Kitobni o'qish: «Хроники Иасхари. Книга I. Падение Земли»

ПРОЛОГ

Личные записи ксарха Т'Вейна. Борт флагманского корабля «Вечный Порядок». Сектор 419-Гамма. Отступление.

Я был ранен. Ранен — это не для отчёта, это для понимания. Когда последний раз был ранен член великой семьи? Мы удивляемся потерям Г'Хорр среди передовых отрядов, а тут ранен я. Нужно ли говорить дальше о масштабе угрозы? Послание уже готово, оно лежит передо мной. Я отправлю его в Совет, как только завершу эту запись. Но это — для меня, чтобы помнить. Помнить момент, когда моя раса впервые проиграла. Мы покидаем солнечную систему — разгромленные. Корпус Даал Иан уничтожен полностью, марсианский плацдарм захвачен, наши аванпосты — в руинах. Как можно достичь такого прогресса за такой короткий срок? Мы полностью раздавили весь их военный потенциал в кратчайшие сроки, без единой потери. Как вышло, что с момента полнейшего разгрома расы людей на маленькой планете до нашего бегства из всей солнечной системы прошло так мало времени? Маленькая планета. Горстка выживших. Они одолели наши передовые отряды зачистки и терраформирования всей системы. Да, контингент, отправленный в эту систему, — ничтожная часть могущества Г'Хорр. Но меня не отпускает мысль: будто мы обречены… Я буду настаивать перед Советом, чтобы в систему были отправлены Гаардарианцы. Последний раз их призывал ещё Оринэл Гауш — радраг (прадед) моего коллеги Адара Гауша, во время захвата системы Канстел. Тогда Г'Хорр столкнулись с расой, которую позже прозвали Ризариксы. Ему хватило ума предварительно дать верную оценку, которая не привела, как в моём случае, к огромным потерям. Послание с моим позорным провалом отправлено. Я буду просить Совет призвать армию Гаардарианцев. Согласно протоколу, это первый этап полномасштабной войны. За ним — уничтожение центра системы. А если и это не сработает — мобилизация резервов. За всю историю Г'Хорр конфликт никогда не доходил до третьего этапа. Никогда.

Интересно, что эти события заставили меня задуматься о великой доктрине Г'Хорр. О том, что мы считаем себя высшими, единственными среди семи великих рас, достигшими бессмертия и постоянного омоложения клеток. Но действительно ли мы должны действовать подобным образом? Мы сохраняем виды в резервациях, устанавливаем контроль за их выживанием и даже комфортом. Но это наше видение. Не ошибочно ли оно? Пока нанокапсула штопает мои раны, я снова задумываюсь: кто из моих предков получал ранения? Я — первый за тысячи лет. Никто даже не знает, каково это. Теперь меня преследует последняя фраза Иасхари перед тем, как я принял окончательное решение об отступлении — фраза, которая не даёт мне покоя: «Скоро ты осознаешь всецело, с кем вы столкнулись». Что ж… Иасхари, я вернусь. Вернусь и сокрушу тебя. Запись обрывается.

ЧАСТЬ I. ВОССТАНИЕ

ГЛАВА 1. ЗАЧИСТКА

Это был последний день человечества, хотя мы ещё не знали об этом. Утро ничем не отличалось от миллионов предыдущих: люди спешили на работу, дети нехотя собирались в школы, кто-то пил кофе на ходу, кто-то раздражённо сигналил в пробке. Мир жил своей обычной жизнью, уверенный, что завтра обязательно наступит. Я нёс сыну игрушку — он просил её три недели, а я всё откладывал. В тот день я наконец решился, но игрушка так и осталась у меня в кармане, потому что потом солнце исчезло, и на город медленно легла огромная тень. Сначала никто ничего не понял. Люди поднимали головы, щурились, доставали телефоны, кто-то смеялся, предполагая, что это рекламная проекция или очередной военный эксперимент, но через несколько секунд смех исчез. Над нами висел город — не корабль, именно город. Исполинская конструкция уходила за горизонт, словно кто-то вырезал часть мегаполиса и подвесил её над Землёй, а тысячи идеально ровных линий переплетались между собой, образуя архитектуру, которой не существовало в человеческом воображении. В ней не было ничего привычного — ни иллюминаторов, ни двигателей, ни оружия, она просто существовала, спокойно, безмолвно, так, словно всегда была здесь. Именно тогда время остановилось — я не сразу понял, что произошло. Хотел сделать шаг назад, но не смог; попытался поднять руку — ничего, не получалось даже повернуть голову, моё тело перестало принадлежать мне. Тысячи людей стояли неподвижно, словно кто-то превратил весь город в гигантскую фотографию. Затем появился свет — тонкий бледно-синий луч медленно скользил по улицам. Он не искал никого конкретного, он просто выполнял работу. Луч проходил через человека — и человек исчезал, без вспышки, без крика, без боли, словно никогда не существовал. Следующий, следующий, следующий. Я никогда не забуду это спокойствие — не было ни злости, ни жестокости, ни желания напугать, только безупречная эффективность. Позже мы узнаем философию Г'Хорр. Они не завоёвывали миры — они приводили их в порядок, как человек расчищает заросший сад, не испытывая ненависти к сорнякам, как лесник убирает больные деревья, как архитектор сносит старое здание, чтобы построить новое. Для них всё происходящее было не войной, а работой. Когда луч приблизился ко мне, я приготовился исчезнуть, но мир моргнул — и меня в нём больше не было. Я оказался в бесконечном белом пространстве, где подо мной не было земли, надо мной — неба, где не было даже ощущения верха и низа. Вокруг возникали другие люди — всё такие же неподвижные, застывшие, лишённые даже возможности взглянуть друг на друга, полное оцепенение, похожее на сонный паралич. После стала появляться инфраструктура, необходимая для нашей жизнедеятельности. Квартал за кварталом вырастал с такой скоростью, словно невидимый зодчий рисовал город за считанные минуты — без строителей, без машин, только безупречная точность, как на ускоренном 3D-принтере.

Я подумал о зоопарке. Подумал о том, каково это — быть животным, которого загоняют, забивают и используют для добычи продуктов или просто для забавы. Эти инопланетяне вели себя так же, как мы с животными, — просто как со скотом, без ненависти и беспристрастно. Мы были как стадо баранов. Когда строительство закончилось, в сознании будто открылась ещё одна дверь — не голос, а просто знание, которое возникло из ниоткуда. Мы узнали правила, название расы, устройство резервации — нам просто вшили каким-то образом в кору головного мозга нужную информацию о том, что произошло, кто они такие и прочее. Я знал даже, кто остался. Всё это ударило не в голову, а в сердце: мне просто сообщили, что моей семьи больше нет, нет ни жены, ни сына, а я — один из полутора миллионов особей, оставшихся в специальной резервации. Информация эта ударила сильнее молнии. Мы все разом стали никем и теперь не важно, кто какую должность занимал при обычной жизни — теперь мы просто никто. Вот так появилась первая тень... тень под названием Г'Хорр. Я искал жену, но её не было; искал сына — его тоже. Мать, отец, друзья — пустота. Я не плакал — наверное, организм просто не успел понять, что произошло, но внутри словно что-то перестало существовать. Моя рука сама собой коснулась кармана, где лежала игрушка — она была там. Я сжал её пальцами, чувствуя, как пластмассовый край впивается в ладонь, но она никому не была нужна, никогда уже не будет, и я не выбросил её — просто убрал руку и оставил в кармане. Самое страшное заключалось не в смерти, самое страшное — мы знали правду, и именно это сломало нас быстрее всего, потому что никого не нужно было искать, никого не нужно было ждать, а надежды не осталось — нас лишили её ещё до того, как мы успели подумать о том чтобы этому противостоять.

Мы — полтора миллиона человек, последние представители человеческого вида. Всё остальное человечество перестало существовать за несколько минут, но не было великих сражений, не было героической обороны, не было последнего боя. Позже я пойму: мы даже не участвовали в войне — для Г'Хорр это была обычная зачистка. Но страннее всего оказалось другое: прошло совсем немного времени, и люди начали вести себя так же, как раньше, появились банды, территории, лидеры, драки — мы принесли старый мир в новую клетку. Г'Хорр не вмешивались, им было всё равно — они уже сделали то, ради чего прилетели. Планета медленно менялась — исчезали города, заводы, дороги, уходящие за горизонт. Земля возвращалась к состоянию, которое сами Г'Хорр считали совершенным, а посреди этого нового мира стояла одна огромная человеческая резервация. Тогда я ещё не понимал, что день гибели человечества станет первым днём истории, которую теперь рассказываю.

ГЛАВА 2. ТОТ, КТО НЕ ИЩЕТ

Резервация быстро научилась жить, и не прошло и месяца, как люди начали делать всё то же, что делали тысячи лет до этого: делили улицы, создавали банды, меняли еду на одежду, обменивали лекарства, дрались.

Забавно, конец нашего мира, а человек всё тот же... Но мне было наплевать на все эти новые порядки, я умер, и всё, что я хотел, — это медленно угаснуть, вспоминая о своей семье. Функционал резервации давал всё необходимое для существования, а мне большего и не было нужно, я периодически смотрел на игрушку, купленную сыну, чтобы моя боль в груди не утихала, — такое самобичевание стало моим наркотиком. Мне хотелось этой боли, хотелось чувствовать её постоянно и даже жить ради неё. Земля менялась там, за куполом резервации: планета расцветала, очищалась, недвусмысленно намекая нам о том, что мы действительно были раковой опухолью этой планеты, а Г'Хорр стали её панацеей. Я не искал мести, моё ощущение закономерности было фундаментальным чувством, я понимал каждой клеткой своего существа, что это то, что мы заслужили. Позже я услышал о Ратиборе, о том, что к нему собираются те, кто не хочет межклановых конфликтов и этой дележки, которые устраивают банды резервации. Придя туда, я удивился — действительно сборище полностью надломленных душ, будто доживающих своё время под грифом «мёртвая душа». Я почувствовал, что это моё место, место, где моему самобичеванию ничто не будет мешать.

Ратибор сразу выделялся своими физическими данными: очень крупный, широкоплечий, про таких говорят «в нём кровь гигантов». На бороде уже пробивалась седина, хотя выглядел он ещё молодым. Но сразу было видно — пережил он многое. Он не походил на главаря банды, но его авторитет чувствовался как какая-то аура. Уверенность. И необъяснимое чувство безопасности при нахождении рядом, хотя, казалось бы, должна была ощущаться угроза. Взглянув на меня, он спросил, голоден ли я. Я кивнул. Он пододвинул тарелку — было видно, что только что положил для себя, но, не думая ни секунды, передал мне свежую, ещё горячую кашу. Мы даже не познакомились. Да и состояние наше было будто одно на всех — всеобъемлющая покорность, ощущение абсолютной тщетности любого сопротивления. Так что это не вызывало удивления.

Я не нахожу слов описать происходящее дальше. Это было будто на уровне механизмов восприятия, которые дремали годами и наконец заработали, потому что остальные органы чувств просто не способны передать эти ощущения. Дверь барака открылась, будто сама собой. В проходе появилась фигура. Двигалась плавно, но с огромной уверенностью — к Ратибору. Шаги были плавные, но казалось, пол треснет под тяжестью этого человека из-за какой-то необъяснимой энергии, которую он излучал. На нём было пончо, скрывающее форму тела, ботинки как для похода по пересечённой местности, плотные тёмные штаны, голова под капюшоном. Руки по локоть оголены, все в шрамах и каких-то заживших порезах. Откуда он взялся, было непонятно. Лесник? Отшельник? Он остановился, огляделся, заострил взгляд на мне на мгновение и пошёл дальше, к Ратибору. Когда его взгляд остановился на мне, я почему-то отвёл глаза первым. Странное чувство, я не мог объяснить его, это был не страх и не уважение, просто внутри меня кто-то сказал: «Этот человек пришёл не случайно». Он подошёл прямо к Ратибору. — Ты не ищешь войны, — голос оказался спокойным, совсем спокойным, без угрозы, без злости. — Люди рядом с тобой тоже хотят только спокойно дожить остаток своей жизни. Ратибор молчал. — Но это закончится сегодня. Теперь весь барак слушал только его. — Мы оказались даже не рабами, у тех и то было больше шансов на какую-то надежду, мы же просто насекомые в высокотехнологичном инсектарии, и проиграли мы намного раньше, когда перестали требовать от себя большего, когда начали выбирать удобство вместо развития, когда стали искать виноватых вместо того, чтобы самим становиться сильнее, теперь за это заплатили все. — Он сделал паузу, и никто не перебивал. — Я понимаю, что вам будет смешно, но я пришёл положить этому конец, и всех, кто станет у меня на пути, включая тебя и любого из находящихся здесь, я уничтожу, если вы не примкнете, я сделаю это силой, если кто-то решит проверить мои слова... — он посмотрел прямо на Ратибора, — ...бой закончится только смертью одного из нас. В бараке стало настолько тихо, что было слышно чьё-то дыхание. Ратибор поднялся и оказался на голову выше незнакомца. — Кто ты? — Это сейчас не имеет значения. — Не имеет, но ты даёшь выбор: умереть в бою с тобой или в бою с теми, кто раздавил всю мощь Земли за минуты? Зачем ты пришёл? Ты просто хочешь объединить всех людей и зачем? Или ты знаешь, как одолеть наших новых хозяев? Ответ прозвучал сразу, без пафоса, будто человек говорил давно принятое решение. — Я не собираюсь править, мы именно мы все изменим человечество, если оно не изменится... оно заслужит исчезновение. Ратибор внимательно смотрел ему в глаза, долго, потом неожиданно слегка ухмыльнулся. — Хорошие слова, но словами людей уже накормили досыта, давай так, склони остальных лидеров на свою сторону, тогда я сам приведу своих людей к тебе. — Так и будет, — кивнул незнакомец. Он развернулся и пошёл к выходу, я смотрел ему вслед, походка была абсолютно обычной, но почему-то казалось, будто каждый его шаг тяжелее, чем должен быть. Когда дверь закрылась, кто-то тихо сказал: «Безумец...» Ратибор снова усмехнулся: «Посмотрим». Как-то задумчиво и, возможно, даже с искрой надежды произнёс. «Может, он знает то, чего не знаем мы, в любом случае будет интересно посмотреть, как он справится с остальными лидерами, они не такие вежливые, как я». В бараке снова начали разговаривать, кто-то рассмеялся, кто-то покрутил пальцем у виска, будто ничего особенного не произошло. Любопытство взяло верх, и не просто любопытство, внутри впервые после вторжения что-то изменилось, это была не надежда, до неё было ещё слишком далеко, но исчезла пустота, и я вдруг понял, что хочу увидеть этого человека ещё раз. Я поднялся, молча вышел из барака и пошёл за человеком, имя которого тогда никто не знал.

ГЛАВА 3. ЧЕРВИ

Я вышел из барака почти сразу после него, и он уже шёл по улице — не быстро, не медленно, так, словно заранее знал весь путь. Я сделал несколько шагов, и он не обернулся, только сказал: «Если решил идти — иди. Не отставай». Я даже не удивился, будто он с самого начала знал, что я пойду следом. Мы долго молчали, и в резервации уже никто не обращал внимания на кровь — она стала такой же частью улиц, как пыль. Первый барак: он вошёл, через несколько секунд раздался короткий удар, потом тишина, он вышел, и на предплечье появилась тонкая царапина. Мы пошли дальше, второй, третий, пятый, время перестало существовать, я уже не считал улицы и кварталы, только двери, в которые он входил, и двери, из которых выходил один. К вечеру тринадцать лидеров были мертвы, и ни одной длинной схватки, ни одного крика о пощаде — только работа. Он остановился и долго смотрел на свои руки, по которым медленно стекала кровь — не чужая и не только своя, потом тихо сказал: «Каждый раз… становится немного легче». Я не понял, что он имел в виду, и не решился спросить.

На следующий день о нём говорила вся резервация: три банды присоединились без боя, остальные решили собрать общий совет. Люди стекались на центральную площадь молча, никто уже не смеялся, все понимали, что сегодня закончится одна эпоха и начнётся другая. В центре стояли оставшиеся лидеры, и каждый говорил одно и то же: «Нельзя отдавать власть одному человеку», «Люди разные», «Мы имеем право выбирать», «Никто не может заставить нас жить по чужим правилам». Они говорили долго, очень долго, а Иасхари всё это время молчал. Когда последний закончил, он сделал один шаг вперёд, без позы и без желания выглядеть великим, он просто посмотрел на людей очень спокойно.

— Закончили?

Никто не ответил, и он медленно обвёл взглядом площадь.

— Вы постоянно говорите о своих правах, о свободе, о выборе, о достоинстве. Посмотрите вверх. — Он поднял руку и указал на прозрачный купол. — Это потолок вашей клетки. Вы рассуждаете о свободе внутри клетки.

— Представьте дождевого червя. Он живёт, ползёт, ищет пищу, и наверное, ему тоже кажется, что его жизнь имеет огромное значение. Пока человек не берёт лопату. Сейчас… черви — это вы. — По площади прошёл гул, кто-то выругался, кто-то сжал кулаки, но он продолжил всё тем же спокойным голосом. — Вы злитесь, потому что я сказал правду, а не потому что ошибся. Вы хотите считать себя вершиной природы, но вершину природы не помещают в резервацию, вершину природы не сортируют за несколько минут, вершину природы не оставляют жить только потому, что так интереснее наблюдать.

Каждое слово ложилось тяжелее предыдущего.

— Вы проиграли ещё до появления Г'Хорр, потому что десятки тысяч лет воевали друг с другом, делили землю, деньги, цвет кожи, язык, богов и были настолько заняты собой, что даже не заметили Вселенную. Теперь она заметила вас. Посмотрите друг на друга. Кто вы? Учителя? Военные? Политики? Рабочие? Нет, теперь вы просто последние представители вида, и либо вы перестанете быть прежними людьми, либо человечество закончится здесь навсегда.

Из толпы раздался крик: «Тогда что ты предлагаешь?»

Он сразу посмотрел в сторону голоса.

— Ошибка.

Человек растерялся: «Что?»

— Ты думаешь, что я пришёл что-то предлагать. Нет, я пришёл изменить вас — добровольно или принудительно, и другого пути больше нет. Сегодня вы ещё можете меня убить. Все вместе. Я один. Вас — тысячи. Если не способны даже на это… перестаньте произносить слово «свобода».

Площадь замерла, и никто не сделал ни шага. Тогда Иасхари произнёс последнюю фразу тихо, почти шёпотом: «Это начало нашего пути». И почему-то именно эти слова прозвучали громче всего, что он сказал до этого.

ГЛАВА 4. ГОЛОС

Последние слова Иасхари ещё звучали в голове: «Это начало нашего пути». Площадь молчала, и люди смотрели друг на друга, словно надеялись увидеть на чужих лицах ответ, которого сами не находили. Первым тишину нарушил Ратибор. Он вышел вперёд неторопливо, руки в карманах, спокойная походка, будто собирался не говорить перед тысячами людей, а просто пройтись по улице. — Вы все меня знаете. — Голос у него был негромким, но слушали все. — Наверное, наша банда была самой ленивой во всей резервации. — По площади прокатились смешки, и Ратибор пожал плечами. — Пока остальные делили районы, выясняли, кто главный, строили из себя будущих правителей нового мира… мы просто жили, потому что понимали одну простую вещь: никакого нового мира у нас нет, есть клетка и есть мы внутри неё. Он посмотрел на Иасхари. — Он пришёл ко мне первым, и я решил, что это ещё один человек, который хочет стать царём среди заключённых. Я ошибся. Меня совершенно не впечатляют твои победы, не впечатляют тринадцать убитых лидеров, не впечатляет даже твоя сила. Мы все давно умерли, просто некоторые ещё этого не поняли. — На площади снова стало тихо. — Но одна твоя фраза… не выходит у меня из головы. — Ратибор посмотрел прямо в глаза Иасхари. — Почему «изменимся»? Почему не «отомстим»? Почему не «победим»? Почему именно «изменимся»? Что ты увидел такого, чего не видим мы?

Я впервые увидел, как Иасхари не ответил сразу. Всего одно мгновение он закрыл глаза, словно внутри происходила борьба, которую никто, кроме него, не мог увидеть, а когда снова посмотрел на Ратибора, лицо опять стало непроницаемым. — Потому что прежние люди проиграли. — Ответ прозвучал спокойно, без тени сомнения. — Их больше нет, есть только мы, и если станем такими же… результат будет тем же. — Он посмотрел на всех сразу. — Вы ждёте, что я расскажу вам великий план, но не расскажу, потому что большинство из вас всё равно его не поймёт. Сначала вы должны измениться настолько, чтобы вообще оказаться способными его услышать. Несколько человек недовольно загудели, но Иасхари даже не повернул головы. — Ты спрашиваешь, зачем я убил тринадцать человек? Потому что времени больше нет. Каждый день вашего существования делает вас слабее, каждый день Г'Хорр становятся хозяевами этого мира всё прочнее, каждый день вы привыкаете жить в клетке, а человек, который привык жить в клетке, уже никогда не станет свободным. Поэтому выбор только один: либо вы идёте за мной, либо остаётесь ждать конца, и других вариантов нет. Ратибор долго молчал, очень долго, потом неожиданно улыбнулся — не весело, скорее с какой-то светлой усталостью. — Забавно… Я думал, что после гибели семьи уже никогда ничему не удивлюсь. — Он поднял голову, и за прозрачным куполом медленно двигались громадные конструкции Г'Хорр. — Скорее всего, мы проиграем, скорее всего, нас всех убьют, но знаешь… — он снова посмотрел на Иасхари, — умереть, хотя бы попытавшись стать людьми, намного лучше, чем спокойно доживать жизнь домашним скотом. Он протянул руку. — Я с тобой. Иасхари молча пожал её, и именно в этот момент всё изменилось. Не потому, что они пожали руки, а потому что тысячи людей увидели: один из самых уважаемых людей резервации только что признал лидерство другого.

И тогда произошло то, чего никто не ожидал. Трое мужчин одновременно бросились на Иасхари, один обхватил его сзади, двое других нанесли удары почти одновременно, и толпа ахнула. Иасхари даже не попытался вырваться. Он резко опустился ниже, человек, державший его, потерял равновесие, и в следующую секунду Иасхари развернулся. Удар ладонью, сухой хруст, и голова нападавшего сорвалась с плеч и покатилась по площади. Наступила абсолютная тишина. Оставшиеся двое даже не успели понять, что произошло. Он схватил их за одежду и одним движением столкнул лбами, было видно, как лица будто вонзились друг в друга, руки бойцов опустились, жизнь будто мгновенно покинула их тела, Иасхари бросил их перед собой так легко, будто их тела и вовсе ничего не весили. — Я надеялся, смельчаков будет больше, — произнёс Иасхари. — Больше никто не попытается? Я повторюсь ещё раз: вы можете использовать всё, что хотите, в поединке со мной, но те, кто осмелится, живым не уйдут. Никто не кричал и не решился, люди смотрели на Иасхари так, словно впервые увидели не человека, а что-то другое. Ратибор нахмурился, на секунду показалось, что его съедает любопытство, он будто хотел испытать себя, однако мне показалось, будто он сказал про себя, что наблюдая, узнает больше об этой невероятной силе. И впервые за всё время существования резервации никто не заговорил о власти, все думали только об одном: кто он такой?

ГЛАВА 5. ПРИЗНАНИЕ

На следующий день после боя люди перестали обсуждать, сможет ли Иасхари победить, теперь обсуждали другое: кто он? Трое мужчин, напавших на него на площади, были лучшими бойцами одной из крупнейших банд, их нападение видели сотни людей, и сотни людей рассказывали об этом другим. История разрасталась быстрее любой лжи: одни говорили, что он снёс человеку голову ладонью, другие уверяли, что ударов вообще никто не успел увидеть, кто-то клялся, будто Иасхари даже не дышал во время боя, и с каждым пересказом он становился всё менее человеком. Сам Иасхари будто исчез. После собрания он объявил лишь одно: «У вас три дня, чтобы решить, и после этого в резервации останется только один порядок — мой». Эти три дня были странными: никто больше не пытался создать новую банду, никто не пытался захватить территорию, даже старые враги вдруг перестали выяснять отношения, будто вся резервация задержала дыхание, и все ждали.

Мне всё сильнее хотелось понять, кто такой Иасхари, откуда он взялся, почему он настолько сильнее любого человека и, главное, что он собирается делать дальше. Ответов не было, он ни с кем не разговаривал и почти не выходил из барака. Однажды я проходил мимо, дверь была приоткрыта, и я увидел его сидящим на койке: локти упирались в колени, голова опущена, руки сжаты так сильно, что побелели костяшки пальцев.

Времяпрепровождение Иасхари не отличалось ничем необычным, но чувствовалась его ноша, которую он взвалил на себя. Моё любопытство съедало меня, мне хотелось войти и спросить что-нибудь, но я не посмел, будто то, что мне необходимо было узнать, имело своё время, и мне оставалось только ждать этого. Мы с Ратибором сдружились, мы оба были молчаливы, а тут наши беседы иногда длились часами.

— Интересный человек этот Иасхари, согласен? — И тут я подумал: мы столько времени провели в беседах, а об этом человеке заговорили впервые. — Я всё пытаюсь понять его.

— Да, я тоже, — произнёс я спокойно, но внутри было предвкушение узнать, что же думает Ратибор обо всех этих событиях и об Иасхари.

— Он не похож на того, кто двигается к цели с каким-то желанием и рвением. Ему как будто не хочется всего этого.

Я задумался: а ведь правда, в действиях Иасхари не было азарта, или жажды власти, даже желания показать силу, не знаю, как описать подробнее это чувство, но казалось, будто он пришёл по чьей-то высшей воле...

— Я хорошо разбираюсь в людях, сразу вижу, когда их действия продиктованы выгодой, одержимостью, хитростью или просто каким-то любопытством и интересом, здесь всё иначе... Ты тоже это почувствовал, я уверен.

Он был прав: чувства, вызванные этим человеком, действительно были весьма странными. Ровно через три дня Иасхари вышел из барака и направился на площадь, люди быстро стали собираться, многие уже прямо признали его лидерство и просто следили за ним, сопровождая, будто стоя наготове, когда он наконец даст им указание или приказ. Придя на площадь, он встал в центре и стал просто ждать, многих это смутило настолько, что они будто чувствовали вину за то, что Иасхари вообще приходится ждать.

Наконец вперёд вышел один из главарей. Его называли Старым — ему было чуть больше тридцати, но совершенно седые волосы делали его похожим на старика. Он остановился в нескольких шагах.

— Мы согласны… — он запнулся и собрался с мыслями, — но у нас есть условия…

— Нет. — Иасхари произнёс это спокойно, без раздражения, без злости, просто оборвал его. — Никаких условий. Либо вы соглашаетесь, либо сегодня умрёте.

Старый медленно обернулся, и позади стояли остальные главы банд, но никто не сделал шага вперёд и никто не поддержал его.

Тогда Иасхари заговорил снова.

— Это не переговоры. — Он медленно посмотрел каждому в глаза. — Я стою здесь один. У вас есть возможность сразиться со мной, но нет шанса победить — нападите сейчас, я не сделаю ни шага назад, не укроюсь и не сбегу, я не буду никого уговаривать, если хотите убедиться, что иначе моих слов не будет, вперёд, чем это закончится, вы видели.

Площадь застыла, и я почувствовал, как сердце начинает биться быстрее. Казалось, ещё секунда — и начнётся битва.

Секунда тишины — и произошло то, чего я меньше всего ожидал: кто-то из толпы просто пошёл на сторону Иасхари, потом кто-то ещё и ещё, люди массово переходили площадь, признавая новую власть, пока главари не остались совершенно одни. Тогда Старый просто склонил голову, и стало понятно, что они смирились с неизбежностью нового строя. Чувствовалось признание Иасхари и огромная надежда на изменение — нам не жилось плохо, но мы не хотели жить без свободы. Сквозь мои мысли я услышал фразу Иасхари: «Теперь изменится всё... Мы — венец творения, и мы будем править».

ГЛАВА 6. ТЕНИ

После того как Иасхари подчинил себе всю резервацию, многое изменилось, но не потому, что он издал новые законы или расставил людей по местам — он вообще почти ничего не говорил. Изменились сами люди: они стали тише, осторожнее, будто в резервации появился невидимый хищник, которого никто не видел, но присутствие которого ощущал каждый. Мы с Ратибором почти сразу оказались рядом с Иасхари. Никто не назначал нас приближёнными, не было ни приказа, ни церемонии, просто однажды все начали обращаться к нам так, словно это само собой разумеется. Наверное, потому что остальные держались от него на расстоянии — даже те, кто признал его власть, даже те, кто говорил, что готов умереть за его идеи. Иасхари не отталкивал людей, но рядом с ним было тяжело находиться, не страшно, именно тяжело, будто рядом с ним воздух становился плотнее. Ратибор был единственным, кто позволял себе говорить с ним свободно, иногда даже шутил. Я же оказался рядом совершенно случайно: просто однажды пошёл за человеком, которого не знал, и почему-то больше не свернул.

Во время последнего собрания, когда стало окончательно ясно, что власть в резервации теперь принадлежит одному человеку, произошло ещё кое-что, чему тогда никто не придал значения. Иасхари остановился перед девушкой, которую звали Нари. Сейчас, спустя годы, я мог бы многое рассказать о ней, но тогда она была такой же загадкой, как и сам Иасхари. Они молча смотрели друг на друга секунду, другую, третью, а люди расходились с площади: кто-то уже обсуждал новое устройство жизни, кто-то спорил, кто-то смеялся, кто-то просто хотел скорее забыть всё произошедшее, но они продолжали стоять. В их молчании было что-то настолько странное, что я никак не мог подобрать этому название — это не было знакомством, не было противостоянием, не было влюблённостью, словно два человека увидели друг в друге то, чего не видел больше никто. Ратибор ткнул меня локтем:

— Что думаешь? Телепаты?

Я невольно усмехнулся:

— Не знаю.

— А я уже начинаю ревновать, со мной он столько не разговаривал.

Я тихо рассмеялся, и это был первый раз после Зачистки, когда я вообще смеялся. Через несколько мгновений Иасхари едва заметно кивнул, и Нари ответила таким же коротким кивком, после чего он подошёл к нам.

— Следуйте за мной.

Больше ничего, и мы молча пошли следом.

Мы двигались через почти пустую резервацию, и купол над головой переливался тусклым серебристым светом. Здесь не существовало настоящего вечера и заката, только искусственная смена освещения, имитировавшая привычный ритм человеческой жизни, и иногда я ловил себя на мысли, что именно это пугало сильнее всего — даже не смерть, а идеальность. Всё было слишком правильным, слишком чистым, слишком удобным, будто кто-то построил идеальную клетку. По дороге Иасхари начал говорить не медленно и не торжественно, а так, словно продолжал разговор, начатый задолго до нашего появления.

— Я создам новую иерархию. Остатки человечества больше не будут существовать бесформенной массой, каждый займёт своё место, каждый будет приносить пользу, каждый получит задачу. — Он говорил спокойно, без единой паузы и без единого лишнего слова, и складывалось ощущение, что этот разговор уже происходил где-то, когда-то, возможно, только у него в голове. — Вы трое станете первыми, кто узнает мой замысел. Вы будете передавать мои решения остальным, объяснять, контролировать, исполнять. Завтра после обеда, четыреста тринадцатый барак, только бывшие главы общин и вы. Я дам первое задание, на его выполнение — семь дней, и после этого всё начнёт меняться.

Он произнёс последнюю фразу так спокойно, будто говорил о погоде, но почему-то именно она запомнилась мне сильнее остальных. Мы продолжали идти молча, и никто не задавал вопросов не потому что боялся, просто рядом с Иасхари вопросы казались бессмысленными. Я впервые после Зачистки почувствовал не надежду — надежда была слишком слабым словом, я почувствовал направление, будто всё это время бесцельно брёл в густом тумане и теперь впервые увидел дорогу. Я посмотрел на Нари: она шла чуть позади Иасхари, на её лице не отражалось вообще ничего — ни интереса, ни тревоги, ни любопытства, она двигалась настолько спокойно, что казалась частью окружающего пространства, будто её невозможно было вывести из равновесия. Я попытался вспомнить, видел ли хоть раз её улыбку, и не смог.

Когда мы дошли до бывшего барака Ратибора, Иасхари вошёл внутрь — обычный барак с такими же металлическими стенами, такими же двухъярусными койками, такими же узкими проходами. Он сел на нижнюю койку, посмотрел на нас.

— Выполните всё, что я сказал.

Это были последние слова, после чего он лёг на спину, закрыл глаза и больше не произнёс ни звука. Некоторое время вокруг царила почти полная тишина: люди, находившиеся в бараке, сначала старались двигаться осторожнее и говорили вполголоса, но постепенно поняли, что Иасхари не обращает на них никакого внимания. Жизнь снова начала течь своим чередом, кто-то ужинал, кто-то играл в самодельные карты, кто-то разговаривал, будто рядом не лежал человек, подчинивший себе всю человеческую цивилизацию. Я первым нарушил молчание:

— Я уже посчитал бывших глав, разделим их между собой, так будет быстрее. Встречаемся потом на площади.

Ратибор одобрительно кивнул:

— Вот за это ты мне нравишься — любишь считать чужую работу.

Потом посмотрел на Нари:

— Только ты, пожалуйста, не заболтай их до смерти.

Я тихо усмехнулся, шутка была хорошей, потому что за всё время нашего знакомства Нари не сказала ни единого слова. Она даже не посмотрела на Ратибора, лишь коротко кивнула мне и молча вышла из барака. Мы разошлись в разные стороны, каждый выполнять первое поручение человека, который всего несколько дней назад был для нас незнакомцем. Тогда я ещё не понимал, что именно в тот вечер начал рождаться Орден — не организация, не армия, не государство, а нечто гораздо большее.

ГЛАВА 7. ИЕРАРХИЯ

На следующий день пришли все бывшие главы, и надо отдать им должное — это были сильные люди: многие умели подчинять, многие убивали, многие привыкли, что последнее слово всегда остаётся за ними, но теперь они сидели в одном бараке и ждали другого человека. Мы с Нари и Ратибором подготовили помещение, и главы собрались почти одновременно: кто-то молчал, кто-то переговаривался, кто-то уже пытался склонить остальных к сопротивлению. «Не убьёт же он нас всех», «Один против сорока?», «Любого можно достать» — шум постепенно нарастал, и вдруг прозвучал голос.

— Молчать.

Он не кричал, но в ту же секунду барак замер. Я не смог объяснить себе, почему опустил голову, будто тело сделало это раньше мысли, а когда я поднял взгляд, то увидел, что произошло то же самое почти со всеми. Тишина. Иасхари медленно шёл между рядами, и его шаги были тяжёлыми — не грузными, а именно тяжёлыми, будто пол принимал каждый шаг с усилием. Он остановился в центре и несколько секунд молча смотрел на собравшихся, потом сказал:

— «Не убьёт же он нас всех». — Он повторил их слова спокойно. — Проверим?

Никто не ответил.

— Вас почти пятьдесят, я один. — Он медленно перевёл взгляд по рядам. — Но вы всё ещё надеетесь вернуть свои маленькие царства: несколько бараков, несколько десятков людей, возможность считать себя выше остальных. И всё ради чего? — Его голос стал ещё спокойнее. — Чтобы прожить остаток жизни домашними животными, питомцами существ, которые уничтожили человечество за несколько минут.

Никто не пошевелился.

— Ваш предел — спорить о том, кто будет главным в клетке. — Он покачал головой. — Жалкие амбиции.

Один из бывших глав не выдержал:

— Зачем ты нас собрал?

Иасхари сразу перевёл взгляд на него:

— Чтобы дать вам работу.

Он произнёс это так буднично, словно разговор действительно шёл о работе.

— Вы создадите систему управления. — Он сделал несколько шагов. — Отныне вы — Высший Совет.

Некоторые переглянулись, и Иасхари продолжил:

— Разделите резервацию на двадцать четыре сектора, назначьте двадцать четыре командующих, каждый командующий назначит десятников, и каждый человек должен знать, кому он подчиняется.

Он говорил без единой лишней интонации, будто перечислял давно просчитанные формулы.

— Через месяц эта система должна работать безупречно. Я, Ратибор, Нари и Акилле покидаем резервацию на месяц.

По бараку прошёл едва заметный гул, но Иасхари даже не повернул головы.

— За этот месяц вы докажете, способны ли исполнять приказы. — Он снова посмотрел на бывших глав. — Теперь отвечайте: есть те, кто отказывается?

Тишина. Никто не поднялся, никто не отвёл взгляд, никто не решился сказать ни слова. Иасхари кивнул:

— Хорошо.

Он развернулся, но, сделав несколько шагов, остановился и, не оборачиваясь, произнёс:

— Запомните ещё одно.

В бараке снова стало тихо.

— Пока я жив, вы будете исполнять мои приказы. — Он немного помолчал. — Но если кто-то считает себя сильнее… — Ещё одна пауза. — Вызов можно бросить в любой момент: на площади, во сне, из-за спины, толпой — мне безразлично.

Последние слова прозвучали почти шёпотом:

— Победит тот, кто останется жив.

И больше ничего не сказал, просто пошёл к выходу, и мы молча последовали за ним. Только когда дверь закрылась, за стеной снова появились голоса, но теперь они звучали иначе, гораздо тише, словно каждый из сидевших в бараке впервые понял, что спорить с Иасхари можно, нужно лишь быть готовым умереть.

ГЛАВА 8. ЛЕС

Мы покинули резервацию через южный проход, и купол пропустил нас без звука. Г'Хорр никогда не запрещали людям выходить наружу, мы были слишком ничтожны, чтобы за нами следить — если животное выйдет из своего вольера в соседний, разве хозяин станет переживать? Лес встретил нас тишиной, настоящей, и после идеально ровной геометрии резервации он казался живым существом. Здесь не было прямых дорог и одинаковых деревьев, ветки тянулись в разные стороны, трава поднималась выше колен, ветер свободно гулял между стволами, а земля пахла сыростью, прелыми листьями, жизнью. Иасхари шёл первым, мы следом, и долгое время никто не говорил, кроме Ратибора — кажется, молчание было единственным, чего он по-настоящему не умел. Он рассказывал о своей деревне, о зимах, когда снег доходил до окон, о бане, после которой дед прыгал в сугроб и смеялся так, будто впал в детство, о том, как впервые колол дрова и едва не попал себе по ноге. Добряк Ратибор, наверное, единственный, кто заставлял нас по-настоящему время от времени улыбаться. Все остальные шли молча за Иасхари, который, как и я, иногда слегка улыбался рассказам Ратибора. Нари будто была не с нами, в её голове будто был чёткий план и стратегия, дисциплина и конечная цель, казалось, она строит маршрут к этой цели.

Мы шли несколько часов, и лес становился всё гуще, свет медленно растворялся между кронами, а когда начало темнеть, Иасхари остановился.

— Здесь.

Только одно слово, и мы сразу принялись за работу: никто не отдавал приказов, Ратибор отправился за хворостом, Нари молча исчезла среди деревьев и через несколько минут вернулась с водой, а я собрал камни для костра — будто каждый заранее знал своё место. Когда огонь разгорелся, мы сели вокруг него, и долгое время слышался только треск древесины, потом заговорил Иасхари.

— Десять лет назад мне приснился сон. — Он смотрел не на нас, а на огонь. — Я стоял на вершине высокой горы, и мои руки, ноги, шея и пояс были закованы в цепи. Я пытался разорвать их, но не смог — чем сильнее сопротивлялся, тем сильнее они сжимались, каждый вдох становился тяжелее предыдущего, и казалось, ломаются кости. Потом появился он, тёмная фигура. Я не видел лица и не понимал, кто передо мной, но чувствовал одно — он пришёл убить меня. И начал бить, и каждый удар был настоящим: я чувствовал кровь, чувствовал, как ломается тело, чувствовал страх. И всё же… — Он поднял взгляд. — Я был абсолютно уверен, что победа уже принадлежит мне — не потому, что был сильнее, не потому, что умел сражаться, я просто это знал.

Мы молча слушали.

— Он продолжал избивать меня, а цепи начали трескаться по одной, словно именно удары освобождали меня. Он бил всё сильнее, а мои оковы становились слабее, я ничего не делал, просто ждал. Последняя цепь лопнула на моей шее, и в тот же миг я схватил его и оторвал голову. — Он говорил спокойно, будто рассказывал о прогулке. — Я помню, как поднял её, помню кровь, помню, что выпил её до последней капли, а потом сбросил тело вниз. После этого я понял одну вещь. — Он посмотрел прямо на нас. — Худшее, что может случиться с человеком, иногда становится величайшим подарком в его жизни.

Костёр тихо потрескивал, и никто не произнёс ни слова.

— Проснувшись, я увидел за окном огромную тень, она исчезла раньше, чем я подошёл, может быть, мне показалось, может быть, нет, но именно в тот день я понял другое. — Он сделал небольшую паузу. — Я должен перестать быть прежним — не стать успешнее, не стать сильнее, стать другим, совсем другим. С того дня я начал искать всё, что делает человека слабым, и отсекать это: страх, самолюбие, жалость к себе, гнев, лень — каждый день. — Он медленно провёл взглядом по нам. — Теперь этим займётесь вы.

Мы молчали, и Иасхари неожиданно посмотрел на Ратибора.

— Многие учителя сейчас спросили бы, готовы ли вы идти за ними. — Он едва заметно покачал головой. — Но мне не нужен ответ, я уже знаю его.

Ратибор усмехнулся:

— Даже мой?

— Особенно твой.

Впервые за вечер Ратибор ничего не сказал. Иасхари наклонился, поднял небольшой камень, положил его между ладонями и сжал. Послышался сухой хруст, и когда он раскрыл руку, на землю медленно посыпалась каменная пыль — не осколки, а пыль. Он поднялся.

— Подумайте этой ночью о своих слабостях. — Он сделал несколько шагов в темноту. — Потому что очень скоро мы начнём убивать их — не людей, а себя прежних.

Он исчез между деревьями, и мы ещё долго сидели у костра. Никто не решался нарушить тишину, даже Ратибор, и почему-то именно его молчание запомнилось мне сильнее всего.

ГЛАВА 9. КАМЕНЬ

Мы проснулись от глухого удара — земля едва заметно дрогнула, и я понял, что давно не спал так крепко, впервые с того дня, как человечество перестало существовать. Лес оказался странным местом: здесь не было ощущения клетки, только запах сырой земли, потрескивание углей и холодный утренний воздух. Я открыл глаза и сразу увидел Иасхари — он стоял неподвижно в нескольких шагах от лагеря, а за его спиной возвышался огромный камень, которого вчера здесь не было, я был уверен. Рядом застонал Ратибор, и даже такой удар не смог разбудить его сразу, пока Нари молча не толкнула его ногой. Он открыл один глаз:

— Если это снова конец света… дайте поспать ещё немного.

Иасхари даже не улыбнулся.

— Вставайте.

Мы поднялись, и на грубо отёсанном бревне уже стоял котелок с супом из крапивы. Я никогда раньше его не пробовал, но сейчас был готов есть почти всё, и некоторое время слышался только звон ложек, пока Иасхари не заговорил.

— В чём заключается величайшая сила человека?

Мы переглянулись, но никто не ответил — мне казалось, что если бы я действительно знал ответ на этот вопрос, то уже не был бы тем человеком, которым являлся сейчас. Ратибор продолжал есть, Нари молчала, а Иасхари кивнул, будто именно такого ответа и ожидал.

— Величайшая сила заключена в слове. — Он говорил спокойно. — Но слово бесполезно без веры. — Он поднял взгляд. — А вера бесполезна без разума — настоящего разума, не испорченного выгодой, страхом, похотью, желанием превосходства, гордостью. — Он сделал небольшую паузу. — Всё это вы называете человеческой природой, я называю это цепями.

Он посмотрел на громадный камень, потом на Ратибора.

— Подними его.

Ратибор даже рассмеялся:

— Может, сразу гору?

Иасхари молчал.

— Мы этот булыжник вчетвером не сдвинем.

Я снова посмотрел на камень и вспомнил, что вчера вечером поляна была пустой и камня здесь не было. Мы с Нари переглянулись, и кажется, она подумала о том же. Иасхари повторил:

— Подними. И брось вперёд.

Ратибор пожал плечами и подошёл к камню скорее из уважения, чем всерьёз, упёрся плечом и замер, а на его лице появилось удивление. Он быстро присел, просунул руки под глыбу и вдруг поднял её легко, будто это был деревянный ящик, сделал несколько шагов, размахнулся и бросил. Камень пролетел метров десять, с грохотом ударился о землю, почва вздрогнула, комья земли разлетелись в стороны, а где-то высоко испуганно вспорхнула стая птиц. Ратибор стоял неподвижно, медленно посмотрел на свои ладони, потом снова на камень, будто видел собственное тело впервые. Мы с Нари не могли произнести ни слова. Иасхари спокойно спросил:

— Теперь вам стало интереснее?

Первой заговорила Нари:

— Как? — только одно слово.

Иасхари посмотрел на неё:

— Повтори то, что я сказал.

Она ответила почти без запинки:

— Величайшая сила — в слове, в вере в это слово и в разуме, свободном от желаний.

— Хорошо.

Он снова повернулся к Ратибору:

— Подними камень ещё раз.

Ратибор сразу подошёл к нему, напрягся, лицо покраснело, вены вздулись на шее, но камень не сдвинулся даже на волос. Он попробовал ещё и ещё, безрезультатно, и, тяжело дыша, резко обернулся:

— Кто ты такой? — В его голосе впервые не было ни иронии, ни улыбки. — Тебя прислали Г'Хорр? Ты один из них?

Иасхари отрицательно покачал головой:

— Нет.

Он ненадолго задумался.

— Думаю, меня вели задолго до того дня, когда над Землёй появилась их тень, кто именно… до сих пор не знаю, но начинаю понимать — зачем.

Я больше не выдержал:

— А я? Смогу поднять его?

Иасхари ответил сразу:

— Сможешь.

Он сделал короткую паузу.

— И гораздо больше.

Я почувствовал, как сердце ударило сильнее, и он продолжил:

— Но я привёл вас сюда не для того, чтобы бросаться камнями.

Он медленно перевёл взгляд на каждого из нас.

— Я привёл вас сюда, чтобы убить всё слабое, что живёт внутри вас.

После этих слов мир вдруг стал каким-то тяжёлым, воздух загустел, веки налились свинцом. Я хотел что-то сказать, но не смог, посмотрел на Нари — она уже медленно оседала на землю, рядом рухнул Ратибор. Я сделал шаг к Иасхари, но ноги перестали слушаться. Последнее, что я увидел, — он продолжал стоять неподвижно, словно именно этого и ждал. А потом всё исчезло.

ГЛАВА 10. СОН

Мы очнулись одновременно: я, Ратибор и Нари стояли друг напротив друга, но что-то было не так. Я сразу понял, что передо мной именно они, хотя выглядели они совершенно иначе — их тела были худыми, почти прозрачными, кости проступали под кожей, руки казались слишком длинными, лица осунувшимися, будто из них вынули всё, что делало человека живым. Я опустил взгляд на себя и увидел такие же тонкие руки, такие же слабые плечи, такое же беспомощное тело — не больное, не старое, просто лишённое силы. Я поднял голову и огляделся: вокруг было какое-то смуглое пространство, мы стояли на гладкой поверхности, похожей на ртуть, которая уходила за горизонт во все стороны и оставалась неподвижной до тех пор, пока кто-нибудь из нас не делал шаг, тогда по ней расходились круги, все механизмы восприятия работали иначе, всё это было похоже на какое-то закулисье реальности. Мои мысли прервал голос, безошибочно принадлежавший Иасхари, но звучал он иначе, ниже, глубже, будто говорил не человек, а само пространство. Знаете, где мы? Ответить никто не смог, и после короткой паузы он продолжил: это разум, не мозг, разум, то, что всегда отличало человека от любого другого существа, живущего на планете. Вы называете душой то, что не способны объяснить, но душа не противоположность телу, она такое же тело, просто существующее там, где ваши глаза ничего не видят, вернее, видят другие глаза. Его голос не отражался эхом, он будто возникал сразу внутри нас и снаружи одновременно. Вы укрепляете мышцы упражнениями, развиваете рефлексы, привычки, предпочтения, следите за тем, что едите, но кто из вас хоть раз спросил себя, что укрепляет разум, что питает душу, что делает человека человеком в самом что ни на есть прямом смысле, не в плане физиологии, а в плане наших чувств, эмоций и личных страстей? Я почувствовал странное движение внутри себя, будто кто-то осторожно перебирал всё, что составляло меня: мысли, память, страх, любовь, боль, всё медленно корректировалось, что-то усиливалось, что-то притуплялось, словно меня настраивали как рояль перед концертом.

— Моих сил недостаточно, чтобы изменить всё человечество, — сказал Иасхари. — Я не Бог, я смогу сделать лишь первый шаг, только для вас троих, а дальше идти придётся самостоятельно.

Мы ощущали каждое его слово не ушами — они становились частью нас, и я вдруг понял, что впервые за долгое время перестал чувствовать боль утраты: она не исчезла, она просто перестала управлять мной. Страх тоже изменился, он стал маленьким, почти смешным, как насекомое, которое способно громко жужжать, но не способно причинить вред.

— Однако чем выше поднимается человек, — произнёс Иасхари, — тем страшнее становится падение, поэтому прежде чем дать вам силу… вы должны увидеть то, что делает человека слабым.

Пространство изменилось, и перед нами возникли образы, они не имели формы, но каждый из нас сразу понимал, что видит: корысть, похоть, жажду власти, стремление к выгоде, гнев, зависть, тщеславие, гордыню. Они были прекрасны, невыносимо прекрасны, каждый порок притягивал сильнее любого наркотика, в них хотелось раствориться, хотелось попробовать ещё, ещё немного, ещё один раз, и это было похоже на сладость, которую невозможно перестать есть. Но одновременно мы чувствовали другой вкус, почти незаметный, запах сырости, гниения, разложения, он прятался под этой сладостью и ждал.

— Чувствуете? — спросил Иасхари. — Вот их настоящая природа. Порок никогда не показывает своё лицо сразу, он приходит красивым, уходит хозяином и уничтожает всё, к чему прикасается. — Он помолчал. — Когда-то человечество уже сделало выбор, именно поэтому мы проиграли ещё до того, как увидели врага. Теперь выбор снова перед вами.

Первой шагнула Нари, если это вообще можно было назвать шагом, — она просто посмотрела на всё, что манило её, и отвернулась без борьбы, без сожаления, без единого колебания, будто никогда не считала всё это своим. Следующим был я, и во мне всё оказалось иначе — я чувствовал, как эти вещи проросли глубоко внутрь, словно огромное дерево пустило корни между рёбер. Я ухватился за них, потянул, корни не хотели отпускать, они сопротивлялись, но наконец поддались, я вырвал их из себя и вместо боли почувствовал странную пустоту — чистую, лёгкую, свободную.