Kitobni o'qish: «Светлана Аллилуева – Пастернаку. «Я перешагнула мой Рубикон»»

Асёнышу

От автора

Пятьдесят лет пролежала в архиве нью-йоркской публичной библиотеки неизвестная русскоязычному читателю 15-страничная брошюра Светланы Аллилуевой, написанная полвека назад в Швейцарии, в марте 1967 года, через две-три недели после того, как дочь Сталина пересекла порог американского посольства в Индии и обратилась с просьбой о предоставлении политического убежища.

В течение пятидесяти лет произведение не было востребовано ни одним журналом или издательством, и это наводило меня на мысль, что переведенное на английский язык литературоведческое эссе о творчестве Бориса Пастернака, – в каталоге библиотеки название передано транслитерацией – Borisu Leonidovichu Pasternaku, – литературной ценности не имеет и не связано с жизнью дочери Сталина. Однажды, чтобы развеять сомнения, я решил лично в этом убедиться, и каково же было удивление, когда в читальном зале библиотеки, получив тоненький конверт, обнаружил внутри брошюру с текстом на русском языке, выглядевшую как самиздат, без привычных для любого официального печатного издания выходных данных. По этой причине, – догадался я, ещё больше уверовав в правоту первоначального предположения, – брошюра-самиздат в продажу не поступала и широкой читательской аудитории не представлена. Издательство Copex Establishment, заключив с Аллилуевой договор на издание книги «Двадцать писем другу», ставшей мировой сенсацией ещё до её выхода, рассчитывая заработать миллионы долларов от продаж (надежды издателей оправдались), в ожидании перевода книги на английский язык сделало Светлане подарок. Тираж брошюры вряд ли превышал пару десятков копий. В библиотечном каталоге она оказалась благодаря фамилии автора.

Я раскрыл первую страницу и сразу же оказался в неводе эмоциональной реакции Аллилуевой на запрещённую в СССР книгу Пастернака «Доктор Живаго». Она получила её от сотрудников американского посольства в Риме, три дня прятавших беглянку на конспиративной квартире в ожидании разрешения правительства Швейцарии предоставить ей туристическую визу. Книга ошеломила её и вызвала волну личных ассоциаций. Юрий Андреевич Живаго и Юрий Андреевич Жданов, второй муж Светланы; дочь Лары – Катя, от мужа нелюбимого, и дочь Светланы – Катя, и тоже от мужа нелюбимого… Она находилась в смятении. На её восприятие книги наложили отпечаток личные ассоциации, совпадения образов и имён и сумбурное решение сжечь за собой мосты. Пытаясь объясниться в первую очередь сама с собой, она обращалась к детям, к Осе и Кате, к близкому другу, Андрею Синявскому, осуждённому на семь лет лагерей, с которым прежде работала в Институте Мировой литературы, к памяти любимого мужа, Браджеш Сингха, прах которого отвезла в Индию, к Борису Леонидовичу Пастернаку, затравленному после присуждения Нобелевской премии по литературе, и семь лет уже покоящегося на Переделкинском кладбище… Писала сбивчиво, раздираемая эмоциями, она ведь не задумывала заранее побег и в поступках своих зачастую руководствовалась одними лишь чувствами…

Не стану гадать о причинах, по которым она не включила эссе (или «неотправленное письмо», учитывая эмоциональный подтекст) ни в одну из своих мемуарных книг, в которых подробно рассказала о своей семье, бегстве из СССР и последующей жизни…

Неотправленное письмо-эссе впервые публикуется в России с сохранением орфографии автора <Светланы Аллилуевой> и с моими справочными комментариями, набранными курсивом, а все сопутствующие обстоятельства, связанные с его написанием, читатель найдёт в соответствующих главах этой книги. То, что эссе предвещает рассказ о жизни Светланы Аллилуевой, написавшей о себе: «Я перешагнула мой Рубикон», – оно даже к лучшему. Вечер 6 марта 1967 года переломил её жизнь пополам, ДО и ПОСЛЕ. Сорок один год ДО, в стране Советов, и сорок четыре – ПОСЛЕ, по странам и континентам.

«Борису Леонидовичу Пастернаку» – написала Светлана Аллилуева в шаге ПОСЛЕ пересечения Рубикона.

Рафаэль Гругман

Борису Леонидовичу Пастернаку

Несомненно, что в жизни всё совершается по неведомому нам и неосознанному нами плану и поэтому неизбежные совпадения всегда кажутся нам странными. Одной из таких странных случайностей, произошедших после моего «бегства» из Дели, явилась для меня встреча в Италии с «Доктором Живаго».

В Риме мне подарили эту гениальную книгу, изданную в Милане на русском языке, а в России запрещённую и читаемую тайно. У меня было до этого довольно смутное представление о романе, основанное на рассказах и пересказах друзей.

Это была совершенно неожиданная для меня встреча с Россией именно в тот момент, когда я её оставила, и в сложившихся обстоятельствах все мои мысли были устремлены совсем в ином направлении. И эта встреча с русским словом небывалой силы была для меня как шок, как удар мощного электрического заряда.

И как шквал из снега и дождя, как лавина, как ночной ураган с молниями и ливнем, обрушилась на меня Великая Трагедия.

Всё слилось в этом вихре, беспощадно хлеставшем моё сердце и заливавшем меня потоками слёз.

Всё переплелось – моё и чужое, родные любимые лица сливались с героями книги, их слова и мои мысли, наши общие слёзы и боль, всё путалось в моём сознании и захлёстывало с новой и новой силой. И я читала, упиваясь слезами, и перечитывала опять эти гудящие, как орган, строки, слушала их, вдыхала всем существом и задыхалась от боли.

Моя любимая, многострадальная, загнанная в тупик Россия, где остались мои дети и друзья, живущие невыносимой нашей советской жизнью, которую не могут себе представить ни русские друзья, ни русские недруги из-за границы – настолько она ни на что не похожа; мои любимые дети, моя боль и память о незабываемом моём покойном муже, кровоточащая, как рана (Браджеш Сингх, гражданский муж Светланы, умер 31 октября 1966 года. – Р.Г.) – всё это вместе, путаясь с вымыслом романа, встало передо мной с десятикратной силой, и мне казалось порой, что весь мир захлёбывается вместе со мной в волнах любви и слёз…

Моя утраченная Россия, отнятая у меня жестокой судьбой, отнятая у Юрия Андреевича Живаго, у Тони, у Лары, у их детей, незабвенная моя Россия, страдалица моя… Волки воют на твоих заснеженных равнинах, несуразица и запустение по-прежнему на твоих полях и нет конца власти фарисейства, власти мёртвой буквы над живым делом. Не увижу тебя, не увижу тебя долго, отняли тебя, увезли тебя – отняли у всех, кому ты была так дорога. Догнать, вернуть, как увозили Лару и, плача, Живаго следил за санями, надеясь, что «повернут обратно», и зная, что этого не случится.

Что я? Кто увёз? Я ушла сама. Сама бросила. Ну да, и он сам её бросил, сам отдал, оставил злодеям и пошлякам, не заступился и только смотрел вслед и плакал от неизбежности, потому что так должно было быть и он знал это…

Моя Катенька, кровиночка моя, рябиночка моя стройная, вишенка моя сладкая, что же я с тобой сделала?! Как я оставила тебя одну, свет мой, как ты плачешь там теперь, а ведь ты у меня крепкая и не любишь быть плаксой, амазоночка моя бесстрашная.

Что же я с тобой сделала, ведь не увижу тебя долго, своими руками отдала тебя – как Лара отдала свою кровную, любимую Таню… Да, ведь у Лары была ещё дочка Катенька, от мужа её нелюбимого, но какая нам, женщинам, разница, мы любим своих детей, потому что мы их родили…

Ах, да ведь это моего второго мужа, нелюбимого, звали Юрий Андреевич (Жданов. – Р.Г.), и был некрасив, но умён, по холодному умён, как машина, вроде этого механического комиссара Антинова, со схемой внутри вместо сердца… Как они похожи! И так же одинаково крутились на одном месте, как колёсики в механизме, все их революционные идеи и фразы…

Все лица мешаются, ничего не могу понять сквозь слёзы, почему одинаковые имена, неужели мало других русских имён?

Милый, милый Юрий Андреевич, тихий умный доктор, чьё имя – от Жизни, от всего живого, «живаго» – по-славянски… Милая, тихая умница, сколько таких в России! Эта чистота духа, и благородное сердце, и глубочайшее сознание своего долга, и работа, работа всю жизнь… Как наш великий Чехов, доктор и художник в одном лице, знающий и любивший Жизнь без украшений, как знают и любят её естествоиспытатели и астрономы…

Как страдал этот умный, трудолюбивый человек от пустопорожних слов, не соединённых с реальным положением вещей! Как изнемогал он от болтовни партизанского командира Ливерия, от его ночных философствований о «заре новой жизни», когда доктора ждали раненые, когда кругом кровь и смерть и все уже потеряли рассудок от крови и забыли, кто свои, кто чужие… Как понимал и как любил он точность и наполненность слова, идущего от сердца, от натуры, от правды, слова, исполненного мысли и чувства. Поэтому так сладостно входили в его душу заговоры и песни бабы-знахарки, в которых пели птицы, деревья и травы, и ему слышался голос Лары, и он видел себя маленьким на опушке леса. И ему, кроткому и тихому, хотелось убить Ливерия за бессмысленность его слов, мешавших людям спать и работать.

Да, он владел сам словом, как волшебник, он писал стихи, он лечил людей, он любил полноту здоровой будничной жизни и не гнушался никакой чёрной работы – истинный аристократ духа, труженик, работник на благо людей. И он не смог приложить своих сил в обществе, требовавшем от него буквы, а не дела, бумажек, а не самозабвенного творчества. И неслучайно, что такой человек оказался отринутым и начал медленно опускаться на дно.

Как он стоял в дверях дворницкой с этими вёдрами в руках и извинялся перед бывшим своим дворником, а ныне полноправным гражданином, уже набравшимся хамства от сознания своей силы. А доктор носил и носил воду для стирки в свою комнату и каждый раз просил прощения, что наследил тут…

Опять лица наплывают на лица. Кого он мне напомнил с этими вёдрами в руках?

Почему ты стоишь у меня перед глазами, Андрюша¹, босой, с вёдрами холодной воды в руках, нечесаный, оборванный, мученик мой бедный… Никогда я не видела тебя с вёдрами в руках, но, может быть, там, где ты сейчас, ты таскаешь воду и видишься мне таким… И почему-то похожа на эту дворницкую твоя страшная коммунальная московская квартира в Хлебном переулке с подвалом, где ты писал, вместо кабинета… И совсем как бывший дворник Маркел, такие же бывшие дворники рявкают теперь на твою жену и на Егорушку, да и тебя самого, наверное, там, где ты сейчас. А ты только переминаешься босыми ногами и молчишь… Такой ты был всегда тихий, Андрюша, и не блистал красотой тоже, но сколько было в тебе упрямого мужества и отваги, чтобы оставаться самим собой, чтобы быть честным перед собственной совестью. Потому что ведь и писал ты свои рассказы и повести, для того чтобы хоть бы втайне от других говорить то, что думаешь, и оставаться честным перед самим собой – перед Богом.

Не знаю уже долго, что с тобой сейчас, здоров ли ты, что тебе ещё уготовила твоя доля. И долго ли ещё будут Майя (Маша Розанова, жена Андрея Синявского. – Р.Г.) и Егорушка ждать тебя, и увидит ли тебя наконец маленький твой сын…

О, мученики русского слова, ничего не изменилось со времён Радищева и декабристов… По-прежнему жандармам и полиции доверено быть первыми критиками художественного слова. Разве что только за остроту гротеска не судили ни Гоголя, ни Щедрина в царской России и безнаказанно издевались над нелепостями русской жизни, а теперь – под суд за метафоры, за эпитеты, за гиперболы – в лагеря!

Нет сил вынести всё это, милый доктор, милый Борис Леонидович, нет сил смотреть на всё это, – люди всей земли, – и вот почему я здесь, а не там, в России. Доколе же там будет, доктор, доколе же это всё?..

Доктор Чехов… Доктор Сперанский… Доктор Виноградов… Доктор Плетнёв… Ах, Господи, тоже были мученики, ни за что… Доктор Кауфман… Доктор Дадиани… Доктор Морозов…

(Академик Виноградов, лечащий врач Сталина, арестован по «делу врачей» в ноябре 1952-го, освобождён и реабилитирован 4 апреля 1953-го; профессор Плетнёв, врач-терапевт, арестован в 1937-м по делу антисоветского правотроцкистского блока, расстрелян в 1941-м; Кауфман, главврач еврейской больницы в Харбине, арестован в 1945-м, освобождён и реабилитирован в сентябре 1956-го. Доктор Морозов – Иосиф Григорьевич Аллилуев, фамилия при рождении Морозов, кардиолог, доктор медицинских наук, сын Светланы Аллилуевой от первого брака с Григорием Морозовым. – Р.Г.)

Опять путаются лица… Доктор Морозов… Ах, да ведь это мой сын будет доктором через два года, как были и его дед и прадед. Какое счастье, сыночек, что и ты будешь доктор, что не пустопорожняя болтовня станет предметом твоей работы и усилий.

Деточка моя, тебе надо быть сильным, надо, ты обязан, ради Леночки, ради Кати. Не надо отчаиваться, мы не навеки расстаёмся. Ты чуткий мальчик, ты будешь страдать от косых взглядов недоброжелателей, но будь выше этого! У тебя будет больше друзей, чем ты предполагаешь, и даже кто осудит меня, придут, чтобы помочь тебе и всем вам, мои деточки…

Пусть меня все осудят и вы осудите, если так вам будет лучше (говорите что угодно, это всё пустые слова, они не ранят меня), только не выбрасывайте меня из ваших сердец, мои дети, потому что нет у меня ничего дороже вас, мои родные, и я думаю о вас ежечасно и молюсь о вас, благо этого мне здесь никто не запрещает делать…

Понимала ли я, что теряю вас? Осознавала ли всю необъятность беды и печали, которую брала на свои плечи добровольно? Нет, наверное. Всё сейчас, когда я читала эту книгу, обрушилось на меня, как гром, страшная реальность этой утраты.

Каждое слово этой удивительной книги открывало мне мою собственную судьбу и судьбу всей моей России… Немудрено, что роман этот – итог всей творческой жизни гениального поэта… Порой мне казалось, что вот это я уже где-то видела или слышала об этом… Порой казалось, что этих людей я встречала когда-то в жизни, была с ними знакома. Я всё это видела, слышала, ощущала запах и вкус этого снега, залитого лунным светом, этой замёрзлой рябины, этого сибирского половодья, этих потопленных московских захламлённых комнат в коммунальных квартирах.

Я не бросаю вас, мои дети, и не покидаю вас, и не предаю – не слушайте клевету, – но жизнь такова. Жизнь сама решает и делает всё за нас, поймите меня, всё идёт по своим неизбежным законам. Мне выпала такая доля – вас покинуть, изменить всю свою жизнь, не возвращаться назад к тому бесполезному прозябанию, которое продолжалось вот уже сорок лет… Мне выпала доля сделать, быть может, что-то хорошее для всех, и для вас тоже, мои дорогие.

Я перешагнула мой Рубикон. Вы остались далеко – для того чтобы мне молиться о вас, чтобы верить всем сердцем в возможность встречи, чтобы быть сильнее духом, чтобы бороться и жить, не опускать руки, чтобы эта боль закрыла меня, как броня. Как всё мудро, Господи, в Твоём мире, ведь не для того Ты даёшь мне новую жизнь, чтобы я безмятежно наслаждалась комфортом цивилизованного мира…

Нет, Господи, ты даёшь мне слова, каких я и не знала раньше. Ты велишь мне говорить правду людям, всем людям в мире, чтобы друзья мои там, в России, очнулись от спячки, чтобы вздрогнули, как от выстрела, и ощутили бы собственной кожей, как может наступить конец терпению человеческому.

И не для того же, чтобы изменить всю мою жизнь, послал Ты мне своего светлого вестника из далёкой Индии? Ох, как ударило в сердце, какой острый нож вошёл мне в спину…

Лара, Лара, ты и жизнь, ты и любовь, ты и быстрая реченька, и лес, полный золотых лучей, ты и рябина огненная, – как согревала ты всех вокруг себя, как было хорошо от одного твоего присутствия, и никто не мог защитить тебя, и ты сама не могла.

Разве может защитить себя цветущее дерево, черёмуха, яблоня, рябина, полное солнце, полное птиц, гудящее от пчёл? Оно цветёт, благоухает и раздаёт всем вокруг радость и блаженство, но подойдут воры и негодяи, вонзят в дерево топоры и пилы – разве сможет дерево защитить себя?

Ах, нет, не сможет. Только будут плакать его раны и увядать цветы, и осыпятся листья, и вскоре оно почернеет, поникнет и умрёт. Умрёт тихо, не борясь, никому не причинив зла.

Таким добрым, беззащитным, солнечным деревом был и ты, мой незабвенный, моя любовь, мой князь заморский, не смог ты пустить корни на нашей неуютной земле.

Нет мира, нет прощения тем, кто рубит беззащитные деревья, несущие людям радость и тепло… Нет прощения, нет мира, нет мира! Твоё имя стучит в моё сердце, как набат, и я никогда не забуду и не прощу ничтожным дровосекам.

Как ты лежал в гробу, в холодном нашем московском крематории, незнакомые люди подходили заглянуть в твоё спокойное, прекрасное лицо. Было морозно, мы стояли все в шубах, индийцы и русские, и моя милая чёрная Лиля, и ты, моя Ириша, и ты, моя Оля – вы все, мои дорогие друзья из несчастливого Института мировой литературы… И все не могли оторваться от твоего лица: ты не был никогда красавцем, но сейчас оно было значительно и прекрасно.

Бедный друг мой, бедный мой рыцарь! Ведь ты отдал свою жизнь за меня – не на словах, как это часто обещают, а на деле. Ты мог уехать в тёплые свои края, мог не связывать себя работой в Москве, ведь ты был болен и наш климат убивал тебя, но ты остался и взял на себя непосильную для здоровья работу, потому что ты не хотел оставлять меня одну. Мой бедный рыцарь Помощи и Добра, как бесстрашно переменил ты климат, страну, работу, весь свой привычный, беззаботный, индийский образ жизни на нечто совершенно иное – чтобы помочь мне, ты знал, как мне нужен был ты рядом… Сколько прелестных слов о любви слышала я за свою жизнь, но кто так бесстрашно встал рядом со мной, кто так рисковал на закате жизни, перед заходом солнца, рисковал всем на свете, здоровьем и жизнью ради меня?

Ведь неслучайна была наша встреча. Ты подумай, откуда ты приехал, сколько ты объехал стран до этого и в каком заточении жила я всю жизнь, чтобы в один прекрасный день неожиданно встретить тебя. Всё было полно многообещающего смысла, всё говорило о том, что это не случайно. Ты был больной, одинокий, с грустной милой улыбкой, умный и участливый, полный юмора и печали, – ты сразу всё понял. Ничего не надо было растолковывать, хотя ты был пришелец с другой планеты в мою унылую, как стоячее болото, жизнь.

Помнишь те первые дни в больнице, где мы и встретились с тобой, как сразу же мы оба рассказали друг другу каждый свою жизнь? Мы были оба несчастливы и одиноки, каждый нёс на плечах долгую необыкновенную биографию, и каждый ждал, чтобы протянулась тихая рука человеческого взаимопонимания. Что было нам обоим до политики, до государств, идеологий и всяких там партий и организаций!..

Как восстали немедленно же против нас партийные ханжи и фарисеи! Какую смертельную опасность для себя увидели они в человеческой привязанности и любви, не считающейся с их привычными нормами! Что они знали, что они понимали про нас с тобой, ничтожные составители анкет и доносов? Они только и видели, что ты иностранец, и это приводило их в ужас.

Мой бедный, как ты болел и страдал, как угасала потихоньку твоя жизнь, и всё добрее и лучше ты становился с каждым днём, суетное и малозначащее оставляло тебя. И я ничем не могла помочь, и любила тебя с каждым днём всё больше, и видела, как умирает на моих глазах дерево, у которого подрублены корни.

Как ты жалел и любил меня, как сострадал ты всем нам, несчастным, убогим, слепым, не видавшим мира, не знавшим ни других стран, ни других городов, ни другой жизни. Как ты хотел показать мне Индию, Европу, весь мир, и эту милую Швейцарию, которую ты так любил. И всё это было запрещено, исключено для всех нас…

Какой прекрасный лоб у тебя, какая тихая ласка в твоих губах… «И целуйте меня последним целованием».

«О, я могу! И Господи!.. Подумай! Вот опять что-то в нашем роде, из нашего арсенала. Твой уход, мой конец. Опять что-то крупное, неотменимое. Загадка жизни, загадка смерти, прелесть гения, прелесть обнажения, это пожалуйста, это мы понимали. А мелкие мировые дрязги, вроде перестройки земного шара, это извините, увольте, это не по нашей части.

Прощай, большой и родной мой, прощай, моя гордость…»

Что это? Кто это говорит? Это Лара прощается с доктором Живаго. Это я прощаюсь с тобой, мой рыцарь, и целую твой чистый лоб последним целованием. Да, это я. Это всё и про нас с тобой тоже. «Твой уход, мой конец». Твой уход и конец моей прежней жизни – я чувствовала тогда уже, что не сможет моя жизнь оставаться прежней после твоего ухода, и я не знала ещё что, где, когда. Но судьба уже знала и уже готовила мне перемену. Замысла судьбы не избежать никому.

Это знали и понимали вы, Борис Леонидович, и никто не был в силах опровергнуть вашу мудрость, сколько ни старались. И я думала о вашей глубочайшей мудрости художника и философа, поскольку мне дана Богом небольшая пауза, чтобы подумать, чтобы очнуться от всех потрясений и ударов судьбы, перенесенных за последние три года.

Милая, добрая Швейцария создана специально для того, чтобы вернуть человеку равновесие духа – так сладок и целебен её воздух, так мягко вьются дороги по холмам и долинам, так свежа молодая зелень полей, так приветливы голубоглазые дети и взрослые.

Сейчас ранняя весна, ещё холодно, не распустились листья, но почки уже лопнули на всех деревьях и ждут тепла. Чисты и прозрачны потоки и ручьи, где играет форель.

Часто идёт дождь, но это весенний дождь весёлый дождь, перемешанный с неумолимым щебетом и звоном птиц. Земля ещё холодна, но цветут лесные фиалки, и всюду около домов тюльпаны, нарциссы, гиацинты, подснежники. Незнакомые мне растения сплошь покрыты солнечными жёлтыми цветами, но листьев нет, почти у каждого дома ярко сияет такое жёлтое деревцо.

Из моего окна я вижу извивы изумрудной реки, зелень и свежую землю полей, и холмистые склоны, заросшие ещё прозрачными лиловыми лесами, кое-где с жёлтым пухом цветущей вербы. Всё тихо здесь, всё спокойно: и люди, и земля, и эти старые острокрышие дома, и узкие мостовые. Всё исполнено здоровой и спокойной жизни, всё ожидает весны и тепла.

Какое счастье для меня, что сейчас весна, что я вижу вокруг это вечное, неотвратимое возобновление жизни. Каким целебным дыханием входит в моё сердце это ожидание и вера в жизнь после смерти мужа, после всех надругательств над человеческим достоинством, перенесенных мной в Москве и в Дели, после всей боли и скорби, после всех потрясений. Спасибо, голубоглазая Швейцария, как ты добра ко мне!

А в солнечные дни так ослепительно сияют снежные горы, так искрятся озёра и реки, таким торжеством звенит всё вокруг от земли до самых небес, что душа хочет вырваться из груди и взлететь ввысь, заливаясь, как жаворонок, и ничего не страшно, когда так прекрасен мой необъятный мир, Твой мир, Господи!

И у вас сейчас там весна, мои дети и друзья, тает снег, бегут ручьи. Вдохните поглубже воздух, бродящий, как молодое вино, прищурьтесь на солнышко, и ничего не бойтесь, мои дорогие, ничего не бойтесь.

И не плачьте, не плачьте, мои милые, пусть весна дохнёт на вас свежим ветром и поможет вам верить в непреложное и непобедимое торжество и обновление жизни.

Март 1967 г.

Швейцария

«Я перешагнула мой Рубикон»
Предисловие. Отцы и дочери

Я написал энное количество книг, художественных и нехудожественных, опубликованных и неопубликованных, но так и не научился писать в третьем лице, птицей взлетев над описываемыми событиями, и беспристрастно повествовать, жонглируя словами и наслаждаясь игрой, в которой позволено разгуляться воображению.

Даже окунаясь в события далёкого прошлого или надумывая будущее в любимых жанрах художественной литературы – магический реализм и антиутопия, – когда я начинаю писать, слова окунаются в сердце, и тогда не холодная рука стучит по компьютерным клавишам, а горячая кровь, минуя клавиатуру, строчится на экран монитора, когда с хохотом, когда со слезами. И я перестаю над собой властвовать…

Светлана Сталина-Аллилуева-Питерс. Читая её мемуары – что поделать, так легли карты, – я думаю о своей дочери, о её переживаниях. Так же как и Светлана, она в раннем возрасте осталась без матери, и, так же как Светлана, она почти не помнит её. Мои невыплаканные слёзы, которые, боже упаси, я не мог показать дочери и которые выплёскивались в поэтические новеллы, были такими же, как невыплаканные прилюдно слёзы Сталина². Мы оказались в одинаковом положении: отцами, любящими своих дочерей, сильными мужчинами, прячущими свои слабости, по характеру – строгими и принципиальными, на которых свалилась обязанность самостоятельно вырастить девочек – счастливыми, здоровыми, образованными.

Наши дочери ничем друг от друга не отличались (речь не о социальном статусе, имущественных и наследственных благах). Они испытывали те же человеческие эмоции, так же болели и так же влюблялись, одинаково мечтали об обновках и развлечениях, свойственных возрасту, и в равной степени страдали от отсутствия материнской любви и заботы.

Всякий раз, когда я читал шутливую переписку отца и дочери, Сталина и Светланы, я вспоминал записки, которыми обменивался с Асёнышем, а перечитывая четыре мемуарные книги Светланы Аллилуевой, возвращался к красному альбому-дневнику, в котором 14 февраля, когда Ляленька вновь надолго должна была уезжать в обнинскую больницу, появились слова отчаяния, сказанные ребёнком:

Мне: Ну что же мне сделать такое, чтобы мамочка не уехала?

Повернулась к маме: Если я заболею, ты не уедешь?

Асеньке на момент этой дневниковой записи было семь лет и три месяца. Светлане, когда она осталась без матери, – шесть лет и восемь месяцев. Светлана тоже что-то кому-то говорила, задавала вопросы, плакала, произносила душераздирающие слова, которые никто не записывал, и с годами они исчезли из её детской памяти. Они исчезли бы и из моей и дочери памяти (время безжалостно) или притупились и не были столь чувствительны, если бы я не записывал всё, связанное с Асёнышем, начиная с двухлетнего возраста, и не сохранил бы её письма и рисунки «маме в больницу» и, самое страшное – письма, озаглавленные «Покойной мамочке», которые и ныне не могу спокойно читать. Это стало самоистязанием. В одесской квартире, увешанной ЕЁ портретами, желая сохранить мир и дух Ляленьки (её вещи десять лет оставались нетронутыми в комоде и в платяном шкафу вплоть до отъезда за океан, равно как и косметика, потрескавшаяся и засохшая, к которой никто не смел прикасаться), примерно через месяц после похорон Ляленьки я сказал дочери: «Мамочка всегда с нами, ты можешь писать ей письма и класть в шкатулку. Она их прочтёт».

Позже, читая в воспоминаниях Светланы, что отец не любил украшать стены картинами и фотографиями, нахожу похожее упоминание о портретах Надежды Аллилуевой, которыми Сталин себя окружил: «Только в квартире нашей в Москве после маминой смерти висели её огромные фотографии в столовой и у отца в кабинете»³.

И в этом мы были схожи, окружив себя портретами жены, и она незримо молча присутствовала, и к ней можно было обращаться и просить в тягостные минуты, чтобы ДУХ ЕЁ, сохранившийся в нашем доме, уберёг дочь от ошибок…

Светлана нечётко помнила день похорон матери. Это потом, когда она повзрослела, ей рассказали о нём подробнее. Но что-то в памяти сохранилось. Когда Свету привезли в здание, где проходило прощание, жена Орджоникидзе – Зина – взяла её на руки и близко поднесла к маминому лицу, чтобы девочка могла попрощаться. Ей стало страшно. Она закричала, и её быстро отнесли в другую комнату. Авель Енукидзе, крёстный отец Надежды Аллилуевой, посадил Свету на колени, стал заговаривать, играть, совал фрукты, и она отвлеклась, позабыв смерть. На похороны мамы, чтобы вторично не травмировать ребёнка, её, в отличие от Васи, не взяли…

* * *

…Осмысливая жизнь и судьбу Светланы Аллилуевой, трагедию девочки – женщины – старухи, оболганной КГБ и алчущими «клубнички» провокаторами от журналистики, я погружаюсь в свои воспоминания. Затем начинаю сознавать, что так мне легче понять взаимоотношения Светланы с отцом и с окружающим миром и осознать её психологическое состояние, когда повзрослев, с каждым годом всё глубже, вопреки своему желанию, она погружалась в окружающую её действительность и узнавала чудовищную правду об отце, которого в детстве боготворила.

Лавина информации о преступлениях режима, созданного отцом, обрушилась на неё после XX и XXII съездов КПСС. Удар, психологически надломивший её, стал причиной скитаний по странам и континентам. Ей тяжело было поверить, что отец, которого в детстве она безумно любила, был способен на злодеяния. Пытаясь самой себе объяснить репрессии, которым подверглись даже её самые близкие родственники, стараясь обелить отца, она искала виновных и сваливала вину на его окружение – Ежова, Берию. В этом она пыталась затем убедить себя и других. В детских воспоминаниях Светланы отец представал доверчивым и недоверчивым, легко внушаемым и оторванным от реальной действительности, ожесточившимся после смерть жены.

Хладнокровно выдержать удар и остаться психологически не травмированной, после того, как стала известна причина самоубийства матери и вылезла правда об отце, можно, если душа зачерствела и сердце окаменело. Иначе жертве (Светлана оказалась ею незаслуженно) обеспечена судьба Агасфера – вечного странника, нигде не находящего успокоения.

Размышляя о детских годах Светланы и её переживаниях, я думаю о своей дочери и вспоминаю слова десятилетней девочки, сказанные однажды утром: «Сегодня мне приснилась мама. Она говорила: “Не волнуйся, папа тебя вырастит”», – и вспоминаю беспокойство, с которым она мялась после ухода соседки по этажу, недавно переехавшей на нашу лестничную площадку и зашедшей воспользоваться телефоном, с которой долго я разговаривал. Она попросила, краснея:

– Я не хочу, чтобы к нам заходили женщины, которых мама не знала.

– Почему? – спросил я, понимая ход её мыслей и догадываясь о разговорах, тревожащих её, которые ей довелось слышать. Сам слышал за своей спиной: «Ему-то ничего, быстро женится, а каково дочери будет с мачехой?»

– Не хочу, и всё, – нервно ответила она, и, обняв, я успокоил её: «Не волнуйся, доченя, мачехи у тебя не будет».

А Светлана, оказавшаяся в такой же ситуации? Ревновала ли она к отцу молодых женщин из его окружения, к Валентине Истоминой, например, появившейся в доме вскоре после похорон матери? Опасалась ли она, читая народные сказки о злой мачехе и падчерице или классическую сказку Шарля Перро о Золушке, появления возле отца новой жены? Тосковала ли она по отцу и ревновала ли его, когда подолгу не видела, занятого государственными делами? Не чувствовала ли себя одинокой, забытой и никому не нужной?

Светлана оставила большое мемуарное наследие – четыре книги воспоминаний о своей жизни: две широко известные, две – не очень, сугубо личные, о женской судьбе, мытарствах и скитаниях самой известной беглянки из СССР, но в них ни слова не сказано о ревности, страхах и детских переживаниях. Если что-то и было, то позабылось и затаилось в подсознании, оставшись глубоко личным, публично не высказанным.

Но она была такой же девочкой, как и миллионы других, не божеством (потому что дочь Небожителя, пред которым преклоняются все), а маленьким человеческим существом, нуждающемся в материнской опеке и ласке, с теми же чувствами и эмоциями, способным плакать, капризничать, страдать, влюбляться, болеть. Она ничем не отличалась в этом плане от других девочек, потерявших мать, от моей дочери, например, и сравнивая их, я пытаюсь понять её глубоко затаённые чувства и объяснить самому себе, почему оказалась исковерканной личная жизнь Светланы, родившейся «самой счастливой девочкой СССР».

Как отец, я пытаюсь понять взаимоотношения Сталина с дочерью, ведь наши девочки оказались в одинаковом положении, беззащитными под отцовским прессом и страдающих от отсутствия матери, с которой говорить можно о сокровенном, чисто женском, о том, что никогда девочка не скажет отцу.

Я вспоминаю слова дочери-десятиклассницы, сказанные об однокласснице, у которой она любила бывать: «Как я завидую Лене, что у неё есть мама, с которой она всем делится», – и понимаю: эти же слова могла произнести Светлана Сталина, завидуя Марфе Пешковой, однокласснице и соседке по парте.

И хоть у Светланы была няня, в детские годы во многом заменившая мать, а у моей дочери в утешительницах – младшая сестра жены, – замены неравноценные. Обе дочери были под отцовским контролем, качели не были уравновешены, и перевес всегда был в сторону властного родителя, единолично принимающего решение.

Когда у моей дочери наступил переходной возраст, у нас начались проблемы в общении, но точно такие же проблемы возникли и у Сталина со Светланой из-за её первой и второй влюблённостей.

Привыкший повелевать (сыновья его побаивались и не были строптивыми), Иосиф Виссарионович не смог совладать с собой, когда дочь вышла из-под его влияния. Конфликт с дочерью из-за её влюбленности, начавшийся в день семнадцатилетия, завершился инсультом у отца в день её двадцатисемилетия. Возможно, это случайное совпадение. А возможно, тот давний конфликт, несмотря на примирение, продолжавшийся десять лет, – никто никому ничего не простил, оба были с характерами, – спровоцировал у Сталина скачок артериального давления, он ведь не сумел переломить себя, обуздать гнев и поздравить с днём рождения дочь, добивавшуюся в день своего рождения разговора с отцом. Её день рождения стал последним сознательным днём Сталина. Отцы и дочери – это из другой категории, нечто иное, чем тургеневские отцы и дети, – подразумевается, сыновья.

* * *

Дороги наших дочерей, столь схожих по детским судьбам, кардинально разошлись.

Асенька – член ассоциации иммиграционных адвокатов Америки. Адвокатскую присягу у неё принимал Уильям Генри Гейтс II – отец Уильяма Генри Гейтса III, более известного как Билл Гейтс. Фотография в семейном альбоме запечатлела принятие присяги: сидящий на сцене Уильям Генри Гейтс II и Асенька, поднявшая обращённую к нему ладонь правой руки. Её адвокатский офис находится неподалёку от штаб-квартиры компании Microsoft. У Асеньки трое детей, первенец – сын, затем дочери; старшая дочь, Лорочка, названа в честь вечно молодой бабушки.

У Светланы также родилось трое детей; сына, первенца, чтобы задобрить отца, недовольного её замужеством, она назвала Осей (Иосифом) – впрочем, и второго дедушку, Гришиного отца, звали Иосифом; ни одна из дочерей в память о маме не названа Надей. Скрытой подоплёки искать не надо. Не в каждом замужестве женщина командует семейным парадом.

Светлана Сталина, имевшая, казалось бы, всё, о чём в предвоенные годы мечтал советский ребёнок, которой завидовали сверстницы, после её появления с отцом на трибуне Мавзолея, благодаря воспоминаниям об отце ставшая миллионершей, забытая детьми и внуками, одиноко завершила свой путь в доме для престарелых в маленьком американском городке штата Висконсин. Вокруг её имени и подробностей личной жизни незаслуженно нагромоздилось огромное количество лжи и несправедливостей, множество спекуляций, инсинуаций и домыслов. Нелегко, оказывается, нести на себе бремя любимой дочери Иосифа Сталина.

* * *

Светлана прожила пять жизней, в трёх из них она была Сталиной. Первая и вторая прошли в Зазеркалье: одна – до самоубийства матери, вторая – до 17-летия, до размолвки с отцом. Третья, в которой она жила вне Зазеркалья, но всё ещё оставалась Сталиной, продлилась до 27-летия, похорон отца. Четвёртая жизнь, в ходе которой она взяла фамилию матери – Аллилуева, продолжилась до 1967 года, отъезда в Индию, после чего она стала «невозвращенкой»; пятая, прошедшая в скитаниях по странам и континентам, с кратковременным возвращением в СССР, – завершилась в маленьком глухом городке штата Висконсин, предположительно 22 ноября 2011 года.

Она трижды меняла имя, пять раз выходила замуж (официально – четыре, пятый брак – гражданский, советским правительством неразрешённый – завершился смертью супруга), родила троих детей, с которыми не поладила, меняла религиозные конфессии, побывав в церквах: православной, римско-католической и христиан-евангелистов, увлекалась индуизмом, дважды эмигрировала из СССР, несколько раз уезжала и возвращалась в США и в Англию, жила в Грузии, в Швейцарии, во Франции…

Но нельзя судить её строго, не побывав в её «шкуре» – любимой дочери всесильного генералиссимуса.

С мыслями о двух разных девочках я берусь за нелёгкий труд – размышления о жизни Светланы Аллилуевой, – вспоминая всякий раз Пастернака:

 
О, знал бы я, что так бывает,
Когда пускался на дебют,
Что строчки с кровью – убивают,
Нахлынут горлом и убьют!
 

* * *

Я понял, что напишу эту книгу, когда горлом пошли первые строки.

* * *

Светлана Сталина родилась 28 февраля 1926 года. Позже эта дата дважды станет для неё роковой. Двадцать восьмое февраля 1943 года запомнится на всю жизнь – она впервые целовалась с взрослым мужчиной, кинорежиссёром Каплером. На другой день она надолго рассорилась с отцом. Через десять лет в её день рождения у него случится инсульт, и у постели умирающего отца одинокая двадцатисемилетняя женщина, успевшая дважды побывать замужем, вновь будет вспоминать Каплера, репрессированного разгневанным Сталиным.

В возрасте шести лет и восьми месяцев (в детском возрасте каждый месяц имеет значение) она осталась без матери, которую знала лишь по рассказам. Но ей всегда казалось, что самое светлое в её детской жизни было связано с мамой, которая, конечно, поддержала бы дочь, когда та повзрослела и впервые влюбилась. Она верила, что мама защитила бы её от гувернантки, рывшейся в её портфеле и письменном столе, и от мелочных придирок отца, диктовавшего ей, какой надевать берет или какой длины носить платья. С каждым годом взросления, когда Светлана из маленькой девочки превращалась в подростка, из подростка – в молодую женщину, она всё острее осознавала свою трагедию, всё больнее чувствовала одиночество, и её первые литературные опыты, написанные школьницей, были посвящены маме.

…Летом 1963 года в подмосковном посёлке Жуковка, куда Светлана вывезла на отдых детей Осю и Катю, за тридцать пять дней, с 16 июля по 20 августа, она залпом написала книгу воспоминаний «Двадцать писем к другу», которая по эмоциональной насыщенности, пожалуй, одна из лучших эпистолярных книг, когда-либо прочитанных мною.

«Это я тебе говорю, несравненный мой друг, тебе – чтобы ты знал. Ты всё хочешь знать про меня, всё тебе интересно, – так знай и это. Ты говоришь, что тебе всё интересно, что касается меня, моей жизни, всего того, что я знала и видела вокруг себя. Я думаю, что много интересного было вокруг, конечно много. И даже не то важно, что было, а что об этом думаешь теперь. Хочешь думать вместе со мной? Я буду писать тебе обо всём. Единственная польза разлуки – можно писать письма. Я напишу тебе всё, что и как сумею, у меня впереди пять недель разлуки с тобой, с другом, который всё понимает и который хочет всё знать. Это будет одно длинное-длинное письмо к тебе»⁴.

Она писала эти письма, не думая ни о публикации, ни о читателях, и позднее сама очень чётко оценила достоинство эпистолярного жанра: «У лирических писем другой масштаб, чем у исторических мемуаров; они скорее поэзия, чем история». Обращалась она в письмах к близкому другу, деликатно нигде не называя его по имени, нежными словами «несравненный мой друг» (почти пушкинскими: «мой первый друг, мой друг бесценный») или «милый мой друг», напоминающими мопассановское обращение: «мой милый друг». Из-под её пера действительно вышла «скорее поэзия, чем история».

На первый взгляд, имя «милого моего друга» легко угадать: индийский коммунист Браджеш Сингх, с которым Светлана познакомилась в 1963 году в Кунцевской больнице, где тот находился на лечении. Светлане исполнилось 36 лет, неизлечимо больной Сингх был на 15 лет старше. Официально они никогда не были мужем и женой, как ошибочно пишут некоторые авторы, – жили в гражданском браке, поскольку в ЗАГСе им не позволили официально зарегистрировать семейный союз; не помогло даже обращение к Председателю Совета Министров Косыгину.

Однако книга посвящалась вовсе не Сингху. С ним она познакомилась позже, в октябре того же года. Имя своего друга Светлана не назвала и в 1967 году, оказавшись за рубежом. Причину таинственности несложно понять: она не хотела подвергать «милого моего друга» опасности, зная, как может это ему повредить. Став невозвращенкой, в СССР она автоматически превратилась в преступницу.

Кто же он – «несравненный мой друг»?

Домыслы были разные (называлось даже имя опального Андрея Синявского, с которым она дружила), пока в четвёртой мемуарной книге⁵, уже после смерти «милого друга», она не назвала его имя. Не будем торопить события. Пока просто поблагодарим человека, которому Светлана открыла своё сердце, сначала ему, а затем и всему миру раскрывая попутно некоторые тайны эпохи, за кулисами которой она оказалась. Первая книга повлекла за собой другие, они скрасили её одиночество, на которое она была обречена отцом, безжалостно разрушившим её личную жизнь.

Через много лет в четвёртой книге она вдруг вспомнит о событиях, случившихся то ли в январе, то ли феврале 1953-го (точную дату она подзабыла за давностью лет), которым ранее не придала значения и которые, возможно, имели отношение к смерти Сталина. Ни один исследователь последних месяцев жизни Сталина о них не писал.

Возможно, раскручивание новой ниточки загадочного клубка, «зима 1953-го», пояснит, почему вдруг были арестованы начальник личной охраны генерал-лейтенант Власик, личный секретарь Сталина Поскрёбышев, комендант Кремля генерал Косынкин и Валентина Истомина, бывшая, как небезосновательно утверждают некоторые историки, любовницей («скорой помощью») Иосифа Сталина. Мы потянем эту ниточку чуть позже, всему свой черёд.

Но, прежде чем появилась письменная исповедь милому другу, случилась душевная исповедь. В мае 1962 года Светлана неожиданно для многих крестилась и крестила детей (тогда, в период гонений на церковь, это был непростой поступок). Вспоминая о первой встрече с протоиереем Николаем Голубцовым, она рассказала, как почувствовала вдруг жгучую необходимость высказаться перед добрым и умным человеком, способным её выслушать, и начала исповедоваться.

Надо оказаться в её коже, чтобы представить психологическое состояние, в котором она оказалась после доклада Хрущёва на двадцатом съезде КПСС, где впервые сказано было о культе личности Сталина. Когда заговорили шаламовы и солженицыны, выбор у неё был невелик: сбежать в религию или укрыться в психиатрической клинике. Над ней довлел шквал разоблачительной информации, появившийся после доклада Хрущёва на двадцать втором съезде КПСС (октябрь 1961-го), о чудовищных преступлениях человека, столь обожаемого в детстве.

Она чувствовала свою вину и ответственность за принадлежность к фамилии Сталин, и если выжила и не свихнулась, то только потому, что рядом оказались Фаина Раневская, Татьяна Тэсс, Андрей Синявский… и близкий и добрый человек, несравненный друг, сумевший морально её поддержать, а также протоиерей Голубцов, её выслушавший.

В 1963-м она надеялась, что после исповеди, выплеснутой на бумагу (недаром говорят: бумага всё стерпит), она сбросит с плеч груз памяти и начнёт жизнь с чистого листа. Ведь сделала уже в 1957 году попытку перечеркнуть прошлое, сменив фамилию Сталина на Аллилуева. Но разве позволяет отречься от прошлого одна лишь смена фамилии? Нательное белье поменять несложно – значительно труднее обновить то, что под ним прячется. Исповедь бумаге или духовному лицу – попытка иммунной системы противостоять разрушению души. Кому-то это лекарство помогает, но далеко не всем, ведь каждое медикаментозное средство имеет кратковременный срок действия и нет снадобий, одинаково на всех действующих.

«Быть может, когда я напишу всё это, с плеч моих свалится наконец некий непосильный груз, и тогда только начнётся моя жизнь… Я тайно надеюсь на это, я лелею в глубине души эту надежду. Я так устала от этого камня на спине; быть может, я столкну его наконец с себя»⁶.

Толчком к написанию «Писем» и к последующему невозвращению из Индии был, очевидно, XXII съезд КПСС: после него в её душе начался хаос. Перемена фамилии Светлану не уберегла и не защитила, она продолжала оставаться у всех на виду без права на частную жизнь:

«Не изменилось и другое: внимание одних, злоба других, любопытство всех без исключения, огорчения и потрясения, заслуженные и незаслуженные, столь же незаслуженные изъявления любви и верности – всё это продолжает давить и теснить меня со всех сторон, как и при жизни отца. Из этих рамок мне не вырваться. Его нет, но его тень продолжает стоять над всеми нами, и ещё очень часто продолжает диктовать нам, и ещё очень часто мы действуем по её указу…»⁷

* * *

Тень отца продолжала над ней висеть. Она бежала от неё в Индию, в США, в публичное отречение, в новое замужество и новую смену фамилии, в Англию, в Москву, в Грузию, снова в США – тень повсюду следовала за ней и не отпускала до самого последнего дня. Незаслуженно отверженная, непонятая и непрощённая внуками и детьми, Светлана Сталина-Аллилуева-Питерс, самый первый общественно-значимый политический диссидент (хотя к этой роли она никогда не стремилась) и самый известный невозвращенец. Кагэбисты сумели втоптать в грязь её имя и личную жизнь, но не смогли очернить её первые две книги, ставшими мировыми бестселлерами и настольными для историков, изучающих сталинскую эпоху.

О себе она говорила после опубликования первых двух книг: «Я – писательница», так и писала в анкетах, заполняя графу «род деятельности». А за ней или рядом с ней – её великолепные мужчины: сценарист Алексей Каплер, писатель Андрей Синявский, поэт Давид Самойлов… друзья: Татьяна Тэсс, Фаина Раневская, Серго Берия, Марфа Пешкова, Степан Микоян… Осталось добавить перед началом повествования: она сидела за одним обеденным столом с Черчиллем, девочкой её носили на руках Орджоникидзе, Бухарин, Берия, Ворошилов… и, конечно же, отец, безумно её любивший…

Жизнь первая

Детство и девичество

Дачу в Зубатове, где в летние месяцы проходило детство Светланы, следовало бы переименовать в Царское Село.

Её детство делится на две неравные части, ДО и ПОСЛЕ похорон матери, с удивительно добрыми и нежными воспоминаниями о маме, которой она отдала столько тепла, сколько не получила сама. Светлана всему нашла оправдание, всем её поступкам, и простила ей всё: и сдержанность чувств, и скупые слова, и бесконечные упрёки и выговоры, и отсутствие нежности, и физические наказания, простила даже то, что та никогда не целовала её и не оставила в памяти ни одного ласкового слова. Всё простила и любила, потому что хотела, чтобы и её любили, искренне, не как дочь товарища Сталина, а как обычного человека, не претендующего на публичность. Судьба распорядилась иначе, и самое страшное наказание, которому она незаслуженно подверглась, получено от детей и внуков – ОТСУТСТВИЕ ЛЮБВИ.

…Я плачу иногда (сильному мужчине, которым себя считаю, умеющему сжать зубы и идти до конца, признаться в этом стыдно), когда окунаюсь в прошлое, вдумываясь в слова песни «прекрасное далёко, не будь ко мне жестоко», которые слышу по-своему. Они звучат как молитва и беспощадно жестоко, безжалостно жестоко для Светланы Сталиной-Аллилуевой.

* * *

Из попытки тридцатисемилетней Светланы рассказать о счастливом детстве, созданной мамой, Надеждой Аллилуевой:

«Да, представь себе, милый мой друг, что у нас был некогда совсем иной дом – весёлый, солнечный, полный детских голосов, весёлых радушных людей, полный жизни. В том доме хозяйствовала моя мама. Она создала тот дом, он был ею полон, и отец был в нём не бог, не “культ”, а просто обыкновенный отец семейства»⁸.

Ей так казалось, хотелось казаться, что, как и в каждой счастливой семье, в их многолюдном доме, царстве Любви, господствовала мама, которая всем управляла, а отец, хозяин Кремля, как и все в этом доме, подчинялся её порядкам. Но уже в других «Письмах» она признаётся, что любовь доставалась ей только от отца. Мать была требовательно холодна.

Надежда Аллилуева с дочерью, 1926 год

«Нам, детям, доставались обычно только её нотации, проверка наших знаний. Она была строгая, требовательная мать, и я совершенно не помню её ласки: она боялась меня разбаловать, так как меня и без того любил, ласкал и баловал отец».

На даче общение маленькой девочки с родителями свелось к минимуму. Чтобы дети не докучали, Надежда поселила их на первом этаже вместе с бабушкой, дедушкой и няней – родители, новоявленные советские дворяне и помещики, жили на втором этаже и воспитание детей переложили на няню и домашних учителей.

Василий – он родился 24 марта 1921 года и был на пять лет старше сестры – вышел из возраста, требующего постоянного общения с родителями. В одной комнате с ним жил сверстник Артём Сергеев, приёмный сын Сталина и Васин товарищ по играм⁹. Младшая сестра не могла участвовать в мальчишеских забавах. Ей в большей степени требовалось родительское внимание и тепло. Она нуждалась в частом общении с родителями (родители маленькой девочки со мной согласятся), и няня, на которую возложено было воспитание Светланы, это чувствовала. Под разными предлогами (чаще с подарком) она отправляла ребёнка к отцу (не к матери!), зная, что именно он обрадуется её появлению и наградит девочку поцелуем: «Поди отнеси папочке смородинки», – говорила она или: «Поди отнеси папочке фиалочки».

Местом общения отца с дочерью были терраса внизу и балкон отца на втором этаже. В спальню Света не допускалась, хотя все детки по выходным любят утром залезть в постель к родителям и, прижавшись к ним, сладко уснуть, чувствуя, что оба они, папа и мама, им принадлежат.

У строгой Надежды послаблений для маленькой дочери не было. Послушная девочка по совету няни отправлялась с подарком к отцу, как всякий ребёнок, желая в награду что-нибудь получить, хотя бы «спасибо», ведь так в нормальных семьях учат детей отвечать при получении подарка. Так оно и происходило – отец был счастлив, увидев её.

Светлана с отцом

«Что бы я ни приносила, – вспоминала Светлана, – всегда получала в ответ горячие, пахнущие табаком поцелуи отца… – и добавляла, хотя негативное воспоминание можно было пропустить в письме к “милому другу”, но въелось против воли в память и прозвучало упрёком: – …и какое-нибудь замечание от мамы».

Строгая Надежда Аллилуева была верна своим принципам. На первом месте муж, на втором – учёба в Промакадемии и работа, дети – на третьем. Идеальной матерью в современном понимании Надежда Аллилуева не была, но, несомненно, она была любящей женой, воспитанной в кавказских обычаях, для которой весь мир вращается вокруг интересов мужа.

«Даже когда я была совсем маленькой и ей нужно было кормить меня, а отец, отдыхавший в Сочи, вдруг немножко заболел, она бросила меня с нянькой и сама без колебаний уехала к отцу». (Грудной ребёнок это не может помнить, Светлана приводит рассказ няни. – Р.Г.). Светлана, повзрослев, её за это не осуждала и, когда трижды становилась матерью, была такой же. Дети, которых она, несомненно, любила – Ося, Катя и Оля, – когда ей пришлось делать выбор, от принятия решения её не удерживали.

В конце двадцатых годов у Сталина начались проблемы со здоровьем, он часто простужался, страдал от боли в мышцах рук и ног, и если Надежда решила своим присутствием морально поддержать на южном курорте заболевшего мужа, то почему она не взяла с собой грудного ребёнка? Бросила девочку на няню, и поминай как звали… Хотя детей Надежда не забывала (сравнение с кукушкой ей не подходит), она была с ними неумолимо строга, и Светлана, возможно случайно, нашла чёткое определение её положения в семейной иерархии: для детей она была «недоступна». Испугавшись случайно сделанного открытия, Светлана и этому нашла оправдание: «Это было не по сухости души, нет, а от внутренней требовательности к нам и к себе».

Следующие строки читать больно, я перевожу их на почти аналогичные слова, сказанные моей дочерью, но они принадлежат Светлане Аллилуевой: «Я запомнила маму очень красивой – она, наверное, не только мне казалась такой. Я не помню точно лица (курсив мой. – Р.Г.), но общее впечатление чего-то красивого, изящного, легко двигающегося, хорошо пахнущего».

Светлана посвятила матери самые тёплые строки, хотя из её детских воспоминаний видно, что от природы Надежда Аллилуева была чёрствой, скупой на ласку и чрезвычайно строгой матерью, в отличие от отца. Он окутал дочь любовью, потакал ей, никогда не наказывал и впервые поднял на неё руку, когда она, семнадцатилетняя девушка, совершила, с его точки зрения, аморальный поступок: целовалась со взрослым мужчиной, оставшись с ним наедине в тёмной комнате.

Светлана Аллилуева с отцом

«Она редко ласкала меня, а отец меня вечно носил на руках, любил громко и сочно целовать, называть ласковыми словами – “воробушка”, “мушка”. Однажды я прорезала новую скатерть ножницами. Боже мой, как больно отшлёпала меня мама по рукам! Я так ревела, что пришёл отец, взял меня на руки, утешал, целовал и кое-как успокоил… Несколько раз он так же спасал меня от банок и горчичников – он не переносил детского плача и крика. Мама же была неумолима и сердилась на него за “баловство”»¹⁰.

Сохранилось одно-единственное письмо, написанное Надеждой к дочери, без даты, похоже, в году 1931-м (Светлане, стало быть, около пяти лет). Оно поражает чёрствостью, педантичностью, отсутствием тепла; оно как будто обращено к взрослому человеку, от которого требуют, судя по тону письма, незамедлительно повиниться. Именно так требовали на партийных собраниях от оппозиционеров: стать перед партией на колени и по-ви-нить-ся, и этот неумолимый стиль, взятый из партийной жизни, перенесён был на детей. Впрочем, одно ласковое слово в письме оказалось, дважды повторённое «Светланочка», без прилагательных «любимая», «дорогая», с обращением к дочери в третьем лице, как к некой посторонней «девочке». Слово «девочка» повторено шестикратно:

«Здравствуй, Светланочка!

Вася мне написал, что девочка что-то пошаливает усердно. Ужасно скучно получать такие письма про девочку. Я думала, что оставила девочку большую, рассудительную, а она, оказывается, совсем маленькая и, главное, не умеет жить по-взрослому. Я тебя прошу, Светланочка, поговорить с Н.К. (Наталия Константиновна, воспитательница и учительница детей Сталина. – Р.Г.), как бы так наладить все дела твои, чтобы я больше таких писем не получала. Поговори обязательно и напиши мне, вместе с Васей или Н.К., письмо о том, как вы договорились обо всём. Когда мама уезжала, девочка обещала очень, очень много, а, оказывается, делает мало.

Так ты обязательно мне ответь, как ты решила жить дальше, по-серьёзному или как-либо иначе.

Подумай как следует, девочка уже большая и умеет думать. Читаешь ли ты что-нибудь на русском языке? Жду от девочки ответ.

Твоя мама»¹¹.

Надежда в очередной раз бросила детей, уехала к мужу и на расстоянии делала наставления, не понимая детского мира и детской психологии. Сталин писал дочери иные письма: ласковые, шутливые, добрые, со временем превратившиеся в игру. Он, а не Надя находил нужные для Светланы слова. Грубый и жёсткий в общении с сыновьями, он окружил дочь заботой и, пока она взрослела, вплоть до начала войны, когда он не смог уделять ей внимание, делал всё от него зависящее, чтобы дочь сохранила душевное равновесие и отсутствие матери не почувствовала…

Мария Сванидзе¹² записала в своём дневнике (запись относится к 1934 году) впечатления об одном дне пребывания на сталинской даче: «Светлана всё время тёрлась около отца. Он её ласкал, целовал, любовался ею, кормил со своей тарелки, любовно выбирая кусочки получше».

Но почему Сталин, любивший Светлану чуть ли не животной страстью, баловавший её так, как никого из своих сыновей, не сумел понять дочь, когда она стала молодой женщиной?

Почему, обидевшись на её влюблённости, он не сумел найти компромисс и разрушил их особые отношения? Почему 28 февраля 1953 года, в свою последнюю роковую ночь, он не поздравил дочь с днём рождения и почему никто из участников ночного застолья (Берия и Хрущёв благоволили к Светлане), никто из его гостей, зная суровый нрав Сталина, не посмел ему об этом напомнить и не произнёс тост за именинницу? Охрана докладывала ему, что дочь пытается дозвониться, но он не пожелал разговаривать. Ответы надо искать у Бехтерева, в декабре 1927-го диагностировавшего у Сталина паранойю. Или у Фрейда…

Светланино Зазеркалье

В детстве Светлана Сталина жила в сказочной стране. Детство по определению должно быть сказочным, и страна, в которой она жила, называлась Светланино Зазеркалье.

Помните Алису, семилетнюю девочку, героиню сказки Льюиса Кэрролла? В её зазеркальной стране на большой шахматной доске жили Чёрная и Белая Королевы, близнецы Траляля и Труляля, Чёрный и Белый Рыцари, Лев, Единорог. Странствуя по шахматной стране, Алиса превращается в королеву – разве не мечтает любая женщина со временем ею стать, хотя бы в глазах одного-единственного мужчины? Но в конце пути наступило разочарование – зачастую это происходит и в реальной жизни: выяснилось, что путешествие Алисы оказалось сном, хотя и прекрасным. Но тут ничего поделать нельзя, сновидениями невозможно командовать: одним снятся волшебные сны, сказочные страны и города, другим – тюремные побои, изнурительные допросы, колючая проволока и лагеря…

В чудесной стране Светланино Зазеркалье, которую Светлана помнит по 1929–1933 годам, находился поселок Зубалово, бывшее барское имение, названное по имени его дореволюционного владельца, нефтяного магната, доставшееся новой власти по наследству (где бы раздобыть дарственную?) и превращённое, цитируем Светлану, «отцом в солнечное, изобильное поместье, с садами, огородами и прочими полезными службами».

В этом имении дети Сталина росли (продолжаю цитировать юную «королеву») «в условиях маленькой помещичьей усадьбы с её деревенским бытом – косьбой сена, собиранием грибов и ягод, со свежим ежегодным “своим” мёдом, “своими” соленьями и маринадами, “своей птицей”».

В Эдемском саду, на небольшой поляне, огороженной сеткой, разводили фазанов, цесарок, индюшек; в пруду плавали утки. Имелась пасека. Две полянки специально засевали гречихой: гречишный мёд обладает уникальными лечебными свойствами: повышает уровень гемоглобина в крови, используется для лечения авитаминозов, гипертонии, при кровоизлияниях в мозг. Издавна пчеловодство процветало в православных монастырях – почти каждый имел свою пасеку. Сталин, проведший юность в духовной семинарии, об этом знал. Цитируем дальше:

«Всё это хозяйство больше занимало отца, чем маму. Мама лишь позаботилась о том, чтобы возле дома цвели весной огромные кусты сирени, и насадила целую аллею жасмина возле балкона. А у меня был маленький свой садик, где моя няня учила меня ковыряться в земле, сажать семена настурций и ноготков»¹³.

А что в этом плохого? Надежда выращивала сирень, а жасминовый чай или чай с добавлением цветков жасмина издавна использовали на Кавказе при лечении хронического бронхита и бронхиальной астмы. Сталин часто простужался, и Надя заботилась о муже. Идеальная жена.

В этой волшебной стране (если не забыли, она называется Зазеркалье) летом часто жила другая Светлана, «Козя», бывшая на три года старше дочери Сталина, – Светлана Бухарина. Она жила там со своей матерью Эсфирью Гурвич, бывшей женой Бухарина. Козя вместе с мамой позднее отправится в лагеря, но это будет потом, когда по сказочным зеркалам пойдут кровавые трещины. А в Светланином Зазеркалье супруги поддерживали дружеские отношения, хотя и разошлись в 1929 году, когда Сталин обрушился на Бухарина с жёсткой критикой и «любимца партии» под ручки вывели из состава Политбюро. Бухарин быстро покаялся: 1 января 1930 года с бутылкой вина он явился в кремлёвскую квартиру генсека, и Сталин его простил, разрешил летом посещать Зазеркалье. А там прощённого Бухарчика все обожали.

«Он наполнял весь дом животными, которых очень любил. Бегали ежи на балконе, в банках сидели ужи, ручная лиса бегала по парку, подраненный ястреб сидел в клетке. Я смутно помню Н. И. Бухарина в сандалиях, в толстовке, в холщовых летних брюках. Он играл с детьми, балагурил с моей няней, учил её ездить на велосипеде и стрелять из духового ружья; с ним всем было весело»¹⁴.

А ещё в Светланином Зазеркалье часто веселились взрослые. Появлялся Будённый с гармошкой, и на всю округу разносились русские и украинские песни – будущие первые советские маршалы отличались хорошими голосами, и даже Сталин временами пел. У него, пишет Светлана, «был отличный слух и высокий чистый голос» – Горийское духовное училище вправе гордиться своим воспитанником, имевшим по церковному пению, русскому и грузинскому одни пятёрки. Отцовское искусство пения Светлану всегда удивляло, потому как в обычной жизни он говорил глуховатым и низким негромким голосом. Но за его спиной были четыре года учёбы в православной Тифлисской духовной семинарии, а там уж постарались научить семинаристов красивому пению.

На Зазеркальных вечеринках Надежда Аллилуева тоже иногда позволяла себе расслабиться и в редких случаях, когда ноги не выдерживали и рвались в пляс, плавно и красиво танцевала лезгинку. Она ведь родилась в Баку 22 сентября 1901 года, детские годы прожила на Кавказе и хорошо знала грузинские обычаи и культуру.

Но её дети Вася и Света, страшно подумать, они даже не знали, что по отцовской линии они грузины. Одиннадцатилетний Вася, ну надо же быть таким неучем в его возрасте, как-то сказал шестилетней сестре: «А знаешь, наш отец раньше был грузином».

Сейчас все грамотные и знают, что это лица кавказской национальности и по большей части, как пишут в некоторых газетах, «воры в законе», а в 1931-м Света не поняла, что означает «быть когда-то грузином», и умный брат разъяснил: «Они ходили в черкесках и резали всех кинжалами».

Хоть теперь понятно. Но это были другие грузины, поголовно резавшие всех кинжалами, дореволюционные, воспитанные при старом режиме, потому как нынешние, советские, были другими – милыми, добрыми и весёлыми. Они приезжали из Грузии со щедрыми дарами: вином, виноградом, фруктами. «Всё это присылалось к нам в дом, – вспоминала Светлана, – отец безумно сердился, и с проклятиями кавказские гостинцы отсылались обратно». Но всегда ли так было – история умалчивает. Лично я пару бутылок вина оставил бы и фруктой бы не побрезговал…

…А какие в Кремле, в столице Светланиного Зазеркалья, устраивали чудесные детские праздники!

Светлана вспоминает празднование своего дня рождения, последнего при маме, в феврале 1932 года, когда ей исполнилось 6 лет.

Был концерт детской художественной самодеятельности, декламировались стихи на русском и немецком языках, басни Крылова, звучали задорные куплеты про ударников и сатирические – про двурушников, танцевали гопак в украинских национальных костюмах, сделанных из марли и цветной бумаги. Артём Сергеев, приёмный сын Сталина, накрылся ковром из медвежьей шкуры и, стоя на четвереньках, изображал медведя. Восторженная публика визжала от хохота. А потом все, и дети, и взрослые, гурьбой отправились в столовую пить чай с пирожными и сластями. Сталин также принимал участие в детском празднике и веселился вместе со всеми. Дочь от счастья была на седьмом небе.

* * *

Как-то не хочется об этом говорить и портить детишкам праздничную картину, но вне Зазеркалья, в другой стране, называемой Советская Россия, внутри которой расцвели кремлёвские протектораты – Зубалово один из них, – в счастливое для них время протекала иная жизнь.

В одной стране, в которой, оторванные от реальной жизни, пребывали Света и Вася, косили сено, собирали грибы, ягоды, баловались «своим» мёдом, соленьями и маринадами, «своей птицей»; в другой стране проводилась насильственная коллективизация, провозглашённая в декабре 1927-го пятнадцатым съездом ВКП(б).

В другой стране 7 ноября 1929 года, за три года до самоубийства Надежды Аллилуевой, «Правда» опубликовала статью Сталина «Год Великого перелома», в которой прошедший год был назван годом «коренного перелома в развитии нашего земледелия» и обозначена ближайшая цель партии: «Мы перешли в последнее время от политики ограничения эксплуататорских тенденций кулачества к политике ликвидации кулачества как класса». В другой стране началась «сплошная коллективизация».

В другой стране 30 января 1930 года Политбюро ЦК ВКП(б) приняло постановление «О мероприятиях по ликвидации кулацких хозяйств в районах сплошной коллективизации» и создало комиссию под управлением Молотова для истребления кулаков как враждебный пролетариату класс. Молотова отличали преданность и исполнительность – Сталин умел подбирать кадры, беспрекословно выполняющие приказы.

В другой стране начались расстрелы, конфискации имущества и высылки на поселения в отдалённые районы страны. Главы кулацких семей первой категории, названных «контрреволюционный кулацкий актив», арестовывались. Их дела передавались на рассмотрение «троек» в составе представителей ОГПУ, обкомов (крайкомов) ВКП(б) и прокуратуры, выносивших большей частью расстрельные приговоры. Раскулаченные крестьяне второй категории, а также члены семей кулаков первой категории выселялись на спецпоселение в отдалённые районы страны.

В другой стране отдел по спецпереселенцам ГУЛАГа ОГПУ радостно рапортовал, что только в 1930–1931 годах были выселены (с отправкой на спецпоселение) 381 026 семей общей численностью 1 803 392 человека, включая 63 720 семей – с Украины.

Результаты коллективизации сказались быстро. Во всех хлебных районах начался голод. Голодали Западная Сибирь, Урал, Средняя и Нижняя Волга, Центрально-Чернозёмные области, Северный Кавказ, Казахстан. На Украине массовый голод в 1932–33 годах вылился в миллионные жертвы, в Голодомор.

…Удар пришёлся и по моей семье. Дедушка владел в Тирасполе небольшой лавкой. В конце 1929 года его обложили непосильным налогом, он не в состоянии был его выплатить, и у него описали домашнее имущество, носильные вещи и лишили всех прав. Все члены его семьи, включая несовершеннолетних детей, стали «лишенцами»¹⁵. А когда начался голод, он, бабушка, четыре дочери, родившиеся с интервалом в два года (старшей в 1930-м было 16 лет, младшей – 10), – все они были лишены хлебных карточек.

Бабушка ходила по базару, подбирала с земли порченые и грязные листья капусты, выбрасываемые продавцами, мыла их и варила супы. Когда Григорий Петровский, Председатель Всеукраинского ЦИК, прибыл в Одессу, двум девочкам, 14 и 12 лет, маме и её младшей сестре удалось попасть к нему на приём. Они плакали, говорили, что хотят кушать, и добрый дядя Петровский дал указание ежедневно выделять сёстрам Ривилис блокадную порцию хлеба, по 100 граммов. Был случай, мама попросила милостыню – «хлебушка бедной девочке».

Детей Сталина голод обошёл стороной. Они жили в стране, в которой с 1936 года пелось задушевно: «Я другой такой страны не знаю, где так вольно дышит человек».

* * *

В Светланином Зазеркалье пропагандировался здоровый образ жизни, приветствовалось увлечение спортом – на дачах строили теннисные и крокетные площадки, обитатели Зазеркалья увлекались бильярдом, кегельбаном, игрой в городки. Во время сплошной коллективизации, когда другую страну – пока ещё зажиточную – рубили под корень, дети из Зазеркалья ездили с родителями отдыхать в Сочи.

В 1926–27 годах Сталин лечился в Мацесте, принимал тёплые сероводородные ванны из естественных горячих источников, облегчавшие боли от ревматизма, затем (вплоть до тридцать седьмого года) ежегодно ездил в Сочи. В 1930-м или 31-м году на юг впервые взяли Светлану. На сочинских дачах совместно с ними постоянно отдыхали с жёнами и детьми Енукидзе, Микоян, Ворошилов, Молотов…

Для Светланы это было самое лучшее время. Она пишет, что у неё сохранились фотографии весёлых лесных пикников, куда зазеркальцы семьями отправлялись на машинах. Развлекаясь, Сталин устраивал иногда ночную охоту: стрелял из двустволки в коршуна или палил по зайцам, попадающим в свет автомобильных фар. (Оно конечно: лучше палить по зайцам, чем по живым человеческим мишеням или с вертолёта по животным, занесённым в Красную книгу.)

Сетанка и дядя Лаврентий Берия

Он любил спортивные игры, вспоминает Светлана, требующие меткого глаза: бильярд, кегли, городки, – а воду не любил, поскольку не умел плавать. Не любил пляжиться, загоранию на солнце предпочитал прогулки по лесу, любил лежать на диване с книгой, с деловыми бумагами или газетами и часами мог сидеть за столом с гостями (эта привычка, утомлявшая его соратников, вынужденных поддерживать многочасовые дружеские застолья, сохранилась у него до самой смерти).

Сетанка в теплых объятиях дяди Берия

На сочинских фото счастливая Света на руках Берии; она запечатлена с Кировым, с Молотовым… «Лепота!» – говорил в фильме Гайдая булгаковский Иван Васильевич, восхищённо созерцая советскую Москву. «Лепота!» – повторим и мы, глядя на счастливое лицо маленькой девочки.

Вот так протекала жизнь в Светланином Зазеркалье, которая лишь частично изменилась после самоубийства матери, Надежды Аллилуевой, – страшно подумать – на тридцать втором году жизни. И в какой день это произошло! – вечером 8 ноября 1932 года, в пятнадцатую годовщину Октябрьской революции.

Днём 8 ноября Светлана в последний раз виделась с мамой. Надежда на минуту заглянула в детскую (она запомнилась дочери в пёстром махровом халате) и смеялась, наблюдая, как Вася довёл сестрёнку до слёз. Действительно было смешно. Седьмого ноября Надежда впервые взяла Сетанку (так её называли родители) на Красную площадь. На другой день гувернантка попросила детей описать парад. Сетанка написала: «Дядя Ворошилов ездил на лошади». Одиннадцатилетний Вася высмеял сестру, сказав, что надо писать: «Товарищ Ворошилов скакал на коне». – «Но какой же он “товарищ”, – плакала Светланка, – когда он “дядя”!».

Надежда торопилась к праздничному столу у Ворошиловых и наверняка рассказала ему и мужу весёленькую историю. Это застолье, весело начавшееся, для Надежды Аллилуевой оказалось последним…

После её похорон Сталин постарался создать для дочери условия жизни, в которых она не чувствовала бы себя ущербной, обделённой теплом и заботой. Он не самоустранился от её воспитания, как некогда с Яшей, когда бросил шестимесячного сына на попечение родственников умершей жены, и ежедневно бывал в кремлёвской квартире – духовная связь между дочерью и отцом прервалась лишь с началом войны. По срокам это совпало с вхождением Светланы во взрослую жизнь.

Семейная жизнь Иосифа Сталина

Был ли Сталин счастлив в браке с Надеждой Аллилуевой? Несомненно.

Роман между 38-летним или 39-летним Сталиным¹⁶ и шестнадцатилетней Надей, дочерью рабочего-революционера Сергея Яковлевича Аллилуева, в петроградской квартире которого Сталин жил после июльских событий 1917 года, завершился созданием семьи. Брак, как было принято у большевиков в первые годы советской власти, по-видимому, был гражданский. Квартира Аллилуевых, к слову сказать, для большевиков историческая. В ней скрывался Ленин после неудавшегося июльского восстания, пока вместе с Зиновьевым не переехал в более безопасное место – в посёлок близ станции Разлив.

Жён двух вождей революции звали Надями. С некоторой долей иронии это позволяет утверждать, что большая и маленькая Нади – Крупская и Аллилуева – стали несбывшимися надеждами русской революции.

Первой женой Сталина, венчавшегося в 1904 году в Тифлисском храме св. Давида, была 19-летняя Екатерина Сванидзе. Она умерла двадцатидвухлетней, в 1907 году, по одним данным – от туберкулёза, по другим – от брюшного тифа, оставив мужу на попечение шестимесячного сына – Якова Джугашвили, воспитанием которого отец себя не обременял. Яшу вырастила родная сестра его матери – Александра Сванидзе.

В 1918-м матримониальная планка опустилась на 2 года – женой 39- или 40-летнего Сталина (смотря какой год взять за точку отсчёта) стала 17-летняя Надежда Аллилуева. Впрочем, и мать Сталина, Екатерина Геладзе, замуж вышла 16-летней, и посему, на первый взгляд, непонятно, почему он возмутился, когда 16-летняя дочь влюбилась в 39-летнего Каплера. На себя бы в зеркало посмотрел и успокоился, вспомнив, сколько лет было Наде, когда, поселившись у Аллилуевых, он стал её «охмурять». Парень-то Каплер был знатный и положительный (разве что с национальностью подкачал), лауреат Сталинской премии первой степени (1941) за сценарии фильмов «Ленин в Октябре» и «Ленин в 1918 году». А то, что он по женской части приударял, то это не считалось большим грехом, и Сталин никогда не был монахом-отшельником – в сибирской ссылке от одной из барышень сыночка на свет произвёл¹⁷.

Однако семьёй, в которой меж супругами распределены обязанности, если не считать быстротечного брака с Екатериной Сванидзе, Иосиф Джугашвили, по сути дела, не жил. Надя стала первой женщиной, создавшей ему семейный уют, сначала в Кремле, где супруги поселились в 1919 году, а затем в Зубалове.

Сталин вырос в неполноценной семье. Его отец, Виссарион Джугашвили, бросил семью и уехал в Тифлис, когда сыну было 5 лет. Он был алкоголиком, частенько поколачивал жену и сына и, по информации внучки, Светланы Аллилуевой, полученной от грузинских родственников, погиб в 1890 году в пьяной драке. Взаимоотношений между любящими супругами с взаимным уважением и распределением домашних обязанностей маленький Иосиф не видел, и это наложило отпечаток на семейные отношения в его взрослой жизни.

По характеру Сталин был вспыльчив и груб. В декабре 1922 года это привело к конфликту с Лениным из-за оскорбления, нанесённого Крупской. Он лишь накричал на неё по телефону, и стойкая большевичка, по воспоминаниям Марии Ульяновой, впала в истерику: «Была совершенно непохожа на себя: рыдала, каталась по полу». Если фраза «каталась по полу» не гиперболизация, то какие же характеры были у большевиков, из которых поэт Николай Тихонов предлагал делать самые прочные в мире гвозди?

Старшая Надя (Надежда Константиновна) была жизнелюбивой и, хоть оказалась женщиной впечатлительной, от обиды не застрелилась. Она рассказала об оскорблении мужу, продиктовавшему возмущённое письмо Сталину о разрыве отношений. В известном письме к съезду 4 января 1923 года Ленин надиктовал: «Сталин слишком груб <…> предлагаю <…> назначить на это место другого человека, который во всех других отношениях отличается от тов. Сталина только одним перевесом, именно, более терпим, более лоялен, более вежлив и более внимателен к товарищам <…>»

Таким же невыдержанным Сталин бывал и в общении с Надеждой Сергеевной, которую, несомненно, любил: письма, которые он ей писал, об этом свидетельствуют. Но характер уж тот, достался ему от папочки Виссариона (по-грузински – Бесо)! Выправить его невозможно. Генетика, знаете ли, штука опасная. Но упаси господи величать Иосифа Виссарионовича Иосиф Бесович.

Анна Аллилуева, родная сестра Надежды Сергеевны, уже после смерти Сталина рассказала Светлане, что в 1926 году, когда ей было полгода, родители рассорились и мама, забрав детей Свету и Васю, вместе с няней уехала в Ленинград к дедушке, решив больше не возвращаться. Ссора возникла по незначительному поводу из-за грубости мужа, но это случалось уже не впервой, и накопившееся раздражение вылилось у Нади в желание разорвать отношения и начать новую жизнь.

Светлана расспросила няню, и та подтвердила размолвку, сказав, что «отец позвонил из Москвы и хотел приехать “мириться” и забрать всех домой». Надя его любила. Разлука выветрила обиду. Она продемонстрировала характер, провела воспитательную акцию и, поскольку муж осознал вину и первым сделал шаг к примирению, съязвила по телефону (хотя, может, в духе эпохи сказала вполне серьёзно): «Зачем тебе ехать, это будет слишком дорого стоить государству! Я приеду сама».

Случались и другие конфликты. Но в какой семье время от времени не возникают размолвки? Светлана писала, ссылаясь на рассказ няни, как однажды Сталин вспылил, увидев приготовленную женой к обеду варёную курицу, и выбросил её в форточку кремлёвской квартиры с криком: «Опять курица!». Произошло это то ли в 1929-м, то ли в 1930 году. Страна голодала, продукты распределялись по карточкам, в районах Голодомора бывали случаи каннибализма, но в Зазеркалье продолжались нэпмановские времена. Всю жизнь няня сокрушалась: «Такой продукт был выброшен!» – вспоминая вспышку главы семейства. Надежда, не понаслышке знавшая о положении дел в стране (она не была оторвана от реальной жизни – на учёбу ездила в трамвае, смешиваясь с толпой), была оскорблена грубой вспышкой супруга, но стерпела и в этот раз¹⁸.

Когда Светлана выросла и узнала правду о смерти матери, Сталин, как бы оправдываясь, в разговорах с дочерью возвращался к воспоминаниям о жене, представляя её вспыльчивой и неуравновешенной. Он поведал, как в 1929 году она, невзлюбивши Берию, устраивала «сцены, требуя, чтобы ноги этого человека не было в их доме».

Но «устраивать сцены» означало, что Надя не была молчаливой и смиренной восточной женой, куклой, которой можно манипулировать. Она открыто выражала мужу своё несогласие, и он иногда прислушивался к её мнению. Зная о дружбе её с Бухариным, можно предположить, что примирение Сталина с «Николашей», или «Бухарчиком» (так по-дружески величал его Сталин), в новогоднюю ночь 1930 года произошло при её деятельном участии. Именно Бухарин, гласило семейное предание, озвученное как-то Светлане, передал 17-летней Надежде в 1918 году письмо Сталина с предложением руки и сердца, когда она вместе с отцом работала в его секретариате. По другой версии, более достоверной, в Царицыне они объявили себя мужем и женой. Надя работала машинисткой в секретариате Сталина и жила с ним в одном вагоне¹⁹. Свобода нравов соответствовала духу эпохи военного коммунизма, проповедующего свободную любовь и превосходство физического влечения над духовным. Отношения между полами, пропагандировали коммунистические теоретики, должны быть раскрепощены, ревности не место в отношениях мужчины и женщины; семья – пережиток буржуазной морали. Следуя коммунистическому учению, в незарегистрированном браке всю жизнь прожил с женой Микоян, наплодив пятерых сыновей, а Хрущёв расписался с Ниной Петровной лишь через 40 лет, когда ей надо было оформлять пенсию. И возможно, что брак Иосифа Сталина и Надежды Аллилуевой также никогда не был официально зарегистрирован.

Сталин рассказывал взрослой дочери, как Надя требовала отвадить от их дома Берию:

«“Я спрашивал её – в чём дело? Приведи факты! Ты меня не убеждаешь, я не вижу фактов!” А она только кричала: “Я не знаю, какие тебе факты, я же вижу, что он негодяй! Я не сяду с ним за один стол!” – “Ну, – говорил я ей тогда, – убирайся вон! Это мой товарищ, он хороший чекист, он помог нам в Грузии предусмотреть восстание мингрельцев, я ему верю. Факты, факты мне надо!”»²⁰

«Убирайся вон!» – кричал он жене, не замечая грубости своих слов ни тогда, когда запальчиво их произнёс, ни позже, когда через много лет повторил их, делясь воспоминаниями с дочерью. Капля по капле у Нади копилось возмущение. Когда нервы не выдержали, протест против хамства и грубости вылился в роковой выстрел.

Их переписка, когда Сталин уезжал лечиться на юг, свидетельствует, что супруги любили друг друга. Сталин был более эмоционален в проявлении чувств. Жену он ласково называл детским прозвищем Татька, дочь – Сатанкой. Надя была более сдержанна, нежного имени ему не придумала и без сентиментальностей и сюсюканий величала мужа Иосифом (хоть отчество не добавляла). Возможно, укоренилась привычка – они познакомились, когда она была 16-летним подростком и относилась к нему почтительно, как к солидному, полулегендарному человеку, побывавшему в царских ссылках и занимающему высокий пост в партии.

Сохранились 17 писем, написанных Сталиным жене во время отпусков в 1929–1931 годах, и 13 писем Аллилуевой, отправленных мужу в Сочи. Большей частью письма короткие; длинные деловые послания Сталин писал Молотову, указывая, как проводить коллективизацию и хлебозаготовки. Обращался он к нему по-разному, иногда шутливо, намекая на супругу-еврейку: «Молотштейну привет!» (в письме от 5 декабря 1929 года), или полуофициально, но на «ты»: «Здравствуй, т. Молотов!», «Привет Молотову!», «Привет Вячеславу!», «Вячеслав!»…

Меня интересует семейная переписка Сталина, его взаимоотношения с женой, рассказы о детях, особенно о Светлане, пребывавшей в возрасте, когда малыши произносят забавные фразы, восхищающие окружающих и надолго остающиеся в родительской памяти.

Личные воспоминания не отпускают, и я вспоминаю письма, которые на протяжении пяти лет писал Ляленьке в больницу; в этих письмах Асенька всегда была в центре событий. Я старался развлечь жену и описывал забавные истории, происходящие с дочерью, высылал детские рисунки, коряво подписанные четырёхлетней девочкой: «Маме в больницу». Было ли нечто подобное в переписке Сталина с женой? Какую роль играли дети в семье двух «пламенных» большевиков?

И. В. Сталин – Н. С. Аллилуевой

29 августа 1929 г.

Татька!

28-го августа послал тебе письмо по адресу: «Кремль, Н. С. Аллилуевой». Послал по аэропочте. Получила? Как приехала, как твои дела с Промакадемией, что нового, – напиши.

Я успел уже принять две ванны. Думаю принять ванн 10. Погода хорошая. Я теперь только начинаю чувствовать громадную разницу между Нальчиком и Сочи в пользу Сочи. Думаю серьёзно поправиться.

Напиши что-нибудь о ребятах.

Целую.

Твой Иосиф.

И. В. Сталин – Н. С. Аллилуевой

1 сентября 1929 г.

Здравствуй, Татька!

Получил твоё письмо. А мои два письма получила? Оказывается, в Нальчике я был близок к воспалению лёгких. Хотя я чувствую себя много лучше, чем в Нальчике, у меня «хрип» в обоих лёгких и всё ещё не покидает кашель. Дела, чёрт побери…

Как только выкроишь себе 6–7 дней свободных, катись прямо в Сочи. Как дела с экзаменом?

Целую мою Татьку.

И. Сталин.

Н. С. Аллилуева – И. В. Сталину

1 сентября 1929 г.

Здравствуй, Иосиф!

Очень рада за тебя, что в Сочи ты чувствуешь себя лучше. Как мои дела с Промакадемией? Сегодня утром нужно было в Промакадемию к 9 часам, я, конечно, вышла в 8.30. И что же – испортился трамвай. Стала ждать автобуса – нет его! Тогда я решила, чтобы не опоздать, сесть на такси… Отъехав саженей сто, машина остановилась. У неё тоже что-то испортилось. Всё это ужасно меня рассмешило. В конце концов в Академии я ждала два часа начала экзамена…

И. В. Сталин – Н. С. Аллилуевой

16 сентября 1929 г.

Татька!

Как твои дела, как приехала?

Оказывается, моё первое письмо (утерянное) получила в Кремле твоя мать. До чего надо быть глупой, чтобы получать и вскрывать чужие письма.

Я выздоравливаю помаленьку.

Целую.

Твой Иосиф.

Ничего не понимаю. Супруги обмениваются краткими отписками, выглядящими как напоминание (извещение) друг другу, что они живы-здоровы. О детях Надежда не вспоминает. Для неё важнее экзамены в Промышленной Академии. Бывает…

Но вот, наконец… Надежда написала мужу письмо, самое большое из всех ею отправленных. Почитаем, что же она пишет о детях. Письмо должно быть забавным и трогательным… Интимное письмо Надежды Аллилуевой мужу, начинающееся со многозначительного «дорогой»:

Н. С. Аллилуева – И. В. Сталину

16 сентября 1929 г.

Дорогой Иосиф!

Твоё письмецо получила. Очень рада, что твои дела налаживаются. У меня тоже всё пока идёт хорошо за исключением сегодняшнего дня, который меня сильно взволновал. Сейчас я тебе обо всем напишу. Была я сегодня в ячейке «Правды» <…> и, конечно, Ковалёв рассказал мне обо всех своих печальных новостях. <…> [Автор взял на себя смелость значительно сократить письмо, для рядового читателя, несомненно, скучное, из которого видно, что Надежда не боялась перечить мужу и партийные дела для неё были важнее разговора о детях. – Р.Г.]

Ты на меня не сердись, но серьёзно, мне стало бесконечно больно за Ковалёва. Ведь я знаю, какую он провёл колоссальную работу, и вдруг <…> редакционная коллегия принимает решение «освободить т. Ковалёва от заведующего отделом партийной жизни, как невыдержанного партийца» <…> [Автор взял в руки ножницы и вырезал из многостраничного письма страницы о конфликте в газете «Правда». – Р.Г.]

Я знаю, что ты очень не любишь моих вмешательств, но мне всё же кажется, что тебе нужно было бы вмешаться в это заведомо несправедливое дело.

<…>

Ребята здоровы. Да, насчёт письма ты мою мамашу обвинил не по заслугам. Оказалось, что всё-таки письмо не поступало, они воспользовались случаем, что сдавали одно заказное письмо на имя О. Е. Аллилуевой и спутали это с письмом на моё имя. <…> Очень, очень жаль, что письмо пропало, и ты мне даже не рассказал, о чём писал в нём. Не сердись, что так длинно написала, уж очень обидно за такого хорошего товарища и работника.

До свидания, целую крепко, крепко. Ответь мне на это письмо.

Твоя Надя.

Но что это такое? Господа хорошие, что же это происходит?! Контрреволюционеры подменили письмо?! В обширном письме, значительно сокращённом, из которого видно, что Надежда не была молчаливой женой и тех, кого хорошо знала, защищала от несправедливых обвинений, о детях сказано всего лишь два слова: «Ребята здоровы». А где же слова, сказанные дочерью утром при пробуждении: «Пока папа <подразумевается, папа Иосиф> не приедет, я не встану»? Это сказала другая девочка? Асенька? Хорошо, а что же сказала утром Сетанка?

В предыдущем письме мужу, коротеньком, она рассказывает о весёлой поездке в Промакадемию и о сломавшемся трамвае. А о ребятишках ни слова. Жене Главного большевика нынче не до детей? Она поглощена коллективизацией и внутрипартийной борьбой. Но мужчине, если с тестостероном у него всё в порядке, от жены требуется нечто большее. Он с ней соглашается, поддерживает, обещает разобраться (Надя ведь ластится «целую крепко, крепко» и настойчиво требует «ответь мне на это письмо) и вот… дождались! Заткните уши, ханжи! Девушки, закройте ставни, сейчас от самого Сталина зазвучит серенада любви!

И. В. Сталин – Н. С. Аллилуевой

23 сентября 1929 г.

Татька!

Получил письмо насчёт Ковалёва. Я мало знаком с делом, но думаю, что ты права. Если Ковалёв и виновен в чём-либо, то бюро редколлегии, которое является хозяином дела, виновно втрое. Видимо, в лице Ковалёва хотят иметь «козла отпущения». Всё, что можно сделать, сделаю, если уже не поздно.

У нас погода всё время вихляет.

Целую мою Татьку кепко, очень кепко.

Твой Иосиф.

Я никого не обманул: «шёл дождь и два студента, один в кино, второй в университет». Вихляла погода, и за ставнями кепко целовались. «Кепко» – произносила Светлана, не выговаривавшая букву «р», и Сталина это забавляло. Косвенно, но прозвучало упоминание о дочери. Она ещё вместо «много» говорила «ного», и Сталин также это у неё перенял. «Целую кепко, очень ного», – писал он, без интимных подробностей, куда именно – в левую щёчку или в правую. Несомненно, это любовь, и он скучал по жене, заигрывая с ней голосом маленькой девочки, и прислушивался к её мнению (история с Ковалёвым тому пример, как и возвышение Хрущёва, однокурсника Нади по Промышленной академии, которого она рекомендовала мужу как деятельного партийца…).

В следующих двух письмах-писульках, отправленных с интервалом в четыре дня, между словами «Татька!» и «Целую. Твой Иосиф» в одном – извещение в две строки, что деньги, 120 рублей, переданы «с отъезжающим сегодня товарищем, не дожидаясь очередного фельдъегеря», во втором – телеграфное сообщение: «Погода у нас выправилась. Думаю приехать через неделю».

На следующий год новая серия писем, таких же немногословных, но уже личных, человеческих, похожих на переписку любящих супругов, не умеющих (или стесняющихся) доверять свои чувства бумаге.

И. В. Сталин – Н. С. Аллилуевой

21 июня 1930 г.

Татька!

Напиши что-нибудь. Обязательно напиши и пошли по линии НКИД на имя Товстухи (в ЦК). Как доехала, что видела, была ли у врачей, каково мнение врачей о твоём здоровье и т. д. – напиши.

Съезд откроем 26-го. Дела идут у нас неплохо.

Очень скучно здесь, Таточка. Сижу дома один, как сыч. За город ещё не ездил – дела. Свою работу кончил. Думаю поехать за город к ребяткам завтра-послезавтра.

Ну, до свидания. Не задерживайся долго, приезжай поскорее.

Це-лу-ю.

Твой Иосиф.

И. В. Сталин – Н. С. Аллилуевой

2 июля 1930 г.

Татька!

Получил все три письма. Не мог сразу ответить, т. к. был очень занят. Теперь я наконец свободен. Съезд кончится 10–12. Буду ждать тебя, как бы ты не опоздала с приездом. Если интересы здоровья требуют, оставайся подольше.

Бываю иногда за городом. Ребята здоровы. Мне не очень нравится учительница. Она всё бегает по окрестности дачи и заставляет бегать Ваську и Томика с утра до вечера. Я не сомневаюсь, что никакой учёбы у неё с Васькой не выйдет. Недаром Васька не успевает с ней в немецком языке. Очень странная женщина.

Я за это время немного устал и похудел порядком. Думаю за эти дни отдохнуть и войти в норму.

Ну, до свидания.

Це-лу-ю.

Твой Иосиф.

И. В. Сталин – Н. С. Аллилуевой

2 сентября 1930 г.

Татька!

Как доехала до места? Как твои дела? Что нового? Напиши обо всём, моя Таточка.

Я понемногу поправляюсь.

Твой Иосиф.

Целую кепко.

И. В. Сталин – Н. С. Аллилуевой

8 сентября 1930 г.

Татька!

Письмо получил. Книги тоже. Английского самоучителя Московского (по методу Розенталя) у меня здесь не оказалось. Поищи хорошенько и пришли.

К лечению зубов уже приступил. Удалили негодный зуб, обтачивают боковые зубы, и, вообще, работа идёт вовсю. Врач думает кончить всё моё зубное дело к концу сентября.

Никуда не ездил и ездить не собираюсь. Чувствую себя лучше. Определённо поправляюсь.

Посылаю тебе лимоны. Они тебе понадобятся.

Как дела с Васькой, Сатанкой?

Целую кепко, ного, очень ного.

Твой Иосиф.

Н. С. Аллилуева – И. В. Сталину

12 сентября 1930 г.

Здравствуй, Иосиф!

Письмо получила. За лимоны спасибо, конечно пригодятся. Живём неплохо, но совсем уже по-зимнему – сегодня ночью было минус 7 по Цельсию. Утром все крыши были совершенно белые от инея. Очень хорошо, что ты греешься на солнце и лечишь зубы. Вообще же Москва вся шумит, стучит, разрыта и т. п., но всё же постепенно всё налаживается. Настроение у публики (в трамваях и в др. общественных местах) сносное – жужжат, но не зло.

<…>

В Зубалове паровое отопление уже работает и вообще всё в порядке, очевидно, скоро закончат. В день прилёта Цеппелина Вася на велосипеде ездил из Кремля на аэродром через весь город. Справился неплохо, но, конечно, устал.

Очень умно делаешь, что не разъезжаешь, это во всех отношениях рискованно.

Целую тебя.

Надя.

Н. С. Аллилуева – И. В. Сталину

19 сентября 1930 г.

Здравствуй, Иосиф!

Как твоё здоровье? Приехавшие тт. (Уханов и ещё кто-то) рассказывают, что ты очень плохо выглядишь и чувствуешь себя. Я же знаю, что ты поправляешься (это из писем). По этому случаю на меня напали Молотовы с упрёками, как это я могла оставить тебя одного и тому подобные, по сути совершенно справедливые вещи. Я объяснила свой отъезд занятиями, по существу же это, конечно, не так. Это лето я не чувствовала, что тебе будет приятно продление моего отъезда, а наоборот. Прошлое лето это очень чувствовалось, а это нет. Оставаться же с таким настроением, конечно, не было смысла, т. к. это уже меняет весь смысл и пользу моего пребывания. И я считаю, что упрёков я не заслужила, но в их понимании, конечно, да.

На днях была у Молотовых, по его предложению, проинформироваться. Это очень хорошо. Т. к. иначе я знаю только то, что в печати. В общем, приятного мало. Насчёт же твоего приезда Авель говорит тт., я его не видела, что вернёшься в конце октября; неужели ты будешь сидеть там так долго?

Ответь, если не очень недоволен будешь моим письмом, а впрочем, как хочешь.

Всего хорошего. Целую.

Надя.

Между супругами назревает конфликт? Надя упрекает мужа в отсутствии внимания? В ней заговорила ревность? На обвинение в невнимательности Сталин отвечает жене обширным письмом, в котором усиленно старается развеять её сомнения.

И. В. Сталин – Н. С. Аллилуевой

24 сентября 1930 г.

Татька!

Получил посылку от тебя. Посылаю тебе персики с нашего дерева.

Я здоров и чувствую себя как нельзя лучше. Возможно, что Уханов видел меня в тот самый день, когда Шапиро поточил у меня восемь (8!) зубов сразу, и у меня настроение было тогда, возможно, неважное. Но этот эпизод не имеет отношения к моему здоровью, которое я считаю поправившимся коренным образом.

Попрекнуть тебя в чём-либо насчёт заботы обо мне могут лишь люди, не знающие дела. Такими людьми и оказались в данном случае Молотовы. Скажи от меня Молотовым, что они ошиблись насчёт тебя и допустили несправедливость. Что касается твоего предположения насчёт нежелательности твоего пребывания в Сочи, то твои попрёки так же несправедливы, как несправедливы попрёки Молотовых насчёт тебя. Так, Татька.

Я приеду, конечно, не в конце октября, а много раньше, в середине октября, как я говорил тебе в Сочи. В видах конспирации я пустил слух через Поскрёбышева о том, что смогу приехать лишь в конце октября. Авель, видимо, стал жертвой такого слуха. Не хотелось бы, чтобы ты стала звонить об этом. О сроке моего приезда знают Татька, Молотов и, кажется, Серго.

Ну, всего хорошего.

Целую крепко и много.

Твой Иосиф.

P.S. Как здоровье ребят?

Нет, показалось. Никакого конфликта нет. Просто Надежда – женщина впечатлительная, хочет больше внимания, пикников, развлечений, не понимая, что не время нынче гуляниям – муж занят распродажей музейных ценностей и выколачиванием из крестьян хлеба, который должен идти на экспорт в обмен на валюту и поддержку грандиозных планов по индустриализации страны. «Бабам» (определение, которое Сталин давал всем замужним женщинам) этого не понять. «Бабы» созданы для другого, для кепкого целования и усмирения тестостеронов.

Н. С. Аллилуева – И. В. Сталину

30 сентября 1930 г.

Здравствуй, Иосиф!

Ещё раз начинаю с того же – письмо получила. Очень рада, что тебе хорошо на южном солнце. В Москве сейчас тоже неплохо, погода улучшилась, но в лесу определённая осень. День проходит быстро. Пока все здоровы. За восемь зубов молодец. Я же соревнуюсь с горлом, сделал мне профессор Свержевский операцию, вырезал 4 куска мяса, пришлось полежать четыре дня, а теперь я, можно сказать, вышла из полного ремонта. Чувствую себя хорошо, даже поправилась за время лежания с горлом.

Персики оказались замечательными. Неужели это с того дерева? Они замечательно красивы. Теперь тебе при всём нежелании, но всё же скоро придётся возвращаться в Москву, мы тебя ждём, но не торопим, отдыхай получше.

Привет. Целую тебя.

Надя.

Н. С. Аллилуева – И. В. Сталину

6 октября 1930 г.

Что-то от тебя никаких вестей в последнее время. Справлялась у Двинского о почте, сказал, что давно не было. Наверное, путешествие на перепелов увлекло или просто лень писать.

А в Москве уже вьюга снежная. Сейчас кружит вовсю. Вообще погода очень странная, холодно. Бедные москвичи зябнут, т. к. до 15.Х. Москвотоп дал приказ не топить. Больных видимо-невидимо. Занимаемся в пальто, так как иначе всё время нужно дрожать. Вообще же у меня дела идут неплохо. Чувствую себя тоже совсем хорошо. Словом, теперь у меня прошла уже усталость от моего «кругосветного» путешествия, и вообще дела, вызвавшие всю эту суетню, также дали резкое улучшение.

О тебе я слышала от молодой интересной женщины, что ты выглядишь великолепно, она тебя видела у Калинина на обеде, что замечательно был весёлый и тормошил всех, смущённых твоей персоной. Очень рада. Ну не сердись за глупое письмо, но не знаю, стоит ли тебе писать в Сочи о скучных вещах, которых, к сожалению, достаточно в московской жизни. Поправляйся. Всего хорошего.

Целую.

Надя.

И. В. Сталин – Н. С. Аллилуевой

8 октября 1930 года

Татька!

Получил твоё письмо.

Ты что-то в последнее время начинаешь меня хвалить.

Что это значит? Хорошо или плохо?

Новостей у меня, к сожалению, никаких. Живу неплохо, ожидаю лучшего. У нас тут испортилась погода, будь она проклята. Придётся бежать в Москву.

Ты намекаешь на какие-то мои поездки. Сообщаю, что никуда (абсолютно никуда!) не ездил и ездить не собираюсь. [Надежда ревновала супруга, и он вынужденно оправдывался. – Р.Г.]

Целую очень ного, кепко ного.

Твой Иосиф.

И. В. Сталин – Н. С. Аллилуевой

9 сентября 1931 г.

Здравствуй, Татька!

Как доехала, обошлось без приключений? Как ребятишки, Сатанка?

Приехала Зина (без жены Кирова). Остановилась в Зензиновке – считает, что там лучше, чем в Пузановке. Что же, очень приятно.

У нас тут всё идёт по-старому: игра в городки, игра в кегли, ещё раз игра в городки и т. д. Молотов уже успел дважды побывать у нас, а жена его, кажется, куда-то отлучилась.

Пока всё. Целую.

Иосиф.

Лето 1931-го Сталин проводит на юге с женой. В сентябре начались занятия в Промакадемии, и Татька вернулась в Москву. В подробном письме, отправленном мужу, детям посвящены пять слов, в самом конце: «Дети здоровы, уже в Москве». На первом месте у жены большевика: муж, партия и учёба.

Н. С. Аллилуева – И. В. Сталину

12 сентября 1931 г.

Здравствуй, Иосиф!

Доехала хорошо. В Москве очень холодно, возможно, что мне после юга так показалось, но прохладно основательно.

Москва выглядит лучше, но местами похожа на женщину, запудривающую свои недостатки, особенно во время дождя, когда после дождя краска стекает полосами.

<…>

Улицы Москвы уже в лучшем состоянии, местами даже очень хорошо. Очень красивый вид с Тверской на Красную площадь. Храм разбирают медленно, но уже «величие» голов уничтожено.

<…>

Обязательно отдыхай хорошенько, и лучше бы никакими делами не заниматься.

Звонил мне Серго, жаловался на ругательное твоё не то письмо, не то телеграмму, но, видимо, очень утомлён. Я передала от тебя привет.

Дети здоровы, уже в Москве.

Желаю тебе всего, всего хорошего.

Целую.

Надя

И. В. Сталин – Н. С. Аллилуевой

14 сентября 1931 г.

Здравствуй, Татька!

Письмо получил. Хорошо, что научилась писать обстоятельные письма. Из твоего письма видно, что внешний облик Москвы начинает меняться к лучшему. Наконец-то!

«Рабочий техникум» по электротехнике получил. Пришли мне, Татька, «Рабочий техникум» по чёрной металлургии. Обязательно пришли (посмотри мою библиотеку – там найдёшь).

В Сочи – ничего нового. Молотовы уехали. Говорят, что Калинин собирается в Сочи. Погода здесь пока хорошая, даже замечательная. Скучновато только.

Как ты поживаешь? Пусть Сатанка напишет мне что-нибудь. И Васька тоже.

Продолжай «информировать».

Целую. Твой Иосиф.

P.S. Здоровье у меня поправляется. Медленно, но поправляется.

Н. С. Аллилуева – И. В. Сталину

21 сентября 1931 г.

Здравствуй Иосиф!

Направляю тебе «семейную корреспонденцию». Светланино письмо с переводом, т. к. ты вряд ли разберёшь все те важные обстоятельства, о которых она пишет. Кроме этого посылаю тебе книгу Дени с его письмом, которое я понимаю как просьбу о заграничн[ом] лечении. Там, правда, прямо ничего об этом не говорится, но мне кажется, что я правильно его поняла. Мне кажется, что ему можно было бы ответить, а впрочем, тебе виднее. Получили альбом со съёмками на аэродроме, тоже посылаю. Интересно очень. Из новостей почти ничего нет. Была на «Баядерке» с Семёновой, она была не в ударе, но тем не менее опять новые движения. Вечерами много приходится заниматься. <…>

Отдыхай. Был ли у тебя Киров? Серго мне говорил, что хотел бы дней на десять поехать в Сочи, но не знаю, как решил. Пока всё. Целую тебя.

Надя.

Н. С. Аллилуева – И. В. Сталину

26 сентября 1931 г.

Здравствуй, Иосиф.

В Москве льёт без конца дождь. Сыро и неуютно. Очень много заболеваний гриппом. Ребята, конечно, уже болели гриппом и ангиной, я спасаюсь, очевидно, тем, что кутаюсь во всё теплое. За город так ещё и не выбралась. В Сочи же, наверное, прекрасно, это очень и очень хорошо.

<…>

На днях Яковлев прислал снимки, сделанные у нас в Сочи, посылаю тебе, смешные только. Особенно смешной вышел Молотов. Только привези их обратно, обязательно. Поручений от тебя никаких за эти дни, так что ничего не посылаю. Со следующей почтой, если ещё не вернёшься к тому времени, вышлю книгу Дмитриевского «О Сталине и Ленине» (это невозвращенца), сейчас не могу послать, т. к. Двинский²¹ не достал её ещё, а я вычитала в белой прессе о ней, где пишут, что это интереснейший материал о тебе. Любопытно? Поэтому я попросила Двинского достать её.

Нового ничего пока. На днях звонил Серго, жаловался, подхватил плеврит и провалялся несколько дней.

Отдыхай хорошенько. Целую тебя.

Надя.

Судя по переписке, супруги любили друг друга, каждый по-своему, а деловые письма, сдержанные на эмоции – что ж, не все способны на бумаге выражать свои чувства. Внешне ничто не предвещало трагедии. Обычные письма. Надя заботилась о муже, жила его интересами, информировала о «светской хронике» и высылала интересующие его книги. Но не эту ли книгу невозвращенца Дмитриевского, в котором тот описывал Сталина как тирана, будет он вспоминать незадолго до своей смерти, когда в разговоре с дочерью, выискивая виновных в самоубийстве жены, вдруг скажет о «поганой книжонке», плохо на неё воздействовавшей?

И. В. Сталин – Н. С. Аллилуевой

29 сентября 1931 г.

Здравствуй, Татька!

Карточки («игра в городки») получил. Очень смешны и интересны. Посылаю их обратно (у меня могут пропасть).

Прошлый раз не писал тебе – теперь хочу наверстать упущенное.

Книги по металлургии получил. Получил также письма Васи и Сетанки. Поцелуй их за меня, хорошие они ребята.

Я скоро буду дома. Можешь поэтому прекратить переписку.

С 25 сентября погода резко изменилась в Сочи к худшему.

Был, как говорят здесь, «небывалый» шторм. Два дня дула буря с бешенством разъярённого зверя. На нашей даче вырвано с корнями 18 (восемнадцать) больших дубов. <…>

Теперь погода начинает выправляться, но печку приходится топить.

Ну, пока всё. До свидания.

Целую кепко.

Иосиф.

Такими были их отношения. Судя по письмам, Надя жила интересами мужа. У Сталина отношение к детям тёплое, с женой отношения – нежные и товарищеские. Такой можно сделать вывод, читая их переписку.

Однако в повседневной жизни Сталин нередко был груб с женой, из-за этого в семье возникали конфликты, вспыхивали обиды. Бывало, супруги не разговаривали по нескольку дней. Об одном таком случае рассказывает Хрущёв, ссылаясь на воспоминания Сталина, сделанные под хмельком во время мужского застолья:

«– Вот я, бывало, запрусь в своей спальне, а она стучит и кричит: “Невозможный ты человек. Жить с тобой невозможно”». Но не это было изюминкой сталинского рассказа, когда он решил поведать друзьям о давней ссоре с женой: «Когда маленькая Светланка сердилась на что-то, то повторяла слова матери: “Ты невозможный человек. Я на тебя жаловаться буду”. – “Кому же ты жаловаться будешь?” – весело смеялся отец. – “Повару”. – Это его забавляло»²². Повар для Светланки был самым большим авторитетом, и она им пугала отца, искренне веселящегося от одной лишь мысли, что его пугают человеком, который дрожит на кухне, зная, что Хозяину ничего не стоит обратить его в лагерную пыль.

Впрочем, временные размолвки бывают во многих семьях: милые бранятся – только тешатся! Потом друг друга пуще прежнего любят!

Письма 1932 года не сохранились (или покоятся где-то в архивах). Известно, что в 1932 году супруги с детьми уехали в Сочи. Надежда вернулась раньше. Не станем гадать и придумывать семейный конфликт. Причины могли быть житейские.

…Супруги в быту были непритязательны, скромны, их жизненные запросы были невелики (это вступает в противоречие с барской усадьбой в Зубалове и с фешенебельными государственными дачами, выстроенными на юге). Надя носила скромные платья домашнего пошива и редко обращалась к профессиональной портнихе. Лишь в последние годы своей жизни она изредка надевала платья, присланные братом, Павлом Аллилуевым, советским военным представителем в Берлине, прикомандированным для отвода глаз к торговому представительству. Сталин также был неприхотлив в одежде. Летом носил полувоенный костюм из коломянки²³,зимой – шерстяной костюм, но один и тот же. Одно и то же пальто носил лет пятнадцать. Зимой надевал ушанку и шубу на беличьей подкладке, крытую оленьим мехом, которую, отмечает дочь, он «справил» сразу же после революции. Царь Всея СССР лет тридцать пять не обновлял гардероб, показывая чудеса скромности.

Роковой выстрел

Хрущёв вспоминал, как за несколько часов до трагедии, во время праздничной демонстрации, он стоял рядом с Надеждой Аллилуевой возле Мавзолея в группе советско-партийного архива и спокойно беседовал. Подул сильный ветер. Надежда глянула на трибуну, увидела мужа в распахнутой шинели и горько посетовала: «Вот мой не взял шарф, простудится и опять будет болеть». Кто мог бы подумать, что этот день для Надежды Аллилуевой станет последним?

Сталин позволял себе в присутствии жены сомнительные шутки и непристойные выражения, зачастую – в присутствии гостей, на званом обеде или вечеринке, но такое поведение было для него обычным. Попытки Надежды одёрнуть мужа вызывали у него грубый отпор, иногда сопровождавшийся отборнейшим матом. Но такими же невыдержанными по отношению к своим жёнам были его друзья Орджоникидзе и Алёша Сванидзе – их жены умели терпеть и не стрелялись из-за их грубости. Нервный срыв можно было предвидеть – в своём окружении Надя часто жаловалась на его грубость, – но никто не мог предугадать, что она решится на самоубийство.

Когда 8 ноября 1932 года прозвучал роковой выстрел, разрушивший семейную жизнь Иосифа Сталина и оставивший его детей без материнской опеки, это стало шоком для всех, знавших его семью.

Позднее Светлана также становилась свидетелем матерных шуток отца на мужских посиделках, проходивших при её участии, и она с горечью писала, что он совершенно её не стеснялся. Иногда даже на людях, теряя самообладание, он оскорблял дочь нецензурной бранью (об одном таком случае со слов Светланы рассказала Мария Розанова – см. главу «Светлана Аллилуева и Андрей Синявский»). А Хрущёв рассказал о грубой выходке на даче, свидетелем которой он был, на праздновании Нового года.

«Она встала и прислонилась плечом к стене около радиолы. К ней подошёл Сталин, и я тоже. Стояли вместе. Сталин пошатывался, говорил: “Ну, Светланка, танцуй. Хозяйка, танцуй”. – “Я уже танцевала, папа. Я устала”. Он взял её пятерней за волосы и потянул. Смотрю, у неё краска на лице выступила и слёзы появились на глазах. Так жалко было смотреть на неё. А отец тянул её, потом дёрнул за волосы. Это считалось проявлением любезности отца»²⁴.

Но жена – это не безмолвная дочь, боящаяся отца. Иногда Надежда Аллилуева не выдерживала грубых проявлений мужниной нежности и взрывалась. Один из бывших подчинённых Александра Орлова²⁵, которого он рекомендовал в личную охрану Сталина, рассказал ему о закрытой мужской посиделке энкавэдэшников, случившейся месяца через три после самоубийства Аллилуевой. Когда кто-то из присутствующих сказал, что Надя была скромной и кроткой женщиной, Паукер, начальник личной охраны Сталина, саркастически переспросил: «Кроткой? Значит, вы её не знали. Она была очень вспыльчива. Хотел бы я, чтоб вы посмотрели, как она вспыхнула однажды и крикнула ему прямо в лицо: “Мучитель ты, вот ты кто! Ты мучаешь собственного сына, мучаешь жену… ты весь народ замучил!”».

Трудно поверить в грубость и хамство по отношению к жене, а потом и к дочери, читая нежные письма, которые Сталин писал Светлане, ласково называя «воробушкой». Но несдержанность по отношению к женщине на Востоке считалась нормой, и Сталин унаследовал привычный для горских народов стиль поведения. Он не ожидал такой реакции от любимой жены.

Артём Сергеев, приёмный сын Сталина, вспоминал, что на похоронах жены Сталина трясло от рыданий и Вася, повиснув на нём, умолял отца: «Папа, не плачь. Папа, не надо…».

Сталин тяжело переживал самоубийство жены и в кругу семьи часто её вспоминал. Мария Сванидзе записала в своём дневнике: «И тут Иосиф сказал: “Как это Надя… могла застрелиться. Очень она плохо сделала”. Сашико [Александра Семёновна Сванидзе, сестра первой жены Сталина. – Р.Г.] вставила реплику – как она могла оставить двоих детей. “Что дети, они её забыли через несколько дней, а меня она искалечила на всю жизнь. Выпьем за Надю!” – сказал Иосиф. И все мы пили за здоровье дорогой Нади, так жестоко нас покинувшей…»

От Светланы тщательно скрывалась правдивая информация о смерти матери. Через четыре месяца после самоубийства, в феврале 1933-го, Светлане исполнилось 7 лет, и девочка спросила, получая подарки: «А что мама прислала мне из Германии?»

Ей запомнилось, что в 1930 году мама надолго уезжала в Германию (в Карлсбаде на лечении она провела 2 месяца) и оттуда привезла для неё и Васи прехорошенькие вязаные кофточки, бывшие в те годы безумной роскошью. А что ещё девочке надо? Кофточки, платьица, туфельки, бантики… Но, чтобы, не приведи господи, дети не попали под тлетворное влияние Запада, им сказали, что мама привезла обновки из Ленинграда. Это выглядело правдоподобно: Надежда часто навещала родителей. Она не поняла, что в действительности произошло, когда в день похорон жена Орджоникидзе взяла её на руки и близко поднесла к маминому лицу, чтобы она могла попрощаться. Когда Света закричала, её быстро отнесли в другую комнату и сказали, «забалтывая» плачущего ребёнка, что мама надолго уехала в Германию…

Когда Света подросла, ей сказали, не желая травмировать детскую психику, что мама умерла от аппендицита. До шестнадцатилетнего возраста она знала именно эту версию, казавшуюся Светлане правдоподобной, ведь и Яшина мама, первая жена отца, умерла молодой от болезни.

Память о маме оставалась святой и неприкосновенной. Любое дурное слово о ней было непереносимым, как удар хлыста. Отца она любила вдвойне, видела, как он страдает и хранит память о маме. Это были их общие страдания, общая любовь и общая трагедия.

Однажды в присутствии Светланы дедушка и бабушка разговаривали на повышенных тонах (быть может, разговор шёл об арестованном зяте и подозрительно умершем сыне), и бабушка в пылу спора обернулась к Светлане и выкрикнула: «Мать твоя дура была, дура! Сколько раз я ей говорила, что она дура – не слушала меня! Вот и поплатилась!» Светлана заревела, крикнула в отчаянии: «Сама ты дура!» – и побежала к няне искать защиту.

Но наступает время, когда дети взрослеют и порой из самых неожиданных источников узнают шокирующую правду. Испытание правдой обрушилось на Светлану зимой 1942-го в эвакуации, в Куйбышеве. Совершенствуясь в изучении английского языка, она читала английские и американские журналы, недоступные для советских людей – «Life», «Fortune», «The Illustrated London News», – и наткнулась на статью об отце, в которой как о давно известном факте сообщалось, что его жена Надежда Сергеевна Аллилуева застрелилась в ночь на 9 ноября 1932 года. Там же был фотоснимок, который она впервые увидела: мама, лежащая в гробу…

Это был шок. Возмущённая Светлана ринулась к бабушке с упрёком: «Я всё знаю, почему от меня скрывали?» Ольгу Евгеньевну как будто прорвало, и она стала подробно выкладывать внучке накопившееся за десять лет переживания. «Ну кто бы мог подумать? – повторяла она без конца, рассказывая, как это произошло. – Ну кто бы мог подумать, что она это сделает?»

Светланина сказка закончилась. С тех пор покоя ей не было. Она ворошила детскую память, расспрашивала отца; в 1955 году встречалась с Полиной Молотовой (Жемчужиной), последней, кто общался в тот роковой вечер с Надеждой Аллилуевой; беседовала с родной сестрой матери Анной Аллилуевой, так же как и Молотова, вышедшей из тюрьмы.

Она искала причины, побудившие маму сделать роковой выстрел, но никто не мог или не хотел толком ей объяснить – и не только потому, что чужая душа потёмки. Светлана лишь выяснила, что мама оставила прощальное письмо, следы которого не обнаружены, скорее всего, Сталин его уничтожил. Если Полина и знала от мужа о содержании письма и оно действительно носило обвинения политического характера, то она, оставаясь сталинисткой, как и её муж, его содержания не раскрыла.

После смерти отца Светлана вновь расспросила няню, убеждённая, что она её не обманет, и та подтвердила рассказ Молотовой, добавив некоторые подробности. Незадолго перед смертью Надя была необыкновенно грустной и раздражительной. К ней приехала гимназическая подруга, с которой она разговаривала в Светланиной комнате, и няня слышала, как Надя жаловалась, что ей «всё надоело», «всё опостылело» и «ничего не радует». Подруга, пытаясь вывести её из депрессивного состояния, спросила: «Ну а дети?» – «Всё, и дети», – ответила Надя.

Так уж было на душе тяжко, что даже малые дети не остановили. Возможно, в минуты отчаянья она и раньше подумывала о самоубийстве, а тут решилась. Протестный выстрел, которым она хотела мужа образумить (или наказать), был последним аргументом в их споре.

В четвёртой жизни, ограниченной четырнадцатью годами, до отъезда из СССР, Светлана провела собственное расследование причин трагедии. Мы вернёмся к ней, когда на нашем календаре наступит 1954 год и разговорятся Анна и Евгения Аллилуевы, вышедшие из тюрьмы, и когда ещё через полвека, в 2008 году, Александр Аллилуев, двоюродный брат Светланы, расскажет о прощальном письме Надежды родителям…

Жизнь вторая

Зазеркалье после самоубийства матери

Первые дни после похорон жены Сталин пребывал в подавленном состоянии. Он винил в её гибели многих: Полину Молотову, Павла Аллилуева, подарившего ей пистолет, политическую оппозицию… и себя в том числе. «Не уберёг», – тихо сказал он, прощаясь с женой, – эту фразу расслышал Молотов, находившийся возле него. Он не мог долго находиться в кремлёвской квартире, в которой она застрелилась и где всё напоминало о ней, не чувствовал себя комфортно в Зубалове, где во всём ощущалась её рука, и, желая отгородиться от прошлого, дал указание выстроить новую дачу в Кунцеве. Вскоре она стала его новым домом.

Но никуда не деться, всё равно ему необходимо было ежедневно бывать в кремлёвской квартире и общаться с детьми (Вася уже ходил в школу, а Свете предстояло начать обучение), и он решил эту проблему достаточно просто – обменялся жильём с Бухариным. В прежней квартире, в которой застрелилась Надя, он не мог оставаться.

Ему было за пятьдесят – возраст, в котором «ничто человеческое не чуждо». Но он не мог привести новую женщину в дом, в котором всё напоминало о Наде и в котором жила маленькая Светланка. Его личная жизнь, понимал он, должна проходить вдали от её глаз. Света, в отличие от Васи, впечатлительная и легкоранимая. Сердце маленькой девочки нельзя травмировать появлением рядом с ним другой женщины. Для незаметных утех новая дача подходила как нельзя лучше. Он сумел оберечь дочь от душевных травм, его интимная жизнь оставалась неприметной для дочери.

Он ввёл для себя правило, оставшееся незыблемым на протяжении последующих двадцати лет. После гибели жены возле Сталина зияло пустое место. Как и во времена английского короля Эдуарда II, запретившего женщинам появляться при его дворе (впрочем, по иным причинам – гомосексуальным пристрастиям монарха), общество Сталина стало чисто мужским. На кунцевские застолья и на сочинские дачи жёны соратников не приглашались, хотя, пока не начался «Большой террор», женщины близкого круга, входившие в состав семьи, как и прежде, оставались в его окружении: Сванидзе – Сашико и Мария – и Аллилуевы – Анна и Евгения (за Женей, женой Павла Аллилуева, после того как «неожиданно» она стала вдовой, он пытался ухаживать, но та поспешно укрылась от него в новом замужестве).

Однако жёны членов Политбюро, ранее блиставшие рядом с мужьями в правительственной ложе Большого театра, теперь там не появлялись: соратники боялись поставить вождя в неловкое положение. На официальных приёмах в Кремле жёны партийных вождей сидели за отдельным столиком, вдали от мужей, и это правило сохранилось надолго. Жена следующего генсека, Хрущёва, Нина Петровна Кухарчук, главенствовала над обществом жён членов Политбюро, затем место председательницы женского клуба перешло к мадам Брежневой, и так далее… только Раиса Максимовна Горбачёва ненадолго сломала установившуюся традицию и вышла из тени мужа, продемонстрировав всему миру, что «наши жёны» не только «пушки заряжёны». Но после её короткого триумфа иных первых леди государства кремлёвские вожди обществу не представили…

…Пока строилась дача в Кунцеве, в Зубалове сменился обслуживающий персонал, помнящий прежнюю хозяйку, среди новых лиц выделялась юная курносая Валя Истомина. Её весёлый и звонкий смех целый день разносился по даче, и хотя нет никаких свидетельств, то есть свидетелей, державших свечку над постелью вождя, похоже, именно для того, чтобы согревать его постель, она была отобрана среди множества кандидаток, мечтающих безропотно исполнить любое пожелание Властелина страны.

Валентина Истомина проработала в должности экономки (хозяйки кунцевской дачи) около восемнадцати лет. Замуж она не вышла (хотя возраст цветущий и она вполне могла бы подобрать себе кого-нибудь в мужья из офицеров охраны и родить ребёночка) – вывод о её роли в личной жизни Иосифа Виссарионовича делайте сами. Не потому ли Сталин, привыкший к тайной жене, впоследствии спокойно отнесся к появлению «походно-полевых жён» у офицерского состава Красной армии – временных жён, которые вроде бы есть и которых официально вроде бы нет.

Со Светланой у Валечки были прекрасные отношения, девочка к ней привыкла и быстро её полюбила. Когда Сталин умер и на кунцевской даче начались прощания, в которых позволили участвовать обслуживающему персоналу, Валечка грохнулась на колени возле дивана, на котором он лежал, упала головой на грудь и в голос заплакала, как плачут только женщины, хоронящие своих мужей. Она долго не могла остановиться и голосила, рядом находились члены Политбюро и члены семьи – никто не мешал ей проститься, зная или догадываясь, кем на самом деле она ему приходилась.

С Валентиной Истоминой Светлана неоднократно встречалась и после смерти отца, и обе женщины, каждая по-своему, вспоминали годы, с ним или возле него прожитые… Была ли у Валечки Истоминой на кунцевской даче вторая роль, Светлана из деликатности умолчала, не желая выставлять напоказ интимную жизнь отца.

Благодаря папиным заботам Светлана Сталина продолжила жить в Зазеркалье, но это была уже вторая жизнь – Зазеркалье без мамы.

Вплоть до начала войны она жила школой, уроками, книгами и пионерскими обязанностями в крошечном мире, огороженном Кремлёвской стеной, вне которого гремели войны и один за другим шли политические процессы, заливавшие страну потоками крови. Светлана от всего была далека. В Зазеркалье текла иная жизнь…

Света приходила из школы домой и садилась за уроки. Ей осталась в наследство огромная библиотека, находящаяся в комнатах отца, которую начала собирать её мама. Переехав в Кунцево, Сталин оставил библиотеку нетронутой, и, кроме Светы, в неё никто не заглядывал. Васю книги не интересовали.

Надежда Аллилуева привила дочери желание учиться. У пятилетней девочки были учительницы по русскому и немецкому языку. Она привыкла самостоятельно выполнять домашние задания, зная, что обязательно последует мамин строгий контроль. В возрасте шести с половиной лет Светлана уже писала и читала по-русски и по-немецки, писала нотные диктанты, рисовала, лепила, клеила. Образовательная машина, запущенная мамой, не остановилась после её смерти – умение учиться сохранилось у Светланы на всю жизнь.

Школьных подруг, к которым она могла бы самостоятельно ходить в гости или которые могли бы запросто её посещать, у неё не было, как и не было в тридцатые годы соблазнов и открытий, перевернувших мир и занимающих у нынешних подростков всё свободное время: мобильного телефона, телевидения и Интернета.

Отец старался подобрать ей школьных подруг, и внучки Максима Горького Марфа и Даша казались ему идеальными девочками. Марфа, старшая внучка, была ровесницей Светы, и, желая подружить девочек, Сталин захватил с собой дочь, когда в 1934 году поехал на дачу к Горькому в Горки. Девочки учились в одном классе, сидели за одной партой, Марфа ездила с ней летом на дачу и в Сочи. Светлана была отличницей. Марфа, как и положено красавице, училась плохо, хватала двойки и тройки, и Света ей помогала.

Отдалились они после окончания школы. Немалую роль в размолвке сыграло замужество Марфы за Серго Берией, с которым Светлана была дружна. Такое бывает часто со школьными друзьями, когда они подрастают и обзаводятся семьями. По разным причинам (профессиональные интересы играют немалую роль) друзья и привязанности меняются. Но в школьные годы у Светы других вариантов не было. Даже если бы ей захотелось подружиться с другими девочками, то в Зазеркалье посторонние не допускались – охранники, следовавшие за ней повсюду, отпугивали потенциальных друзей и подруг, которые с «чёрного хода» могли бы проникнуть в семейный круг Сталина.

Распорядок дня Светланы во время учебного года: школа, Кремль, уроки, домашняя библиотека, школа. Никаких Дворцов пионеров и спортивных секций.

Вот так до начала переходного возраста протекала без мамы жизнь Светланы Сталиной.

* * *

Её домашний мир состоял из двух комнат и двух письменных столов: за одним, в своей комнате, она делала уроки; за другим, в соседней комнате, няня шила или читала. Одна в квартире Светлана не оставалась. Помимо няни там постоянно находилась прислуга.

Когда в 1934 году строительство «ближней дачи» было завершено, Сталин установил порядок: ночевал на даче, но перед отъездом ежевечерне бывал в кремлёвской квартире, обедал и проводил время с дочерью. Приходил он к часам семи, на обед обязательно кого-нибудь из своего окружения зазывал – одиночество его тяготило, и он любил застолья с долгими разговорами. Проходя по коридору мимо комнаты дочери ещё в пальто, он зычно звал её к обеденному столу: «Хозяйка!»

Светлана ждала этого часа, бросала уроки и неслась к отцу в столовую, где в ожидании гостей уже был сервирован стол, обычно на восемь персон. Она занимала привычное место справа от отца и сидела так часа два молча, с умным видом, слушая взрослые разговоры, которых не понимала, но в которых как бы участвовала, присутствуя возле отца.

Иногда, заходя в квартиру, отец говорил ей: «Ну, хозяйка, угощай. Гости пришли». Она стремительно убегала на кухню, чувствуя важность своей персоны, давала указания повару и подавальщице, а Сталин, веселясь, рассказывал тем временем гостям о своей забаве: «Когда она на меня рассердится, то укоряет: “Пойду на кухню, пожалуюсь на тебя повару”. А я ей отвечаю: “Да уж пожалей меня, не жалуйся, мне ведь это так просто не пройдёт!”»²⁶ И тогда она ещё настойчивее говорила, что скажет повару, если с ней плохо будут обращаться.

В конце застолья отец обязательно уделял внимание дочери и спрашивал об оценках, а так как, в отличие от Васи, учившегося на тройки и имевшего много нареканий от учителей, она была прилежной ученицей, отличницей (оценки в школах тогда не завышались и дети получали заслуженное), то Сталин хвалил её. Гости поддерживали его, и счастливый отец в хорошем настроении отправлял её спать.

Ну чем не отцовская королева! По воспоминаниям Хрущёва, ставшего вхожим в дом Сталина ещё при жизни Надежды Аллилуевой, Светланка выглядела в те годы как нарядная куколка и внешне была похожа на мать: такие же тёмно-каштановые волосы и веснушчатое лицо.

В этой же квартире вместе со Светланой жили (должны были жить!) Вася и, в одной комнате с ним, Артём, приёмный сын Сталина. Но нигде, ни в мемуарах Светланы, ни в воспоминаниях Хрущёва, не сказано, что отец также приглашал их к застолью с членами Политбюро и ходил с мальчиками в театр или в кино… Отцовская нежность и любовь распространялись на дочь; сыновей, похоже, Сталин не баловал.

Когда была выстроена ближняя дача, перед уходом, уже в пальто, Сталин обязательно заходил в комнату дочери и целовал её на прощание. Светлана засыпала в любви, осыпанная отцовскими поцелуями, не чувствуя себя чем-либо обделённой. Через десять лет после смерти отца она вспоминала детство: «Он любил целовать меня, и я не забуду этой ласки никогда. Это была чисто грузинская, горячая нежность к детям».

Здесь я вынужден сделать авторское отступление. Нежность к детям в характере многих народов – я наблюдал её в пёстрой по расам и национальностям Америке, которую люблю так же, как и три другие мои родины: Россию, Украину и Израиль. Наверно, если бы довелось мне ещё где-либо жить, то с одинаковым чувством любил бы и эти страны и народы, их праздники и традиции и многое из их культур смог бы принять близко к сердцу, но единственное, чего категорически не воспринимаю никогда и нигде, – расизм, национализм и ксенофобию.

* * *

Иосиф Сталин был совершенно спокоен, уезжая ночевать на дачу, ведь Светлана никогда не оставалась в квартире одна, а с няней или воспитательницей, защищённая кремлёвской стеной, непреодолимой для лихих людей, дома и в школе охраняемая НКВД. Она ничем не обременяла отца и не отвлекала от государственных дел и классовой борьбы. Золотой ребёнок! Любимица всех близких друзей отца: дяди Берии, дяди Ворошилова, дяди Микояна, дяди Молотова, дяди Кагановича и дяди Хрущёва! Были ещё дядя Орджоникидзе и дядя Киров, быстро исчезнувшие, которых она любила, потому что папа Сталин их тоже очень любил. Сохранилось даже фото: Светланка, папа Сталин и дядя Киров…

Кстати, дочку дяди Молотова, родившуюся в 1929 году, также назвали Светой. Две знатные Светы учились в 25-й образцовой московской школе²⁷, в Старопименовском переулке, дом 5, бывшей до революции частной мужской гимназией Франца Ивановича Креймана. Большая и маленькая Светы. Сталина – большая, а Молотова – маленькая. За обеими девочками в школе по пятам следовали сопровождающие чекисты. За Светой Молотовой, она здоровьем была слаба, даже портфель носили. Питались девочки отдельно от всех, в специальной комнате, едой, принесённой из кремлёвской столовой. А как же иначе? Вдруг враги народа замыслят их отравить?

* * *

В Зазеркалье отношения Сталина с дочерью превратились в игру, придуманную отцом, в которой она якобы генеральша, а все остальные, включая отца, её крепостные. Но разве могут такими быть роли в советском домашнем театре? Как называли его между собой офицеры охраны и обслуживающий персонал? Хозяин!

Значит, в домашнем театре Светлана – «хозяйка». А он, Генеральный секретарь ЦК ВКП(б) – с 1934 года отпала надобность называться генеральным (все и так знали, кто крутит шарманку, под которую они пляшут), – он для хозяйки Сетанки простой «секретаришка», как и его друзья, приходящие в их дом по его приглашению. Все они «Сетанкины секретаришки», человечишки, которым маленькая Повелительница отдаёт приказы, наподобие тех, которые издаёт Вождь. Это о них в ноябре 1933-го написал Осип Мандельштам: «Как подковы куёт за указом указ – Кому в пах, кому в лоб, кому в бровь, кому в глаз». Мандельштам поэтизировал, но суть верна: приказы существуют для того, чтобы их выполнять – кому в ГУЛАГ, кому десять лет без права переписки. Не так ли, исполнители приказов, товарищи Ягода и Ежов? А также подписанты Молотов, Хрущёв, дядя Ворошилов…

Девочка подхватила сказочную игру. Ей нравилось командовать обожаемым отцом: её приказы, развешиваемые на стенах квартиры, содержали просьбы, которые немедленно исполнялись. Один из грозных приказов, форму которого составил для неё отец, содержал просьбу пойти с ней в кино:

21 октября 1934 г. Тов. И. В. Сталину,

секретарю № 1.

Приказ № 4.

Приказываю тебе взять меня с собой.

Подпись: Сетанка-хозяйка.

Печать.

Подпись секретаря № 1: Покоряюсь. И. Сталин.

Были и другие аналогичные приказы, под которыми Сталин, как и подобает секретарю, подписывался: «Слушаюсь», «Покоряюсь», «Будет исполнено» или, совсем из другой оперы: «Согласен», на секунду забыв, что в домашней игре он не Секретарь ЦК ВКП(б), а мелкий секретаришка, яко Поскрёбышев, которого можно по стенке пальцем размазать, – и подписываться он должен подобострастно.

Но простим Сетанкиного секретаря № 1, растолковавшего своей матери, Екатерине Геладзе, свою должность, навестив её однажды в Тифлисе (старая женщина не могла уяснить, что это за кресло – «секретарь ЦК» – вокруг которого все трепещут и раболепствуют). «Царь», – вразумительно пояснил он любимой маме, письма к которой завершал традиционным пожеланием: «Живи десять тысяч лет, дорогая мама». Царь он, ХОЗЯИН ВСЕЯ РУСИ.

А время то какое! Мелкобуржуазная контра прёт изо всех щелей, скоро патроны закончатся, а она всё лезет и лезет. А «нам бы только ночь простоять да день продержаться!»²⁸ В Зазеркалье, пока вне его Мальчиш-Кибальчиш держал круговую оборону, вывешивались Сетанкины приказы:

15 апреля 1934 года: «Приказываю тебе повести меня с собой в театр».

10 мая 1934 года: «Приказываю тебе позволить мне поехать завтра в Зубалово».

28 октября 1934 года: «Приказываю тебе позволить мне пойти в кино, а ты закажи фильм “Чапаев” и какую-нибудь американскую комедию».

И Сталин продолжал ставить на них резолюции: «Слушаюсь», «Покоряюсь», «Будет исполнено», потому как «Согласен» он писал на расстрельных списках, приносимых от Ягоды, а затем и от его сменщика Коли Ежова.

В Кремле в ту пору жил поэт Ефим Алексеевич Придворов, партийный трубадур, заслуги которого Есенин в 1925 году оценил прозвищем: Ефим Лакеевич Придворов. Но что за фамилия Придворов? Крайне унизительная для пролетарского поэта. Живущий при дворе? Приблудный, значит? А если копнуть дальше, то и блудник? (Что, кстати, недалеко было от истины.) Ещё до революции поэт Придворов предусмотрительно стал именоваться Демьяном Бедным, и его рабоче-крестьянский псевдоним так понравился Сталину, что он включил его в уничижительную подпись, которую ставил, обращаясь к Сетанке: «Секретаришка Сетанки-хозяйки, бедняк И. Сталин».

* * *

Благодаря отцовской любви с раннего детства Светлана находилась в центре культурной жизни страны, посещая с отцом лучшие театры Москвы: МХАТ, Малый и Большой, Вахтангова. В правительственной ложе она сидела в первом ряду, как и положено королеве, а отец-секретаришка, не привлекая к себе внимания (вдруг в одной из лож затаился скрытый троцкист со снайперской винтовкой), прятался в дальнем углу.

У неё была привилегия, которую не имела ни одна советская женщина: Светлана была первой зрительницей любого кинофильма, выпускаемого в СССР. Зарождалось звуковое кино. В 1931 году появился первый советский игровой звуковой фильм «Путёвка в жизнь». Его режиссёр Николай Экк на Венецианском кинофестивале (1932) был признан, по опросу зрителей, лучшим режиссёром, в 1936 году он снял первый советский игровой цветной фильм «Груня Корнакова». Все советские и зарубежные кинофильмы, прежде чем пойти в прокат, просматривались в кремлёвском кинозале, и первыми зрителями были члены Политбюро. Их шествие в просмотровый зал возглавляла Сетанка-хозяйка.

Просмотр начинался после обеда, часов в девять вечера. Для ребёнка время было позднее, но Светлана так умоляла отца взять её в кино – для убедительности и приказы вывешивала, – что отец сдавался и, когда они выходили на кремлёвскую улицу, со смехом выталкивал дочь вперёд и приговаривал: «Ну, веди нас, веди, хозяйка, а то мы собьёмся с дороги без руководителя!» Она гордо (цитируем Аллилуеву) «шествовала впереди длинной процессии в другой конец безлюдного Кремля, а позади ползли гуськом тяжёлые бронированные машины и шагала бесчисленная охрана».

Неужели даже по территории Кремля страшно передвигаться без бронированных машин и охраны? Как же тогда по улицам городов и посёлков перемещались рядовые граждане, большей частью безоружные? В США, в Билле о Правах, с 1791 года за гражданами закреплено конституционное право владеть оружием, а в СССР с этим строго. Все безоружные, беззащитные, и… сами знаете… Если Аннушка купила подсолнечное масло и разлила его на трамвайных путях, то не только Берлиоз поскользнётся – вся страна попадёт под трамвай. А был бы у несчастного Берлиоза кольт, эсерку Аннушку (Фаню Каплан) или троцкиста-вагоновожатого вовремя бы остановили. Никуда не деться теперь. Пока инакомыслящих не изловим, придётся по Кремлю с охраной ходить.

…Кино заканчивалось поздно, часа в два ночи (если уж шли смотреть, то сразу по две-три картины), а девочке в семь утра надо вставать и идти в школу. Её отсылали спать, и она бежала домой по пустынному ночному Кремлю, наполненная мыслями о героях просмотренных фильмов: «Чапаев», «Весёлые ребята», «Пётр I», «Цирк», «Волга-Волга», «Юность Максима»…

Хотел Сталин того или нет, но он с детства предопределил будущее дочери. Посещение лучших советских театров, лучшие кинофильмы, книги из отцовской библиотеки – всё это способствовало развитию гуманитарного склада ума. Окончив школу, она по настоянию отца поступила на истфак МГУ, хотя мечтала о филфаке (автор опрометчиво забежал в третью жизнь Светланы), окончила аспирантуру Академии общественных наук и всё равно вернулась к тому, что полюбила с детства: к книгам, стала кандидатом филологических наук, переводчиком книг с английского языка и литературным редактором. Четыре мемуарные книги Светланы написаны блестящим литературным языком, свидетельствующим о её несомненном литературном таланте. А началось с детства, с походов в театры, просмотра кинофильмов, отцовской библиотеки и домашних учителей немецкого и английского…

Возвращаемся во вторую жизнь Светланы Сталиной после краткого посещения третьей, в которую вернёмся, когда свершится зловещее предсказание грядущей войны, напетое бодрой мелодией военного марша: «Если завтра война, если враг нападёт, / Если тёмная сила нагрянет…»

…Во время учебного года Светлана жила в Кремле, а летом, когда отец убывал в Сочи, она выезжала с няней в Крым, на дачу в Мухолатку, ставшую впоследствии одной из крымских резиденцией членов Политбюро…

Отец не забывал дочь, несмотря на сложное международное положение, и писал ей нежные письма, хоть и короткие. Светлана приводит некоторые из них, естественно, сохранились далеко не все, и не везде она указывает даты, но надо сделать скидку на юные лета. В возрасте от 8 до 10 лет она меньше всего думала о том, следует сохранять письма и включать их в свои мемуары.

1933 год. «Здравствуй, моя воробушка!»

Здравствуй, моя воробушка!

Не обижайся на меня, что не сразу ответил. Я был очень занят. Я жив, здоров, чувствую себя хорошо. Целую мою воробушку крепко-накрепко…

Милая Сетанка!

Получил твоё письмо от 25/IX. Спасибо тебе, что папочку не забываешь. Я живу неплохо, здоров, но скучаю без тебя. Гранаты и персики получила? Пришлю ещё, если прикажешь. Скажи Васе, чтобы он тоже писал мне письма. Ну, до свидания. Целую крепко. Твой папочка…

За письмо спасибо, моя Сетаночка.

Посылаю персики, пятьдесят штук тебе, пятьдесят – Васе. Если ещё нужно тебе персиков и других фруктов, напиши, пришлю. Целую.

8 сентября 1934 г.

Хозяюшка! Получил твоё письмо и открытку. Это хорошо, что папку не забываешь. Посылаю тебе немножко гранатовых яблок. Через несколько дней пошлю мандарины. Ешь, веселись… Васе ничего не посылаю, так как он стал плохо учиться. Погода здесь хорошая. Скучновато только, так как хозяйки нет со мной. Ну, всего хорошего, моя хозяюшка. Целую тебя крепко…

18 апреля 1935 г.

Здравствуй, хозяюшка!

Посылаю тебе гранаты, мандарины и засахаренные фрукты. Ешь-веселись, моя хозяюшка! Васе ничего не посылаю, так как он всё ещё плохо учится и кормит меня обещаниями. Объясни ему, что я не верю в словесные обещания и поверю Васе только тогда, когда он на деле начнёт учиться хотя бы на «хорошо». Докладываю тебе, товарищ хозяйка, что был я в Тифлисе на один день, побывал у мамы и передал ей от тебя и Васи поклон. Она более или менее здорова и крепко целует вас обоих. Ну, пока всё. Целую. Скоро увидимся.

8 октября 1935 г.

Сетанка и Вася!

Посылаю вам сласти, присланные на днях мамой из Тифлиса, вашей бабушкой. Делите их пополам да без драчки. Угощайте кого вздумаете…

Сталин с детьми – Васей и Светой. 1935 год

18 октября 1935 г.

Здравствуй, моя хозяюшка!

Письмо получил. Спасибо! Я здоров, живу хорошо, Вася хворал ангиной, но теперь здоров. Поеду ли на юг? Я бы поехал, но без твоего приказа не смею трогаться с места. Бываю часто в Липках. Здесь жарко. Как у тебя в Крыму? Целую мою воробушку…

Светлане, стало быть, уже около десяти лет. Письма, которые она получает от отца, ни в какое сравнение не идут с единственным сухим и педантичным письмом, оставшимся ей от матери. Похоже, что в этом возрасте, окружённая отцовской любовью, она не осознавала потерю и не воспринимала отсутствие матери как трагедию. Осмысление начнётся позже, с наступлением переходного возраста, когда она узнает ошеломляющую правду. Отец – надо отдать ему должное – всё сделал для того, чтобы её детство оставалось счастливым. Морально ему было нелегко, но он сумел втайне от дочери разрешить вопрос «ничто человеческое мне не чуждо».

В коротких письмах, написанных матери, прорывается его боль. Через два года после смерти жены Сталин написал ей: «После кончины Нади моя личная жизнь тяжела. Ты спрашиваешь, как я живу. А я не живу, я работаю…»

В другом письме, через два с половиной года, 24 марта 1934-го, он написал матери: «Дети кланяются тебе. После кончины Нади тяжела моя личная жизнь. Но ничего, мужественный человек должен всегда оставаться мужественным».

Всё это мне знакомо. Надо сжать зубы, загрузить себя работой и продолжать жить…

Красный альбом

О переживаниях Светланы, когда ей сказали, что мама умерла от аппендицита, нам неизвестно. А какой была Асенька в 10 лет? Ниже отрывки из красного альбома, сохранившего детские слёзы и переживания. Не сомневаюсь, что похожие душевные порывы были и у Светланы, но она или подзабыла их за давностью лет, или не нашла нужным поделиться с читателем. Зато в четвёртой книге мемуаров она рассказала о реакции дочери, которая была её «хвостиком», семнадцатилетней Кати, узнавшей, что мама решила остаться в Индии. Катя проплакала несколько месяцев, замкнулась, возненавидела её и уехала из Москвы на Камчатку, на «край света».

* * *

Ляленька умерла в ночь на 30 августа, в 0 часов 25 минут. Запись сделана через два месяца после её смерти.

27.10.86

Асенька пришла из школы грустная, поставила в прихожей портфель и сказала: «Я не верю, что это произошло».

Позже она рассказала, как шла из школы и думала, что мама не умерла, а просто куда-то уехала. А сейчас она придёт домой и застанет её…

7.11.86

В 8.10 утра Ася проснулась и позвала меня:

– Мне приснился хороший сон.

– Какой?

– Иди сюда. – Я сел на диван возле неё, и она продолжила: – Мне приснилось, что мама не умерла, а уехала в другую страну, ГДР, мы её долго-долго искали, а потом нашли. (Почему-то мне тоже снились такие сны. – Р.Г.) А потом все вместе приехали домой. Вот какой хороший сон.

* * *

Сейчас мне предстоит написать, точнее переписать, самые тяжёлые строки – Асины письма к маме. Я сам виноват: внушил ей мысль, что мамочка не умерла, она всегда с нами, всё видит и понимает и мы ничем не должны её огорчать. С ней можно советоваться, писать письма. Несколько дней я не мог сесть за стол – спазмы душат с первой же строчки, но, пройдя шесть кругов ада, я не должен застрять на седьмом…

Первое письмо покойной мамочке от Аси

в 9 лет и 10 месяцев

Дорогая мамочка!

Я не верю тому, что ты умерла!

Пока ты не вернёшься ко мне, у меня жизнь останется такой же, как и сейчас, а сейчас у меня жизнь отвратительная. Нету дня без скуки по тебе, нету дня без слёз по тебе. Я не могу жить больше без тебя. Я много раз мечтала о том, чтобы ты вернулась, я согласна, вернись ко мне хоть днём, хоть ночью.

Сердце моё обмотано льдом, который снять сможешь только ты и твои ласковые ручки. У меня сердце разрывается, я ночью не могу уснуть, я не хочу больше так жить.

Вернись ко мне. Я помню, ты любишь жизнь, и я хочу, чтобы ты жила! Мама! Мама! Вернись ко мне!

Мамочка, солнышко моё, обогрей меня и моё сердце. Если ты не вернешься, то моё несчастное детство окончится сейчас, в 10 лет. Милая мамочка! Вернись же ты ко мне поскорей! Я люблю тебя бесконечно, и этой любви нету конца!

Вернись, мамочка!

Твоя, навеки преданная, дочка Ася!

Второе письмо покойной мамочке от дочки Аси.

17.04.87, в 10 лет, 5 месяцев и 2 дня

Дорогая, любимая мамочка!

Хочу тебя обрадовать. Я играю в составе 117 школы на соревнованиях «Белая ладья». На районных – 1 место, на городских – 1 место, на областных – 1 место, но, к сожалению, на республиканских – 5 место из 28 команд. На своей доске я заняла 3 место и выполнила 1-й разряд. Видишь, я теперь перворазрядница!

Я играю за нашу школу на соревнованиях «Кубок Карпова».

Я была в лагере «Красные зори». Я была в республиканском лагере «Молодая гвардия», в дружине «Солнечная», в 6-м отряде. У меня в первой четверти – 5 четвёрок (по математике, русскому языку, литературе, физкультуре и английскому языку), во второй – 3 четвёрки (исправила русскую литературу, физкультуру и математику), но по рисованию – четыре.

В третьей четверти опять пять четвёрок (по труду, физкультуре, по русскому языку, украинской литературе, по истории). Мамочка, я по русскому языку в начале четверти – на четыре, в середине и конце – на пять и начальная четыре подводит, но мне сказали, что если я всю четвёртую четверть буду работать на пять, то в четверти – пять, в году – пять и переводная – пять.

Мамочка, мне во второй четверти удалили гланды, и я больше ангиной не болею.

Буду писать.

Твоя, вечно преданная тебе, дочка Ася.

Очень люблю и скучаю по тебе.

* * *

Письма для мамы клались в специальную коробочку. Эти страшные письма писала десятилетняя девочка, и я теперь знаю, что десятилетние дети страдают так же, как взрослые. А может быть, даже сильнее. Таких писем Светлана Сталина не писала. Папа Сталин от подобных переживаний её уберёг, сказав, по совету Аллилуевых, что мама надолго уехала в Германию, и девочка верила этому, такое уже было однажды, и ждала обновки. А я до сих пор не знаю, имел ли моральное право сказать дочери, что мамочке можно писать письма.

И вновь красный альбом…

10 лет 4 месяца.

9.03.87

Пытается осознать себя как личность. Задумчиво:

– Я не знаю, буду ли я человеком.

– Конечно, будешь. Ты и сейчас человек.

– А каким я буду человеком? – сформулировала она свою мысль иначе.

До этого несколько раз она настойчиво пыталась у меня выяснить:

– Какой у меня характер? А я какая, хорошая или плохая?

Сегодня читала по-английски текст «My family». Отвечала на вопросы в книге. Прочла вопрос «Кто ваша мама?» и заплакала. Я успокаивал её:

– Это же учебник. Относись к этому вопросу как учебному и отвечай: моя мама – инженер.

– Я знаю, просто горло схватило комом.

Недели за две до этого говорила мне:

– Мне часто снится мама. Она мне говорит: «Не волнуйся, папа тебя воспитает». Я задаю ей вопросы, а она на всё говорит только: «Да, да, да».

10.03.87

Читали учебник английского языка. Вдруг нервно:

– Не могу я читать этот текст.

– Почему?

– Не могу, и всё.

С трудом добился плачущего ответа:

– Не могу я читать этот текст. Здесь всё о маме.

* * *

Эта глава могла быть написана Светланой Сталиной на основе её детских дневников, после того как она узнала, что мама умерла от аппендицита, или записей Сталина, если бы он находился с дочерью ежедневно и еженощно. Он, несомненно, любил дочь, любил больше, чем кого-либо, включая сыновей, но мировая революция была важнее отцовских чувств, и Светлану воспитывали чужие женщины, няни и гувернантки, записей о её детских и подростковых переживаниях не оставившие. В любом возрасте девочка остро чувствует отсутствие матери, и, перечитывая красный альбом, я полагаю, что похожие чувства испытывала и Светлана.

В Зазеркалье происходят странные вещи

В 1937 году в Зазеркалье начались странные вещи. Куда-то стали исчезать родственники, которых Светлана любила. Арестовали в 1938 году Реденса, мужа Анны Сергеевны, родной сестры Надежды Аллилуевой, умер при странных обстоятельствах Павел Аллилуев, исчезли в 1937 году Алёша и Мария Сванидзе. Одиннадцати-двенадцатилетняя девочка не могла понять, куда они подевались, и задавала неудобные вопросы. Ей пояснили, что любимые родственники оказались нехорошими людьми. Эти слова не доходили до её сознания. Привычный мир, установленный её матерью, рушился на глазах, она всё больше и больше ощущала вокруг себя пустоту, но авторитет отца оставался незыблем, и она как должное воспринимала всё происходящее вокруг себя. Но отец, понимая её душевное состояние – до его ушей доходили вопросы, задаваемые дочерью, – решил её «просветить» и подарил сигнальный экземпляр «Краткого курса истории ВКП(б)» со своей надписью и велел прочесть. Когда он узнал, что она не осилила его труд, ужасно рассердился, не понимая, что двенадцатилетней девочке (год выхода книги 1938-й) эта книга непонятна и неинтересна.

В одиннадцать-двенадцать лет Светлана обнаружила, что в Зазеркалье сменился почти весь обслуживающий персонал, к которому она привыкла. В кремлёвской квартире и на даче в Зубалове, кроме няни, не оставалось никого из тех, кто подобран был её мамой. Вернувшись в сентябре 1937-го к школьным занятиям, Светлана не застала повариху Елизавету Леонидовну. Затем исчезла подавальщица Таня, таскавшая тяжёлые подносы с посудой, после неё настала очередь экономки Каролины Васильевны Тиль, лет десять прослужившей в семье и, к несчастью, оказавшейся немкой, хоть и из прибалтов.

Светлане повзрослела, и в помощь няне, Александре Андреевне Бычковой, Сталин решил привлечь воспитательницу, обязательно из Грузии, хорошо знающую грузинские традиции. Так в кремлёвскую квартиру Сталина вошла Александра Николаевна Накашидзе. К ней перешли обязанности экономки. Но только ли с заботой о традиционном грузинском воспитании было связано её появление?

О новой воспитательнице Светлана вспоминала:

«Новая экономка (то бишь “сестра-хозяйка”), приставленная к нашей квартире в Кремле, лейтенант (а потом майор) госбезопасности Александра Николаевна Накашидзе. Появилась она в нашем доме в 1937-м или 38-м году с лёгкой руки Берии, которому она доводилась родственницей, двоюродной сестрой его жены. Правда, родственница она была незадачливая, и жена Берии Нина Теймуразовна презирала “глупенькую Сашу”.

Но это решили без её ведома, вернее без ведома их обеих. И в один прекрасный день на молоденькую, довольно миловидную Сашу обрушилось это счастье и честь… Вернувшись к сентябрю, как обычно, из Сочи, я вдруг увидела, что вместо Каролины Васильевны меня встречает в передней молодая, несколько смущённая грузинка – новая “сестра-хозяйка”».

Воинское звание ей присвоили в соответствии с положением, установленным Ежовым: все сотрудники, обслуживавшие Сталина и его семью, числились офицерами органов безопасности. Эта система распространялась затем на семьи Хрущёва, Брежнева и так далее, вплоть до Горбачёва. При социалистической системе хозяйствования, строго регламентирующей потолок зарплат, эта уловка позволяла, не нарушая законодательства, выплачивать за воинское звание дополнительное денежное вознаграждение и предоставлять льготы, предназначенные военнослужащим.

Слухи и домыслы об Александре Накашидзе впоследствии были разные: если симпатичная молодая женщина, и к тому же грузинка, оказалась в кремлёвской квартире Сталина, значит, она или его любовница, или агент Берии. Или и то и другое.

На это без всяких на то оснований указал Хрущёв: «После смерти Надежды Сергеевны я некоторое время встречал у Сталина молодую красивую женщину, типичную кавказку. Она старалась нам не встречаться на пути. Только глаза сверкнут, и сразу она пропадает. Потом мне сказали, что эта женщина – воспитательница Светланки. Но это продолжалось недолго, и она исчезла. По некоторым замечаниям Берии я понял, что это была его протеже. Ну, Берия, тот умел подбирать “воспитательниц”».²⁹

Намёк ясен? Тем, кто с первого раза не уловил сказанное, Хрущёв разъяснил с тысячей оговорок: «Правда, толком я не знаю, что за люди были у неё воспитателями. Помню, что там маячила одно время красивая грузинка, но она вроде бы промелькнула и исчезла. Кто-то сказал мне, что это воспитательница Светланы. Не знаю, что это за воспитательница и откуда она появилась. Пронёсся слух, что это было подставное лицо Берии, подосланное не то к Светлане, не то к Сталину»³⁰. Так с лёгкой руки Хрущёва пошла гулять версия, что, ещё находясь в Грузии (в Москву Берия переехал в 1938 году), он внедрил в семью Сталина своего агента.

Но обратимся к воспоминаниям Серго Берии.³¹

Он писал, ссылаясь на мать, поскольку, будучи лишь на два года старше Светланы, сам знать этого не мог, что, когда они жили в Тбилиси, Сталин обратился к его отцу с просьбой подыскать женщину, желательно грузинку, которая согласилась бы присматривать за Светланой. Среди десяти-пятнадцати кандидатур, предложенных Сталину, он остановил выбор на Накашидзе, двоюродной сестре жены Берии. В семье Сталина она прослужила до зимы 1943 года. После войны она вышла замуж и возвратилась в Грузию.

О майоре Накашидзе вспомнили в 1953 году, когда в поисках компромата на Берию следствие пыталось обвинить его во «внедрении» дальней родственницы в дом Сталина. Но чего не было, того не было. Накопать компромат не удалось, как и не удалось пристегнуть её к активным участникам «бериевского заговора», и её имя предано было забвению, если бы не мемуары Светланы.

Усердие в разоблачении новых «врагов народа» и доносительство – два кита, позволявших строить карьеру в годы Большого террора. За безопасность семьи Сталина и воспитание детей отвечал генерал Власик. В 1939 году «следопыты» Власика обнаружили, что бывший муж Светланиной няни, с которым она рассталась в годы Первой мировой войны, до революции служил в полиции писарем. О разоблачении потенциального «врага народа» доложили Хозяину. Когда Светлана услышала, что няню собираются выгонять, она заревела, и отец, не переносивший её слез, сжалился, рассердился на Власика и потребовал, чтобы няню не трогали. Её также пришлось «военизировать». Александра Андреевна Бычкова получила звание младшего сержанта МГБ, что весьма её потешало, и она шутливо козыряла на кухне повару (старшему по званию) и говорила: «Есть!» и «Слушаюсь, ваше-ство!», воспринимая нововведение как игру, аналогичную игре в приказы, развешиваемыми Светланой на радость отца.

До самой смерти, с небольшим перерывом во время второго замужества Светланы, она жила с ней (Светлана нежно называла её бабусей), помогая, когда она сама станет матерью, растить детей Осю и Катю. Бычкова отдала Свете тридцать лет, с 1926-го по 1956-й.

Светлана взрослела, наблюдала ссоры между родственниками, слышала жаркие и странные споры между дедушкой и бабушкой, затихавшие при её появлении, и продолжала жить в мире иллюзий, в Зазеркалье. А чего ещё можно ожидать от маленькой девочки? Отец её любил и засыпал нежными письмами. Читая их, трудно поверить, что этот же человек в то же самое время руководил Большим террором, изучал протоколы допросов и подписывал расстрельные списки. Он умудрялся одновременно жить в двух странах. В той сказочной, которую создал для дочери, и в той, которую построил вне стен Зазеркалья для 170 миллионов советских граждан (если верить Всесоюзной переписи населения, проведённой в январе 1939 года). Обе эти страны по странности назывались одинаково – СССР.

Не понимая, что дочь взрослеет и уже не тот ребенок, к которому он привык, он хотел продолжить игру в приказы. Эта игра Светлане опостылела. Она напомнила отцу, что уже повзрослела, написав 26 февраля 1937 года распоряжение: «Приказываю тебе позволить мне писать приказ один раз в шестидневку». Это не было бунтом на корабле: Светлана вырастала из детских игр и развлечений. Но когда она считала это необходимым, то продолжала игру.

15 декабря 1938 г.

«Папа!! Ввиду того, что сейчас уже мороз, приказываю носить шубу. Сетанка-хозяйка».

А он по-прежнему писал ей ласковые письма, короткие, как всегда, потому что жил на другой планете, на той, где не прекращалась война, требующая его деятельного участия, – к московским процессам добавилась Гражданская война в Испании.

7 июля 1938 г.

Здравствуй, моя воробушка!

Письмо получил, за рыбу спасибо. Только прошу тебя, хозяюшка, больше не посылать мне рыбы. Если тебе так нравится в Крыму, можешь остаться в Мухолатке всё лето. Целую тебя крепко. Твой папочка.

22 июля 1939 г.

Моей хозяйке-Сетанке – привет!

Все твои письма получил. Спасибо за письма! Не отвечал на письма потому, что был очень занят. Как проводишь время, как твой английский, хорошо ли себя чувствуешь? Я здоров и весел, как всегда. Скучновато без тебя, но что поделаешь – терплю. Целую мою хозяюшку.

8 августа 1939 г.

Здравствуй, моя хозяюшка!

Оба твои письма получил. Хорошо, что не забываешь папочку. Сразу ответить не мог: занят.

Ты, оказывается, побывала на Рице и при этом не одна, а с кавалером. Что же, это не дурно. Рица – место хорошее, особенно ежели с кавалером, моя воробушка.

Когда думаешь вернуться в Москву? Не пора ли? Думаю, что пора. Приезжай в Москву к числу 25 августа или даже к 20-му. Как ты об этом думаешь – напиши-ка. Я не собираюсь в этом году на юг. Занят, не смогу отлучиться. Моё здоровье? Я здоров, весел. Скучаю чуточку без тебя, но ты ведь скоро приедешь.

Целую тебя, моя воробушка, крепко-накрепко.

Оба нежных письма (с информацией «здоров и весел, как всегда») написаны дочери на пороге Второй мировой войны, в период бурного сближения между СССР и гитлеровской Германией, в преддверии весёленького распития шампанского с Иоахимом фон Риббентропом. Действительно, всё идёт хорошо. Вот-вот Германия нападёт на Польшу. Прилетай, воробушка, в Кремль. Вместе повеселимся.

* * *

Десять лет до нашего отъезда в Америку Ляленькины вещи в платяном шкафу оставались нетронутыми. Неприкосновенными оставались ящики в комоде с нательным бельём и в трюмо, где хранилась косметика, засохшая, никуда не годная, но я из-за своего сумасшествия не позволил родной сестре жены ею воспользоваться. Я сохранял квартиру такой, какой она её оставила, уехав в последний раз в обнинскую больницу, и Асенька ещё десять лет прожила в обстановке, созданной её матерью…

…А у Светланы? У неё всё было иначе. Домашний мир девочки рухнул с появлением в кремлёвской квартире Александры Накашидзе, и это болезненно отразилось на её психике. Светлана почувствовала себя беззащитной, обязанной повиноваться правилам, установленных смотрителем, необразованной деревенской девушкой из другого мира, случайно оказавшейся в Москве. Она постепенно осознавала, что отец, как бы он её ни любил, всё-таки далеко-далеко…

Александра Накашидзе не была мачехой в прямом понимании этого слова и была ею, осуществляя «общее руководство» воспитанием Светланы и Васи. Гувернантка, так прозвала её Светлана, добросовестно выполняла возложенные на неё обязанности, сводившиеся к тотальному контролю.

Из добрых побуждений она «навела в квартире порядок». Комнаты Иосифа Сталина были неприкасаемыми, но в комнатах Светы и Васи она сменила всю старую мебель, к которой Светлана была привязана, потому как она приобреталась мамой. Ни её, ни Васиного согласия (ему в 1939 году исполнилось 18 лет, и он уже имел право голоса) «воспитательница» не спросила. Когда Света вернулась с юга, куда она ездила с няней, всё старое имущество было выброшено, и не только мебель – на свалке оказались все вещи, включая хранящиеся в ящиках подарки, привезённые из Берлина Надеждой Аллилуевой, бесчисленные дары от её сестры Анны Сергеевны и от Маруси Сванидзе. Выброшены были фигурки из глины, покрашенные краской, сделанные в детстве, при участии мамы; такая же участь постигла старые альбомы для рисования, тетради с рисунками и изложениями на русском и немецком языках… Новая домоправительница сочла это чепухой и выкинула, не спрашивая согласия девочки и не подозревая, что выбрасывает воспоминания детства и самое дорогое – память о маме…

Светлана всё это стерпела, поскольку изменить ничего уже не могла – грубое вторжение в её мир сделано было в её отсутствие. Отец находился в других мирах. Время от времени он посылал руководящие указания генералу Власику, ставшему неофициальным опекуном Светы и Васи, как следует воспитывать детей, не чужих – собственных: хорошо кормить, но не перекармливать, одевать, но не роскошно, не баловать и держать на воздухе – это означало: обязательные оздоровительные поездки на дачу и на юг. И конечно, дети должны хорошо учиться.

От личного участия в воспитании детей Сталин самоустранился, передоверив их наставникам. Потому и вырос Василий как бурьян, сам по себе, с комплексом вседозволенности и пристрастием к алкоголю. Бурьян ведь общепринятых правил не признаёт – растёт, где и как ему вздумается. Светлана тоже была предоставлена сама себе (нянька и воспитательницы не в счёт), но выросла иной благодаря гуманитарному складу ума, театру и книгам. Девочка – я это уже говорю как отец, не в обиду мальчикам, – сделана из благодатного материала, в детском возрасте усердна к наукам.

Светлане пришлось считаться с властвованием в доме чужой женщины, с которой у неё не было взаимопонимания, но у которой было право ею командовать. Александра Накашидзе плохо говорила и писала по-русски, но старательно пыталась выполнять возложенные на неё обязанности: проверять Светланины дневники и тетради и сопровождать в поездках вне территории Кремля, в частности в театр (это удовольствие у Светланы сохранилось и при новой домоправительнице, то есть воспитательнице).

Первый «подвиг» Александры Накашидзе начался с обнаружения крамолы.

С восьмилетнего возраста одноклассником Светы был некий Миша (его фамилию в книге, опубликованной за рубежом в 1969 году³², Светлана не называет). У обоих дома была большая родительская библиотека. Они увлекались чтением Жюль Верна, Фенимора Купера и современной научной фантастики. А в 11-летнем возрасте (конечно, несколько рановато) оба начали зачитываться Мопассаном, чтение инициировало игру в любовь. Они писали друг другу записки на уроках и на промокательной бумаге: «Я тебя люблю!» – и (страшное преступление!) украдкой целовались, когда представлялась редкая возможность уединиться. Вскоре у Миши арестовали родителей, работавших в крупном издательстве, а бдительная гувернантка, обнаружив крамолу, настояла перед директором школы, чтобы мальчика перевели в другой класс, и предъявила страшные улики: записки на промокашках.

Вплоть до зимы 1943 года у Светланы была псевдомачеха, не новая жена отца, а посторонняя женщина, формально оказавшаяся мачехой, которую Сталин убрал из дома после истории с Каплером – недоглядела майора Накашидзе за девочкой, недоглядела.