованная преступность перестала так значительно влиять на бокс. Ведь Сонни, пусть и не по доброй воле, приносил мафии наибольшие доходы: ему принадлежал самый ценный титул, который можно было монетизировать. Вместе с проигранным титулом позиции потеряли и гангстеры. Окончательно это обозначилось, когда в матче-реванше, состоявшемся 25 мая 1965 года, Мохаммед снова победил Листона. Мне кажутся просто смешными предположения о том, что Сонни поддавался. Очевидно, мафия рассчитывала, что Листон вернет себе титул. От этого зависело, продолжат ли они контролировать бокс и получать от него огромные деньги. В том поединке на карте стояли жизнь и деньги Листона, ведь для мафии он представлял ценность, только пока дрался и выигрывал. Мне кажется, после второй победы Мохаммеда в титульном бое гангстеры еще немного сдали позиции: они даже звали Анджело и Криса в свои ряды, но братья Данди, конечно, отказались. Однако выдохнуть никто не успел, потому что произошло событие, взволновавшее Америку.

* * *

Все случилось шестого марта, меньше чем через две недели после того, как брат завоевал титул чемпиона мира: Элайджа Мухаммад объявил, что теперь боксера зовут Мохаммед Али. Брату и до боя приходилось отвечать на вопросы о «Нации», но теперь начался настоящий дурдом: репортеры названивали беспрестанно, называя Мохаммеда сектантом и ставя под сомнение законность организации. Критики мы все, конечно, ждали, но обрушившееся на нас количество негатива было просто невероятным. Многие темнокожие тоже считали, что, вступив в «Нацию», Мохаммед совершил огромную ошибку, ужасную ошибку, как для своей карьеры, так и для роли представителя темнокожего сообщества. Одновременно на нас посыпались угрозы расправы, словно каждый, у кого был карандаш и бумага, считал своим долгом напомнить брату, что ему это с рук не сойдет. Мохаммеду обещали закидать дом бутылками с зажигательной смесью, обстрелять машину или просто убить. Еще больше ненависти вылилось на Анджело и его семью за сотрудничество с Али. Мы знали, любой человек в окружении Мохаммеда стал мишенью для самых криминальных элементов Америки.

Мне, как брату, было за него страшно. Тогда я превратился в настоящего телохранителя и не выпускал его из виду: делал все, что было в моих силах, – в буквальном смысле не сводил с него глаз, проверял, не отравили ли его еду… Стал ли я из-за этого немного параноиком? Конечно. Злило ли это меня? Еще как.

Давайте скажем честно: любому известному темнокожему в Америке когда-нибудь угрожали смертью. Без разницы, кто ты – боксер, репортер, который не боится высказаться прямо, или президент США. Темнокожий обязательно привлечет внимание озлобленных дегенератов, которые не знают, что такое политкорректность. За пять лет с 1967 года, когда профессор Гарри Эдвардс предложил Олимпийский проект за права человека, он получил 300 (!) угроз расправы. Просто для нас, для тех, кто не боялся говорить открыто, тогда это было нормой. Поэтому неудивительно, что, стоило Мохаммеду объявить о членстве в «Нации», а потом и отказаться идти в армию, нашлось достаточно трусов, которые, сидя на диване, писали гадости темнокожему парню, который настаивал на соблюдении своих конституционных прав. К этому просто привыкаешь. Со временем угрозы перестают пугать – только надоедают. И злят, во всяком случае, меня.

И еще одна деталь – не повод дрожать от страха, а мелкая неприятность: становясь членом «Нации», ты понимал, что ФБР будет прослушивать телефон, читать почту и следить за тобой везде. Если взглянуть на объем информации, собранной ФБР за те годы, в файлах по «Нации ислама» – сотни тысяч страниц. ФБР проверяло мечети и прослушивало каждого члена «Нации», от Малкольма Икса до местных министров, чиновников и заместителей во всех городах. Собирало информацию об их родителях, номерах машин, встречах. По какой-то причине власти действительно считали «Нацию» угрозой Америке. Правоохранительные органы потратили огромные деньги на наблюдение за этой организацией – по большей части впустую. «Нация ислама» настолько дорожила своей репутацией, что постоянно просила нас не носить с собой оружие и подробнейшим образом инструктировала о том, как нужно вести себя с представителями закона. Помню, Элайджа Мухаммад не хотел, чтобы у нас при себе был даже перочинный ножик. Мохаммед не противился и говорил: «Я не верю в жестокость… если только на тебя не нападают».

ФБР отслеживало все, что мы делали или говорили: наверное, это должно было помочь им разоблачить какой-то грандиозный заговор против Америки. Мы всегда знали, что вокруг шпионы, – вы даже не представляете, как нарушалось наше личное пространство. Помню, Мохаммеду многие говорили: «Когда звонишь кому-нибудь, хорошенько подбирай слова. Если хочешь поговорить о чем-то важном, лучше встретиться лично». Кое-какие темы нам запрещалось обсуждать по телефону, чтобы минимизировать возможное вмешательство властей.

Когда брат отказался идти в армию и начались судебные разбирательства, выяснилось, что даже его беседы с Мартином Лютером Кингом записывались. Кинг пожелал Мохаммеду удачи перед боем с Листоном, и с тех пор они общались. Согласно рассекреченным позднее документам ФБР, Мохаммед сказал Кингу, что следит за его работами и считает братом. Потом правоохранительные органы опубликовали ложную информацию, поддельные письма, которые сразу же растиражировала желтая пресса: власти использовали все, чтобы замарать доброе имя Мохаммеда. Я ни за что не поверю, что глава ФБР Эдгар Гувер всерьез считал Мохаммеда угрозой Америке. При этом агенты ФБР, как выяснилось, копались даже в документах об учебе брата в школе. Они действительно вынюхивали о нем все. Может, для удовлетворения собственного любопытства? Ведь смысла во всем этом не было.

Не так давно писали, что Анджело якобы был информатором ФБР. Чепуха. Его действительно допрашивали перед первым боем с Листоном, но поведение Данди лишь подтвердило, насколько он предан Мохаммеду и его друзьям. Агенты ФБР показывали ему фотографии членов «Нации ислама» – ребят, которых Анджело знал, и спрашивали: «Вот этот парень – кто? А этот?» И каждый раз Данди отвечал: «Знаете, для меня все мусульмане на одно лицо». Он не собирался ничего рассказывать о человеке, который был не просто его боксером, а членом семьи.

Мохаммед и Малкольм

Как-то раз, через много лет после того, как Малкольма Икса не стало, Мохаммед выступал на одном мероприятии в Лос-Анджелесе. Вдруг какой-то темнокожий мужчина, казавшийся старше остальных собравшихся, крикнул с задних рядов: «Тех, кто не верит в слова Элайджи и не распространяет его учение, ждет смерть!» Этот парень имел в виду убийство Малкольма. Мохаммед, который прервал отношения с Малкольмом за несколько лет до его смерти, ответил: «Нет. Даже если ты не веришь в слова Элайджи, ты не умрешь. Но есть люди, которые убьют тебя, если скажешь обо мне что-то плохое! И даже не нужно будет просить их об этом». По залу пробежали смешки, но мой брат вовсе не шутил. «Есть люди, которые могут тебя убить! – продолжил он. – Послушай-ка меня. Вот что я тебе скажу. Человеку, у которого есть власть, даже не надо говорить: “Уберите вот этого”. Опасно любое неосторожное слово в его адрес. Я знаю братьев из “Нации”, которые прихлопнут тебя тут же, если скажешь что-нибудь плохое об их матерях. Да от тебя мокрого места не останется! Попробуй, назови чью-нибудь мать чертовой шлюхой, и посмотрим, долго ли ты протянешь. Я знаю тех, кто укокошит любого за такое оскорбление! “Нация” расправится с тобой в два счета, и без всякого вмешательства Элайджи».

Но парень так просто не успокоился и настаивал, чтобы мой брат назвал виновников смерти Малкольма. В конце концов, Мохаммеду это надоело, и он бросил: «Я не убийца, что ты привязался ко мне?» Как бы ни вел себя мой брат, вопросы о смерти Малкольма прекратились не сразу. Отчасти в этом был виноват сам Мохаммед. Месяцев через восемь после убийства брат пришел на радиостанцию Чикаго, в программу Уэсли Саута. И откровенно заявил, что не сомневался: «Нация» «позаботится» о Малкольме. Некоторые потом говорили, что Мохаммеда нужно арестовать по подозрению в соучастии в убийстве бывшего члена организации. Но брат нередко делал откровенные публичные заявления. Таким уж он был. И его слова часто интерпретировали неправильно.

Когда пути Элайджи и Малкольма разошлись, и эти двое начали открыто враждовать, Мохаммед занял сторону своего наставника. Понять его можно, ведь Малкольм был один, а «Нация» к тому времени стала структурированной религиозной организацией, имела на брата психологическое влияние и была связана с ним тесными деловыми отношениями. Тогда Мохаммед твердо поддерживал Элайджу в его спорах с бывшим помощником. По словам брата, Малкольм утверждал, что от Элайджи забеременело 12 женщин, что этот почитаемый духовный лидер вовсе не святой, а имеет дюжину детей от разных матерей. По мнению авторитетных людей, Малкольм таким образом хотел переманить на свою сторону членов «Нации» и свергнуть Элайджу. Но на выбор брата повлияли и более практические причины. С одной стороны, человек, который в одиночку покинул «Нацию ислама» и хотел основать собственную организацию для защиты интересов афроамериканского сообщества в противовес существующей. С другой стороны, «Нация», в которой состояли сыновья Элайджи, – то есть управляющие делами брата, его промоутеры, пиар-менеджеры, секунданты и так далее, а также тьма духовных и финансовых обязательств, отказаться от которых было очень сложно. Если бы Мохаммед принял решение покинуть «Нацию», это означало бы, что он не только прерывает отношения со своей религиозной организацией, но и теряет тысячи, а может, даже миллионы долларов. Мало кто пошел бы на такое. Поэтому да, многие считали, что дело именно в деньгах. Но мне казалось, что Мохаммед просто не ушел бы из «Нации», даже если бы это не повлекло за собой никаких последствий.

Брат, конечно, по-прежнему невероятно уважал Элайджу Мухаммада и внимал каждому его слову как непреложной истине. Однако после ухода Малкольма Мохаммед не сразу решил, на чью сторону он должен встать, хоть и не показывал это окружающим. В «Нации» Малкольм играл огромную роль. Он проделал невероятную работу, и, наверное, был незаслуженно мало за нее вознагражден. Некоторые члены организации считали, что Малкольм просто предал своего покровителя. Порвав с Элайджей, он начал ездить по миру и рушить созданное им же самим, что, разумеется, не устраивало «Нацию». Он действительно стал угрозой для «Нации ислама», хотя многие в этом сомневались.

Сам же Малкольм утверждал, что проникся истинной исламской верой, когда совершал паломничество в святой город Мекку через пару месяцев после завоевания братом титула. По его словам, почерпнутые там знания противоречили учению Элайджи. Он не стал молчать – в этом-то и была проблема. Среди основных правил «Нации» есть правило под номером девять, суть которого в том, что никто не должен мешать деятельности организации. А Малкольм, конечно, мешал. Он утверждал, что оставит в покое «Нацию», если она оставит в покое его, но руководящая верхушка организации ему не верила. Малкольм постоянно общался с членами «Нации», постоянно пытался привлечь на свою сторону новых людей. Его деятельность раздражала и многими воспринималась как угроза. Мохаммед прекрасно это понимал. В какой-то момент Малкольм осознал, что зашел в тупик. Даже заявил, что устал от окружающих его клоунов, актеров и хотел бы вернуться в «Нацию». Он был зол и раздражен – человек обычно ведет себя так, когда его увольняют. Иногда даже сыплет проклятия в адрес своего босса. Может, Малкольм действительно хотел вернуться, но сделать это ему никогда не позволила бы гордость.

Наверное, он чувствовал, что разрыв отношений с Элайджей был ошибкой. В этом не сомневались ни мой брат, ни другие члены «Нации». Не будем забывать, что Малкольм появился в организации лет через 20 после ее основания, а мы с братом и того позже. Малкольм был помощником, но не лидером. Элайджа использовал его, как и моего брата, чтобы распространять учение. Малкольм вырос на улицах и свою работу выполнял хорошо. Элайджа его продвигал, поднял на самый верх иерархии, а тот трудился на общее благо, как положено.

Конечно, для многих Малкольм – герой. Он сделал много полезного, об этом всегда нужно помнить. И все же люди считали, что Малкольм поступил глупо, когда ушел от благодетеля, который дал ему все. Ни один министр не удостаивался чести пользоваться машиной Элайджи, кроме Малкольма. Ему платили зарплату. Тысячу долларов в месяц. Столько не получал никто. Малкольм всегда был на особом положении.

Однако, несмотря на все размолвки, смерть Малкольма стала для брата серьезным ударом. Мне кажется, Мохаммед никогда не вычеркивал друзей из своей жизни полностью. Глубоко в душе он продолжал за них переживать, что и стало понятно из слов брата позже, в 1975 году, когда умер Элайджа. После исключения Малкольма из «Нации» всем ее членам запретили с ним разговаривать. Но Мохаммеду было сложно соблюдать это правило, когда Малкольм звонил нам домой, ведь они дружили много лет и доверяли друг другу. Раньше мы часто ходили в гости к Малкольму и проводили немало времени вместе. И тогда, после исключения, Мохаммед ему сказал: «Ты знаешь, нам сейчас запрещено с тобой разговаривать. Нужно подождать, пока это закончится. Просто держись и не теряй веру». Именно так брат относился к Малкольму. В фильме «Али» показано, будто Мохаммед его ненавидел, но так нельзя говорить: он испытывал естественные чувства человека, который видит, что хороший друг сбивается с пути. Брат никогда не был категоричен по отношению к Малкольму – по-моему, в фильме это сделали неправильно. На самом деле, ненависти Мохаммед к нему не питал. Он просто должен был выполнять волю Элайджи. Брат не поносил Малкольма. Думаю, глубоко в душе он надеялся, что однажды они снова станут друзьями.

Однако мы предполагали, что рано или поздно с Малкольмом что-нибудь случится, ведь он нажил себе столько врагов. Поймите меня правильно: хотя его убийство стало для нас неожиданностью, в воздухе витало ощущение, что подобное может произойти. Не думаю, что в том убийстве замешаны члены «Нации ислама»: у Малкольма повсюду было много врагов, в том числе среди представителей власти. Например, многие считали, что Малкольм совершил глупость, позитивно отозвавшись о смерти Кеннеди. Такое не подобает мусульманам – нельзя молиться о том, чтобы кто-то умер, особенно если этот человек заботится о темнокожих.

Некоторые верят, что Малкольм инсценировал собственную смерть. Предчувствовал что-то и везде ходил только в сопровождении фотографа, который снимал все вокруг. Кое-кто думает, что именно так он хотел исчезнуть. Не знаю, насколько это правда. Малкольму приказали покинуть страну, подождать, пока затихнет шумиха вокруг его персоны, но он не уехал. С другой стороны, его грозились убить, и если он покинет Штаты. За неделю до убийства дом Малкольма забросали зажигательными бомбами. На следующий день он улетел в Мичиган. Потом – еще куда-то. А через день выступал на радио Нью-Йорка. Свою работу он не прекратил даже после атаки на его дом и сказал: «В это воскресенье я назову имена нападавших». Кое-кто думал, что он просто разыгрывает спектакль. По словам его жены, им каждый день звонили раз по семь-восемь и угрожали расправой. Но ФБР не нашло в их доме ни одной записи этих разговоров, чтобы по голосу вычислить звонивших.

Постепенно, после смерти Элайджи, брат перешел от его учения к более классической версии ислама, которую исповедовал Малкольм после ухода из «Нации». Мне кажется, Мохаммед тогда пытался обрести гармонию внутри себя. Много позже, на похоронах брата, дочь Малкольма сказала, что Мохаммед увидел путь, по которому прошел Малкольм от философии «Нации» до более ортодоксального ислама. К тому времени брат уже помирился с семьей Малкольма. Наверное, он понял, что сделал ошибку, отвернувшись от друга.

Почему Мохаммед не ушел из «Нации» раньше? Как-то раз брат сказал спортивному журналисту Дейву Киндреду: если бы такое произошло, его бы убили. Говоря о «Нации», Мохаммед часто повторял: «Умный может прикинуться дураком, но дурак умным – нет». Вот такая привычка была у брата – не показывать своих эмоций, – пусть другие ломают голову. Если верить членам «Нации», Мохаммеду ничего не угрожало в случае его ухода. По крайней мере, так они утверждают. Если бы Мохаммед не начал критиковать организацию, как Малкольм, он мог бы уйти спокойно, как уходили другие члены, которые, правда, не были столь заметными фигурами, как брат. Мне кажется, «Нация» бы и пальцем не тронула Мохаммеда, не говоря уже о покушении. Вся наша семья так считает. К тому же, хоть Герберт и имел финансовый интерес в делах Мохаммеда, они были как братья и действительно заботились друг о друге.

Война и обвинения

В начале войны у брата не было какой-то однозначной позиции относительно боевых действий во Вьетнаме. Хотя бы в этом он походил на большую часть американцев. Многие не очень ясно понимали, что плохого случится, если в маленькой южноазиатской стране утвердится коммунизм, и считали, что Америка не должна вмешиваться. Но здесь в дело вступал патриотизм: нас с Мохаммедом, как и остальных школьников, учили, что цель всех войн, которые ведет Америка, – поддержание мира, установление демократии и свободы. Тогда, в подростковом возрасте, Мохаммед, по его собственным словам, не задумываясь, пошел бы в армию. Но позиция брата изменилась, когда он повзрослел и стал сам принимать решения.

В первый раз Мохаммед отказался идти служить в марте 1966 года. Вскоре после возвращения из Канады, где проводил бой с Джорджем Чувало. Соперник был сложным: атакующий боксер, который был готов ввязаться в открытый обмен ударами; многие верили, что он положит брата на лопатки. Чувало заявлял, что не сломается под давлением, как Листон, и похвалялся рекордной серией из 47 поединков, в которых ни разу не был нокаутирован. Бой проходил в Канаде, потому что ни один ринг в Америке не согласился его проводить: тогда Мохаммед говорил в прессе, что ему не дают права заниматься своим делом. Кроме того, теперь к команде брата присоединились Джим Браун, Говард Коселл и Боб Арум. За несколько месяцев до этого Мохаммед, Джим, Боб, Герберт и Джон Али основали компаниюMain Bout Inc. для продвижения поединков брата. Так к нам присоединился Джим. Что касается Боба Арума, юриста еврейского происхождения, в боксе он разбирался не очень хорошо, но его задачей было представлять юридические интересы брата.

Хотя на Чувало ставили не многие, канадцы воспринимали тот бой как возможность посмотреть на чемпиона в деле. Толпы болельщиков и журналистов набились в боксерский зал Салли в Торонто, желая увидеть своими глазами дерзкого чемпиона, который приехал, чтобы покуситься на их национальное боксерское достояние. На первом этаже располагался очень большой тренировочный комплекс. Помню, там был ринг, шесть обычных груш, пара пневмогруш, а на всех стенах – постеры с великими боксерами прошлого – Шугаром Рэем Робинсоном, Рокки Марчиано и недавними чемпионами. В подвале чинили машины. Залом управлял промоутер Эрл «Салли» Салливан, который и договорился о проведении боя: брату никак не удавалось найти ринг, где ему позволили бы боксировать. Сначала мы думали, что поедем в Монреаль, но получили отказ. Наконец, благодаря Салли владельцы спортивной ареныMaple Leaf Gardens согласились, и Мохаммед получил лицензию на участие в боях в Онтарио.

Как всегда, зрители были в полном в восторге от дневного спарринга брата. Билет на него стоил от одного до пяти долларов, а все заработанные деньги отправились на помощь местным нуждающимся детям. Мохаммед бился с несколькими собственными спарринг-партнерами, в том числе со мной. Как только брат закончил поединок с Джимми Эллисом, Анджело Данди спросил у молодого канадского боксера Спайдера Джонса, не хочет ли он провести пару раундов с Мохаммедом. От такого шанса юноша, конечно, отказаться не мог. Поначалу Джонс нервничал, ведь вокруг собралось множество зрителей и журналистов почти со всего мира. 22-летнему боксеру, конечно, было непросто на глазах у всех броситься в самое пекло. Мохаммед подходил к бою в прекрасной форме и был настроен провести несколько напряженных раундов. Как только спарринг начался, брат стал прижимать Джонса к канатам, вынуждая атаковать. Несколько ошарашенный Спайдер принял правила игры. Мохаммед блокировал его удары и уклонялся от атак, а потом выбрасывал джебы с фантастической скоростью. Однако брат не собирался избивать парня, не наносил слишком сильных ударов.

Да, это всегда отличало Мохаммеда – он никогда не спарринговал в полную силу. В отличие от Джорджа Чувало, Джо Фрейзера и Сонни Листона, которые обрушивали на спарринг-партнеров всю свою мощь, будто в настоящем поединке, брат проводил тренировки очень расслабленно, много экспериментировал, пробовал новое, давал соперникам шанс. Анджело повторял, что Мохаммед вряд ли выиграл хоть один спарринг: он просто относился к ним иначе, но тренировался, разумеется, усердно. Да и потом, Мохаммед Али, участвовавший в спаррингах, – это совсем не тот Али, что боксировал перед тысячами зрителей. В смысле он будто бы поддавался в спаррингах. А потом выходил на ринг и побеждал. Бокс был его страстью, но Мохаммед никогда не любил причинять боль людям. Наверное, это звучит странно, ведь в истории немало боксеров, которые вели бои жестко, если не жестоко, но брат никогда не стремился специально нанести повреждение. Мохаммед никогда не был нокаутером, как Шугар Рэй Робинсон, Сонни Листон или Майк Тайсон в конце своей карьеры. Он был просто азартным парнем, который боксировал лучше и предугадывал каждый твой шаг. А потом использовал это, чтобы победить, потому что под сумасшедшим давлением ты начинал ошибаться.

Но есть еще кое-что. Мохаммед – не просто умный боксер, а спортсмен с характером. Воин. А ни один настоящий воин не будет специально причинять боль спарринг-партнерам – людям, которые помогают ему тренироваться перед титульными боями. Когда Джонс выходил на ринг, он наверняка ждал, что его унизят на глазах семисот зрителей. Да, приезд брата в Торонто вызвал ажиотаж. Мохаммед собирался боксировать с местным чемпионом. Но канадцы не освистывали брата, а поддерживали, будто он здесь – свой. В зале было яблоку негде упасть, и Мохаммед вполне мог начать рисоваться, нанося сокрушительные удары парню, который пытался что-то ему противопоставить. Конечно, согласившись на предложение Анджело, Джонс понимал, на что идет: он признался потом, что ждал настоящей трепки от Али, но ничего подобного не произошло. Они сражались три раунда, после которых Джонс был совершенно измотан попытками как нанести удар, так и уклониться от кулаков брата; у Мохаммеда же оставались силы даже помахать зрителям.

После спарринга произошла еще одна удивительная вещь. В общей раздевалке брат сел рядом с Джонсом. Тот запелStand by Me, и Мохаммеду мелодия очень понравилась.

– Какая красивая песня, – сказал он. – Кто поет?

– Бен Кинг, – ответил Джонс и рассказал об исполнителе, который раньше был фронтменом группыThe Drifters. Брату стало очень интересно, и он, как всегда, не упустил шанс узнать об этом побольше. Так два боксера, измотанные спаррингом, сидели рядом и бесконечно долго болтали о музыке. Брат дружил с известным певцом Сэмом Куком, обожал его композиции и сказал об этом Джонсу. Тот, как оказалось, знал его биографию даже лучше брата. Я тоже как-то раз виделся с Сэмом: он приходил на вечеринку по случаю победы брата над Листоном. Активным членом «Нации» Кук не был, но имел представление о ее философии. Спайдер рассказал Мохаммеду, например, о выступлениях Сэма в составе The Soul Stirrers. К сожалению, в 1964 году Кука убили: суд посчитал это «убийством в целях самозащиты», но у друзей певца была другая точка зрения. Мохаммед тоже сомневался в справедливости вердикта и поговорил об этом с Джонсом.

Познания Спайдера в музыке поразили Мохаммеда, и он сказал: «Парень, да тебе нужно работать на радио!» Джонс признался, что и сам подумывает об этом. Тогда Мохаммед заявил: «Я родился, чтобы стать боксером – чемпионом мира; ты родился, чтобы стать радиоведущим – чемпионом мира! Тебе нужно пойти на радио, это твое!» «Знаю», – ответил Джонс. Брат вспомнил о Джонсе перед отъездом в аэропорт, когда 15-раундовый тяжелейший бой с Чувало уже был выигран решением судей, нашел его, крепко обнял и сказал: «Когда я тут буду в следующий раз, то приду в твое радио-шоу. Если к этому времени ты его не сделаешь, я тебе задницу надеру!»

Вот так получилось, что Мохаммед обрел в Канаде нового друга, с которым их объединяло общее увлечение. Они виделись еще не раз и всегда говорили о музыке. «Эй, Спайдер, спойStand by Me! – просил его брат и повторял. – Слушай, да ты ведь о музыке знаешь абсолютно все!»

Через 20 лет Джонс брал у Мохаммеда интервью. Всем известно, что общаться с братом всегда очень интересно: любой собеседник сразу понимал, что перед ним не просто гора мышц, а умный человек. Мохаммед любил прерывать разговор на середине. Вскакивал и начинал боксировать с собеседником – настоящее безумие. Общаясь с журналистами, он всегда говорил о религии и социальных проблемах. Рассуждал серьезно, но и для шуток время находил. Однако Мохаммед никогда не оскорблял других боксеров, если не брать раскрутку поединка. Вот тогда, перед боем, он действительно не давал им спуску. А когда все заканчивалось, Мохаммед снова относился к ним по-дружески.

Как-то раз в разговоре о музыкантах брат заметил, что считает смерть своего друга Сэма Кука убийством. Это было вполне возможно. Тогда появлялось много теорий заговора. В те времена кое-какие влиятельные люди не хотели, чтобы темнокожие владели собственными звукозаписывающими компаниями. Но у Сэма она была: там он записывал большинство своих песен, а на остальные продавал права. Однако так продолжалось недолго – вскоре после создания этой компании Кука застрелили, причем обстоятельства того дела выглядели по меньшей мере странно. Стреляла Берта Франклин, администратор убогого мотеляHacienda в Лос-Анджелесе: якобы Сэм хотел ее изнасиловать; однако многие считали, что убийство было преднамеренным. Кук мог получить любую женщину, которую хотел. Красавчик. Тридцать три года, на пике своей славы. Один из лучших певцов того времени.

На брата его смерть произвела очень тяжелое впечатление. Он любил Сэма. Их связывала действительно крепкая дружба. Когда я и Мохаммед жили в Майами, Кук частенько заходил в гости, и мы подолгу засиживались за приятной беседой. В те времена многими звукозаписывающими компаниями, особенно в больших городах вроде Нью-Йорка или Чикаго, владела мафия. Через несколько месяцев после того, как собственную студию основал Отис Реддинг, при загадочных обстоятельствах потерпел крушение его самолет: погиб сам певец, пилот и еще четверо членов группы. Конечно, это могло быть и совпадением, но Мохаммед несколько раз высказывал свои сомнения в разговорах с Сэмом. Позже брат записал собственную версиюStand by Me – она получила сдержанные отзывы. Смог бы Мохаммед стать хорошим певцом, если бы выбрал этот путь? Думаю, определенного уровня он бы достиг. Брату удавалось все, за что он брался.

* * *

Мохаммед должен был прийти на призывную комиссию 28 апреля 1967 года. Утром того дня брат позвонил Герберту. Он всегда спрашивал совета у менеджера. Частенько говорил с ним по утрам и вечерам. Мохаммед не знал, что готовит ему судьба и хотел понять, как события будут развиваться дальше. Брат и сам прекрасно знал, что скажет комиссии – тут советы Герберта ему не требовались. Я не сомневался – он ясно заявит о своих принципах. Не пойдет на уступки правительству. Это я знал. Брат никогда не спрашивал Герберта, что ему делать, но всегда интересовался его точкой зрения. По мнению наших знакомых, Герберт контролировал каждую мелочь, диктовал Мохаммеду каждый его шаг, беря на себя главную роль в развитии всей карьеры брата. Как бы то ни было, мы отдавали себе отчет в том, что́ может произойти в случае его отказа идти на фронт.

Арум тогда изо всех сил пытался убедить брата передумать и согласиться на сделку, которую он предлагал правительству: в армии Мохаммед принимал бы участие в выставочных боях, развлекая солдат. Тогда ему даже не пришлось бы прерывать карьеру. Он бы продолжил боксировать на профессиональном уровне. В личных беседах Арум говорил Мохаммеду, что отказ от такой выгодной сделки – просто самоубийство. Почти все наши знакомые считали – уклонение от службы поставит крест на карьере брата. Уверенный в этом Арум заявил Мохаммеду без обиняков, что тот ведет себя как дурак. Все вокруг – и наш папа, и даже Герберт (хотя он исполнял указания собственного отца), – хотели, чтобы брат согласился на сделку. Конечно, ведь поединки Мохаммеда приносили такую прибыль. Каждый, разумеется, был заинтересован в том, чтобы он продолжил карьеру. Позже в официальном заявлении Арум говорил, что старался убедить Мохаммеда из заботы о нем – не хотел, чтобы брат попал в тюрьму. Но промоутер, без сомнений, переживал, что потеряет свою золотую жилу.

Изначально Мохаммед был против службы в армии из-за философии «Нации ислама»: многие темнокожие мусульмане отказывались служить, и брат просто следовал их примеру. Конечно, в основе его решения была религия, но тогда он не считал Вьетнамскую войну какой-то несправедливой. Тем не менее когда Мохаммеда призвали повторно в середине боевых действий, его позиция изменилась. Он никогда не отличался любовью к чтению и особой грамотностью, поэтому экзамены, которые призывная комиссия установила как критерий для принятия на службу, оказались для него непростыми. Однако через несколько лет после начала тяжелой, кровопролитной войны в джунглях, армии понадобилось больше солдат, и требования к призывникам снизили. Брату не предложили переписать тест, а просто зачислили с теми низкими баллами. Представьте, как это понравилось Мохаммеду. Сначала его считали дураком, а теперь он вдруг стал достаточно умным, потому что государству понадобилось больше пушечного мяса.

Когда брату позвонили и сказали, что сочли его годным, – мы тогда сидели в нашем одноэтажном съемном домике в Майами, – он, наверное, сразу же подумал:«Почему я? Я чемпион мира по боксу в тяжелом весе. На мои налоги вы покупаете гору оружия и танков, платите из них солдатам. Почему не призвать других парней, которые увиливают от налогов?» Так что в основе его первой реакции лежали не принципы, а кое-что поглубже. Мне кажется, брат сначала не понимал, что его не отправят на передовую, не заставят никого убивать. Служившие тогда в армии известные спортсмены только развлекали войска, участвуя во всяких выставочных соревнованиях, поэтому все, мне кажется, ждали, что и Мохаммеду придется делать что-то подобное. Но он сам поначалу воспринял все иначе, и охватившая его ярость заставила публично осуждать войну. Это сделало Мохаммеда изгоем для большинства американцев. А когда он понял, что непосредственно его жизни ничего угрожать не будет, уже не захотел поступиться принципами: «С какой стати белые отправляют темнокожего убивать желтых? – недоумевал брат. – Я мусульманин, а мусульмане идут на войну, только если приказал Аллах. Лично мне Вьетконг ничего плохого не сделал».

Родители, конечно, переживали. Помню, брат как-то раз им сказал: «Я иду следом за почтенным Элайджей Мухаммадом. Я мусульманин. Элайджа Мухаммад сказал, что я не могу воевать за эту страну. Не могу убивать невиновных, которые мне ничего не сделали. Они не называют меня ниггером. Я не хочу идти воевать. И не буду этого делать». Мама с папой ответили: «Делай, как считаешь правильным. Не отступайся от своих принципов. Мы всегда тебя поддерживаем».

Даже сейчас многие не придают значения тому, что во Вьетнам отправляли непропорционально много темнокожих. Это само по себе вызывало конфликт: не все четко понимали, чего добивается Америка в этой войне, но у многих людей сыновья, отцы, дяди и братья были отправлены на фронт, воевать против коммунизма. Поэтому некоторые, с одной стороны, поддерживали позицию брата, но с другой – задавались вопросом: почему же их родственники должны служить? А кто-то даже недоумевал: почему Мохаммед думает, что он выше закона?

Многие американцы видели в брате лишь болвана, нахального темнокожего, который забыл о том, где его место. С самого начала карьеры его называли «клоуном из Кентукки» и «Луисвиллским болтуном», но после того, как Мохаммед присоединился к «Нации» и принял ислам, нападки стали намного агрессивнее. А теперь, когда он отказался выполнить предписанное и пойти в армию, Мохаммеда возненавидели, и каждый журналист стремился брызнуть в него ядом.

Непростые времена

Мохаммед не отступил от своей позиции, даже когда правительство США, через два месяца после отказа идти в армию, лишило его боксерской лицензии. Это сразу ударило по экономическому положению Мохаммеда. Он больше не имел права боксировать в Штатах. «Нация ислама», конечно, поддерживала его финансово, но этого не хватало: брату нужно было найти способ обеспечивать себя самому. Его паспорт тоже забрали – значит, и в Европе проводить поединки Мохаммед не мог.

Проблема стала острее, потому что брат только что женился во второй раз. До этого он в 1964 году вступил в брак с Сонджи Рой, официанткой, с которой его познакомил Герберт. Мы тогда как раз вернулись из Африки – побывали, например, в Египте, где встретились с президентом Насером. В Гане же нас окружила толпа обезумевших фанатов, чтобы постоять рядом с братом, – и Герберт просто убежал, испугавшись за свою жизнь. Сначала брат Сонджи не понравился: она считала его хвастуном, но Мохаммед делал все, чтобы добиться этой красотки. Их сумасшедший роман длился чуть больше месяца и закончился свадьбой, состоявшейся 14 августа 1964 года; через пару дней девушка приехала в Луисвилл, чтобы познакомиться с нашими родителями.

Но с самого начала брак складывался непросто. Одной из главных проблем Мохаммеда в отношениях с первой женой стал ее отказ придерживаться мусульманских традиций и одеваться скромно. Брат постоянно на повышенных тонах просил ее быть сдержаннее в одежде. Просил не появляться на людях в коротких платьях. Сонджи носила слишком смелые наряды, мини-юбки, чем выводила Мохаммеда из себя, ведь это противоречит нормам ислама. Брат верил, что оба они должны подавать пример окружающим. Как-то раз, во время очередного скандала, Сонджи заявила: она не собирается подчиняться Мохаммеду. Ей не нравилось, что брат думает, будто мужчина главный, будто последнее слово за ним, – глупо спорить, но Мохаммед действительно так считал. Сонджи постоянно ругалась с ним не только из-за своего поведения и одежды, но и потому, что ставила под сомнение учение Элайджи Мухаммада. Они развелись в 1966 году, и Мохаммед надеялся, что следующий брак принесет ему больше счастья.

На Белинде Бойд брат женился в августе 1967 года, когда ей было всего 17 лет. Можно сказать, это был брак по договоренности. Мохаммеду пришлось получать согласие ее родителей, от них очень многое зависело. Поселились молодожены в южной части Чикаго, в скромном домике с двумя спальнями, который подыскал ему Герберт, а я жил отдельно, в семи кварталах от них. Удивительно, но в первый раз Мохаммед и Белинда встретились, когда ему было 18 лет, а ей – всего 10. Во время своего тура по Америке после победы на Олимпиаде брат приезжал во Второй Университет Ислама имени Мухаммада – мусульманскую школу в Чикаго, где училась девочка. «Не успеет мне исполниться 21 год, как я буду чемпионом мира в тяжелом весе! – заявил брат школьникам, среди которых была и Белинда. – Поэтому берите автографы сейчас! Я стану звездой!» Потом подошел к Белинде и сказал:

– Вот автограф, малышка. Когда-нибудь я прославлюсь. Мое имя будет кое-чего стоить.

– Как ты можешь быть уверен, что станешь чемпионом еще до того, как тебе исполнится 21? – удивленно спросила девочка, разглядывая листок бумаги. – Подожди, тебя зовут Кассиус Марселлус Клей? Это что, римское имя? Ты знаешь, что у римлян было рабство? Да еще и у тебя в имени слово «Клей», то есть штука, которая склеивает все подряд, и ты этим гордишься?

Думаю, такого брат никак не ожидал. Хоть тогда Белинда была совсем еще маленькой, говорила она уверенно и по-взрослому, так что Мохаммед даже не нашелся что ответить.

– Я тебе вот что скажу, дружок, – продолжала Белинда, разрывая на кусочки листок бумаги и словно бы поучая брата. – Если хочешь со мной разговаривать, возьми себе сначала нормальное, достойное имя. В смысле мусульманское. Вот тогда и поговорим, – с этими словами девочка вернула Мохаммеду разорванный в клочья автограф. – А это можешь забрать.

А еще Белинда сказала, что на уроках они читают о халифах – Абу Бакре, Усмане, Умаре и Али – настоящих чемпионах, великих людях, которые воевали за свою религию.

– Ты один из халифов, – сказала девочка брату, – и должен защищать ислам.

А потом развернулась и ушла. Никогда раньше никто не разговаривал так с Мохаммедом, как эта десятилетняя девчонка, и брат был просто поражен:

– Она порвала листок с моим именем. Порвала мой автограф! – буркнул он. – Кто она?

Ему тут же ответили, но оптимизма это не добавило:

– Не связывайся с ней, – сказали брату. – Эта девочка – «Принцесса ислама». Так ее называет Элайджа Мухаммад. Поверь, лучше тебе не иметь дела с ее отцом.

Действительно, отец Белинды не был многословным, но стоило почувствовать на себе его суровый взгляд, как ты понимал: дело плохо. В любом случае, брат надолго запомнил эту девочку. Ему не сразу сказали, сколько ей лет на самом деле.

– Только десять?! – пришел в изумление брат.

– Да, – ответили ему, – мусульмане очень развитые, очень образованные.

В тот год, когда Мохаммед готовился к бою за титул чемпиона мира, Белинда уже немного подросла и решила разузнать побольше о брате. Начала читать о его боксерской карьере, проведенных поединках, выступлении на Олимпиаде. Тогда, накануне боя с Сонни Листоном, лицо брата было во всех новостях. Белинда слышала заявления Листона о «Нации ислама», на которые Мохаммед ответил: «Я надеру задницу этому парню». Думаю, слова брата произвели на нее впечатление. Девочка написала стихотворение, которое потом вручила Мохаммеду:

Я расскажу вам, что Кассиус Клей —
Самый прекрасный боксер наших дней.
Быстрый, выносливый, грозный на вид.
Дерзких соперников он победит.
Правой и левой отлично он бьет,
Бой напряженный умело ведет.
Буря оваций, люди кричат —
Вот наконец-то пришел его час.
Разве мы знали, когда шли на бой,
Что вдруг появится новый герой?!
На небосклоне спортивном всегда
Будет сиять эта суперзвезда!

Прочитав стихотворение, Мохаммед был поражен. «Ты правда написала это про меня? – спросил брат. – Мне очень нравится! Ты такая умная!» Потом он использовал эти строчки в интервью, их цитировали, но никто не догадывался, что стихотворение написала тринадцатилетняя девочка.

Как бы то ни было, брат не выпускал из виду Белинду и старался с ней видеться, когда бывал в Чикаго. После школы девочка стала работать в пекарне, и Мохаммед заходил туда, болтал, флиртовал. Белинда по-прежнему имела на все свое мнение.

Благодаря ей их отношения с Мохаммедом стали крепче. Девушка сразу поняла, что на самом деле Мохаммед – не экстраверт, а спокойный, тихий парень. Она помогла ему раскрыться как личность и в определенной степени сделала брата увереннее в себе. С ней Мохаммед мог быть собой. Белинда стала хорошей женой, привнесла много нового в жизнь брата и говорила, что он непобедим. В самые трудные минуты она повторяла: «Ты сможешь победить, ты станешь великим». Благодаря поддержке Белинды брат продолжал верить в себя, даже когда окружающие старались лишить его этой веры. И смог пережить тот сложнейший период в жизни. Говорят же, что за каждым великим мужчиной стоит великая женщина, и моему брату повезло ее встретить – пусть тогда она была еще совсем юной.

К сожалению, в материальном плане Белинда не получила вознаграждения за то, что Мохаммед стал чемпионом, ведь они поженились после того, как у него отобрали титул, а потом, когда титул брату вернули, их отношения уже разладились.

Так вот, в то время Мохаммеду предстояло обеспечивать жену, поэтому нужно было выбираться из финансовой ямы, в которую он проваливался все глубже. Во время развода брата с первой женой Луис Фаррахан – высокопоставленный член «Нации ислама» – позволил Мохаммеду пожить у него дома и позаботился о Сонджи, пока брат готовился к бою с Листоном. В этот раз Фаррахан оплатил медовый месяц Мохаммеда и Белинды – щедрый подарок, но больше никакой финансовой помощи брат от него не получил.

К тому времени Мохаммед провел 29 профессиональных боев, включая 9 титульных. После оплаты работы каждого члена его команды – от менеджера до уборщицы – у брата осталось два миллиона долларов, из которых нужно было еще заплатить налоги. Но менеджеры, десять белых мужчин из «Луисвиллской группы», за спиной Мохаммеда заключили сделку с правительством: они отдавали Штатам 90 % доходов Али, чтобы его не признавали банкротом. Такая схема называлась Законом Джо Луиса. В результате от заработанных двух миллионов у брата остались жалкие 10 %. Из них он еще должен был отдать около 200 тысяч долларов Сонджи, когда они разводились, и выплачивать 1200 долларов каждый месяц в качестве алиментов. Также нужно не забывать о расходах на судебные дела. Мохаммед заплатил невероятные для того времени 96 тысяч долларов юристам, которые представляли его интересы в тяжбах с самым непримиримым врагом – правительством США. Кроме того, ему, конечно, нужно было каким-то образом оплачивать текущие расходы. Неудивительно, что на это денег у Мохаммеда почти не осталось.

Однако даже тогда брат не терял чувства юмора. «И почему это люди так удивляются, когда видят, что у темнокожего боксера закончились деньги? – посмеиваясь, говорил брат. – Америка и та – банкрот. Правительство отменяет поездки за границу, чтобы сэкономить. А уж если большая, сильная Америка может быть банкротом, то чего удивляться, что банкротом стал и я – маленький темнокожий боксер?» Нужно быть особенным человеком, чтобы с юмором воспринимать сложившуюся ситуацию: карьеру брата, начавшуюся еще в юности, прервали на самом ее пике, когда заработки Мохаммеда могли быть огромными.

Однако брат не переставал тратить деньги, которых у него не было. В одном интервью Баду Коллинзу на общественно-политическом телешоу брат сказал, что очень хочет купить самолет. Он ведь постоянно летает по всей стране, постоянно куда-то едет, постоянно в дороге. После того, как Мохаммед отобрал пояс у Листона, на него посыпались предложения; он в буквальном смысле сходил с ума от постоянного сидения за рулем машины. Всем известно, что когда-то брат чуть не пропустил Олимпиаду из-за того, что боялся летать, а теперь решил купить собственный самолет. Коллинз открыл рот от удивления: «Не хотелось бы вмешиваться в ваши дела, но столько писали о том, что вы, как и Джо Луис, – банкрот. У вас только 280 тысяч долларов, а вы говорите о покупке самолета!» Мохаммед всегда находил что ответить. Его невозможно было выбить из колеи, пытался ли ты завести философскую беседу, или вытянуть сенсацию, как журналист из желтой газетенки. Брат сказал: «Я говорю об аренде. Да, фактически я банкрот. Мне запрещено работать в США и запрещено уезжать. Но не надо сравнивать меня с Джо Луисом. Я не провел на ринге 13 лет».

В довершение всего, извлечь из Мохаммеда финансовую выгоду не чурались и люди из ближайшего окружения. Герберт получал треть всех доходов брата, а другую треть – «Нация ислама». Поэтому брату оставалось совсем немного. И удивительным образом все расходы оплачивались именно из оставшихся у Мохаммеда денег. А трат было много, уж поверьте мне. Тогдашних точных сумм не помню, но немного позже, в семидесятых, стандартный бюджет тренировочного лагеря составлял около 100 долларов, а часто – и того больше. Зарплата менеджеров была до смешного завышенной – любой благоразумный человек никогда не согласился бы с подобным положением дел. Но Мохаммеда все устраивало. Проблема в том, что в деловых вопросах брат выполнял буквально все, что просил Герберт. С первого же дня менеджер вцепился в Мохаммеда крепкой хваткой и относился к нему не столько как к другу, сколько как к товару. Близкие брата считали это настоящим безумием. Когда Герберта спрашивали, как так получается, что из шести миллионов брату достанется четыре, и он должен будет боксировать, а менеджер за один вечер получит два, смотря на поединок со стороны, Герберт отвечал: «Я же говорю, это часть контракта, Мохаммед его подписал. Можете сколько угодно повторять, что мне слишком много платят. Пусть об этом все говорят, но мы заключили такое соглашение». Несмотря на недовольство нашей семьи, Герберт даже не думал о том, чтобы перезаключить контракт на более справедливых условиях.

Честно говоря, я считаю, что менеджеры пользовались братом на протяжении всей его карьеры. Мохаммед был самым известным спортсменом в мире, но большую часть денег получал не он, а окружавшие его люди. Он боксировал, чтобы сделать богатыми других. Тогда брат вообще не очень-то разбирался в деньгах. Помню, Мохаммед боялся класть деньги в банк, думал – а вдруг банк разорится или его ограбят, и тогда он все потеряет. Поэтому прятал наличные по всему дому – ему казалось, так хранить деньги безопаснее. Еще Мохаммед считал, что набитый наличными чемодан – в котором, например, 50 тысяч долларов, ценнее, чем чек в 100 тысяч. Чек – ведь просто листок бумаги. Вот так тогда думал брат.

* * *

Когда ситуация с финансами стала совсем плачевной, менеджеры, наконец, нашли решение: они предложили брату ездить с выступлениями по колледжам. Он произносит речи – ему за это платят. В те времена такой тур по американским колледжам был прибыльным делом для попрощавшихся со спортом атлетов, а для брата, чья карьера была прервана на пике, выступления превратились в способ прокормить семью, необходимость перед лицом финансового краха.

Первые речи Мохаммеда получались просто чудовищными. Он много говорил о несправедливости войны во Вьетнаме – в кампусах тогда это, конечно, активно обсуждалось, поэтому принимали брата сначала хорошо: большинство ребят разделяли его чувства. Но кроме этого, Мохаммед любил повторять догмы ислама, которые не были близки студентам даже в наиболее либерально настроенных кампусах. Высказывался против марихуаны – можете себе представить, как это воспринимали в начале шестидесятых. Слова брата о религии вызывали отторжение у студентов, ведь среди них было огромное количество атеистов. А самую отрицательную реакцию слушателей вызывала критика межрасовых браков. Хоть предрассудки и продолжали существовать, таких пар было много, и студенты часто были к ним толерантнее, чем большая часть населения, а здесь чемпион по боксу заявлял, что такие отношения запрещает его религия.

Лучше всего я помню выступление брата в Беркли. Мохаммед говорил на какой-то площади. Зрителей было, наверное, несколько тысяч. И с самого первого слова брат ошарашил их, начав читать мораль: заявил, что гордится цветом своей кожи и внешностью, а еще не может поверить, что среди слушателей столько межрасовых пар. После этих слов многие просто встали и ушли. Не ожидавший такого Мохаммед взял паузу, сделав вид, что пьет воду, и еще больше народу покинуло площадь. Он снова начал рассказывать о догмах, закрепленных в Коране, произнес речь о том, почему «красные птички летают с красными, а синие птички – с синими»⁶, и так оно и должно быть, и еще часть слушателей поднялась со своих мест.

Думаю, брат быстро понял, что такой стиль не работает. Конечно, студенты были счастливы видеть кумира вживую, но из-за подобных заявлений от него отворачивалось огромное количество людей. Я не говорю, что уходили все до одного – нет, большинство оставалось. Но ряды слушателей довольно заметно редели, и это разочаровывало брата, хоть он и продолжал обращаться к тем, кто остался. После того выступления спортивный журналист Роберт Липсайт попытался обсудить с Мохаммедом его нелицеприятные высказывания, но брат был убежден, что слушатели ушли вовсе не из-за того, что им не понравилась речь. Просто оратор – слишком яркий, а идея – слишком мощная, и аудитория не готова ее принять. Липсайт откровенно сказал брату, что, на самом деле, его слова о сегрегации и курении травки не добавляют ему популярности. Напомню, тогда кампания за гражданские права была в самом разгаре, и молодежь активно поддерживала интеграцию. По их мнению, Мохаммед был в корне неправ. Те его выступления людям не нравились.

Постепенно и сам Мохаммед понял, что первые его речи, в сущности, были провалом, но все равно виновным в этом себя не считал. Он не признавал, что выступал ужасно, повторял – слушатели просто не готовы воспринять его идеи, просто не могут справиться с силой его речей. Спорить с братом о принципах и убеждениях было бессмысленно, но вскоре Мохаммед понял, что необходимо выслушивать другие точки зрения. Теперь в конце выступлений он оставлял время для вопросов аудитории: студенты могли открыто высказать свое несогласие. Да, иногда из-за этого возникало напряжение, но дискуссии лишь отражали происходившее в мире в то время и давали брату возможность услышать противоположные мнения, о которых он вряд ли иначе задумался бы. К выступлениям Мохаммед, конечно, готовился. Ему помогала Белинда: печатала речи на карточках, чтобы он читал, пока не почувствует достаточно уверенности и не сможет говорить без подсказок.

Поначалу брат испытывал огромные сложности, но постепенно приобрел уверенность, больше не читал по бумажке и начал говорить сам – это было для него намного проще и естественней. Почувствовав себя непринужденнее в выступлениях, он стал больше шутить. Мохаммед говорил, что черный – это красивый цвет, недоумевал, почему ангелов всегда изображают белыми, а дьяволов – черными, то есть продолжал рассуждать о расовой дискриминации, но теперь в таком стиле, что публика готова была слушать. За эти три года отлучения от бокса Мохаммед превратился в блестящего спикера, показывал на сцене «скольжение Али», травил анекдоты и избегал резких высказываний. Брат всегда был шоуменом, но благодаря тем выступлениям он, по-моему, стал увереннее и свободнее чувствовать себя на пресс-конференциях и в рекламных поездках.

* * *

Был и другой плюс: брат смог развивать поэтические таланты. Он нередко читал студентам собственные стихотворения, которые сочинял по дороге из одного колледжа в другой. Его даже приглашали преподавать поэзию в Оксфорд, но этого так и не произошло. Правда, в Гарварде он все-таки выступил, и после речи студенты встали, устроив овацию. Раньше со стихотворениями брату помогала Белинда, но потом он познакомился с поэтессой и известной активисткой Никки Джованни.

Тогда ее карьера только начиналась, и Никки много ездила по стране. Точнее, летала, что удобнее и быстрее. Белинда, знавшая о том, что брат пользовался успехом у женщин, с благодарностью чувствовала, что Джованни можно доверять. Было забавно, когда Белинда спрашивала Никки: «Как поездка?» И та отвечала: «Прекрасно!».

Они с братом не стремились стать близкими друзьями, да и путешествовали в любом случае по-разному. Мохаммед – на своем автобусе с личным водителем, а Никки – самолетом. Даже тогда брат все еще боялся летать. Не секрет, что он купил в армейском магазине парашют и сидел в нем во время полета через Атлантику на Олимпиаду в Рим. А после Игр Мохаммед должен был возвращаться в Луисвилл из Сан-Франциско на самолете, но не стал в него садиться. Брат попросил тренера, Джо Мартина, дать ему в долг немного денег, чтобы купить билет на поезд. Но тот отказал, и брат остался в Сан-Франциско. Мохаммеду сказали: садись в самолет или иди пешком. Упрямому брату ничего не оставалось, как продать свои часы, чтобы купить билет на поезд. Я рад, что он все-таки добрался домой.

Никки, в свою очередь, не собиралась вмешиваться в личную жизнь Мохаммеда, даже когда его отношения с Белиндой разладились: считала, что это не ее дело. Мохаммед не всегда сохранял верность жене, но с Никки его всегда связывали только добрые дружеские отношения. Общение с поэтессой шло брату на пользу: он – мусульманин, она – христианка, а брат часто рассуждал о положении женщин. Считал, что они обязаны подчиняться определенным правилам, тогда как Джованни не сомневалась: женщина должна быть независимой. Смысла дискутировать с братом не было, поэтому Никки просто говорила, что у нее нет мнения на этот счет. Каждый живет, как ему удобнее.

«Оценивать другую религию – не мое дело, – повторяла она брату. – Тебя, наверное, устраивает своя религия, а меня, к счастью, устраивает моя. Так что судить я не буду». Мохаммед, конечно, считал иначе и всегда был готов поспорить, но с Никки они никогда не ругались.

* * *

Пока борьба Мохаммеда с правительством США продолжалась, в 1968 году журналEsquire решил написать о нем статью, сопроводив ее дерзкой иллюстрацией. Редакторы хотели поместить на обложку фотографию брата с символическим подтекстом и позвали его в фотостудию в Нью-Йорке. Мохаммед согласился и пошел туда один, без меня. Брат не сомневался, что его ждет обычная фотосессия, в каких он участвовал уже сотню раз. Спокойно пришел в студию и только там узнал от фотографа Карла Фишера, в чем состояла идея. Они хотели изобразить брата мучеником – человеком, которого распял истеблишмент. Фотограф сказал, что на обложке Мохаммед должен выглядеть как святой Себастьян – христианский мученик, умерший в 288 году во время расцвета Римской империи.

Идея была по меньшей мере смелой, и очень не понравилась духовному наставнику брата. Мохаммед почувствовал, что сначала ему нужно получить одобрение Элайджи Мухаммада, ведь святой Себастьян все-таки – христианский мученик, а не мусульманин. Брат позвонил Элайдже, чтобы тот обсудил замысел с Фишером и главным художником Джорджем Льюисом. Фотографы объяснили, зачем хотят создать такую обложку, и сказали, что это пойдет на пользу Мохаммеду, так как привлечет внимание общественности к поведению правительства США в отношении брата. Поначалу Элайджа сомневался, стоит ли пробовать, потому что очень переживал о репутации Мохаммеда. Конечно, ни в коем случае нельзя было делать что-либо, способное оскорбить мусульман. Но когда глава «Нации» понял, что речь идет об обложке популярного журнала, то есть огромное количество людей узнают о том, что отстаивает не только Мохаммед, но и он сам, Элайджа быстро согласился. Религия как-то сразу отошла на второй план. Перестала быть столь важна. «Нации ислама» необходима публичность, и Элайджа использовал известность брата для пропаганды своей философии.

Фотографы хотели, чтобы Мохаммед прислонился к кресту, а стрелы бы символизировали нападки правительства США за отказ отправиться на войну, которую боксер считал несправедливой. В этих стрелах как раз и была вся загвоздка. Несмотря на подготовку и все попытки Фишера, они оказались слишком тяжелыми и сваливались с тела брата. Мохаммеда попросили подождать, а фотограф решил попробовать поставить перекладину напротив креста и подвесить к ней рыболовные лески, чтобы они поддерживали стрелы. Съемки затягивались, Мохаммеду приходилось подолгу стоять в неудобной позе. Но он был профессионалом до мозга костей, и в конце концов все получилось. Сейчас бы не возникло таких трудностей – стрелы бы просто добавили на фотографию при помощи специальных компьютерных программ.

Ситуация Мохаммеда забавляла, он много шутил. Если брата окружали люди, которые хотели с ним общаться и принимали его философию, он сразу приходил в хорошее настроение. Мохаммед понимал, что снять все это непросто, и терпеливо ждал. Да и потом, брату нравился его звездный статус, и он редко отказывал журналистам. Я же всегда отходил на задний план. Мохаммед купался в лучах славы, а я тихонько стоял рядом.

Обычно фотографы любили работать с братом, и Фишер не стал исключением. Все ценили, что Мохаммед ведет себя дружелюбно. Как мы узнали потом, за несколько десятилетий Карл успел сфотографировать множество известных людей, и часто они капризничали и раздражались, если что-то шло не так. А Мохаммед не только терпеливо вел себя на фотосессии, но и шутил с персоналом – большая редкость для звезды. Даже когда возникли технические трудности, он не стал возмущаться. Съемки длились почти два часа, а потом Мохаммед принял душ, оделся и еще немного поболтал с новыми знакомыми.

Обложка получилась очень простой – только фотография, никаких рекламных слоганов: совсем не как сейчас. Здорово, что в то время такое было возможно. Это воздействовало на людей намного сильнее. Брат – не из тех, кто «покоряется пращам и стрелам яростной судьбы»⁷. Он хотел научить Америку – любой ценой.

Великое возвращение

К тому времени, как брату вернули боксерскую лицензию, бо́льшую часть денег Мохаммеда уже забрала «Нация ислама». Такое положение вещей особенно тревожило наших родителей – эта организация им никогда не нравилась: папа с мамой считали, что она использует Мохаммеда для достижения своих целей, да и философия Элайджи была им не близка. Отец нередко возмущался: «Черт подери, эти мусульмане обворовывают моего сына!» В такие минуты «Нацию» он просто ненавидел. Брат любил отца, но оставался преданным организации, которая так сильно повлияла на его жизнь. А я, конечно, следовал за Мохаммедом.

У «Нации», в свою очередь, были основания забирать деньги брата. Когда у Мохаммеда начались финансовые трудности после лишения титула, «Нация» по приказу почтенного Элайджи Мухаммада стала выплачивать брату высокую зарплату и дала ссуду в 100 тысяч долларов. Надо отдать Элайдже должное – какое-то время он заботился о Мохаммеде, но главным образом в те времена брату было на что жить благодаря помощи родителей жены. Они копили деньги, чтобы отправить Белинду в колледж, но благородно отдали их, когда дочь и ее муж оказались в трудном финансовом положении.

Мохаммед не отрицал, что должен вернуть «Нации» долг, но ни разу – даже в те дни, когда организация потребовала деньги назад – не задумался о том, что в прошлом она уже получила от него невероятные суммы. Члены «Нации» ждали, что брат вернет ссуду, как только его финансовое положение выправится, – отчасти из-за этого он рвался на ринг после более чем двухлетнего перерыва.

Вот тогда брат и навлек на себя гнев лидера «Нации». От новостей, что знаменитый член его организации собирается вернуться на ринг – ему, видите ли, нужны деньги, – Элайджа пришел в негодование. И с укором сказал брату: «Бог позаботился о тебе, пока ты не выходил на ринг, а теперь снова хочешь туда вернуться. Все кончится с тем, что с ринга тебя унесут на носилках». По его мнению, профессиональный бокс прославлял жестокость и отвлекал мужчин от служения Аллаху, ведь спорт мог полностью занять их мысли. Элайджа считал, что Мохаммед в первую очередь – министр «Нации» и обязан работать на ее благо. Они встретились и поговорили, а после этого Элайджа в газете «Мухаммад говорит» выступил с заявлением: он приостанавливает членство Али в «Нации ислама» на год. Более того, запрещает брату пользоваться новым именем. Конечно, Мохаммед официально поменял свою фамилию, но таково было правило «Нации» – пока брата не восстановят в организации, по крайней мере для них, он будет Кассиусом Клеем.

К этим событиям Герберт относился неоднозначно. С одной стороны, он, конечно, уважал отца и старался следовать его распоряжениям, но как менеджер неизменно стремился организовать для Мохаммеда бой. В случае если брат все-таки согласится служить, даже предлагал участвовать в выставочных поединках, чтобы не терять форму. Но в своем отказе пойти в армию Мохаммед был непоколебим.

Как бы то ни было, брат согласился с решением Элайджи приостановить его членство – и даже публично заявил, что совершил ошибку. «Думаю, он прав», – сказал мне брат. Не знаю, действительно ли Мохаммед так считал. Но он всеми силами пытался вернуть расположение «Нации», и Элайджа в конце концов принял его обратно. Брат приводил десятки новых последователей к Элайдже домой, в Чикаго, где лидер организации их приветствовал – редкая возможность для Мухаммада познакомиться с членами «Нации», ведь обычно он почти не выходил из дома.

На том этапе своей карьеры Мохаммед постоянно говорил о том, как велика заслуга Элайджи в его успехе. Порой выставлял Мухаммада чуть ли не ангелом, заявляя и дома, и на публике, что без духовного наставника был бы пустым местом. Говорил, что не обладает никаким особым талантом, едва смог окончить школу, а потом ему просто повезло на Олимпиаде. «Элайджа Мухаммад сделал меня храбрым, сделал меня сильным, готовым защищать свои убеждения и достоинство», – говорил брат. А Элайджа, в свою очередь, перед каждым боем напоминал Мохаммеду: «Брат, ты не можешь проиграть, потому что на твоей стороне Аллах. Другому парню Аллах не помогает». Вот таким образом он вдохновлял Мохаммеда на поединок. Но я сомневаюсь, что брат действительно ничего бы не добился, если бы не Элайджа. В любом случае тот конфликт по поводу возвращения Мохаммеда на профессиональный ринг стал чуть ли не единственным эпиздом, когда брат пошел против Элайджи, и это несколько ослабило их крепкую дружбу. Но ссора длилась недолго, и каждый смирился с мнением другого.

* * *

В середине семидесятых, когда Мохаммед не участвовал в боях уже больше трех лет, его желание вернуться на ринг стало просто невероятным. Герберт, его юрист Чонси Эскридж и я – все мы работали над тем, чтобы Мохаммед как можно быстрее возобновил активную карьеру, но он не был готов поступиться ради этого своими принципами. Однако тогда мы познакомились с очень полезным человеком – Джонатаном Шапиро – юристом по гражданским правам Фонда правовой защиты Национальной ассоциации содействия прогрессу цветного населения. Эта организация борется против расовой дискриминации правительства по отношению ко всем темнокожим гражданам, в том числе к темнокожим мусульманам. Шапиро работал в штате Миссисипи, а с Чонси был знаком, потому что они занимались похожими делами. Также Джонатан участвовал в деятельности Конференции христианских лидеров Юга – организации Мартина Лютера Кинга. В 1970 году, когда шло разбирательство по делу Мохаммеда, Чонси Эскридж связался с Шапиро, поскольку хотел получить поддержку Фонда правовой защиты: это бы повысило шансы брата на благоприятный исход. После консультации с другими юристами организации Шапиро согласился.

В тот момент дело Мохаммеда уже было проиграно в апелляционном суде. Шапиро предстояло подать прошение в Верховный суд США.

На самом деле, из-за отказа Мохаммеда идти в армию все штаты отозвали его лицензию. Но команда брата нашла лазейку. В свете новых обстоятельств Фонд правовой защиты решил подать в суд на Боксерскую комиссию Нью-Йорка, чтобы Мохаммеду вернули лицензию. Логика была простой: комиссия запретила брату боксировать, так как он – преступник, но наши юристы раскопали, что та же самая комиссия позволяла проводить поединки в Нью-Йорке боксерам, осужденным за гораздо более страшные преступления. Значит, основания для отзыва лицензии притянуты за уши, и в действительности это настоящая дискриминация. Юристы, представляющие интересы брата, прямо заявили Боксерской комиссии, что та обязана вернуть брату право выходить на ринг.

Кроме этого, разбирательство по делу Мохаммеда о призыве в армию в очередной раз подняло проблему дискриминации. Все призывные комиссии состояли почти полностью из белых: темнокожих из них систематически исключали. Юристы Мохаммеда считали, что это – явное нарушение прав, и представители других рас тоже должны быть представлены в комиссии – так же, как в суде присяжных. Но здесь юристам, к сожалению, выиграть не удалось.

Положение брата оказалось совсем сложным. Он стал не только громоотводом для расовой и религиозной дискриминации, но и выступал против войны, – а все те, кто ее поддерживал, ополчились на Мохаммеда. Огромное количество американских солдат были темнокожими, и суд боялся, что разрешение одному члену «Нации ислама» отказаться от службы создаст прецедент, который позволит каждому из организации – или вообще любому темнокожему мусульманину – сделать то же самое, а это приведет к подрыву основ законодательства и скомкает весь ход призывной кампании и войны. Разумеется, судьи опасались принимать решение, которое может привести к таким масштабным последствиям. Однако трудно отрицать, что Министерство юстиции и призывная комиссия действовали незаконно, когда отказывали брату в праве уклониться от службы – ведь они рассматривали не религиозные, а политические причины.

Это было веским доказательством стороны защиты. Перед судом стояла дилемма, которую в конце концов разрешили в пользу брата, отменив приговор, но основания для этого сформулировали очень аккуратно, чтобы они не имели прецедентной силы. Таким образом, остальные темнокожие мусульмане в Америке не могли отказаться от призыва, ссылаясь на дело Али. В ходе разбирательства были подняты многие важные вопросы, но правовое положение темнокожих в Штатах в сущности не изменилось.

После отказа брата идти служить все считали, что теперь он вряд ли когда-нибудь вообще выйдет на ринг, а рано или поздно Мохаммеда посадят. Я же был уверен в обратном. Чувствовал, что это новый шаг в карьере брата, которая теперь будет развиваться быстрее, а Мохаммед станет еще более знаменитым и будет зарабатывать еще больше. Мы с братом вверили свою судьбу Элайдже и Аллаху, выбросив из головы все сомнения.

В июне 1971 года единогласным решением присяжных приговор отменили. Тогда Мохаммед начал готовиться к своему первому бою после перерыва: поединок должен был пройти в штате Джорджия. Звучит, наверное, странно, ведь Джорджия – южный штат, где расизм процветал. Но разгадка проста: в Джорджии не было Боксерской комиссии. Поэтому организовать бой в этом смысле было не так уж несложно. Однако за само право провести поединок нам пришлось бороться. Преодолеть целый ряд препятствий.

* * *

Перед каждым боем до отзыва лицензии я много времени проводил на тренировках брата и могу сказать со всей уверенностью, что обычно он был в хорошем настроении и излучал уверенность в своих силах. Но перед поединком с Джерри Куорри – первым боем брата после возвращения лицензии – Мохаммед волновался. Нужно было хорошенько поработать в зале, чтобы вернуться в боевую форму, ведь брат прекрасно понимал: стоит допустить ошибку на ринге, как его тут же спишут со счетов, назвав сдувшимся чемпионом.

В тренировках он был очень хорош. Я много с ним работал, мы регулярно спарринговали, постепенно наращивая темп. Брат, казалось, еще никогда не подходил к поединку в такой хорошей форме, но уверенности в себе ему недоставало: из-за волнения – ведь столь многое поставлено на карту – Мохаммеду не удавалось показывать свой максимум. Брат знал: если он проиграет, все будет кончено. За годы отлучения от бокса Мохаммед потерял миллионы долларов и почти весь свой авторитет. Теперь появилась возможность снова выйти на ринг, но брат понимал – его соперник быстр, хитер и может одержать победу. Обычно Мохаммеда, находящегося на пике формы, не волновал статус противника, но от того боя зависело столь многое, что переживания, конечно, были, и события вокруг его возвращения на ринг только все осложняли.

Стоило нам с братом выйти на улицу, как мы привлекали внимание – и атмосфера тех времен гарантировала, что отношение к нам будет негативным. Бой с Джерри Куорри должен был пройти в Атланте, и Мохаммед во время подготовки к нему столкнулся с серьезным противодействием в лице ку-клукс-клана, члены которого обещали перейти к активным действиям. Да и другие группы, безнаказанно пропагандирующие расовую ненависть, заявляли во всеуслышание, что бой на их территории не состоится, и выкрикивали не только предостережения, но и откровенные угрозы. Собрания и митинги они проводили на Стоун-маунтин – высокой горе, давшей название городу рядом с Атлантой, и запугали такое количество людей, что мы едва смогли найти ринг для поединка. Друзья даже посоветовали Мохаммеду носить пуленепробиваемый жилет. Брат ответил, что его спасет вера. «Я никогда не перестану бороться за то, во что верю, – сказал он мне. – Меня защитит Аллах».

Если не считать запугивания, вряд ли существовал город, больше подходивший для возвращения брата. Атланта была преимущественно черной, и казалось, что здесь даже Кинг-Конг не сможет победить Мохаммеда. Мы чувствовали поддержку жителей города, а незнакомые люди толпами приходили к тому, кто уже успел стать культовой фигурой для мусульман США. Настрою брата по-прежнему мешали проблемы с ку-клус-кланом, но в этой суматохе мы делали все возможное, чтобы оградить Мохаммеда от потоков негатива и ненависти со стороны белых расистов. Наше окружение с нетерпением ждало предстоящего боя. Мы создали вокруг брата барьер, чтобы он не отвлекался на посторонние вещи, и через несколько недель уже сходили с ума от желания выйти побыстрее на ринг и надрать задницу сопернику. У меня ведь были и свои причины предвкушать тот вечер. Я бился на разогреве.

О характере брата говорит один случай, который я помню до сих пор. За пару дней до поединка проходило взвешивание перед полным залом, и оказалось, что среди зрителей был наш старый сосед из Луисвилла, Ларри Монтгомерри – он вместе со своим братом хотел подойти и предложить помощь. Мохаммед, как всегда, был громогласным и дерзким, и Ларри никак не мог привлечь его внимание. Наконец он просто проорал «Джи-Джи!» – детское прозвище брата, – и Мохаммед отреагировал в ту же секунду.

«А сейчас все – тихо, где-то тут есть мой знакомый! – крикнул брат, посмотрел по сторонам и сразу узнал Ларри. – Смотрите, это мой сосед Лоуренс Монтгомерри, из Луисвилла, штат Кентукки, – громко объявил Мохаммед. – Он живет на Гранд-авеню 3300, а я жил на 3302. Это один из наших лучших друзей, и я сидел с его детьми, когда они были маленькими». Действительно, мы с Мохаммедом часто присматривали за ребятишками нашего соседа. Вот таким был мой брат – он хотел, чтобы людям оказывалось внимание. Даже покинув родной город, Мохаммед никогда не забывал своих знакомых.

И все же участия брата требовали более важные дела. Тогда религиозное чувство было в нас очень сильно, и мы верили, что Аллах и «Нация ислама» благословят Мохаммеда и помогут вернуть титул, несмотря на невероятное давление. Мы с братом убеждали себя, что проиграть он просто не может.

1.Тач-регби – разновидность американского футбола: правила примерно те же, только для того, чтобы отобрать мяч, достаточно просто дотронуться до соперника, без захватов. –Прим. перев.

2.Зверское убийство Эммета Тилла, 14-летнего темнокожего подростка, вызвало широкий общественный резонанс. Тем не менее суд присяжных, состоявший исключительно из белых, убийц оправдал. –Прим. перев.

3.Сладкая наука (sweet science) – принятое в англоязычном мире название бокса. По мнению Мейвезера-младшего, «сладкая наука» означает, что боксер наносит удар, не пропускает ответный, зарабатывает деньги и уходит из спорта здоровым. – Прим. перев.

4.Один из руководителей «Плода ислама», военизированного крыла американской религиозной организации «Нация ислама». Члены «Плода ислама» носили воинские звания. –Прим. ред.

5.Матф. 10:16. –Прим. перев.

6.Мохаммед Али часто использовал этот пример, обосновывая свою позицию против смешения культур и межрасовых браков. –Прим. ред.

7.Ср.: «Быть или не быть – таков вопрос; / Что благородней духом – покоряться / Пращам и стрелам яростной судьбы / Иль, ополчась на море смут, сразить их / Противоборством?» (У. Шекспир. Гамлет; пер. М. Лозинского). –Прим. ред.

Bepul matn qismi tugad.