Kitobni o'qish: «Церкви в политике и политика в церквях. Как современное христианство меняет европейское общество»

Федеральное государственное бюджетное учреждение науки

Институт Европы Российской академии наук

Центр по изучению проблем религии и общества ИЕ РАН

Рецензенты:

Шумилин Александр Иванович, доктор политических наук, главный научный сотрудник Института Европы РАН, руководитель Центра «Европа – Ближний Восток».

Рощин Михаил Юрьевич, кандидат исторических наук, старший научный сотрудник Института востоковедения РАН.

Тема НИР 0191-2019-0008

«Динамика изменений и значение религиозных, культурных и социальных факторов в развитии внутренней и внешней политики европейских стран»

© ИЕ РАН, 2020

© Р. Н. Лункин, 2020

© Издательство «Нестор-История», 2020

Введение
Многообразная религия под микроскопом ученых

Представленная вниманию читателей книга является результатом многолетних исследований автора, посвященных роли христианских церквей в общественно-политической жизни. В ХХ в. роль религии в западном обществе неуклонно снижалась. О религии судили по численности верующих на богослужениях, по тому, как религию и религиозные идеалы стали воспринимать в публичном пространстве. По сравнению с предыдущими веками социологам и широкой общественности казалось, что вера уже никогда не будет определять жизнь людей столь сильно, как раньше, а религиозные деятели уже никогда не будут (или не должны) участвовать в политике. Помимо этого, в абсолютном большинстве стран мира воцарился религиозный плюрализм, грубо называемый «рынком религиозных идей». Появилась свобода выбора между старыми традиционными религиями и ранее невиданными, завезенными из других частей света. Новые боги и пророки из неожиданно возникающих религиозных движений дополнили эту многообразную палитру религиозных красок. Мир переживает особую религиозную эпоху. Европа находится на грани нового заката. Однако христианство не стало просто культурой, церкви не стали музеями, вера не стала просто «личным делом», «верой в душе», «он-лайн-верой». Религия подготовилась к «новому прыжку» в человеческой истории, а трамплином для этого витка стало участие церковных деятелей в политической жизни и в социальном служении.

Автор выражает большую благодарность своим учителям – социологу религии Сергею Борисовичу Филатову, старшему научному сотруднику Института востоковедения РАН и руководителю проекта «Энциклопедия современной религиозной жизни России», профессору Красикову Анатолию Андреевичу, главному научному сотруднику Института Европы РАН, основателю Центра по изучению проблем религии и общества ИЕ РАН. Отдельное спасибо за замечания и советы моим коллегам профессору МГИМО(У) МИД РФ Ирине Георгиевне Каргиной, профессору Финансового университета при Правительстве РФ Анастасии Владимировне Митрофановой, зав. сектором международных организаций и глобального политического регулирования ИМЭМО РАН им. Е. М. Примакова РАН Ирине Львовне Прохоренко, профессору РУДН и ученому секретарю Центра «Религия в современном обществе» ФНИСЦ РАН Марине Мирановне Мчедловой, а также профессору ЛГУ им. А. С. Пушкина Михаилу Юрьевичу Смирнову.

Этот труд был бы невозможен без поддержки и участия моей семьи – супруги Елены Леонидовны Ситниковой, историка и редактора, а также дочери Анны, которая позволила мне защитить докторскую диссертацию (это основа данной книги) и родилась сразу после защиты, вдохновляя своим существованием на новые свершения.

* * *

Самые разные христианские конфессии – католики, православные, различные направления протестантизма – активно участвуют не только в традиционных сферах своей деятельности (богослужение, миссионерские акции, приходская активность), но и в разрешении насущных проблем, которые стоят перед гражданами (широкая социальная деятельность), оказывают влияние на государственные институты, партии и движения, выборный процесс. Начало KKI в., период, которому посвящено данное исследование, дает богатый материал для исследования роли церквей как общественных институтов со своими интересами и способами решения социально-политических проблем. Это обусловлено обострением целого ряда вопросов, связанных с миграцией населения (внутренней мобильностью населения и иммигрантами), восприятием религиозности в обществе, проблемами безопасности и квазирелигиозного терроризма на фоне страхов, связанных с изменением этнорелигиозного состава общества. Немаловажно, что со значением христианства (в культурном аспекте и в деятельности церковных институтов) также связана проблема кризиса общественной солидарности и доверия демократическим институтам. Церкви большое внимание уделяют солидарности в рамках своих общин (это ярко выражено, к примеру, в заявлениях представителей Католической церкви) и прямо или косвенно провозглашают свою общинную солидарность в качестве основы сбалансированной демократической системы.

Христианские конфессии – католицизм, православие, различные направления протестантизма – играли значительную роль в становлении современных европейских государств. Христианство было в той или иной степени вплетено в политическую идеологию правящего класса с момента утверждения христианства религией, признанной государством, в IV в. в Римской империи.

В современной Европе религиозная идеология и институты, с ней связанные, отделены от непосредственной реализации государственной политики, а представители власти провозглашают свою равноудаленность от всех религий и конфессий, принципиально внерелигиозный характер всех принимаемых решений. Наряду с этим, роль религиозного фактора в международной политике и во внутриполитических дискуссиях европейских стран (как и других стран мира) стала неуклонно расти после терактов 11 сентября 2001 г. Эта трагедия стала катализатором религиозно-политических дискуссий, связанных с осознанием угрозы квазирелигиозного терроризма и его идеологии, а также новых религиозно-политических реалий: изменения национально-религиозного состава населения европейского континента в ходе иммиграции, гражданских и религиозных требований части мусульманского населения Европы по отношению к европейским правительствам, новых задач в выстраивании исламско-христианского диалога, защиты прав христиан в условиях секуляризации и этики всеобщей политкорректности (которая, к примеру, не предполагает ношения креста стюардессами или медсестрами в больницах).

Следует отметить, что при всей формальной или неформальной исключенности из политического истеблишмента, который отвечает требованиям абсолютной секулярности, представители различных церквей были политически активны как в ходе формирования современных национальных государств в XIX–XX вв., так и во время становления идеи «единой Европы» и самого Европейского союза в послевоенный период. Христианские церкви в той или иной степени одобрили Лиссабонский договор о Европейском союзе и Договор об учреждении Европейского сообщества 2007 г. В период наибольшей секуляризации европейского общества христианские церкви смогли сохранить свои позиции. В Восточной Европе (включая Россию) роль религии и, прежде всего, христианства стала особенно значимой в контексте сохранения и защиты национальной и культурной идентичности после распада СССР. Вместе с тем как политики, так и церковные иерархи отмечают кризис христианской идентичности Европы. К 2010-м гг. христианские церкви подошли с разным политическим багажом и опытом взаимодействия с национальными государствами. Основной задачей церквей в ХХ в. стало выживание в критически настроенной, равнодушной к религии или даже в крайне враждебной к вере (как в СССР) секулярной среде. Если ранее христианские церкви обладали государственным или привилегированным статусом в большинстве стран, то впоследствии они оказались в ситуации религиозного плюрализма и равенства всех религий перед законом. В политическом пространстве, в публичных дискуссиях и на выборах представители церквей сталкивались с антирелигиозными движениями, которые стремились вытеснить церкви из публичного пространства в частную жизнь. Если в XIX–XX вв. церкви в политическом смысле противостояли левым партиям и движениям социал-демократического толка на стороне правых консервативных партий, то во второй половине ХХ в. религиозный электорат постепенно распределился между разными партиями и политическими идеологиями.

В рамках данной работы мы попытаемся понять, изменилась ли принципиально политическая роль церквей в Европе в начале XXI в., каковы особенности церквей как политических институтов в эпоху религиозного и политического многообразия, механизмы современной политической деятельности церквей в демократическом обществе.

Хронологические рамки исследования охватывают период с начала 2000-х гг. до 2018 г., что позволяет увидеть динамику развития политической роли церковных организаций в период роста влияния религиозного фактора на международной арене, а также политической трансформации в Восточной Европе (роль церквей в ходе демократического транзита в Украине, Белоруссии, России) и миграционного кризиса в ЕС.

Социально-политическая активность христианских церквей является значимым идеологическим фактором, благодаря тому, что христианство представлено в обществе не только в виде церковных структур, но и в виде конгломерата околоцерковных организаций и сетевых структур, ставших частью системы гражданских институтов. В рамках демократической системы появился новый тип церковной политической деятельности – церковный гражданский активизм.

С точки зрения методологии можно выделить социальнофилософский подход, который предполагает исследование места и роли религии в конструировании социальной реальности, повседневной жизни, национальной, культурной идентичности, легитимации политической власти. Социологический подход предполагает количественное (в рамках массовых общестрановых или региональных опросов) и качественное (в рамках социально-антропологических исследований – развернутых бесед-интервью с церковными лидерами, активистами, экспертных интервью) изучение религии.

Автором также применялся социально-антропологический подход к анализу религиозной жизни в рамках полевых исследований на постсоветском пространстве, в опросах представителей органов власти и религиозных лидеров на территории России. На этом подходе основаны экспертные опросы, которые предполагают использование метода проведения развернутых бесед (интервью) с респондентами, которые затем ложатся в основу аналитической статьи о религиозно-общественной ситуации и религиозной политике региона. Ранее такого рода методология использовалась в исследованиях в рамках научно-исследовательского проекта «Энциклопедия современной религиозной жизни России» Кестонского института, где принимал участие автор. Одним из основоположников включенного метода полевых исследований был этнограф Б. Малиновский (1884–1942 гг.)¹. Значение такого рода качественных методов исследования подчеркивается в работах антрополога Клиффорда Гирца, развивавшего теорию «насыщенного описания», которое предполагает комплексное исследование явлений, обращение к самой их сути². Традиции российской социальной антропологии берут свое начало с экспедиций Н. Н. Миклухо-Маклая³. В российской социологии религии и религиоведении также признается значение новых подходов и методов, ведущих к пониманию всей сложности роли религии в современном обществе. О необходимости исследовать «жизненный мир» верующего через личные беседы писали А. И. Клибанов⁴ и Л. Н. Митрохин⁵. На современном этапе развивается теория «насыщенного описания» Гирца в рамках диалектики роли религии как символической системы, контролирующей человеческое поведение, и роли религии как пограничного фактора, который может как играть положительную роль, так и дестабилизировать общество⁶.

Политическая роль христианских церквей в той или иной степени затрагивается в практически любой работе, которая посвящена анализу взаимоотношений религии, общества и политики, христианства. Однако следует отметить, что большая часть исследований связана с исторической ролью христианства, с государственно-церковными отношениями, законодательством в религиозной сфере и в меньшей степени с современной социально-политической ролью церквей. Кроме того, в современном контексте наибольшей популярностью пользуется рассмотрение значения христианской религии сквозь призму социологических теорий – социально-философских дихотомий секуляризации/десекуляризации, модерна/постмодерна, светского/религиозного (клерикального), публичной религии / деприватизации религии, религиозного плюрализма / монополии религии (дискриминации, отсутствия религиозной свободы).

Все это богатство определений дает представление о сложности происходящих религиозно-общественных процессов с социологической перспективы. В научной литературе исследуемые проблемы анализируются с точки зрения самых разных дисциплин: философии религии, религиоведения (в виде оригинальной специальности существующего только на постсоветском пространстве, в западных университетах религия изучается в рамках богословия, истории, философии и социальных наук), истории религии, социологии религии, политологии, теологии (в России с 2017 г. присуждаются степени по теологии).

Социологическая оценка роли религии и присутствия церквей в социуме оказывает прямое влияние на представление (в масс-медиа и среди политиков) о политическом значении высказываний религиозных лидеров и роли самих религиозных институтов, и в частности христианских. Именно социология религии в ХХ в. определяла восприятие христианских церквей, глубоко исследуя личную религиозность, но умаляя гражданско-политические возможности церквей и религии в целом. Проблема восприятия секуляризации и отношения к религии в современном обществе затрагивалась в работах известных философов и социологов – Ю. Хабермаса⁷, С. Хантингтона⁸, П. Бергера⁹, Ч. Тэйлора¹⁰, Х. Казанова¹¹, Р. Инглхарта¹², советского и российского социолога Ж. Т. Тощенко¹³ и др. Идея религиозного плюрализма и свободы религии стала основанием для десекуляризации, то есть развития религиозной жизни в разных проявлениях и степени в различных странах мира. Соответственно, процесс приватизации религии (ее ухода в частную жизнь) сменился процессом ее деприватизации. Плюрализм и «новые знания», которые ранее вели к секуляризации, провоцируют и поддерживают религиозное многообразие. Это стало общей идеей целого ряда социологов (Д. Мартин, Х. Казанова, П. Бергер¹⁴и др.), которые говорят о десекуляризации и о корректировке понятия «секуляризация»¹⁵.

В социологии религии возникали различные теории, объясняющие феномен «евросекулярности» или «евроисключительности». Дело в том, что в 1990-е гг. стало очевидным, что религиозный бум в Латинской Америке, Африке или Азии и сохраняющийся высокий уровень религиозности в США контрастируют с «безрелигиозной» или даже агрессивно се-куляристской Европой. В деле обращения к институтам веры мир шел вперед, а европейцы отставали (а с точки зрения светскости и толерантности продолжали вырываться вперед). В 2000-е и 2010-е гг. ситуация в Европе стала меняться быстрее, чем раньше, – это объяснялось тем, что под воздействием вызовов глобализации, нового информационного сознания и исламизации стали трансформироваться исторические церковные институты. Но если раньше церкви шли по пути либерализации, то теперь наступило время их консервативной модернизации.

К этому времени сложились две основные школы, объясняющие «евросекулярность». Первая, известная как «новая парадигма» (Р. Старк¹⁶, Ф. Дженкинс¹⁷, Р. Финке¹⁸, Л. Яннакконе¹⁹ и др.), предложила теорию рационального выбора. По мнению последователей этой школы, религия всегда была и остается частью общества. Основным фактором успешного развития религиозности выступают условия религиозной конкуренции. Изначально условия такого рода складывались только в одной стране – в США, где церкви сложились в форме добровольных объединений. Это и обусловило американо-центричность взглядов сторонников этой школы. Особенно очевидно эта точка зрения проявилась в процессе переосмысления существа секуляризации, предпринятого Р. Старком и Л. Яннакконе. По их мнению, Европа никогда не была особенно религиозной, а средневековая набожность (или «золотой век веры») – это миф. Следовательно, никакого упадка религиозности в современной Европе не происходит. Можно ли говорить о «дехристианизации» Европы, если христианской Европы никогда не существовало? Так называемая христианская набожность была характерна в основном для аристократов, а уровень религиозного участия крестьянских масс был очень низким²⁰ (этот вывод можно применить и по отношению к России).

Вторая, более распространенная школа – «старой парадигмы» секуляризации (Т. Парсонс²¹, П. Бергер²², Т. Лукман²³, Д. Мартин²⁴ и др.). Она исходит из того, что религия в современном мире переживает упадок на разных уровнях: индивидуальном, организационном и институциональном. Ее авторитет и значение в обществе падают, что во многом определяется модернизацией, урбанизацией и дифференциацией как в обществе, так и в религиозной сфере, ростом образовательного индекса, плюрализацией и рядом других факторов. По словам Питера Бергера, секуляризация – это «процесс, посредством которого различные сектора общества и культуры освобождаются от влияния религиозных институтов и символов»²⁵. Как отмечает социолог Питер Бергер, секуляризация явилась следствием не модернизации и современности, а плюрализации и некоторых других социально-политических и культурных факторов, специфических для каждой страны. Однако уже в 1990-е гг. тот же Бергер, отражая свои позиции как социолога-христианина, писал о десекуляризации²⁶. Параллельно другой социолог Хосе Казанова ввел в научный оборот термин «деприватизация» религии.

Сила религиозной веры, по словам Д. Эрвье-Леже, связана со скоростью перемен во всех сферах общественной жизни²⁷. Социологи Д. Эрвье-Леже и Г. Дэви²⁸ характеризуют понятие «европейской исключительности», используя такие категории, как «вера без церковной принадлежности» и «заместительная религия», при которой люди передоверяют церквям функции идентичности, переходя от религии обязательства к религии потребления. Подобные рассуждения призваны объяснить сложность процессов, происходящих в Европе, и высокую численность тех, кто относит себя к числу верующих.

Роль религии в общественной среде рассматривается в современной науке в основном через призму символического и ритуального влияния, а также воздействия на хозяйственную этику (тенденции восприятия религии, идущие от основоположников социологии религии Э. Дюркгейма²⁹, М. Вебера³⁰и др.), институционального влияния (П. Бурдье³¹). Со второй половины ХХ в. религия во всех ее проявлениях (религия как элемент культуры и совокупность форм и идеологий, организаций, религиозности как состояния сознания) стала анализироваться в рамках социологии и социальной философии, которые сконцентрировались на трансформации религии в условно безрелигиозном обществе. Данный подход, безусловно, задал определенный пессимистический тренд в оценке религиозности населения, так как масса формальных критериев позволяет сделать вывод о низкой практической приверженности граждан тем или иным историческим церквям. А имеющая место секуляризация общества позволяет без труда подтвердить вывод о связи экономического благополучия с падением влияния религии, хотя это не является чем-то самоочевидным.

Политологическая теория предназначает религиозным организациям место элементов в институциональной подсистеме общества, наряду с масс-медиа и партийной системой в силу способности, к примеру, церквей формировать общественное мнение и влиять на власть и политиков. При этом каждая из этих подсистем является в то же самое время самостоятельной системой внутри общества³². Религия – одна из главных сред для формирования политических установок и ценностей индивидов и групп, то есть для политической социализации³³, а также для формирования демократической среды³⁴, социальной работы³⁵, глобальных диаспор³⁶.

Религиозный фактор может активироваться и в качестве фундаменталистской реакции на секуляризм, и как стимул для политической децентрализации и становления этнополитики (на основе национальных и религиозных чувств) как реакции на глобализацию мира³⁷. В рамках религиоведческого дискурса подчеркивается, что мировые религии играли роль «коммуникаций общечеловеческой цивилизации»³⁸. Гуманитарная роль религии усиливается в условиях мировых кризисов³⁹. Структурно-функциональный подход к исследованию религии особенно продуктивен в рамках растущего плюрализма и толерантности, свободы совести как залога стабильного развития общества и государства⁴⁰. В рамках новой роли религии рассматривается концепция ее реинституционализации⁴¹. Религиозные институты стали таковыми в демократическом гражданском обществе не только и столько благодаря своим «прошлым заслугам», а в силу того, что стали успешным гражданским феноменом⁴². Религиозная составляющая определения гражданского общества подчеркивается в работах А. А. Канунникова⁴³ и ряда других исследователей⁴⁴.

Роль религиозного и национального фактора в развитии стран Европейского союза, в политической структуре европейского общества, а также социальная деятельность церквей в рамках разрешения миграционного кризиса исследовались в трудах И. Л. Прохоренко⁴⁵. Эволюция отношения православия и католицизма к демократическим ценностям, правам человека, этическим проблемам современной экономики проанализирована в трудах Т. Б. Коваль на примере Испании и России. Исследования Т. Б. Коваль ставят вопрос о роли церквей в определении национальной идентичности в рамках демократического общества⁴⁶.

В России роль религии на стыке политики и социологии и христианства на постсоветском пространстве рассматривали Д.Е. Фурман⁴⁷, А. А. Красиков⁴⁸, С. Б. Филатов⁴⁹, Л.Н. Митрохин⁵⁰, М.М. Мчедлова⁵¹, С. В. Трофимов⁵², А. В. Ситников⁵³, М. Ю. Смирнов⁵⁴, И. Г. Каргина⁵⁵, В. Е. Язькова⁵⁶. Страновые европейские исследования о роли религии в политике и обществе также представлены широким спектром исследований⁵⁷.

Процессы демократизации, как на примере России, так и в международном контексте, рассматривались в трудах А. В. Митрофановой⁵⁸. В широком общественно-политическом контексте была раскрыта тема социальной трансформации Русской православной церкви, а также православия в Европе в целом⁵⁹.

Как подчеркивает М. М. Мчедлова, политизация религии и конфессионализация политики требуют отхода от традиционных эпистемиологических рамок рассмотрения отношения религии и общества, религии и политики. Именно светскость становится предметом дискуссий, которые демонстрируют значимость религиозных рефренов и коннотаций. Религиозные основания, по мнению М. М. Мчедловой, инкорпорируются в политический процесс и в образование новых форм коллективной идентичности. Это выражается в деятельности религиозных институтов в публичной политике, использовании религиозной риторики для легитимации деятельности политических субъектов и в новых формах соотношений светских и религиозных институтов⁶⁰.

Миссия протестантских церквей евангельского направления (баптизм, евангелизм, пятидесятничество, адвентизм, то есть фактически весь протестантизм за исключением лютеранства) стала наиболее заметным и новым явлением на евразийском пространстве после распада СССР наряду с ростом влияния (возрождением) национальных религиозных традиций. Участие церквей в общественной жизни России, Белоруссии, Украины стало наглядным примером участия христианства в политической жизни в условиях социально-политических кризисов в постсоветские десятилетия. Помимо этого, после длительного периода коммунистической атеизации религиозные институты в странах бывшего СССР стали играть важную социальную и гражданскую роль в качестве носителей демократических ценностей, так же как это происходило и происходит в странах Евросоюза. Даже немногие общественные и религиозные деятели, оппозиционеры или же лидеры, просто выражающие свое собственное мнение о развитии страны, часто являются единственной альтернативой авторитарной или полуавторитарной власти и ее идеологии, что не раз отмечалось в целом ряде исследований политической роли христианских церквей на территории Евразии⁶¹.

В целом значение религиозных конфессий и организаций в качестве второго по значимости института политической системы общества подчеркивается С. О. Елишевым. По его мнению, в рамках политологической литературы этот факт часто замалчивается, вследствие наследия атеистического прошлого и секулярных идеологических концепций, хотя о церкви как институте в рамках политической системы (религиозной политики государства) писали еще в дореволюционный период К. П. Победоносцев, Б.Н. Чичерин, Л. А. Тихомиров. О политическом значении религиозных институтов как корпораций и элементов общественной системы говорят исследования о численности различных конфессий, опросы, посвященные доверию различным институтам, идеологическим представлениям о них, роли в рамках политической идентичности, цели и задачи социальной деятельности христианских конфессий и их воплощение в реальной жизни⁶².

Исследователи подчеркивают, что Евросоюз встал перед необходимостью менять свою иммиграционную политику, пытаясь найти нечто среднее между соблюдением прав человека и полной высылкой беженцев. При этом важно отметить, что ЕС заявляет о своей поддержке национальных правительств, местных властей, гражданского общества в их деятельности по обеспечению интеграции мигрантов и формированию взаимного доверия между приезжими и населением принимающих стран. Наряду с этим миграционные проблемы рассматриваются в контексте кризиса идентичности, в том числе в контексте поиска мусульманами своей идентичности и идентификационным кризисом современного европейского общества, поиска церквями своей роли в обществе⁶³.

Британский правовед Ронан Маккри отмечает, что миграция сделает Европу еще более секулярной. Свое мнение он основывает на том, что увеличение количества мигрантов с их фундаменталистской религиозностью только заставит лидеров ЕС еще больше ограничить религию частной сферой. Другая опасность в том, что приезжающие из стран Ближнего Востока не становятся «немцами», а становятся «мусульманами», а их идентичностью становится «ислам». В целом иммигранты чаще, чем другие граждане, ходят в мечеть или церковь. Но это больше зависит от страны, где они живут, чем от их субъективной религиозности, то есть в секулярной стране многие так и остаются не связанными с религией (исследование также показало, что католики и мусульмане примерно одинаково часто посещают богослужение еженедельно, а православные реже).

Религиозность Европы во многом зависит от иммигрантов, которые более религиозны и которых Европа не понимает. Но именно с новой волной обращенных, которые присутствуют в самых разных общинах, как католических, так и протестантских (баптизм, евангелизм, пятидесятничество), может быть связано возрождение христианства. К примеру, в Европе большую роль играет пятидесятничество, а в Великобритании африканский фундаментализм в Англиканской церкви.

В этих условиях, как отмечают многие социологи и политологи, политическая роль мусульман, христианских организаций, которые помогают мигрантам, в обществе и в отношениях с государством повышается, а власти больше уделяют внимание религиозной сфере⁶⁴. Другая проблема заключается в том, что формально христианские миссии не занимаются прозелитизмом, но фактически этого сложно избежать⁶⁵. Но все это вместе ставит сами церкви и их инициативы в центр гражданского общества европейских стран.

Исследователи подчеркивают роль христианства и, прежде всего, Католической церкви в европейской интеграции⁶⁶. Особую роль католицизма в рамках «третьей волны» демократизации 1970—1990-х гг. отмечал С. Хантингтон, эта волна была по преимуществу католической – от Испании и Португалии до Восточной Европы и была связана с трансформацией церкви после Второго Ватиканского собора⁶⁷. В православном богословии также есть возможности для осмысления демократических ценностей и плюрализма в рамках идеи «единства в многообразии»⁶⁸. Одновременно с демократизацией церковного мировоззрения церкви участвовали в процессах евроинтеграции – от идеи «единой Европы» до Европейского сообщества и Евросоюза. Представители всех конфессий в ходе опросов демонстрируют значительный процент тех, кто поддерживает интеграцию (католики больше, чем протестанты и православные). В странах, недавно вошедших в ЕС, молодое поколение меньше поддерживает евроинтеграцию, но значение христианской идеи растет в виде реакции на рост влияния ислама⁶⁹.

С одной стороны, религиозная тематика мало представлена в деятельности ЕС. На основании интервью с депутатами Европарламента, к примеру, Франсуа Форе делает вывод, что влияние церквей в принятии политических решений практически незаметно, а религиозный фактор светские политики не учитывают. Партии, входящие в Европарламент, поднимали тему религии редко (минимальный процент решений связан с церковными вопросами)⁷⁰. С другой стороны, исследователи находят много общего между риторикой Католической церкви и ценностями ЕС, которые выражены на светском языке в рамках обсуждения «духовного измерения Европы» и «европейской души». Церковь распространяет свои ценности через иерархию и верующих, а также через консультационные и кооперационные подразделения церкви, поддерживая политический порядок ЕС⁷¹. Как отмечает П. Кратохвил, отношения ЕС с религиозными общинами всегда были двойственными – отцы-основатели ЕС были христианами, но при этом ЕС долгое время противостоял влиянию церквей. Лишь в 2010-е гг. удалось наладить постоянный диалог с религиозными группами, а присутствие религии в публичном пространстве снова приемлемо⁷². Контакты структур ЕС и церквей интенсифицировались после заключения Лиссабонского договора – от формальных встреч до неформального взаимодействия, появления лоббистских групп и советников по религии президента Еврокомиссии. Сила церкви стала расти из-за того, что вырос интерес к религии в ЕС. Кроме того, церковь научилась использовать различные формальные и неформальные каналы влияния на политиков. По словам П. Кратохвила и Т. Долежаля, нового «союза трона и алтаря» не произошло, но ЕС и Католическая церковь создали непростой альянс, который легитимизирует интеграционный проект в глазах европейских католиков и делает церковь заметной в политике ЕС⁷³.

В рамках анализа роли церквей в процессе евроинтеграции исследователи подчеркивают, что на первом этапе христианские церкви были слабо включены в процессы создания европейских сообществ, но с 1990—2000-х гг. появились и представительства церквей при ЕС, и специальные представители по взаимодействию с религиозными общинами⁷⁴. Модель, отражающая место и роль церквей в евроинтеграции, состоит из двух аспектов: церкви формируют идентичность и проявляют себя как негосударственные субъекты. Религиозные институты могут использовать прямое или непрямое лоббирование и действовать через политическую мобилизацию (особенно среди прихожан). Они формируют общественное мнение и как субъекты действуют на правительственном уровне⁷⁵. Сам факт диалога христианских церквей и европейских институций отнюдь не означает принятие Брюсселем ценностных установок христианства⁷⁶.

Помимо этого, в научной литературе обсуждается позиция национальных церквей, в особенности в Восточной Европе, по поводу вхождения отдельных стран в состав ЕС, а также критика представителей ЕС со стороны епископата⁷⁷ на разных уровнях власти⁷⁸. Рассматриваются: европейская интеграция как органичный для католицизма процесс⁷⁹; влияние церковных институтов в ходе подготовки Конституции ЕС и Лиссабонского договора⁸⁰. Часть ученых считают церкви автономной субсистемой в обществе, сложившейся в ходе социальной дифференциации, и религиозное измерение не считается самостоятельным и значимым фактором в ходе интеграции. Религия приобретает значение только во время споров о Конституции и об идентичности Евросоюза⁸¹. В работах, специально посвященных евроскептицизму, религия оказывается одним из не самых главных элементов, объясняющих это явление. Причинами критики ЕС считается конфликт христианства с мультикультурализмом после более важных факторов: борьбы правящих партий и периферийных, элиты и общества, новых и старых стран – членов ЕС с разными возможностями и идентичностями⁸². Наиболее враждебны по отношению к ЕС протестанты-фундаменталисты и Православная церковь в Греции, считающие ЕС апокалиптической «новой империей» и воплощением зла⁸³. Вместе с тем пример целого ряда стран показывает, что христианские конфессии как вовлечены в политические дебаты, так и играют значительную роль в электоральном процессе⁸⁴. Целый ряд выступает с критикой евроскептицизма на религиозной почве. В частности, отмечается, что продвижению этого явления способствует религиозная нетерпимость, которая поддерживает разного рода течения, направленные против ЕС и против вступления Турции в ЕС⁸⁵. Центральная роль церковных институтов в формировании европейской идентичности проанализирована в исследованиях С. Мудрова. По его мнению, значение церквей как полноправных участников политического процесса и религиозных лоббистов недооценено⁸⁶.

Масштабное исследование об отношении церквей к евроинтеграции провели Брент Нельсен и Джеймс Гут. Ученые заметили, что социологические опросы показывают, что католики (члены церкви – наследницы Римской империи, носителя идеи универсализма) всегда больше поддерживают евроинтеграцию, чем протестанты, для которых большее значение имеет национальное государство (оно является гарантией их прав и свобод)⁸⁷. Религиозные меньшинства, скорее, голосуют за Евросоюз – это касается мусульман, которые ощущают более толерантное отношение к себе со стороны на уровне ЕС, чем на национальном уровне⁸⁸. Эти данные подтверждаются также региональными исследованиями⁸⁹. Пример католической поддержки евроскептицизма в Польше оценивается исследователями в качестве особого случая, поскольку это связано с польской идентичностью, где вера тесно переплетена с национализмом⁹⁰.

В рамках анализа позиции церквей по отношению к евроскептицизму особо подчеркивается способность религиозных институтов быть источником оправдания для праворадикальных партий, фундаменталистов⁹¹. Двойственная или изменчивая позиция различных церквей по отношению к структурам ЕС и расширению Союза объясняется также своеобразием евроскептицизма как политического явления, отвергающего или критикующего политические линии ЕС⁹².

Научные исследования, касающиеся евроскептицизма и религиозного фактора в рамках евроинтеграции, помогают понять, насколько глубоко исторические церкви Европы вовлечены в социально-политические процессы.

Столь многообразное поле исследуется через призму целого ряда кризисов:

– кризиса политической легитимности церквей в секулярном обществе, их поиска своего понимания демократии и взаимодействия с властными структурами в европейском обществе в условиях равнодушия большинства общества к религиозным вопросам и к активному участию в организованной религиозной жизни;

– кризиса политической трансформации в Европе, которая заставила большинство церквей проявить себя в социальном служении и занять ту или иную политическую позицию;

– миграционного кризиса, который включает в себя реакцию на вызовы квазирелигиозного терроризма и «исламизации», попытку заново осмыслить европейскую идентичность и солидарность;

– экономического и социального кризиса, связанного с борьбой с коронавирусом в 2020 г., который остро поставил не только вопросы европейской солидарности, государственноцерковных отношений, но и вообще формата, в котором религия должна существовать в обществе.

Все эти кризисы затрагивают судьбу христианства, позицию всех церквей, ставят проблему единства Европы, открытости европейского общества и его идентичности.

Глава I
Политическая роль религии

1.1. Основные понятия

Сакрализация власти и богословское объяснение политических доктрин и конкретных акций государства (от крестовых походов до идеи «Москва – Третий Рим») вплоть до ХХ в. были не только составляющей мировоззрения европейских церквей, но и одними из главных их задач. Произошел отказ власти от сакральных функций, передача их обществу, мучительный поиск церквями своего места в новой системе социальных отношений. Религия в современном мире также проявляет себя во всех сферах жизни общества, в том числе и в политической активности. Влияние какой-либо религиозной организации оценивается с точки зрения ее культурной, исторической роли в обществе, количественных показателей – численности верующих и общин. Однако в светском обществе, которое живет по секулярным правилам, не предполагается прямое воздействие религиозных норм на решения представителей власти и на ценностные установки общественного сознания, поскольку, к примеру, в большинстве европейских стран различные религиозные традиции присутствуют в рамках системы поддерживаемого властью плюрализма. Кроме того, даже в государствах с господствующей исторической религией ее роль все больше оценивается в качестве виртуальной и опосредованной – через фольклор, культуру, рудименты семейных традиций, культурную самоидентификацию.

Религиозные организации исключаются из системы «реальной политики», их собственное политическое влияние (и как организации, и как отдельных лидеров) оказывается, с одной стороны, историческим воспоминанием о прошлом, с другой стороны, неприемлемым действием, разрушающим светский характер государства и общественных связей. Таким образом, религия к концу ХХ в. была полностью исключена из сферы публичной политики, которая ранее была для нее наиболее естественной формой существования. В новейшее время самыми распространенными мифологическими представлениями стали тезисы о том, что «религия вне политики» и что «политика всегда наносила вред религиозным организациям».

Новые формы политической деятельности религиозных организаций можно увидеть, если абстрагироваться от тематики церковно-государственных отношений в качестве доминирующей. Отношения церквей и государства, религиозное законодательство, как и религиозная политика властей, являются элементами государственного устройства, особенностей конституционного права и правоприменительной практики законодательства той или иной страны. Эти параметры характеризуют культурные предпочтения государства и его отношение к определенному сегменту общественных организаций, а именно к религиозным. Это говорит о разных степенях восприятия религии в качестве политического символа. Однако эта сфера не раскрывает политической роли религиозных организаций в общественно-политической среде.

Две разнонаправленные тенденции общества постмодерна – максимальное отделение церквей от государства и усиление фактора многообразной религиозной мотивации в обществе – позволяют сконцентрироваться на роли религиозных организаций в общественно-политической жизни, практически не учитывая их сакральный символический статус (хотя это не означает, что его не существует). Подобный анализ возможен в рамках политологического институционального подхода, в рамках которого религиозная деятельность анализируется с точки зрения ее участия в политическом процессе (в рамках социологии этот подход наиболее близок структурно-функциональному подходу Т. Парсонса). Для того, чтобы применить данный алгоритм исследований к религии, необходимо дать определение целому ряду понятий, адаптировав их к целям настоящей работы.

Наиболее глубокий анализ роли религии в обществе возможен в рамках политологии религии – дисциплины, которая стала активно развиваться в Европе лишь в 1990—2000-е гг. (до этого политологический подход был свойствен американским исследованиям о религии, а также для советских ученых, которые писали о роли религии в противоборстве Запада и СССР). Политология религии – политологическая дисциплина, изучающая влияние религиозных институтов как активных акторов гражданского общества во взаимосвязи с другими акторами на различные политические процессы, включающие в себя роль религиозного фактора в международных отношениях, политических дискуссиях, в формировании мировоззрений партий и движений, социально-экономической, культурной, гуманитарной, семейной и других сферах государственной политики.

Одним из ключевых понятий в рамках данного подхода является представление о том, что такое религиозный институт. Самое очевидное определение религиозного института дано В.В. Комлевой. Это социальная организация, представляющая собой устойчивую форму деятельности и отношений групп людей, учреждений, регулируемую системой норм и правил. Этот институт упорядочивает деятельность людей, связи и отношения верующих между собой, с представителями других исповеданий, неверующими. К религиозным институтам относятся религиозные организации, религиозные группы, международные религиозные и межрелигиозные объединения⁹³.

С точки зрения политологии религии, под религиозными институтами следует понимать совокупность формальных и неформальных религиозных и общественных объединений, действующих в публичном пространстве и вовлеченных в социальные и политические отношения (взаимоотношения): таковыми являются A) церковные структуры религиозных организаций (административные органы, епархии, приходы) и движений и руководители их подразделений; B) организации и движения, созданные церковными структурами, которые носят как конфессиональный, так и межконфессиональный характер; C) околоцерковные организации и движения, которые напрямую не подчиняются церковным структурам, но либо основаны членами церквей, либо в их руководящем или в членском составе есть верующие, члены церквей, или обращение к определенной конфессиональной тематике играет значительную роль; D) виртуальные или реальные сетевые структуры, которые формируются, как правило, вокруг приходов, групп, движений, общественных организаций и могут быть связаны как с социальными и творческими проектами, так и с политическими интересами и миссионерскими стратегиями. Если пункты A и B являются привычной формой существования церквей в общественной среде, то пункты C и D значительно расширяют аудиторию, к которой в той или иной форме обращена церковная (околоцерковная) деятельность, поскольку в C и D, как правило, оказываются вовлечены не только верующие (активные прихожане), но симпатизирующие данной организации и движению, проекту, а также верующие по культурной и этнической самоидентификации и неверующие, агностики и атеисты. Потенциально для самих церквей – это расширение сферы для миссионерской деятельности и гражданского участия с большой ролью религиозного фактора.

В демократическом обществе представление церковного руководства о собственном влиянии и величии в значительной степени зависит от взаимодействия и прямой или косвенной взаимосвязи между разными видами и подвидами религиозных институтов. К примеру, А уже не может не проявлять себя в B и C, а С и А (в виде приходов) уже не представим без D. В жизни большинства европейских церквей можно найти то или иное сочетание такого рода институтов, поддерживающих их общественно-политическую роль. Следует отметить, что, безусловно, схема религиозных институтов не уникальна для Европы – в США прямая включенность церквей в политические процессы является нормой, но в американской практике церкви вырастали из гражданского общества (на первых этапах истории США они были практически слиты с ним), и отделить общество от религиозного пространства до сих пор довольно трудно в некоторых провинциальных городках и в ряде штатов.

Европейское своеобразие заключается в том, что церкви «врастают» в гражданское общество и его институты в условиях, когда либеральный демократический порядок отказался от религии, заменив ее на «общечеловеческие ценности». В связи с этим взаимодействие между собой формальной сферы религиозности (выраженной в A и B) и неформальной сферы религиозности (соответственно, C и D) в европейском контексте играет ключевую роль для понимания роли церквей в обществе и в политических процессах.

В данном контексте насущным становится вопрос о том, что считать влиянием религии в политических дискуссиях, в развитии демократических институтов – государственной власти и социально полезных организаций. Объективность исследования может быть достигнута, только если удастся избежать как сакрализации роли церкви и следования ее предписаниям, так и констатации «упадка веры», исходя из этого. В рамках политологического подхода сам по себе вывод об упадке или подъеме веры или церкви не имеет смысла, так как более важными являются параметры участия церквей в политическом процессе и степень влияния в конкретной политической ситуации (дискуссии, кризисы, политические трансформации власти).

Религиозный фактор – это, прежде всего, различные варианты отражения позиции религиозных институтов по актуальным общественно-политическим проблемам в публичном пространстве (дебаты, публикации, заявления, обращения, официальные документы). Эта позиция может быть представлена в виде заявлений: 1) церковных иерархов, действующих руководителей; 2) священнослужителей и мирян, также представителей церквей, но не облеченных формальной административно-политической властью в церкви; 3) гражданских активистов с определенной конфессиональной принадлежностью, но не имеющих прямого отношения к церковным структурам (но защищающих их интересы или критикующих их); 4) гражданских активистов, партий и движений, которые используют религиозную мотивацию для достижения своих политических или гуманитарных целей (если это, к примеру, социальное служение). Это может быть привлечение религии как идеологического фактора (как это делают националисты) и обращение к корневым христианским ценностям для мотивации социального служения и развития политкорректности по отношению к нуждающимся и разного рода меньшинствам (религиозным, сексуальным). В обоих случаях религиозная мотивация может сыграть дифференцирующую роль, быть триггером как конфликта, так и умиротворения.

Религиозно мотивирующий актор почти всегда стоит перед дилеммой выбора между тоталитарным сплочением общества вокруг своей идеи и демократической и христианской ценностью достоинства отдельного человека (права выбора конкретного индивида). От этой дилеммы не избавлены ни светские, ни религиозные лидеры.

Особенности религиозных институтов в современном обществе ярче всего проявляются в рамках социально-политических кризисов как определенного рода переломов, переходных состояний (в древнегреческом смысле этого слова) общества и государства. В религиозной сфере экономические перемены и кризис политических идеологий сопровождаются также переоценкой ценностей, переосмыслением своей роли в обществе со стороны церквей и изменением отношения церковных институтов к самому обществу. Кризис частично или во всей своей полноте находит свой отклик в религиозной идеологии и социально-политической деятельности церквей: социальное богословие, политическое богословие, моральное богословие в отраженном виде воплощают интересы церквей и саму социально-политическую реальность.

В научной литературе кризис рассматривается как период «максимальной неустойчивости, нарушения привычных процессов и тенденций, наибольшего значения случайностей». Социально-политический кризис определяется в качестве ситуации «явного нарушения наиболее значимых взаимодействий и социальных функций в обществе с высокой степенью дискомфорта и конфликтности влиятельных групп и широких слоев населения, что включает скандалы во властных структурах, уличные выступления с попытками их подавления, когда ранее успешные способы нормализации положения перестают работать и приводят к дальнейшему ухудшению ситуации и эскалации конфликтов…». Социально-политический кризис означает также «нарушение состояния равновесия и появление тенденций деградации и возможной катастрофы системы»⁹⁴.

В качестве акторов кризисов выступают как этнополитические группы, проявляющие в публичном пространстве свою религиозную идентичность, так и политические элиты, к которым относятся представители высшей церковной иерархии, активные в политической сфере, и политики, проявляющие каким-либо образом свое отношение к религии. Трансформационные процессы происходят в рамках полей взаимодействия – символическом (идейная борьба), институциональном (противостояние организаций) и электоральном (выборы)⁹⁵.

В современном европейском обществе кризис конца ХХ – начала ХХI в. приобретает черты масштабного явления, затрагивающего практически все сферы жизни общества. В видимом спектре кризис проявляется в изменении «традиционных идентификационных паттернов и разложении фундаментальных семейных укладов», в кризисе системы политического представительства и росте политического абсентеизма. В конечном счете основным мировоззренческим выражением кризиса, который напрямую касается религиозных объединений, является «очевидный и поражающий своею глубиной кризис наших представлений об обществе» и кризис идентичности.

По мнению В. В. Лапкина, можно говорить о «нарастающем несоответствии Запада своему историческому предназначению», которое воспринимается через призму универсалистских позиций⁹⁶. В европейской истории модернизация привела к кризису средневекового религиозного мировоззрения, к «широко распространившемуся в западном обществе “отказу от религии”, всемерному распространению светской культуры, сопровождающемуся ощущением утраты прежней цивилизационной идентичности». Если ранее трансформация общества привела к падению роли религии, «превращению ее в культурную традицию, все более беззащитную перед напором агрессивной “массовой культуры”»⁹⁷, то на новом витке развития всеобъемлющего социально-политического кризиса трансформация общества и его идеологии ведет к росту роли религиозных институтов, но не религии как универсальной определяющей системы жизни человека (как это было в Средневековье до наступления Нового времени).

Прежде чем перейти к рассмотрению тех теоретических концепций, которые имеют значение в рамках данного исследования, необходимо определить параметры того мира, из которого была вытеснена религия и вера в Бога в качестве определяющей категории, в том числе и как фундамент политической власти. Ключевым понятием в данном случае является секуляризация. Это десакрализация политических институтов, вытеснение религии в любом ее виде из сферы публичной политики в сферу частной жизни человека (приватизация религии), что в наиболее последовательном виде представлено именно в Европе⁹⁸. Между тем уже исходя из этого определения очевидно, что церковная миссия была вытеснена на уровень отдельного гражданина, и в данном случае «личная вера» – это совсем не мало и это не «конец веры», а, вполне возможно, начало нового пути религиозного возрождения – низовой церковной демократии.

1.2. Как изучать религиозные институты?

Роль религии в общественной среде рассматривается в современной науке в основном через призму символического и ритуального влияния, а также воздействия на хозяйственную этику (тенденции восприятия религии, идущие от основоположников социологии религии Э. Дюркгейма, М. Вебера, Б. Малиновского и др.). Со второй половины ХХ в. религия во всех ее проявлениях (религия как элемент культуры и совокупность форм и идеологий, организаций, религиозности как состояния сознания) стала анализироваться в рамках социологии и социальной философии, которые сконцентрировались на трансформации религии в условно безрелигиозном обществе. Данный подход, безусловно, задал определенный пессимистический тренд в оценке религиозности населения, так как масса формальных критериев позволяет сделать вывод о низкой практической приверженности граждан тем или иным историческим церквям. А имеющая место секуляризация общества позволяет без труда подтвердить вывод о связи экономического благополучия с падением влияния религии, хотя это не является чем-то самоочевидным.

Мы не ставим перед собой задачи перечислить и дать характеристику всем социолого-политологическим подходам в области религии, в настоящей работе более важно то, что имеет прямое отношение к развитию политических форм религиозных институтов (такого рода формы религии в целом – более масштабная проблема, относящаяся к социально-политической философии).

Политологическая теория предназначает религиозным организациям место элементов в институциональной подсистеме общества, наряду с масс-медиа и партийной системой, в силу способности, к примеру, церквей формировать общественное мнение и влиять на власть и политиков. При этом каждая из этих подсистем является в то же самое время самостоятельной системой внутри общества⁹⁹. Религия также является одной из главных сред для формирования политических установок и ценностей индивидов и групп, то есть для политической социализации¹⁰⁰.

Религиозный фактор может активироваться и в качестве фундаменталистской реакции на секуляризм, и как стимул для политической децентрализации и становления этнополитики (на основе национальных и религиозных чувств) как реакции на глобализацию мира¹⁰¹. В рамках религиоведческого дискурса подчеркивается, что мировые религии играли роль «коммуникаций общечеловеческой цивилизации», по которым шел обмен мировоззренческими представлениями, культурными ценностями, опытом государственного управления: «Религия создавала завораживающий эффект образа идеального общества, манящие очертания которого заставляли политиков совершать поступки, далекие от здравого смысла»¹⁰².

Гуманитарная роль религии усиливается в условиях мировых кризисов¹⁰³. Структурно-функциональный подход к исследованию религии особенно продуктивен в рамках растущего плюрализма и толерантности, свободы совести как залога стабильного развития общества и государства¹⁰⁴. В рамках новой роли религии рассматривается концепция ее реинституционализации¹⁰⁵.

В рамках религиоведческого подхода социальный институт религии представляет собой систему из двух взаимосвязанных уровней: 1) ценностно-нормативная модель, включающая в себя совокупность верований, символов и предписаний, представлений, относящихся к широкому кругу явлений и предметов, как профанных, так и сакральных, и 2) модели поведения, заданные религиозными нормами и регулируемые посредством религиозной организации, включающей в себя как религиозную общину, занимающуюся культовой и внекультовой религиозной деятельностью, так и непосредственно религиозную организацию, являющуюся «представителем» данной религии в социуме. Одной из стадий «рутинизации харизмы», по М. Веберу, является институализация, когда деятельность начинает осуществляться по признанному в обществе образцу¹⁰⁶.

О том, как политика появляется в религиозном и иных контекстах, свидетельствует определение политического, данное немецким философом Карлом Шмиттом, для которого важно, как те или иные мотивы участвуют в «ассоциациях или диссоциациях людей». По словам К. Шмитта: «Политическое может черпать силу в различных сферах человеческой жизни, извлекая ее из религиозных, экономических, моральных и иных противоположностей; оно означает не какую-то собственную предметную область, но только степень интенсивности ассоциации или диссоциации людей, мотивы которых могут быть религиозными, национальными (в этническом или в культурном смысле), хозяйственными или же иного рода, и в разные периоды они вызывают разные соединения и разделения. <…> Здесь весьма уместно слово “суверенитет”, равно как и слово “единство”. Оба они отнюдь не означают, что каждая частность существования каждого человека, принадлежащего к некоторому политическому единству, должна была бы определяться, исходя из политического, и подчиняться его командам, или же что некая централистская система должна была бы уничтожить всякую иную организацию или корпорацию. Может быть так, что хозяйственные соображения окажутся сильнее всего, что желает правительство якобы хозяйственно нейтрального государства; в религиозных убеждениях власть якобы конфессионально нейтрального государства равным образом легко обнаруживает свои пределы. Речь же всегда идет о случае конфликта. Если противодействующие хозяйственные, культурные или религиозные силы столь могущественны, что они принимают решение о серьезном обороте дел, исходя из своих специфических критериев, то именно здесь они и стали новой субстанцией политического единства»¹⁰⁷. Таким образом, «политическое» может быть извлечено из самой религиозной системы, так же как и из других.

Если до середины ХХ в. основной формой политического участия церквей было их взаимодействие с государственными структурами и прямое лоббирование своих интересов, то на современном этапе церкви и в целом религиозные институты вокруг них (согласно нашему определению) действуют как часть гражданского общества и по его правилам. Произошло это благодаря секуляризации, так как большинство церковных структур стали подходить под определение гражданского общества как ассоциаций и отношений, развивающихся вне рамок государства, без его прямого вмешательства. Демократическая система отводит гражданскому обществу ведущую роль в формировании социетальной интеграции на основе солидарности независимых личностей, связанных коллективными обязательствами с другими индивидами, как особое пространство бытования гражданских добродетелей – доверия, уважения к другому индивиду, равенства, справедливости, лежащих в основе норм социальных взаимодействий, как гражданские практики, в которых реализуется обеспеченная правовой санкцией государства публичная роль гражданина – гражданская активность¹⁰⁸. Определение гражданского общества в полной мере относится к религиозному сообществу, но гражданские практики и активность в религиозной среде остаются малоизученными, так как религия считалась лишь дополнительным мотивом, а не самостоятельным игроком. Церковные структуры оцениваются в качестве агентов социализации, способных влиять на систему убеждений и верований человека. Одновременно религиозные сообщества могут быть охарактеризованы и как политический институт, подразумевающий систему отношений, организованную общность или осуществление и воспроизводство посредством коллективной воли моделей отношений: принципов и норм, ценностей и целей¹⁰⁹.

Поскольку религиозные институты являются полноправной частью гражданского общества, то важно соотнести их с институциональным подходом как таковым. Это позволит увидеть те функции, которые не предполагались в качестве неотъемлемых функций религии в рамках демократической системы. Самое простое определение институтов у С. Хантингтона как «стабильных, ценных, повторяющихся моделей поведения»¹¹⁰ показывает историческое преимущество религии. «Старые» и «новые» религии провозглашают себя в качестве «стабильных, ценных и повторяющихся» моделей, даже несмотря на свою внутреннюю трансформацию. При этом религиозные институты не теряют своего свойства конституировать и легитимизировать политических акторов, понятия реальности, стандарты оценок. В рамках понятия социального института существует как формальный аспект (организации), так и функциональный – обеспечение реализации долговременных общественно значимых целей. Когнитивный аспект предусматривает наполнение института содержанием – это совокупность принимаемых большинством членов общества представлений о природе и назначении институционализируемой сферы социальной жизни, а также о целесообразности данной формы ее институционализации.

В рамках нашей темы имеет значение особая роль религиозных институтов как фактора интеграции и стабилизации общества. Как отмечает Т. Парсонс, их основная функция – регулирование социальных процессов и явлений с целью поддержания стабильности и равновесия между ними¹¹¹. Институты также предназначены для сдерживания отклоняющегося поведения среди политических элит, так как они призваны защищать интересы граждан или сообществ. Именно эта черта в религиозных институтах наиболее ярко проявляется в эпоху секуляризации, так как религиозные требования максимально заметны на общем секулярном фоне и, более того, воспринимаются в качестве вызова системе «справедливого плюралистичного общества». Между тем в рамках демократического процесса религиозные вызовы могут рассматриваться как необходимая корректировка действий политических элит. Такого рода корректировкой являются и радикальные выступления религиозных фундаменталистов (в том числе насильственные акции, основанные на религиозных или псевдорелигиозных идеях), и стремление верующих защитить семейные ценности и свое право называть нетрадиционные сексуальные отношения грехом и т. д. Религиозно мотивированная агрессия, конечно, не является необходимой в обществе, но иная политическая активность, как и ненасильственный религиозный фундаментализм (христианский, мусульманский, буддистский, индуистский) в эпоху секуляризации стали очевидной необходимостью. Не стоит в данном случае все сводить к защитной реакции религии против равнодушного или агрессивного секуляризма, что естественно, но упрощает ситуацию. Политологический подход позволяет взглянуть на развитие ситуации более объемно.

Религиозные институты стали таковыми в демократическом гражданском обществе не только и столько благодаря своим «прошлым заслугам», а в силу того, что стали успешным гражданским феноменом. Это хорошо видно, если применить к церковным структурам критерии институционализации С. Хантингтона. По существу эффективность и уровень институционализации зависит от того, 1) насколько организация адаптивна и пережила ли она изменение своих основных функций; 2) насколько сложна иерархия и дифференциация ее структур; 3) насколько организация инкорпорирует новые общественные силы без ущерба для себя (не становится выразителем интереса только одной группы); 4) насколько организация сплочена и дисциплинирована¹¹².

Если применить эти критерии к Католической церкви после Второго Ватиканского собора, то окажется, что одним из самых эффективных институтов в Европе является церковь: она провозгласила ценность прав человека и осудила корпоративизм и любые другие формы авторитаризма, сохранила сплоченность и иерархию, а главное – принципиально является наднациональной структурой с широкой платформой, на которой без ущерба для Ватикана могут существовать критики папы Франциска с консервативного и либерального флангов. Критерии институционализации применимы не только к таким глобальным организациям, как Католическая церковь, – в разном сочетании и степени эти факторы действуют в других христианских конфессиях. Православие не обладает большой адаптивной способностью к демократическим институтам, но это компенсируется его внутренним разнообразием, то есть эффективность институционализации и развития обеспечивают церковно-общественные силы и юрисдикции. Государственные или полугосударственные либеральные церкви (в Германии и Скандинавии, в Англии и Уэльсе) малоэффективны как выразители интересов широкого круга общественных сил, но зато у них чрезвычайно развита адаптивная способность – через либеральное богословие, оправдывающее политкорректность и секуляризм. Протестантское евангельское движение в лице консервативных баптистов, евангелистов, пятидесятников обладает крайне высокой степенью адаптивности к демократии, рыночной экономике и глобализации, но неиерархично и слабо сплочено.

Влияние церковных институтов с точки зрения институционального подхода оказывается намного более многофункциональным и зависящим от их политического капитала в системе социальных отношений. Детерминированность роли церквей социальной структурой хорошо показана в анализе социального пространства П. Бурдье: «по мере того, как политический капитал Церкви объективируется в институциях и, как это происходит в последнее время, в постах, контролируемых церковью (в образовании, прессе, молодежном движении и т. п.), власть ее все менее и менее опирается на внушение ее догматов и “спасение душ”; гораздо лучше власть Церкви измеряется числом должностей и агентов, опосредованно ею контролируемых». Размышляя о происхождении государства и групп людей, заинтересованных в его функционировании, Бурдье приводит пример: «власть Церкви в действительности не измеряется, как считалось, числом празднующих Пасху, но числом тех, чей экономический и социальный фундамент социального существования и, в частности, доходы прямо или опосредованно связаны с церковью, и кто в силу этого “заинтересован” в ее существовании»¹¹³. Безусловно, радикальный детерминизм П. Бурдье в отношении церковных институтов слишком однобоко трактует их как часть только социально-экономических отношений (у церквей есть масса «агентов», которые контролируются не экономически, а идейно и мистически). Для нас важно, что социологическая интуиция приводит Бурдье к выводу, что политический капитал церкви уже не определяется привычными измерениями параметров организованной религиозной жизни, и фундамент этого капитала следует искать в другой сфере. Социологи называют этот процесс «накоплением» рациональности: «В отличие от античности и Средних веков современной политической жизни чужда апелляция к сверхразумному и онтологически трансцендентному. Наглядность, верифицируемость и прогнозируемость вытеснили ожидания чуда и веру в авторитет»¹¹⁴.

Политические акценты в деятельности религиозной организации появляются в связи с миссионерскими задачами по увеличению своих приверженцев. Религия вовлекается в процесс политической социализации: «Степень же этой вовлеченности зависит от того, насколько сильно делается акцент на ценностях, связанных с миром политического»¹¹⁵. К этому следует, однако, добавить, что церковные структуры сами постепенно приходят к расширению представления о своих последователях – это уже не только прихожане, посетители богослужений, но и широкий круг вовлеченных в церковные инициативы.

Вытеснение религии с прежней абсолютной роли освящения повседневной жизни и политической власти стало фактором, который заставил исследователей искать ответ на вопрос о том, какие формы религия и религиозность приобрели в современном мире. Представление о десекуляризации сменилось выводом о том, что религия возвращается в других формах множественной религиозности, когда религиозные институты теряют свое авторитарное влияние (Ю. Хабермас, Ч. Тэйлор, Д. Мартин, П. Бергер). Церкви превращаются в силу, которая служит переменам, что является современным политическим феноменом (С. Хантингтон). Европейцы делегируют функции идентичности церковным институтам, что получило определение «замещающая религия» («vicarious religion», Грейс Дейви). Американцы живут в рамках «гражданской религии», где реальная религиозность является одним из ключевых элементов идентичности нации (Р. Белла). Модернизация затрагивает системные качества религиозных организаций в функциональном (определяющем характер связей в религиозной среде и способы осуществления взаимодействий) и в структурном (задающем морфологические типы и особенности строения самой организации) планах. Но религия сохраняет медиативную роль в модернизации процессов социальной коммуникации¹¹⁶.

Значимым фоном для понимания гражданской активности религии может служить концепция духовных сетей и особенностей изменения религиозного индивидуализма Д. Эрвье-Леже. Исследователь полагает, что изменение религиозного индивидуализма лучше всего обнаруживается внутри духовных групп и сетей (другой социолог Ф. Шампион называет эти сети «мистическо-эзотерической туманностью»). Именно в духовных сетях отражаются основные тенденции развития общественного сознания: поиск личной аутентичности, рост значения личного опыта, отрицание готовых схем и систем мышления, индивидуальное самосовершенствование. Как подчеркивает С. Трофимов, на границах или даже в центрах приходов могут возникать гибкие и неустойчивые формы социальности – духовные группы и сети, основанные на духовном, социальном и культурном сходстве вовлеченных в них индивидов, например, католические или протестантские духовные профессиональные группы, объединяющие специалистов, которые работают в одной области и связаны между собой дружбой, общим языком, обычаями, образом жизни и культурным багажом¹¹⁷. Такого рода духовные сети могут быть названы институтами гражданского общества внутри религии, прототипами новых форм религиозных институтов в политической жизни.

Сила религиозной веры, по словам Д. Эрвье-Леже, связана со скоростью перемен во всех сферах общественной жизни: «религиозная вера теперь все труднее вписывается в догматические рамки институциональных религий. В обществах, в которых автономия индивида была усвоена в качестве ведущего принципа, именно индивиды создают для себя, все в более независимом режиме, маленькие системы верований, вполне соответствующие их желаниям и опыту». Ослабление институционализированных истин воспринимается как потеря, проблема для индивидов, которые вынуждены сами искать эти «истины». Призыв к воссозданию сообщества, скрепленного общей идеей, может появиться на самом переломе осязаемых социорелигиозных связей: «В таких случаях может возникнуть необходимость в “базовой платформе определенности” (“base-platform of certainty”) внутри сжатого пространства небольшого сообщества»¹¹⁸.

С точки зрения М.М. Мчедловой, новая конфигурация взаимоотношений религии и общества, религии и политики, государства и церкви складывается из соотношения веры, конфессиональной идентичности и религиозных институтов. Мчедлова также утверждает, что понятие конфессиональной идентичности коррелирует с ослаблением традиционных политических и гражданских форм солидарностей: «С одной стороны достаточно активное вмешательство институционализированных религиозных организаций в политическую сферу вызывает негативный фон в обществе. С другой – консолидирующая роль Церкви как института, прослеживаемая сквозь призму солидаристско-духовных и государственно-исторических контекстов, отражается в высокой степени доверия, демонстрируемого нашими согражданами. Это отражается и в сложившейся парадоксальной ситуации: процент доверяющих Церкви как институту значительно больше невысокой доли тех, кто считает, что для решения проблем, стоящих перед страной, необходимо усиление политического влияния Церкви»¹¹⁹.

Наиболее близко к определению нового формата церкви как гражданского института подошел американский социолог П. Бергер. По его словам, религиозные организации должны выработать способность функционировать как деноминации, то есть как добровольные ассоциации, и протестантизм имеет сравнительное преимущество в этом смысле: «Римско-католическая церковь после долгого периода отчаянного сопротивления стала весьма успешно адаптироваться к ситуации плюралистического соревнования и легитимировала эту адаптацию теологически в декларации религиозной свободы, начиная со Второго Ватиканского собора… Раннее христианство, в силу различных причин, существовало в качестве добровольной ассоциации как в греческой, так и в латинской части Римского мира». Перспективы Православной церкви Бергер в этой связи оценивает скептически: «После правления Константина Восточная Церковь существовала в рамках четырех социальных форм: (1) как государственная церковь – сначала в Византии, потом в России, а затем в независимых государствах, образовавшихся в результате распада Османской империи; (2) как более или менее терпимое меньшинство под властью мусульман, как в османской системе миллетов; (3) как преследуемое сообщество под властью коммунистов; и (4) как сообщество в диаспоре, преимущественно в этнических анклавах в Западной Европе и в Америке. Само собой разумеется, что эти формы социального существования различны по своему характеру, однако все они имеют одну общую черту: ничто в истории православия не подготовило его к тому, чтобы функционировать как добровольная ассоциация»¹²⁰.

Новые формы существования религиозных институтов вышли далеко за рамки того, что было принято исследовать раньше: официальных структур, церковной элиты, приходов. Анализ «добровольных ассоциаций» будет неполным без понимания логики развития религии в гражданском обществе и в демократической системе. Основные перспективы роста влияния церквей в мире изложены в статье П. Бергера «Религия и глобальное гражданское общество». Социолог подчеркивает новизну проблематики, учитывая, что до 1960-х гг. термин «гражданское общество» был вообще мало употребителен, в XVIII–XIX вв. это понятие имело значение только для некоторых интеллектуалов. Гражданское общество обозначало институты, которые появлялись вне официальных иерархий церкви и власти. Бергер выделяет структурную составляющую гражданского общества (совокупность институтов, которые стоят между приватной сферой (которая, в частности, включает семью) и макроинститутами государства и экономики). Культурная составляющая включает «промежуточные» институты, которые смягчают конфликты и способствуют социальному миру (согласно Э. Дюркгейму, делают общество модерна возможным, когда умирают традиционные типы солидарности). В целом позиция Бергера основывается на убеждении, что «гражданское общество создает гражданское общество».

Со времен Алексиса де Токвиля, как отмечает Бергер, сохраняется интерпретация, согласно которой в основе демократии лежит добровольное объединение граждан, но при этом где-нибудь в Китае, Индонезии или Индии недобровольные институты также могут быть компонентом гражданского общества. Одним из основных условий для успешного развития «добровольных ассоциаций» является конкурентная среда, которая выражается в свободе совести и плюрализме: «Когда существует религиозная свобода в совокупности с модернизацией, религиозные институты также приобретают статус добровольных ассоциаций» и оказываются в условиях рыночных отношений, конкуренции с другими организациями. В условиях, когда существует высокий уровень религиозного плюрализма, религиозные институты должны конкурировать друг с другом для привлечения клиентуры. Как минимум, даже если бы остался единственный выдающийся религиозный институт, он должен был бы бороться за приверженность тех людей, которые теперь имеют право не принимать его в расчет. И то, что вступление в религиозные ряды становится выбором, а не необходимостью, означает, что религия меняет свое место в жизни человека: из судьбы, определенной при рождении, она становится предметом намеренного выбора, «религиозным предпочтением».

Вместе с тем одни институты усиливают гражданское общество, другие нет. Питер Бергер отмечает, что единого ответа на вопрос о взаимоотношениях религии и гражданского общества быть не может. Возможно, в большинстве случаев религия поляризует общество, делает его менее гражданским, но религия также делает многие общества более гражданскими. Религия может быть источником конфликтов, легитимировать ненависть и насилие, а религиозно легитимированный конфликт всегда усугубляется.

Католическая церковь, как старейший глобальный институт, на протяжении всей своей истории придерживалась взглядов, которые прямо противоположны развитию гражданского общества. А в 1930-е гг. в Испании церковь поддержала авторитарный режим. Однако П. Бергер и С. Хантингтон отмечают, что в рамках «третьей волны демократии» в Восточной Европе, в Латинской Америке, на Филиппинах, в Африке Католическая церковь боролась с авторитаризмом и была носителем прав человека, объективно поддерживая и развивая гражданское общество.

Наряду с этим религия легитимирует толерантность и гражданственность (пример деятельности католической международной организации Община св. Эгидия, в Германии – это Протестантская академия, созданная после Второй мировой войны; это и Голландская реформатская церковь и ее роль в борьбе с расизмом и апартеидом в ЮАР, когда церковь отказалась от богословского оправдания апартеида).

Питер Бергер придумал для своей статьи остроумный «квази-богословский» постскриптум, как он отметил: «Есть люди (необязательно в либеральном идеологическом спектре), которые воспринимают религию прежде всего в рамках того или иного политического или социального контекста. Кто-то может соглашаться с этим контекстом, как, например, я поддерживаю развитие гражданского общества, не разделяя этого в отношении религии. Подавляющее большинство верующих не согласны с этой точкой зрения. Они понимают религию как то, что в первую очередь касается реальностей, которые выходят за пределы насущных политических и социальных проблем. В рамках этого понимания самый важный вопрос, который следует задать о религии – не то, полезна ли она, а истинна ли она»¹²¹. Это вечный вопрос, который позволяет ощутить всю остроту проблемы участия религии в политических процессах с разных сторон конфликтов, а также возможности религиозных институтов оперативно включаться в разрешение социально-политических кризисов.

Отдельное существование церковных институтов и общества (а в ХХ в. и противостояние), конфликтогенность религии, ее противоборство с секулярной системой привели к тому, что целый ряд политических философов исключали религию из «демократического мира». Джон Роулз, автор концепции политического либерализма, задавался вопросом: «Как могут те, кто провозглашает религиозную доктрину, основанную на религиозном авторитете, на Церкви и Библии, также придерживаться рациональной политической концепции, которая поддерживает справедливый демократический режим?»¹²² Для Роулза религия не играет существенной роли в формировании демократического порядка будущего. Мировоззрение Роулза стало олицетворением той либеральной модели миропорядка, которой противостоят сторонники «традиционных ценностей».

Несмотря на то, что в рамках либеральной политической риторики принято выводить религию за скобки, не упоминать о ней, говорить только как о раздражителе и о культурном элементе, а не о полноправном участнике демократического процесса, в научном дискурсе религия заняла прочное положение. Религия в политическом контексте стала по существу провокатором дискуссии о демократичности общества.

В рамках настоящего исследования важно представить две противостоящих точки зрения – координатора и методолога международного исследовательского проекта World Values Surveys и European Values Survey (самый крупный общеевропейский проект, оказывающий влияние на политическую элиту Евросоюза) Рональда Инглхарта, который делает акцент на индивидуализированной религиозности, и философа С. Хантингтона, для которого религия – это один из локомотивов демократизации. Настоящим оппонентом Хантингтона является Д. Роулз, который на другом полюсе политической философии по сути отрицает институциональную роль религии. В отличие от Роулза, Инглхарт и Хантингтон, находясь в общем тренде развития социальной и политической мысли, скорее опровергают секуляризацию и пытаются описать контуры постсекулярного мира. Оба мыслителя понимают, что без осознания роли религии в этом обществе будущее демократии также оказывается под угрозой.

Секуляризация для Р. Инглхарта – это черта скорее индустриального, чем постиндустриального общества: «Индустриальные общества движутся по пути нарастания материализма, централизма и рутины. Постиндустриальные общества прямо противоположны им. Они делают акцент на творческом потенциале, идеях “духовности” в самом широком смысле этого слова. Церковь, контролирующая государство, уже больше невозможна, но рост “духовности” это, я бы сказал, тенденция. Сегодня гораздо больше людей, чем двадцать лет назад, тратят время на размышления о смысле и цели жизни. Собственно, многое зависит от того, как именно вы определите религию»¹²³.

Современная роль религии является в значительной степени историческим наследием церквей в этике, экономических отношениях, в «характерном наборе ценностей и представлений» общества той или иной страны. По словам Инглхарта, «тот факт, что общество было сформировано протестантской, конфуцианской или исламской культурной традицией, оставляет на нем неизгладимый отпечаток и выводит на путь, продолжающий воздействовать на его развитие даже после того, как непосредственное влияние религиозных институтов слабеет, – это мы наблюдаем сегодня. Так, хотя в протестантских странах Европы сегодня мало кто регулярно ходит в церковь, общества, сформировавшиеся под воздействием протестантизма, по-прежнему демонстрируют характерный набор ценностей и представлений. То же самое верно для традиционно католических, исламских, православных и конфуцианских стран»¹²⁴.

Слабость религии на этапе индустриализации не приводит к исчезновению духовных потребностей. По мнению Инглхарта, наоборот, их значение только усиливается: «Таким образом, хотя в постиндустриальном обществе прежние иерархические церковные институты теряют популярность, духовная жизнь приобретает формы, все более отвечающие целям самовыражения личности». В социологическом и экономическом смысле духовная жизнь объясняется социологом через концепцию «общества знаний», где многое зависит не столько от материальных ограничений, сколько от идей и воображения. Тогда как религиозные убеждения именно в результате секуляризации и индустриализации стали вопросом выбора, творчества и самовыражения. Согласно сравнению результатов Values Survey 1981 г. с данными, полученными в 1989–1991, 1995–1997 и 1999–2001 гг., люди больше задумываются о смысле и цели жизни, чем прежде.

В доиндустриальный период, по мнению Инглхарта, к религии привлекала постоянная забота о самосохранении, а в «обществе, где никому уже не грозит голодная смерть», институционализированная религиозность постепенно отмирает. Чем больше ощущение безопасности в обществе и чем больше усиливается личная независимость, тем больше подрывается потребность в «догматических ориентирах и жестком авторитете» как религиозного, так и светского порядка. Однако значение духовных вопросов снова увеличивается в связи с осознанием рисков, развития цивилизации, значения равновесия между человеком и природой, необходимости ограничения научной мысли: «Независимо от того, носит этот феномен религиозный характер или нет, он выполняет новую функцию – не устанавливает непреложные нормы поведения, а придает жизни человека осмысленность».

Важным замечанием со стороны Инглхарта является то, что сама по себе секулярно-рациональная система не является гарантией демократии, так как она не ставит под сомнение неограниченную власть: секулярные ценности лишь «меняют ее основания с религии на науку и с церковного авторитета на бюрократическое государство. Пока господствующими тенденциями в культурной сфере были секуляризация и рационализация, всеобщее избирательное право далеко не всегда носило подлинно демократический характер: с такой же вероятностью оно могло становиться объектом манипуляций со стороны фашистских, коммунистических и авторитарных режимов». Таким образом, секулярная система не является синонимом справедливого демократичного общества, впрочем, как и религиозный мир.

Религиозная ориентация становится одним из многих индивидуальных выборов, наряду с гендерными ролями, характером потребления и труда, голосованием на избирательных участках. Однако Инглхарт оставляет простор для развития и линии обычного личностного выбора и более устойчивых духовных запросов, которые выходят за рамки «приватизированной» религии: «Хантингтон, Патнэм и Фукуяма утверждают, что культурные традиции отличаются чрезвычайной устойчивостью; именно они формируют сегодняшнюю политическую и экономическую практику. В то же время авторы теорий модернизации от Маркса и Вебера до Белла и Тоффлера доказывали, что формирование индустриального общества сопровождается последовательным отходом от традиционных ценностных систем». И то и другое, как отмечает Инглхарт, соответствует действительности¹²⁵.

С. Хантингтон напрямую не опровергает выводы о связи уровня безопасности и благополучия с уровнем религиозности, но в своей работе о третьей волне демократизации в конце ХХ в. он раскрывает политический потенциал христианства¹²⁶. Процессы, происходившие в церковных структурах, прежде всего, в Католической церкви (перемены в доктрине и отношение к самодеятельности прихожан) и частично в рамках евангельского протестантизма, стали фактором, содействующим демократизации. По мнению Хантингтона, христианство также предоставляло более надежный доктринальный и институциональный базис для сопротивления политическим репрессиям. Ссылаясь на Джорджа Вейгеля, Хантингтон отмечает, что изменение отношения церкви к либерально-демократическому государству произошло вследствие в том числе американского влияния – католического епископата из США, где сложилось свое понимание роли общин и прихожан в церкви, меры открытости по отношению к миру и другим религиям. Кульминации это влияние достигло во время Второго Ватиканского собора и воплотилось в его Декларации религиозной свободы (Dignitatis Humanae Personae), которая являла собой «дитя американского опыта и эксперимента» и в особенности американского теолога Джона Кортни Мюррея. Соединенные Штаты сыграли двоякую роль в осуществлении третьей волны демократизации: непосредственно своей новой политикой в 1970—1980-е гг. и более косвенно – путем длительного влияния, оказываемого на Католическую церковь¹²⁷.

На примере Испании, Латинской Америки, позднее Польши, а также в целом деятельности папы Иоанна Павла II С. Хантингтон выделяет массу факторов, которые пробудили в религиозной среде демократические процессы¹²⁸. К примеру, появление молодого поколения духовенства привело к созданию общин и движений, близких к национальным движениям и к рабочему классу (движение «левых христиан» и сторонников марксистской по сути «теологии освобождения»). Лидеры этих общин, естественно, острее, чем церковное руководство, осознавали социальную несправедливость и были критично настроены по отношению к власти, то есть были менее политкорректны. В Бразилии с 1970-х гг. стал известен феномен «низовых церковных общин», которые изменили облик Католической церкви изнутри и стали заимствованием опыта евангельского протестантизма – главного конкурента католицизма в Латинской Америке. Политизация церкви «снизу», противопоставившая ее авторитаризму, произошла также в Польше и Чили.

В некоммунистических странах, как отмечает Хантингтон, «взаимоотношения церкви и авторитарного правительства чаще всего проходили три стадии: согласия, неопределенности и противостояния. Поначалу внутри церковной иерархии обычно брали верх консервативные элементы, олицетворяющие историческую позицию церкви как партнера истеблишмента и адвоката социального мира. Церковные лидеры приветствовали истеблишмент авторитарного режима. В Испании церковь помогла Франко победить и долго поддерживала его правление. Бразильские епископы сразу после переворота 1964 г. встали “на позицию горячих сторонников военного правительства”. В Аргентине, Чили и других странах церковь точно так же легитимировала военные перевороты. В большинстве стран в какой-то момент наступал перелом в отношениях церкви и государства, когда национальная конференция епископов или верховный лидер церкви открыто ставили последнюю в оппозицию режиму».

В Испании церковь дала «урок демократии» испанскому народу в сентябре 1971 г., когда была созвана Ассамблея епископов и священнослужителей в Мадриде, выступившая за права и свободы против авторитаризма. В Польше церковь под руководством кардинала Юзефа Глемпа в большей степени играла роль посредника между правительством и оппозицией. С провозглашения роли церкви как защитницы прав человека началось служение папы Иоанна Павла II. В своей энциклике «Redemptor hominis» («Искупитель человека») 1979 г. понтифик подчеркивал: «Церкви не нужно лишний раз подтверждать, что защита прав человека теснейшим образом связана с Ее миссией в современном мире. Ибо именно защита прав человека лежит в основе и общественного, и международного мира, как о том говорил Иоанн XXIII, Второй Ватиканский Собор, а также и Павел VI в специальных документах, посвященных этой теме. В конечном счете мир между людьми – это уважение неотъемлемых прав человека, мир есть результат справедливости – opus justitiae pax – тогда как война рождается в результате нарушений этих прав, принося с собой еще более тяжкие их нарушения. Но особенно прискорбно нарушение прав человека в мирное время. С точки зрения прогресса такое нарушение кажется совершенно непонятным. И такую борьбу за права человека совершенно невозможно согласовать с какой бы то ни было программой, называющей себя “гуманистической”»¹²⁹.

Хантингтон также подчеркивает огромный личный вклад в развитие демократической программы церкви, который внес папа Иоанн Павел II. В критические моменты процессов демократизации понтифик побывал в Польше в июне 1979 г., июне 1983 г., июне 1987 г.; в Бразилии в июне – июле 1980 г.; на Филиппинах в феврале 1981 г.; в Аргентине в июне 1982 г.; в Гватемале, Никарагуа, Сальвадоре, на Гаити – в марте 1983 г.; в Южной Корее в мае 1984 г.; в Чили в апреле 1987 г.; в Парагвае в мае 1988 г.

Одним из самых знаменитых и критикуемых стал визит папы Иоанна Павла II в Чили (1–6 апреля 1987 г., девиз чилийского паломничества: «El amor es mds fuerte» – «Любовь сильнее»), где он фактически выступил против Пиночета. Знаменитыми стали слова Иоанна Павла II о его отношении к демократии: «Я не проповедник демократии; я проповедник Евангелия. Послание Евангелия, конечно, касается всех проблем прав человека; и если демократия означает права человека, то послание церкви касается и ее тоже»¹³⁰. Подводя итог этой демократической экспансии под католическим флагом, С. Хантингтон отмечает: «В одной стране за другой выбор между демократией и авторитаризмом персонифицировался в конфликте между кардиналом и диктатором… Логотипом третьей волны вполне могло бы быть распятие на фоне значка доллара»¹³¹.

Концептуализация общественно-политической роли религии в научных исследованиях выявила целый ряд подходов: социально-философский или религиоведческий (символическая роль религии как средства сакрализации или легитимации властных и общественных установок), социологический (различные концепции бытования религии в эпоху (де)секуляризации), институциональный политологический (восприятие как института, меняющего общество в ту или иную сторону), политико-философский (религия как источник конфликта, но христианство как триггер демократизации). Эти подходы могут между собой пересекаться и встречаться в мировоззрении одного и того же ученого – эпоха постмодерна, в который помещена религия, позволяет перетасовывать эти подходы и смотреть на религию по-новому.

1.3. Религия в рамках демократической системы

Вплоть до середины – конца 2000-х гг. будущее религии в демократическом обществе подвергалось сомнению, а сама религиозная тематика вытеснялась из публичной политики. Общественные настроения, отраженные, в частности, в книге Ф. Фукуямы 1992 г. «Конец истории и последний человек», базировались на стремлении построить либеральную демократию, где религию фактически заменяет религиозный плюрализм, лишающий ее политического значения. Постепенный поворот к традиционализму в противовес либеральной демократии обозначился вместе с выходом статьи и книги С. Хантингтона «Столкновение цивилизаций» (1993, 1996), где религия была «возвращена» автором в историю в качестве цивилизационной силы. Для западного общества зримым воплощением идей Хантингтона стала трагедия 11 сентября 2001 г. в США. Однако и тогда значимого перелома в восприятии религии как одного из ключевых факторов развития общества, его институтов и норм не произошло.

В качестве резонанса к растущей роли религиозного фактора в международной политике и в обсуждении национальной идентичности европейцев религия стала, наоборот, восприниматься как враждебный для демократии элемент, а «светскость» как гарантия общественной гармонии. Первой масштабной попыткой вытеснить религию с публичной арены стала эпоха Просвещения, деятели которой выступали против тотального господства церкви и ее роли как соратника авторитарной государственной власти (и почти все обвинения в адрес церкви соответствовали истине). В отличие от эпохи Просвещения, современный агрессивный секуляризм преувеличивает конфликтогенность религии и необходимость сохранения идеологической стерильности гражданских институтов. По существу религия ставится вне демократических правил, когда, к примеру, защищаются права на самовыражение молодежных субкультур и разного рода меньшинств, но запрещается ношение религиозных символов и одежды. Но это привело не к противоборству религии и демократии, а к конфликту традиционалистской и либеральной идеологий, и христианство в этой ситуации играет демократизирующую роль.

Почему, как и зачем христианские церкви стали демократизировать уже не авторитарные сообщества, но и саму демократию западноевропейского типа? Современная ситуация (2010-х гг.) радикально отличается от 1980-х гг., когда церкви вместе с обществом преодолевали последствия холодной войны и разных тоталитарных режимов. Помимо этого, исторические церкви были шокированы резким падением числа прихожан, а новые евангельские протестантские церкви заняты глобальной миссией в разных странах мира. Религиозные институты в значительной мере потеряли сферы приложения своей идеологии, которые всегда привлекали людей и считались обязательными, – это освящение государственных институтов и посещение богослужений. В ходе секуляризации оказалось, что ни то, ни другое теперь не гарантирует церквям их прежней роли в обществе и, более того, не гарантирует будущих религиозных возрождений.

Залогом сохранения ведущей роли церквей в обществе и защиты их интересов и базовых ценностей стало социальное, богословское и политическое участие религиозных институтов в гражданском активизме – он стал объектом освящения и сакрализации со стороны духовенства. Церковные структуры, еще пару десятилетий назад пришедшие с пустыми храмами к «концу истории», стали ядром демократии.

Одним из первых ученых, которые стали разрушать «секулярную завесу» над религией, стал американский социолог и политолог Альфред Степан. Он подчеркивал, что для процветания демократии и религии совсем не нужен секуляризм или светскость во французском ее варианте, но необходима институциональная дифференциация. Ее Степан называет «двойной толерантностью» («twin-toleration»), при которой религиозные власти не контролируют демократических чиновников, действующих на основании Конституции, а демократическая власть не контролирует религию, пока религиозные акторы уважают права других граждан. Есть много моделей взаимных отношений, которые подпадают под «двойную толерантность», то есть могут быть «множественные секуляризмы», дружественные демократии и религии одновременно¹³².

А. Степан отмечает, что доктринально нужно избегать предположения о том, что какая-либо из религиозных систем демократична или недемократична. Методологически надо избегать ошибочности «уникальных исходных условий». Нормативно надо избегать «либерального запрета» на то, чтобы «религиозные истины должны быть исключены из политической повестки дня»¹³³. Исследователь доказывает, что ислам, конфуцианство, восточное православие по своей природе не более авторитарны, чем западное христианство. А. Степан критиковал тезис Хантингтона о том, что разделение религиозной и политической сфер существует только в западном христианстве¹³⁴. C середины 2000-х гг. исследования демократизирующей роли религии стали одним из трендов в социально-политических исследованиях. Особое внимание уделяется тому, как евангельский протестантизм «создает демократию» в Азии, Африке и Латинской Америке, что исламский дискурс говорит о демократии, помогают ли или препятствуют церкви воспитанию демократической культуры в Восточной Европе¹³⁵.

Ключом к пониманию роли христианства в процессах демократизации стало социальное служение церквей. Оно приобрело особое значение в новых условиях и оказалось максимально приближено к классическому представлению о гражданском обществе и его деятельности. Волонтерство является составной частью жизни религиозных общин, как в Европе, так и в других частях света. В особенности тема волонтерской деятельности в общинах и в рамках некоммерческих организаций (НКО) исследована на примере американских конгрегаций, где социальное служение является знаком принадлежности к общине и жизни по ее нормам. Одна из закономерностей – недавно обращенные более активны в волонтерстве. Волонтеры, судя по опросам, в большинстве своем наиболее вовлечены в какую-либо религиозную активность (такого рода исследования проводились в целом ряде стран, к примеру, в Нидерландах). Исследователи выстраивают цепочку от религиозных убеждений и посещения общины к сети общения «лицом к лицу» («от сердца к сердцу»), которая способствует вовлечению в жизнь общины широкого круга людей. Такого рода вовлечение сопровождается: желанием быть частью данной группы, принятием общих правил служения, а значит, и волонтерского служения в рамках общины и сообщества. Две причины объясняют, почему члены общины более общественно активны. Это «религиозные убеждения» («вера») и община как «социальные сети». Церкви довольно активно используют НКО и образ их действий, тогда как НКО не могут также использовать религиозную общину. В рамках этих правил церкви с государственной поддержкой больше нуждаются в волонтерстве в силу падения численности верующих, но этому мешает бюрократический характер структуры таких церквей. Тогда как церкви меньшинства больше зависят от членства в общинах, а значит, и продуцируют больше волонтеров¹³⁶.

Христианские церкви в рамках широкого определения «религиозного института», который был дан нами, встраиваются в систему социальных отношений, в которой ранее церкви не присутствовали. Это не означает, что предыдущие столетия церкви и верующие не занимались социальным служением и благотворительностью. Возможно, церкви занимались таким служением даже больше, так как церковные инициативы поддерживало государство, а приходские или епархиальные акции были обязательны и респектабельны. На современном этапе изменился характер, мотивация и в определенной степени целеполагание. Во-первых, социальное служение стало добровольным, во-вторых, «помощь ближнему» стала сочетаться не с долгом и процветанием государства, а с общественной солидарностью, конечной целью стало не милосердие, а создание социальной сети.

Более глубоко проанализировать перемены в религиозных институтах позволит когнитивная составляющая гражданского общества. Это способ увидеть то, что творится за «совокупностью негосударственных некоммерческих организаций». Согласно определению И. Мерсияновой, гражданское общество – это сфера человеческой деятельности за пределами семьи, государства и рынка, которая создается индивидуальными и коллективными действиями, нормами, ценностями и социальными связями: «Потенциал гражданского участия в сопроизводстве социальных услуг является основой социальных инноваций. Будучи вовлеченными в текущие интересы населения, организации гражданского общества выступают естественной средой производства таких инноваций». Одними их характерных признаков такого коллективного субъекта являются взаимосвязанность членов; совместная активность; групповая саморефлексивность. Сокращение социальной дистанции в гражданских институтах сплачивает и общество в целом: «Наиболее тесные связи выстраивают молодежь и представители высших слоев общества, обладающие ресурсами и социальным статусом, например руководители, специалисты. Характерно, что в пользу превалирования согласия и сплоченности среди близких людей чаще высказывались верующие, вовлеченные в жизнь церковной общины, и активные пользователи Интернета»¹³⁷.

Между тем остается открытым вопрос о том, создают ли новые социальные связи и новые мотивации новое качество самих институтов. Поскольку религиозные и светские институты гражданского общества становятся ядром демократической системы и определяют ее развитие, то они обладают намного большим набором свойств и большей гибкостью, чем раньше. Для того чтобы понять, каковы эти свойства, обратимся к социологии «общественных движений нового типа». Они редко «ставят перед собой экономические или политические цели. В фокусе их внимания чаще находятся вопросы поиска автономии, идентичности и солидарности… новые общественные движения значительно реже используют традиционные политические каналы и механизмы принятия решений – для них в большей степени свойственна тактика гражданского неповиновения и мобилизации общественного мнения.». Помимо этого, они «размывают границу между понятием индивидуального и коллективного. Сфера публичного зачастую находится под воздействием индивидуальных нужд и потребностей: рождение и смерть, болезнь и старение становятся причиной мобилизации. В то же время те сферы, которые раньше рассматривались как исключительно индивидуальные (сексуальная ориентация, личные взаимоотношения) являются предметом публичных обсуждений и коллективных действий. новые общественные движения избегают жестких организационных форм»¹³⁸. Если суммировать сказанное применительно к религиозным институтам, то под их «неполитической» идеологией скрывается стремление обеспечить осмысление окружающей реальности на индивидуальном уровне (как и отмечал Р. Инглхарт) и солидарность на основе идентичности и неформальной сетевой организации. Религиозные институты становятся частью как глобальных транснациональных диаспор, так и политических сетей¹³⁹.

Что происходит с религиозными ценностями и с религиозной составляющей церковных структур, когда они оказываются вовлечены в большую светскую работу на благо «безрелигиозного» общества? В политическом плане этот вопрос имеет значение, так как, став частью демократического мира, церкви могут потерять свою собственную идентичность, и при этом общество не станет ни на йоту религиозным по сути. В таком случае встанет вопрос о бессмысленности такого церковного ядра демократии, нивелирующего саму церковность.

На этот вопрос существует простой ответ: христианство способно переосмыслить (подвергнуть освящению) любые светские идеологии и мировоззренческие системы, приспособиться к ним, так же как в эпоху раннего христианства церковь вобрала в себя языческую философию и адаптировалась к римским институтам (безусловно, и это может быть воспринято как «выхолащивание» «истинного христианства» первых двух веков). Антитезис к этому ответу заключается в том, что религия секуляризируется изнутри, церковные структуры ведут «светский образ жизни», духовные запросы существуют в самом размытом виде. Однако вывод на самом деле во многом зависит от точки зрения стороннего наблюдателя, от его восприятия религиозно-мистической природы церкви. Для одного человека ссылки на евангельские заповеди и необходимость «помощи ближнему» будет достаточно для того, чтобы ощутить христианскую природу солидарности (или «субсидиарности» – церковно-правового термина, который стал использоваться для обозначения системы взаимоотношений в рамках Евросоюза). Другой наблюдатель этой ссылки не заметит, как в силу секулярного восприятия, так и из-за понимания религии в узком смысле частого посещения богослужений и хорошего знания богословских истин.

Однако на практике ответ на этот вопрос более сложен. Существуют примеры либеральных по своему богословию европейских церквей, мировоззрение которых в действительности было опустошено адаптацией к секулярным нормам (многие иерархи не только скорректировали библейские ценности в том, что касается отношения к меньшинствам, но и, к примеру, стали сомневаться в божественности Иисуса Христа и присваивать Богу «средний пол»). Но эти церкви стали проигрывать в смысле успешности миссионерской деятельности более консервативным движениям и церквям – религиозным фундаменталистам.

В странах, где церковные круги скептически относятся к демократии, общество и церковь сохраняют «традиционные ценности». Пример российского (и отчасти восточноевропейского в целом) православия показывает, что отказ адаптироваться к демократии также не гарантирует сохранения «истинной религиозности». В данном случае вопрос о том, действительно ли это так, остается открытым.

К примеру, по словам А. В. Ситникова, сфера либерально-демократических понятий остается не только чужой для православных, но они и не пытаются ее «переосмыслить, “пресуществить” исходя из базовых положений православия». «Воцерковленные» люди, как правило, антидемократично настроены и маргинальны. В связи с этим возникает, например, такой парадокс: «преподавание религиозных культур не будет оказывать существенного влияния на отношение школьников к политической системе общества и формирование гражданских демократических ценностей. В то же время возможным следствием этого будет рост доли граждан, выступающих за ограничение свободы слова в целях защиты общественной морали, нравственного здоровья общества»¹⁴⁰.

Проблему исследователь видит в том, что религиозный фактор утратил свое значение в легитимации либеральной по сути власти, но «структурные характеристики, формы мышления продолжают действовать и развиваться». Фактически политическая сила церкви ставится в зависимость от либеральной идеологии: «Тот, кто имеет монополию на толкование демократии и выставляет оценки за демократичность, тот и обладает властью. <…> Если бы внутри православной традиции имелось свое видение демократии и прав человека, то это увеличивало бы и значение традиции, и ее влияние на общество»¹⁴¹.

Успешными и демократичными становятся те верующие и церковные проекты, которые выходят за рамки «воцерковленной антидемократичности». Но и общественные и государственные акции, привлекающие церковь, по мнению профессора М. Ю. Смирнова, свидетельствуют об инструментальном, «магическом» отношении к православию. Социолог делает радикальный и довольно пессимистический вывод о социальном будущем Православной церкви как религиозного института: «мистико-сотериологическое содержание христианства православного исповедания так и осталось маргинальным, будучи востребовано крайне незначительной частью и прежних верующих и неофитов. В России религиозные организации не могут предложить никакой социально значимой объединяющей идеи, чтобы при этом не перестать быть именно религиозными организациями»¹⁴². Концентрация на идеологической составляющей социальной деятельности, которая осуществляется в рамках «социального партнерства» с государством, действительно может вести к описанным последствиям. Это не позволяет даже отнести эту деятельность к сфере «независимого» от власти гражданского общества.

Один из логичных выводов из создавшейся ситуации: «Религии зримо получают новую востребованность, но не в их мистико-сотериологическом значении, а как символические представители этнической, социальной или политической идентичности. <…> Религиозность как бы выскальзывает из жестких институциональных объятий религии, да и часто не стремится в них оказаться вообще. Платой за такое выскальзывание становится делегирование верующими институциональных обязанностей религиозным профессионалам и “активному меньшинству” (что с подачи Грейс Дэви именуется “vicarious religion”)»¹⁴³. Безусловно, такого рода явление в той или иной степени наблюдается не только в Европе, но и в США, но это не означает, что те, кто делегирует обязанности профессионалам, теряют религиозность совсем или частично. Как подчеркивает М. Ю. Смирнов, религиозность витает вне «прокрустова ложа религии, не очень далеко от него», не стремясь полностью в него вернуться. Именно в рамках свободы от религиозной институциональности возникает плюралистическое разнообразие явлений: «гибридизация, креолизация, бриколаж, транскультурация и проч., – которое уже трудно опознаваемо по традиционным “признакам религии”. Сюда же добавим и феномены квазирелигий, парарелигий, киберрелигий (в виртуальном пространстве), сетевых религий. <…> Напрашивается тезис и о “множественных религиозностях”»¹⁴⁴. Этот феномен был отмечен целым рядом исследователей от Чарльза Тэйлора, П. Бергера до Р. Инглхарта и Д. Эрвье-Леже с их идеями построения индивидуального духовного и религиозного микромира.

В рамках этой логики «будущее религий именно как религий» состоит в поддержании «сложного баланса между неизбежной модернизацией и периодическим “возвращением к истокам”». В современном мире «привлекательность религий уже и сейчас зачастую определяется не их доктринальным содержанием, а организационной эффективностью и удобством использования в качестве инструмента социального конструирования. <…> Перевод “религиозного фактора” в публичное пространство, стремление использовать его для каких угодно благих целей превращает религии в инструменты манипулирования общественным сознанием. Тем самым, собственно вероисповедное содержание маргинализируется или вообще выхолащивается, и религии девальвируются, становятся идеологизированными конструктами»¹⁴⁵. Поскольку религия является, прежде всего, личным переживанием, то перемещение церковных структур в социально-политическую сферу может быть связано с потерей (или исчезновением) религиозного чувства.

Подтверждением этого являются другие специфические формы секуляризма. К примеру, в Болгарии исследователи называют сложившуюся ситуацию «симфоническим секуляризмом». Его основой является православное представление о взаимосвязи религии и политики, церкви и государства, допускающее вмешательство государства в регулирование религиозных вопросов: «Такая форма секуляризма не исключает религиозный плюрализм и не подразумевает глубокой личной религиозности»¹⁴⁶.

Следует отметить, что и либеральный вариант протестантизма, и православие вполне укладываются в представление о «европейской исключительности», то есть о секулярности Европы на фоне общей десекуляризации. Вместе с тем дело не в фатальной секулярности европейского пространства, а в особой ситуации трансформации религии (в этом смысле особая ситуация есть на каждом континенте). Как справедливо отмечает социолог И. Г. Каргина, европейская ситуация – это не «глобальный прототип секуляризации», а особый регион религиозного плюрализма. Его характеристики соотносимы с развитием религии в других регионах мира: «Происходит сдвиг от понимания религии как варианта обязательства в сторону большего акцента на потребление и личный выбор». В контексте гражданского общества важно, что традиционные церкви обеспечивают функцию «полезных» социальных институтов (Г. Дэйви), оставаясь маркером идентичности и лояльности государству. Публичная значимость религиозных институтов, по мнению Каргиной, обеспечивается «усложнением повседневных контекстов взаимодействия между группами с традиционными религиозными идентичностями и теми контекстами, которые формируются под влиянием процессов массовой иммиграции»¹⁴⁷.

Многофакторность и многофункциональность развития религиозных институтов лучше всего проявляется в рамках публичной политики. Как отмечает один из социологов Р. В. Светлов, «религиозное пробуждение», несмотря ни на что, происходит также и в исламских странах, где практически нет публичной политики. В рамках демократии религиозные институты уже освоили цели и формы поведения в рамках публичной политики: «Католики, к примеру, играют интегрирующую роль в жизни общества, а пример скандала вокруг сексуального насилия в католических школах показывает, что Церковь действовала в духе идеалов открытого западного общества, обратившись к стратегии покаяния и очищения. Ярким примером “христианского следа” в политике является программа Христианско-демократического союза в ФРГ (ХДС) (Дюссельдорфские тезисы 1949 г.), где акцент делается на социально ориентированное государство, семейные ценности, достоинство личности и субсидиарность, которая включает возможности для общественной деятельности религиозных организаций. Многие церкви превращаются в “социальные клубы”»¹⁴⁸. В рамках современной дискуссии о трансформации религии нельзя сделать однозначного вывода: выхолащивает ли религию демократическое пространство, или же, наоборот, религия наполняет демократию мистико-сотериологическим содержанием, если на этот процесс посмотреть с точки зрения верующего.

На основании имеющихся теоретический концепций, социологических теорий и политических схем трансформацию религиозных институтов в демократическом обществе можно представить в виде алгоритма, превращающего церковь в религиозный институт нового типа. Демократический путь церквей можно представить в виде своеобразной «параболы политизации» – от структуры, которая исторически была вытеснена из политики, к структуре, которая становится частью политических процессов.

1. Приход-А. Община, которую мы обозначаем как приходА, является основой любой религиозной жизни, она не тождественна церковному руководству, и именно с нее нужно начинать для того, чтобы понять перспективы развития. Община также является наиболее приспособленной для гражданского общества периода демократии элементарной структурой церкви.

2. Общинная солидарность. Сплоченность общины и неформальность связей внутри нее формирует солидарность, необходимую для совместных действий и развития деятельности вовне общины.

3. Околоцерковная деятельность. Солидарность вокруг прихода делает необходимой активность, которая не вписывается в рамки общины, а значит, оказывается не только возможным, но и востребованным привлечение людей, не связанных с приходом, в рамках такого рода работы.

4. Социальные и культурные инициативы. Самым ярким проявлением околоцерковной деятельности становятся нерелигиозные по своему характеру проекты (наряду с религиозными), поскольку они необходимы для привлечения широкого круга людей. Это может быть христианский театр, в постановках которого библейские сюжеты переплетаются с «религиозной» трактовкой классических светских произведений, а может быть и спортивная площадка, где священнослужитель или приходской активист проводит занятия для подростков.

5. Волонтерство церковное и нецерковное. Общественные акции оказываются невозможными без добровольчества, которое имеет более широкую основу, чем приходская деятельность или богослужение и чем миссионерская деятельность. На этом этапе религиозный институт превращается в «добровольную ассоциацию», в рамках которой достижение спасения самыми сознательными верующими волонтерами опосредуется социальными связями и обязательствами. Для многих других людей такого рода деятельность становится удобным способом социализации в рамках «духовной сети».

6. Социальная религиозность, или светская религиозность, как мотивация. Мировоззрение сообщества, которое складывается на основе прихода – общинной солидарности – добровольчества, базируется на той или иной степени осознания ценности религиозности, ее норм и предписаний, пусть даже и в расплывчатом виде («диффузная религиозность»).

7. Религиозные консервативные или либеральные движения (политические, культурные и/или социальные). Религиозно мотивированная солидарность в соединении с гражданской активностью объективно ведет к формированию движений, где церковная мотивация играет определенную роль и где неважно, является ли член данного движения регулярным прихожанином или нет. Важно участвовать в общественно полезной деятельности на постоянной основе.

8. Религиозные квазипартии. Гражданская активность на низовом уровне в разных направлениях неизбежно ведет к участию в политической деятельности: она может быть прямой или косвенной, инспирированной интересами церковных структур или местного самоуправления, в котором активен тот или иной приход. Политическая активность – это всегда переплетение интересов, и аполитичные, как правило, околоцерковные движения рано или поздно также стремятся доказать свою силу и влиятельность (в рамках манифестаций в защиту семейных ценностей или протестов против «исламизации»).

9. Гражданская религиозность. Комплекс мотиваций, формирующих сообщество людей в рамках религиозных институтов, создает часть мировоззрения гражданского общества, которое можно назвать гражданской религиозностью. Это соединение разных видов гражданского активизма в публичном пространстве с наличием сильных, слабых или размытых религиозных мотиваций.

10. Приход-В. Прохождение всех этих стадий развития создает из прихода, группирующегося вокруг богослужения, приход нового типа, вокруг которого существует масса социальных и культурных инициатив. Такого рода приход становится частью социально-политической жизни.

Религия является значимым фактором в международной политике, элементом национальной политической идентичности и демократической структуры общества. Религиозные институты стали проявлять свою политическую значимость в самых разных сферах жизни общества и трансформироваться в различные формы социальной и политической самоорганизации. Религия заняла разные уровни в рамках системы гражданского общества, а значит, в рамках системы политической деятельности. Церковные структуры и в силу влияния идеологии либеральной демократии, и в силу собственных общинных ресурсов стали проводниками гражданского активизма. Религиозные институты предложили свою систему развития церковной деятельности, которая не только совместима с демократизацией, но и врастает в политическую структуру демократического общества.

Христианские церкви Европы, как показывает опыт исследований социологов, религиоведов, политологов, философов, представляют из себя подсистему в рамках гражданского общества европейских стран. Основой влияния христианских религиозных институтов являются: историко-культурная укорененность церковных институтов и их способность проявлять себя в качестве силы, легитимирующей государственную власть, способность становиться движущей силой процессов формирования национальной идентичности в условиях глобализации. Вместе с тем анализ научной литературы показывает, что появляется и новая область исследований, где объектом становятся церкви как институты гражданского общества и общественные организации и движения, ими созданные. В период обострения социально-политических кризисов религиозные институты начинают действовать как слаженная система, отстаивающая интересы не столько церковного руководства, сколько всей системы институтов вокруг церквей как составной части демократического общества.

Глава II
Христианские церкви в европейском обществе

2.1. Статистика европейского христианства

Религиозная картина мира сильно меняется на протяжении нескольких последних десятилетий. По существу продолжается процесс трансформации религиозных традиций, который был начат в послевоенное время и вступил в свою активную фазу в 1980—1990-е гг. Именно тогда глобализация, развитие науки, информационного общества, потребительской культуры, казалось бы, отодвинули религию, как в виде исторических церквей, так и в виде желания верить во что-либо, на самое последнее место. 2000-е гг. показали, что религиозные институты не отмирают, а развиваются, религиозная тематика становится популярной на общественной арене, в СМИ и в сознании общества в целом. Возвращение религии произошло и происходит в обществах, которые формально считают себя светскими и исповедуют секулярные ценности. Но религия не делает общество замкнутым, отделяя его от глобализации, и даже не меняет светского характера государств, хотя от религиозных институтов общество ожидает скорее реакционности, противодействия прогрессу. Именно поэтому, с точки зрения секулярного мышления, большая роль религиозного фактора в современном мире является скорее нонсенсом и неожиданностью.

Изменения в религиозной сфере отражают политические, экономические и информационно-технические сдвиги начала XXI в. в мировом масштабе. Религия в свойственной ей форме преобразует эти сдвиги и приспосабливается к ним. Глобальные тенденции, в разной степени изменившие культурный ландшафт многих стран, включают в себя: рост секулярных тенденций в обществе (равнодушие к вере в массовом сознании); попытки вытеснить религию из общественной сферы и закрепить это вытеснение на уровне законодательства; принципиальное присутствие религиозного многообразия во всех точках земного шара (французы могут становиться буддистами, а китайцы баптистами и т. д.); потерю монополии на массовое общественное сознание со стороны исторических религий; формирование и активное продвижение различных проектов глобализации, миссии без границ (католицизма, протестантизма, ислама, буддизма, индуизма); смещение вектора развития на глобальный Юг, в Южное полушарие, где отмечается наиболее бурный рост последователей самых разных общин. Помимо этого, все более очевидным становится рост глобального фундаментализма – популярность сплоченных радикальных движений, таких как исламисты в России, ЕС и США, фанатики-индуисты в Индии, буддистские монахи-националисты в Бирме, протестанты, сжигающие Коран в США, православные, которые громят выставки произведений искусства в России, и т. п.

В контексте всех этих процессов религиозная ситуация в Европе долгое время оценивалась социологами и журналистами лишь с точки зрения упадка, снижения числа прихожан и влияния церквей (конечно, прежде всего, речь идет о христианстве). Европа представлялась чуть ли не как самая безрелигиозная, светская часть планеты. Однако же европейское христианство не отступило и сохранило значительную часть своих позиций. Демократизация культурной и общественно-политической жизни, к которой церкви (в первую очередь Католическая церковь и национальные православные церкви, государственные лютеранские церкви) приспосабливались всю вторую половину ХХ в., не уменьшила роль религии, а помогла ей стать новым важным элементом жизни европейцев. Традиционная развитость низовых демократических институтов в Европе, укорененность религиозных мотивов и ценностей в культуре, истории, в быту позволили найти свой европейский путь десекуляризации – через гражданскую активность и создание околоцерковных социальных институтов и новое социальное возрождение внутри церквей. Религия и, прежде всего, христианство показало, что демократия с ее институтами и ценностями – не препятствие, а основание для новой миссии, но не либеральной, а консервативной.

Христианство, как и во времена Реформации, вновь стало основой для религиозного возрождения в обществе, где тотальная религиозность вроде бы уже никому не нужна. Двигателем культурных, медийных и политических тенденций являются сетевые сообщества – в Интернете, в бизнесе, в социальном служении и в религии в том числе. Близость к нуждам конкретных людей стала основным капиталом церквей. И каждая церковь решала проблему реформирования своих структур в этом направлении по-своему. Залогом успеха нового социального возрождения религии стало то, что признание демократических ценностей в качестве оптимальных и наиболее близких по духу христианству стало общим местом в мировоззрении абсолютного большинства европейских церквей. Если в американских церквях демократия была изначально практически частью национального богословия, то в Европе Католическая церковь 1960—1970-е гг. преодолела и переосмыслила идеологию корпоративизма. Лютеранские церкви Севера Европы, зависимые от государства, только в 2000-е гг. были отделены от государства и стали самостоятельными – за демократизацию сверху они расплатились либерализацией богословия (так же как и государственная Англиканская церковь). Православные церкви, пройдя тяжелый советский период и этап постсоветского национального возрождения (православие в Греции еще в 1980-е гг. начало проходить этап адаптации к демократии), также вполне социализировались в рамках норм европейской демократии. Они сохранили свое влияние и признают нормы демократии, несмотря на критику в адрес Евросоюза и политики внедрения секулярных норм (признания однополых браков и запрета религиозных символов). Русская православная церковь (РПЦ) выделяется на общем фоне своим критическим отношением к демократическим ценностям, но ее внутреннее развитие, несмотря на риторику церковного руководства, происходит в том же русле, что и развитие социально-политического мировоззрения европейских церквей.

Демократические ценности в идеологии различных церквей – это большая отдельная тема для исследования, так же как и причины отставания РПЦ в этом процессе и его последствия. Мы рассмотрим новые формы гражданской активности церквей на фоне общей оценки влияния христианства в Европе, а также вызовов и угроз в религиозной сфере. Несмотря на необъятность материала и многообразие самих стран европейского континента, мы постараемся выделить некоторые ключевые моменты в жизни церквей и факторы, определяющие настоящее и ближайшее будущее религии в Европе. Основная задача – проанализировать своеобразие ответов на вызовы современности со стороны основных конфессий (католицизм, протестантизм) и ислама как составной части европейской религиозности. Для того чтобы понять реальную роль церквей, необходимо обратиться к статистическим данным и к тому, как социологи оценивают состояние религии в Европе.

Многоукладность Европы и многообразие общественной и, в частности, интеллектуальной жизни сыграли важную роль в процессе секуляризации. Как отмечает социолог Питер Бергер, секуляризация является следствием не модернизации и modernity (современности), а плюрализации и некоторых других специфических для каждой страны социально-политических и культурных факторов. Определение понятия секуляризации не входит в нашу задачу, но для нас важна уже доказанная относительность секуляризации.

Так, по словам социолога Дмитрия Фурмана, «падение цифр статистики, характеризующей религиозные верования и действия, не обязательно означает секуляризацию – оно может означать и вытеснение данной религиозной мифологии какой-то другой мифологией. Равным образом устойчивость религиозных мифологических символов, постоянство и даже рост цифр религиозной статистики не обязательно означают отсутствие секуляризации – секуляризация может происходить в скрытой форме, за счет переосмысления религиозных символов, не затрагивая до поры до времени их внешней формы»¹⁴⁹. Процесс секуляризации проходит более «плавно» в рамках более гибкой системы, которая не противодействует развитию «нового знания». Уровень публичных дискуссий в европейских странах фактически везде довольно высокий, что делает секуляризацию видимой – она проявляется в открытых конфликтах церковных консерваторов и секуляристов и в сознательной мимикрии некоторых церквей к либеральным ценностям, но не вытесняет религию из общественной жизни.

Тот же самый плюрализм и «новые знания», которые вели к секуляризации ранее, провоцируют и поддерживают религиозное многообразие. Это стало общей идеей целого ряда социологов (Д. Мартин, Х. Казанова, П. Бергер и др.), которые говорят о десекуляризации и о корректировке понятия «секуляризация». Идея религиозного плюрализма и свободы религии стала основанием для десекуляризации, то есть развития религиозной жизни в разных ее проявлениях на общественной арене, в разной степени в различных странах мира. Соответственно, и процесс приватизации религии (ухода религии в частную жизнь) сменился процессом ее деприватизации.

В рамках социологии религии возникали различные теории, объясняющие феномен «евросекулярности» или «евроисключительности». Дело в том, что в 1990-е гг. стало очевидным, что религиозный бум в Латинской Америке, Африке или Азии и сохраняющийся высокий уровень религиозности в США контрастируют с «безрелигиозной» или даже агрессивно секуляристской Европой. В смысле обращения к институтам веры мир шел вперед, а европейцы отставали (но с точки зрения светскости и толерантности продолжали идти вперед). В 2000-е и 2010-е гг. ситуация в Европе стала меняться быстрее, чем раньше, – потому что на фоне вызовов глобализации, нового информационного сознания и исламизации стали трансформироваться исторические церковные институты. Но если ранее церкви подвергали самих себя либерализации, то теперь пришло время консервативной модернизации.

Сложилось две основные школы, объясняющие «евросекулярность». «Новая парадигма» (С. Уорнер, Р. Старк, С. Бэйнбридж, Р. Финке, Л. Яннакконе) предложила теорию рационального выбора. По мнению последователей этой школы, религия всегда была и остается частью общества и никуда не исчезает. Основным фактором успешного развития религиозности оказываются условия религиозной конкуренции, рынка религий. Естественно, такого рода условия изначально складывались только в одной стране – в США, где церкви изначально существовали в форме добровольных объединений. Особенно американоцентричной «новая парадигма» становится в свете переосмысления самого существа процессов секуляризации со стороны Старка и Яннакконе. По их мнению, Европа никогда не была особенно религиозной, а средневековая набожность, или «золотой век веры» – это миф, поэтому нет и упадка современной религиозности. Трудно говорить о «дехристианизации» Европы, так как христианской Европы никогда не существовало. Так называемая христианская набожность была характерна в основном для аристократии, а уровень религиозного участия крестьянских масс был очень низким¹⁵⁰.

Наиболее распространенная школа – «старой парадигмы» секуляризации (Т. Парсонс, С.Брюс, Р. Белл, П. Бергер, Т. Лукман, Н. Луман, Б. Вильсон, Д. Мартин, Р. Фенн и др.) – учила о том, что религия в современном мире переживает упадок на индивидуальном, организационном и институциональном уровнях. Падает ее авторитет и значение в обществе, что во многом определяется процессами модернизации, урбанизации, дифференциации как внутри общества, так и в рамках религиозной сферы, роста образовательного индекса, плюрализации и другими факторами. По словам Питера Бергера, секуляризация – это «процесс, посредством которого различные сектора общества и культуры освобождаются от влияния религиозных институтов и символов»¹⁵¹. Однако уже в 1990-е гг. Бергер с позиций социолога-христианина пишет о десекуляризации¹⁵², а другой социолог Хосе Казанова вводит термин «деприватизация» религии. Современные исследователи все больше приходят к выводу о многофакторных причинах развития религиозности и степени секуляризации в разных странах в зависимости от их историкокультурного и политического развития. Тем более это относится к Европе, где антиклерикальный лаицизм во Франции соседствует с католическим клерикализмом в Италии и доминированием православного корпоративизма в России.

Французский социолог Д. Эрвье-Леже и британский социолог Г. Дэви характеризуют понятие «европейской исключительности» с помощью таких концепций, как «вера без церковной принадлежности» («believing without belonging»), «заместительная религия» («vicarious religion»), когда люди доверяют церквям функции символов идентичности, сдвига от религии обязательства к религии потребления. Подобные рассуждения призваны объяснить сложность процессов, происходящих в Европе, и по-прежнему высокий уровень людей, относящих себя к числу верующих и принадлежащих к какой-либо конфессии. Если веру без принадлежности к церковному институт вполне можно зафиксировать в опросах, то понятие «заместительной религии» становится слишком неуловимым. В социологическом и психологическом смысле возникает сложный вопрос: насколько исследователи могут определить, замещают ли люди веру символическим посещением церквей, и почему именно их веру нужно подвергать сомнению? Чем больше уточняющих вопросов социолог задает верующему, тем меньше «истинно» верующих становится и тем больше становится «замещающих религию».

Христианская Европа остается реальностью, но занимает уже иное место в пространстве мировых религий и глобального христианства. Несмотря на все научные, информационные, сексуальные, атеистические революции ХХ в., современное христианство по-прежнему является лидирующей религией в мире – 33 %, ислам – 22,5 %, индуизм – 13,6 %¹⁵³. Конечно, индуизм и ислам, на основе данных Pew Research Center’s Forum on Religion & Public Life¹⁵⁴, растут быстрее, чем христианство, но по статистике с 1960 по 2010 г. численность христиан стабильно составляла около 30 % популяции мира¹⁵⁵ (по данным World Christian Database, 2010, католиков – 16,99 % населения мира, протестантов – 12,4 %, православных – 3,53 %¹⁵⁶). Проблема в том, что Европа перестала быть средоточием мирового христианства в статистическом смысле – если в 1960 г. доля Европы в общей численности христиан в мире была 46 %, то к 2010 г. эта цифра упала более чем вдвое и составила 22 %. США и Европу по количеству христиан стремительно догоняют Латинская Америка, Африка и Азия. Тем не менее все относительно – все равно около половины жителей Европы считают себя христианами, а это очень весомый показатель.

По словам социолога И. Каргиной, переконфигурация религиозного пространства, происходившая на протяжении всех последних десятилетий и в существенной степени затронувшая глобальное христианство, продолжает свое развитие в сторону значительного увеличения удельного веса, а значит, и влияния южной модели христианства. Американский социолог Д. Баррет пишет, что «эти колоссальные изменения не только являются следствием демографических и экономических процессов, но они связаны с качественными изменениями самой христианской религии. Христианство стремительно перемещается от образа жизни по европейскому образцу за пределы устоявшихся веками институциональных форм и традиций»¹⁵⁷.

Таким образом, по мере развития глобализации и демографических сдвигов не только христианство, но и другие религии претерпевают внутреннюю секуляризацию, адаптируются к социальным изменениям, новым формам культуры и к запросам общества, прежде всего, молодежи, групп социального риска, к особенностям медийного восприятия реальности большинством людей через Интернет и телевидение. Но что неизменно – религия по-прежнему приходит в виде стремления возродить первоначальную истину. Реакционный религиозный фундаментализм предлагает возвращение к истокам, но по существу уже сам по себе является продуктом секуляризации¹⁵⁸. Каждая христианская конфессия предлагает свой ответ на современные вызовы, лавируя между традицией и консерватизмом и секуляризмом, который часто навязывает свою повестку дня.

Одним из последних исследований, позволяющих сравнить католические и православные страны Европы, стал опрос американского центра Пью (Pew Research Center)¹⁵⁹. В странах Центральной и Восточной Европы, включая и Россию, православные регионы оказались больше идеологически привержены религии, тогда как католические продемонстрировали снижение самоидентификации по отношению к религии. Католические общества продемонстрировали большую способность к самостоятельности, доверию внутри себя. И те и другие характеристики религиозности предоставляют большие возможности для развития церквей.

По данным Pew Research Center, около 57 % населения Центральной и Восточной Европы причисляют себя к православным христианам. К ним относятся жители десяти стран с православным большинством, в том числе России, Украины, Греции, Беларуси, Болгарии, Сербии, Грузии, Армении и Молдовы. Помимо этого, православные христиане образуют значительные религиозные меньшинства в Боснии (35 %), Латвии (31 %) и Эстонии (25 %). Доля католиков среди населения региона составляет около 18 %. В Польше, Хорватии, Литве и Венгрии они образуют религиозное большинство. Увеличение доли православных христиан и уменьшение доли католиков в итогах исследования связано, прежде всего, с сохраняющейся большой ролью национальных религий на постсоветском пространстве после распада СССР. К примеру, доля россиян, причисляющих себя к православным христианам, существенно увеличилась: согласно результатам нового опроса 2015 г., она составляет 71 % против 37 % в 1991 г. Такая же динамика отмечается на Украине и в Болгарии. Обратная тенденция в Польше, Венгрии и Чешской Республике, где доля населения, причисляющего себя к католицизму, в разной мере, но сократилась по сравнению с 1991 г., но все равно составляет больше половины населения (в Польше, Хорватии, Литве – более 70 %).

По сравнению с католиками, православные менее строго соблюдают религиозные предписания (в среднем 25 % католиков еженедельно ходят в церковь, среди православных таких 10 %), больше надеются на помощь государства и больше говорят о национальной гордости, испытывают ностальгию по СССР. Меньше различий между православными и католиками в количестве тех, кто молится каждый день, – больше отличий между странами. В России – 17 %, в Украине – 29 %, в Польше – 27 % и т. д., но в целом все страны показывают меньше половины (максимум у Молдовы – 48 %), тогда как, к примеру, в США 55 % взрослого населения отмечают в опросах, что молятся ежедневно. Среди респондентов Центральной и Восточной Европы невысокий уровень поддержки демократии как наилучшего способа правления, взаимного доверия, гражданского участия в волонтерстве или благотворительности. Но эти параметры могут и не быть напрямую связаны с религиозностью (в России, к примеру, эти показатели выше, чем в Греции), а скорее с особенностями развития постсоветских политических систем (меньше всего доверяют выборам в Украине, Латвии, России, Эстонии, но все равно не менее 40 % выборам доверяют). Что касается мусульман, то значительным меньшинством они являются в Грузии (9 %), Болгарии (15 %), России (10 %), а в Боснии составляют 52 %.

Как показал опрос, религиозные люди (признающие значение религии в жизни) больше участвуют в гражданских акциях, доверяют друг другу и признают значение демократических выборов. Это говорит о том, что верующие люди, независимо от христианской конфессии, исповедуют в значительной степени демократические ценности или, по крайней мере, культивируют навыки гражданской активности в религиозной среде. Вместе с тем исследования показывают опасность абсолютизации какого-либо одного критерия, определяющего роль религии в жизни общества и государства. Для одних людей это вера в определенные богословские концепции и идеи, для других принадлежность к институту, как в смысле идеологии и культуры, так и в смысле религиозной практики, для третьих моральное поведение, отражающее умозрительную ориентацию на религиозные заповеди. В реальной жизни чаще встречается комбинация различных способов самовыражения и самоидентификации в сфере религии, и многое зависит от того, как сами церкви реагируют на общественные запросы.

Религиозная культура разных народов и стран есть фундамент их мировоззренческого своеобразия. Религия включается в политический процесс уже не только как институт, но и как форма коллективной и индивидуальной идентичности¹⁶⁰. Для того чтобы понять мировоззренческие различия народов христианской культуры, мы будем опираться на исследования Центра Пью (Pew Research Center) о религиозных, моральных и политических ценностях в европейских странах 2017 г. Наиболее значим для решения наших задач опрос «Религия и национальная принадлежность в Центральной и Восточной Европе»¹⁶¹ (дата публикации: 10 мая 2017 г. Главные исследователи: Нейха Сайгал, заместитель директора исследовательской группы, Алан Куперман, директор исследовательской группы по религиозным вопросам). Помимо этого, исследование «Пять веков после Реформации, католическо-протестантское разделение исчезло»¹⁶² (дата публикации: 31 августа 2017 г.) затрагивает страны Западной Европы, а исследование «Православное христианство в XXI веке»¹⁶³ (дата публикации: 8 ноября 2017 г.) посвящено различиям между православными европейских стран, а также между католиками и православными. В отличие от большинства исследований о религии, социологи Пью не выделяли более или менее существенные (естественно, по мнению исследователей) параметры религиозности, но использовали разные вопросы о религии как равные и самодостаточные. Такой подход зримо и грубо сделал явными мировоззренческие различия, которые становятся значимыми именно в последние годы¹⁶⁴.

Православные в России, Беларуси, Молдове, Украине, Греции, Сербии, Румынии, Болгарии, несмотря на все различия между ними, демонстрируют много общего, что отличает их от народов католической и протестантской культуры. Примечательно, что не подвергавшаяся насильственной атеизации Греция демонстрирует те же особенности, что и подвергшиеся коммунистической атеизации государства православной традиции Советского Союза, Сербия, Болгария и Румыния.

Православные «верят в Бога», но мало молятся, ходят в церковь, читают Библию и другую православную религиозную литературу. Их религиозность в наибольшей степени выражается в стремлении сохранить национально-религиозную идентичность (личную и государства), связи веры с патриотизмом. Католики больше молятся, ходят в церковь, читают религиозную литературу.

Доля православных христиан, посещающих церковь каждую неделю, довольна мала: медиана по православным странам Центральной и Восточной Европы составляет 10 %. Признались в том, что молятся ежедневно, только 17 % респондентов (для сравнения – в католической Польше – 27 %, в США – 55 %). Доля католиков, которые участвуют в таинствах и совершают религиозные обряды – например, ходят к причастию и соблюдают Великий пост, – гораздо больше аналогичной доли среди православных. Кроме того, католики более склонны, чем православные, делиться с другими людьми своими мыслями о Боге, а также читать или слушать тексты Священного Писания, вне религиозных служб и обрядов. Католики более склонны верить в ад и рай, нежели православные (см. табл. 1).

Таблица 1

Практическая религиозность

17 ¹⁶⁵

18¹⁶⁶

19¹⁶⁷

20¹⁶⁸

21¹⁶⁹

В католических и протестантских странах Запада, с одной стороны, легко усваивается «либеральное» мировоззрение в условиях, когда большинство населения не желает отождествлять себя с какой-либо религиозной традицией. С другой стороны, оставшаяся религиозной часть населения намного более, чем в православных странах, вовлечена в церковную жизнь.

2.2. Влияние христианских конфессий

Католическая церковь является крупнейшей в Европе среди всех христианских конфессий. По объективным причинам католицизм как система институтов был непосредственно затронут процессами глобализации – церковь должна была реагировать на изменение своего национального и демографического состава, на успех миссии за пределами европейского континента. В 1998 г. из 18 млн зарегистрированных в Католической церкви крещений 8 млн было в Центральной и Южной Америке, 3 млн – в Африке и чуть менее 3 млн в Азии. Ежегодное общее крещение на Филиппинах превышает общую сумму в Италии, Франции, Испании и Польше вместе взятых. По данным Всемирной христианской энциклопедии, предполагается, что к 2025 г. почти две трети всей католической популяции будет жить в Африке, Азии и Латинской Америке.

В традиционно католических странах Европы церковь сохраняет свое политическое и культурное влияние. Исследователи выделяют, как правило, два исключительных случая сохранения религиозной практики в обществе и даже относительного роста интереса к церкви – это Италия и Польша. Например, данные Европейского исследования ценностей (EVS) по Италии показывают, что по многим параметрам растет значение религии и то, что в православии называется воцерковленностью: общая церковная посещаемость выросла на 5 % с 35 % в 1981 г. до 40 % в 1999 г. А показатели веры в Бога и в загробную жизнь соответственно выросли с 84 % (1981 г.) до 88 % (1999 г.) и с 47 % (1981 г.) до 61 % (1999 г.). Количество же тех, для кого «Бог не важен», уменьшилось с 10 до 6 %. В возрастной группе от 18 до 29 выросли следующие показатели: вера в Бога с 82,6 % (1981 г.) до 94,2 % (1999 г.), загробную жизнь с 50,4 % (1981 г.) до 73,6 % (1999 г.), и вера в ад с 21,3 % (1981 г.) до 44,6 % (1999 г.). Количество же тех, для кого «Бог не важен», уменьшилось с 18,8 % (1981 г.) до 8,3 % (1999 г.)¹⁷⁰. Нужно отметить, что, конечно, 1981 г. в данном случае можно считать пиком секуляризации, эмансипации общества от традиции, а к концу 1990-х гг. ситуация просто выровнялась. При этом удержать интерес к католической вере, особенно среди молодого поколения, – не такая простая задача.

Движение к новому образу Католической церкви, к переосмыслению отношений с окружающим обществом началось со Второго Ватиканского собора и развивалось во время понтификата Иоанна Павла II, который стал по существу первым медийным популярным папой. Бенедикт XVI продолжил линию на консервативную евангелизацию Европы и частично начал те реформы Ватикана, которые затем стал проводить его преемник. Однако по-настоящему мировоззрение социального диалога и открытости, новых форм миссии и по сути новой евангельской миссионерской и социальной политики появилось вместе с папой Франциском. Он представил миру и новый медийный образ, и новые социальные идеи, и реформаторское представление о роли мирян и жизни прихода. Папа Франциск вдохнул новую жизнь в старые идеи во многом благодаря личной харизме и экстравагантным для понтифика высказываниям и поступкам. В результате появилась принципиально иная программа церкви. Она вызвала раздражение консерваторов за то, что подталкивает к созданию новых форм католической работы в области миссии, приходского служения и социальных проектов. Либералы, в свою очередь, также остались недовольны, так как папа Франциск так и не принял ни одного действительно либерального решения (манифестом католического либерализма, например, можно считать письмо богослова Ханса Кюнга, опубликованное в 2010 г., своему давнему оппоненту Бенедикту XVI, где Кюнг требует от Ватикана большей открытости и диалога со всеми, литургической реформы, фактической отмены безбрачия для духовенства и т. п.).

Программа папы Франциска была выражена в его энциклике «Evangelii Gaudium» («О возвещении Евангелия в современном мире») 2013 г.¹⁷¹ Значение этого документа в том, что он не только отразил новые веяния в Католической церкви, но и выразил общие для всех исторических церквей тенденции: акцента на развитии активности мирян, открытости и повышения мобильности общин на местах, социальной направленности служения и миссии, в конце концов новый евангелический дух христианства. Все эти процессы происходят в консервативном контексте, а отнюдь не в стиле либерального богословия, свойственного лютеранам, методистам, англиканам. Многие положения энциклики папы Франциска перекликаются с теми призывами, с которыми к церкви обращался патриарх Кирилл в 2009–2011 гг. Именно тогда сформировалось социальное послание патриарха Кирилла. Глава РПЦ, так же как и папа Франциск позднее, много говорил в своих проповедях о социальном служении церкви, об изменении отношения к миссии, к простому человеку.

В своей программной энциклике папа Франциск провозглашает обновленное благовестие и новую евангелизацию¹⁷²: «Всякий раз, когда мы стараемся вернуться к источнику и восстановить изначальную свежесть Евангелия, перед нами возникают новые пути, творческие методы, иные формы выражения, более красноречивые знаки, слова, наполненные новым значением для современного мира. Действительно, любое подлинное евангелизаторское действие всегда “ново”» (Evangelii Gaudium. II. Сладостная и утешительная радость евангелизации, 11). Миссия становится отныне центром церковной жизни: «Давайте во всех регионах земли объявим “бессрочное миссионерское положение”. “Миссионерскому выбору” должна быть также подчинена и работа всех церковных структур. Они должны быть «подходящим руслом для евангелизации современного мира, а не для самосохранения. Только в таком смысле можно понимать реформу структур, требующую пастырского обращения: сделать так, чтобы все структуры стали более миссионерскими». Ватикан заранее освящает любую общественную активность вокруг церкви, подчеркивая, однако, что они не должны терять связи с местными приходами: «“квазиприходы” и малые общины, движения и другие формы объединений – богатство Церкви, даруемое Святым Духом для евангелизации всех сфер и секторов». Чрезвычайно важно, что в столь централизованной структуре, какой является Католическая церковь, папа дает установку на изменение традиционных устоев и требует отказаться от критерия «так было всегда» (Evangelii Gaudium. Глава I. II, 25, 27, 29, 33).

Франциск не критикует глобализацию как таковую и не отвергает устои современного общества в целом, то есть церковь не противопоставляется светскому обществу и глобальным процессам. Папа не приемлет глобализацию безразличия, а культуру благосостояния воспринимает как анестезию, чтобы не думать о нуждах и бедах других. Ключевой кризис, с которым сталкиваются люди, – это кризис всех социальных отношений, прежде всего, семейных. «Индивидуалистская печаль» охватывает общество, отмечает папа Франциск.

В этой ситуации религия не может ограничиваться частной сферой, а плюрализм не подразумевает вытеснения веры в интимную сторону личности. Христианское обращение требует переоценить «в первую очередь все относящееся к социальному порядку и к достижению общего блага». Церковь не может отказаться от «влияния на социальную и национальную жизнь, не беспокоиться о здоровье институтов гражданского общества, не высказываться о событиях, интересующих граждан».

У христианства, подчеркивает папа, есть своя стратегия в этом обществе. Это творческая евангелизация, преодоление формализации церковной жизни. А в социальной сфере – это солидарность как «спонтанная реакция того, кто признает, что социальная функция бедности и всеобщее предназначение благ предшествуют частной собственности».

Акцент на социальном служении и соединении разорванных человеческих связей не столько на уровне прихода, сколько на уровне верующих и всех нуждающихся является ключом к пониманию миссии церкви в обществе. Причем новой евангелизации не мешает европейский мультикультурализм и сложности воплощения миграционной политики в странах Евросоюза. По словам папы Франциска, «необходимо уделять внимание, быть рядом с новыми формами бедности и хрупкости, в которых мы должны видеть страдающего Христа, хотя ясно, что это не приносит нам осязаемых и немедленных преимуществ: бездомные, страдающие разными формами химической зависимости, беженцы, туземные народы, все чаще остающиеся в одиночестве старики и отверженные и т. д. Особый вызов бросают мне мигранты, ведь я – пастырь Церкви без границ, Матери для всех людей. Поэтому призываю страны к бескорыстной открытости, не боящейся разрушения местной самобытности и способной создать новые культурные объединения. Как прекрасны города, победившие нездоровое недоверие, интегрирующие иных людей и извлекающие из этой интеграции новый фактор развития! Как прекрасны города, где даже в архитектурном плане есть много мест для соединения, установления общения, содействия признанию другого человека!» (Evangelii Gaudium. Глава IV. Социальное измерение евангелизации, 183–184, 189, 210).

Папа явно предлагает новый язык и новый стиль общения с паствой, он говорит как афористичный проповедник: «Реальность выше идеи», миссия для верующего – не украшение: «Я сам – миссия на этой земле». Провозглашая деву Марию Матерью евангелизации, Франциск отмечает, что мы «заново обретаем веру в революционную силу нежности и привязанности» (Evangelii Gaudium. IV, 288).

Насколько евангелизационная эйфория Франциска адекватна развитию церкви и применима в реальной жизни? Уже за несколько лет пребывания у власти папа приобрел себе массу оппонентов, как либералов, так и консерваторов. Не всем нравится новый образ папы и его открытые высказывания, оригинальное поведение, связанное с отказом от дорогих автомобилей, обедами в столовой с рабочими и т. д. Для консерваторов он открывает путь либеральным идеям, провоцируя реформы прихода и церковных структур, для реформаторов – он недостаточно радикален, да и вообще не делает никаких конкретных шагов, например, к отмене целибата и к смягчению отношения к гомосексуализму. Это означает, что довольно значительная часть церкви по-своему понимает либо даже игнорирует «революционную нежность» Франциска. Помимо этого, совершенно очевидно, что многие формы и риторика обновленной миссии, творческой евангелизации и стремление сделать реальность выше идеи, то есть помочь всем категориям нуждающихся, заимствованы папой у евангелического протестантизма, популярного в Латинской Америке, Африке и Азии. Вне Европы уже давно развиваются «базовые общины» нового типа, а европейский католицизм еще находится в процессе перестройки. В Европе залогом развития католических движений является скорее многогранное сочетание евангелизации и интеллектуального богатства церкви, многообразия направлений внутри и около церкви.

Вместе с тем призывы папы Франциска в энциклике «Evangelii Gaudium» имеют вполне конкретную аудиторию. Это, прежде всего, активные граждане в католических странах мира, которые считают себя католиками, ходят в церковь, но пока никак не проявили себя именно в рамках церковной деятельности. Папа также поддерживает своими высказываниями одни мирянские католические движения евангельской направленности и ставит новые задачи перед другими.

Непосредственной опорой папы Франциска можно назвать и околоцерковные движения, объединяющие мирян и представителей духовенства. Это, безусловно, Неокатехуминат – по сути, просветительская организация, которая была создана для катехизации и религиозного образования верующих, у нее есть свои семинарии, своя миссионерская литургия. Противники Неокатехумената критикуют это движение за то, что оно создает свои параллельные церковным приходам общины, воспитывает представление о некоторой элитарности членов этих общин, их отличии от других. Однако довольно много епископов участвуют в этом движении, а свою поддержку Неокатехуменату высказывал и Иоанн Павел II, и нынешний папа Франциск. Помимо этого, действует известная организация мирян и духовенства «Опус Деи» («Opus Dei»), которую Ватикан даже признал персональной прелатурой, не связанной с епископами территориальных приходов. «Опус Деи» занимается общественной миссией церкви, помогает верующим жить в миру, создает культурные, образовательные и благотворительные центры, активно работает с молодежью. Как гласит один из девизов организации, «“Opus Dei” помогает найти Христа в работе, в семейной жизни и других повседневных занятиях».

Известны и другие миссионерские, образовательные и благотворительные организации и движения, такие как «Католическое действие», движение Фоколяры, Католическое харизматическое возрождение (Catholic Charismatic Renewal), Общность и освобождение (Comunione e Liberazione), Община св. Эгидия. Существуют и региональные движения, выступающие за продолжение реформ в Католической церкви, – «Pfarrer-Initiative» (ассоциация «Пастырская инициатива»), «Союз немецкой католической молодежи» (BDKJ).

В рамках этих движений, как отмечают исследователи, число последователей только росло, даже несмотря на то, что в массовых опросах количество тех, кто называет себя католиками, уменьшалось. Например, из движения Comunione e Liberazione вышли депутат Европарламента Марио Мауро, сенатор Рокко, архиепископ Паоло Пецци, ординарий архиепархии Божьей Матери в Москве, архиепископ Миланский кардинал Анджело Скола. Кроме того, существует экономическое движение «Общение и освобождение» – «Compagnia delle Opere», которое объединяет предпринимателей-католиков из 12 стран и представляет их интересы на внутреннем и международном рынках. Руководитель крупнейшего мирянского католического движения «Communione e Liberazione» священник Хулиан Каррон так описал возможности влияния Католической церкви в современном европейском обществе: «Мы стараемся наладить связи между людьми и общественными организациями, создать общее пространство, в котором они могли бы вместе работать над решением каких-то вопросов. Или мы организуем присутствие в школе, где столько ребят не могут найти адекватную мотивацию к учебе. Мы стараемся ответить на потребности этих детей, которые терпят неудачи в школе, пытаемся помочь им преодолеть трудности и устроиться в жизни после школы. Или мы реагируем на нужды стольких людей, у которых нет самого элементарного, например, еды, и создаем организации, которые выплачивают пособия, поддерживаем семьи, которые попали в бедственное положение. Для христиан есть множество способов отреагировать на социальные нужды, если только сами люди не вытесняют свою веру в сферу личной жизни». О работе с мигрантами, которой занимается как международная католическая организация «Каритас», так и отдельные приходы, Хулиан Каррон говорит так: «Приезжие интегрируются в общество, потому что получают возможность участвовать в его жизни. <…> Именно в христианской вере принято смотреть на человека и видеть в нем все его величие. А сколько раз мы воспринимали приезжих в первую очередь просто как “иммигрантов”, а не как личности, у которых есть нужды и у которых есть достоинство». В духе энциклики Evangelii Gaudium папы Франциска Каррон подчеркивает: «Сегодня для нас нет никакой проблемы жить в обществе, где уживаются разные мнения, если мы сами уверены в красоте того, чем мы живем»¹⁷³.

Развитие социального учения Католической церкви после Второго Ватиканского собора, стирание границ между мирянами и духовенством, рост влияния общественных католических движений привели к определенному позитивному результату. Но относительный упадок приходов в Европе и конкуренция с протестантизмом в других частях света заставили Ватикан неуклонно двигаться вперед.

Общество в разных странах мира откликнулось на изменения в Католической церкви – статистика подчеркивает неуклонный рост численности католиков в мире. По данным американского «Centers for Applied Research in the Apostolate» (CARA), число католиков в период с 1980 по 2012 г. выросло на 445 млн и составляет в общей сложности 1,22 млрд чел. Католическое население Европы увеличилось лишь на 6 %, в то время как в Африке – на 238 %. Статистический ежегодник Ватикана отмечает, что к концу 2012 г. католическое население мира достигло 1,228 млрд чел., увеличившись на 14 млн католиков, или на 1,14 %, что немного опережает глобальный темп прироста населения Земли – 1,09 %. Процент католиков по отношению к населению планеты остался неизменным с предыдущего года – в пределах 17,5 %. В Европе живет 24 % всех католиков. Общее количество священников Католической церкви (как монашествующих, так и епархиальных клириков) во всем мире выросло с 413 418 до 414 313. В Германии, например, 13 230 клириков церкви¹⁷⁴. В Европе наблюдается непропорционально большая доля священников – 42 % при 24 % католического населения, учитывая даже неуклонное снижение численности духовенства в Европе за счет роста в Африке и Азии. Но все равно это означает, что в Европе – до 150 тыс. священнослужителей (для сравнения, согласно докладу патриарха Кирилла на Архиерейском совещании 2 февраля 2015 г., в Русской православной церкви 38 344 священнослужителей, включая Россию, Украину и страны СНГ и Балтии). Тот же ежегодник Ватикана подчеркивает, что быстрый рост числа крещеных католиков во всем мире произошел в период с 2005 по 2013 г., что также соответствует смене глобальных тенденций в сторону десекуляризации.

Относительность «упадка» католицизма в Европе хорошо видна на примере статистики 2000-х гг. в традиционно католической Италии и в Польше. По социологическим опросам, около 50 % поляков, как из числа молодежи, так и старшего возраста, посещают мессы хотя бы раз в неделю, и это остается самым высоким показателем посещаемости богослужений из всех стран Европы¹⁷⁵. Так, 10 % итальянских католиков говорят, что они принадлежат к какому-либо католическому движению. Около 250 000 итальянцев участвуют в «Католическом харизматическом возрождении». Общее количество тех, кто посещает церковь «почти еженедельно», «еженедельно» и «чаще, чем раз в неделю» – 55 %. При этом 42 % сицилийцев в целом и 41 % жителей Палермо ходят к мессе «два или три раза в месяц», «один раз и более в неделю». Влияние католицизма в Италии или в, например, Польше, конечно, не является показателем влияния церкви в Европе в целом, но демонстрирует значительное присутствие католической веры в обществе в условиях секуляризации и равнодушной к вере массовой культуры. Католицизм как существует в виде «народной веры», самоидентификации, так и играет важную роль в рамках гражданского общества, среди интеллигенции, мотивирует активистов социальных проектов.

Протестантизм стал ведущей религиозной силой в Латинской Америке, Африке и Азии с начала 1980-х гг., когда исламская миссия еще не рассматривалась общественностью в качестве глобального вызова и угрозы и только набирала свои обороты. К 2000-м гг. евангельский протестантизм, потесненный исламом, остался главной христианской силой во всем мире за пределами Европы, но его многочисленные деноминации представлены и в рамках Евросоюза.

Миссионерски активный тип протестантизма, который и сейчас успешно создает массу церквей, движений и деноминаций, является крайне консервативным течением. Его фундаменталистский консерватизм проявляется в отстаивании верховенства Библии и признания священности и незыблемости самого текста Священного Писания, защите библейских ценностей семьи, брака между мужчиной и женщиной, сопротивления абортам, эвтаназии, крайним формам европейского секуляризма, вытесняющим веру и верующих из публичного пространства. Единственное, что часто практикуется в евангельских церквях – это женское священство.

Лютеранские церкви Европы – это особый случай, либеральный вариант протестантизма в отличие от новой волны евангельского протестантизма. Прежде всего, потому что они представляют собой совершенно разные виды протестантского мировоззрения и практики, что обусловлено историческими и богословскими различиями. Новый протестантизм никогда не зависел от государства, в отличие от лютеранских церквей Швеции, Норвегии, Финляндии или Германии. Новые евангельские общины критикуют лютеран за искажение Библии и экуменизм и пользуются тем, что сами они, в отличие от лютеран, не привязаны к церковным структурам, апостольскому преемству, к определенному строю богослужения.

Развитие евангелического протестантизма уже отмечено социологами в качестве глобальной тенденции возникновения «независимых» («Independents») христианских церквей. Хотя определение «независимые» – не слишком удачное, поскольку основным источником евангельского протестантизма являются церкви и миссии в США, которые изначально были и являются «независимыми». Ко многим движениям подходит термин «постденоминационные», то есть это те церкви, которые не имеют формальных связей (или отрицают такие связи) ни с одной из структур мировых христианских религий. Определение «новый» протестантизм также применяется, но довольно относительно, так как «новым» этот тип протестантизма был в США и в Европе, в Африке в 1970—1980-е гг. на волне культурных и сексуальных революций, Движения Иисуса и хиппи. Вместе с тем надо учитывать, что евангельский протестантизм, действительно, стал «новым» социальным феноменом с конца 1980-х и в 1990-е гг. в католических и православных странах бывшего соцлагеря, в целом в Восточной Европе, в России, на постсоветском пространстве. К концу XX в. численность последователей евангельского протестантизма оценивалась в 386 млн чел., в 2000-е гг. их число составило более 500 млн чел.

Бурное развитие консервативного евангельского протестантизма за пределами Европы предопределило мнение о том, что для самих европейцев он не является вызовом. Однако это не совсем так. Присутствие новых евангельских церквей заметно практически в каждом крупном европейском городе, они активно привлекают молодежь, мигрантов, занимаются социальной работой. На общественно-политическом уровне они заметны меньше – светский истеблишмент и представители исторических церквей скорее свысока и снисходительно относятся к таким общинам, которые устраивают многотысячные служения в ангарах бывших заводов и ферм где-то за городом.

Социологические данные говорят о том, что за довольно короткий исторический срок в 20–30 лет в странах Европейского союза, в условиях секулярной политики властей, сложилась принципиально новая христианская конфессия (состоящая из церквей, которые называют себя просто христианскими, евангельскими, являются евангельскими христианами, баптистами, пятидесятниками, харизматами, адвентистами, пресвитерианами и т. д.). Цифры, касающиеся присутствия евангельских церквей, важно привести и потому, что роль этих церквей до сих пор недооценена.

Население Европы составляет примерно 722 млн чел. (по данным Евростата, население 28 стран ЕС на 2013 г. – 505 млн чел., плюс Турция – 75 млн чел., а также Россия – 142 млн чел.)¹⁷⁶, хотя во многих исследованиях фигурирует общая цифра населения Европы – 830 млн чел., что больше соответствует реальности, учитывая наличие легальных и нелегальных мигрантов. Процент евангельских верующих может составлять от 4 до 6 % населения, то есть от 29 до 43 млн (или же от 33 до 50 млн, если исходить из максимальной цифры населения европейского континента, в странах Евросоюза, соответственно, от 20 до 30 млн чел.). Таким образом, довольно неожиданно евангельское движение стало массовым не только в Африке и Латинской Америке, но и в Европе.

Исследования, проведенные в рамках проекта World values survey (WVS), по каждой стране Европы, на первый взгляд, дают довольно скромный результат – в среднем можно выявить 1–3 % тех, кто ассоциирует себя с пятидесятниками, свободными евангельскими церквями, просто протестантами или евангелистами. Доступные данные волны исследований WVS 2010–2014 гг. по протестантам таковы: баптистов в Румынии 0,3 %, в Украине 0,1 %, реформатов 4,7 % в Румынии, евангелических христиан (evangelicals) 32,6 % в Германии, 0,2 % в Румынии, 1,2 % в Словении, свободные церкви 2,4 % в Швеции, пятидесятников 0,3 % в Румынии, 0,1 % в Украине, просто протестантов 2 % в Беларуси, 0,1 % на Кипре, 7,6 % в Эстонии, 0,2 % в Польше, 2,9 % в Румынии, 1,2 % в России, 0,9 % в Испании, 1,8 % в Украине, адвентистов 0,3 % в Румынии, 0,1 % в Украине, к Церкви Швеции (Лютеранская церковь) себя относит 57,5 % опрошенных в Швеции, унитариев 0,2 % в Румынии, Новоапостольская церковь 0,5 % в Германии, голландские реформаты 6,6 % в Нидерландах, реформатские церкви 3,9 % в Нидерландах. Волна WVS 1990–1994 гг., например, протестантов в России не фиксировала, но отдельно были отмечены баптисты 0,3 %, в Испании протестантов было 0,4 %. В рамках волны WVS 1995–1999 гг. в Беларуси протестантов было 0,1 %, в Германии 29,6 %, в Польше 1,6 %, в России 0,1 %, в Словении 1,8 %, в Испании 0,8 %, в Украине 0,3 %. Волна WVS 2000–2004 гг. показывает свободных церквей в Швеции 0,5 %, а принадлежащих к Церкви Швеции 70 %, протестантов в Испании 0,6 %. Волна WVS 2005–2009 гг. зафиксировала пятидесятников в Финляндии – 1,2 %, во Франции 0,1 %, в Нидерландах 0,1 %, а также свободные церкви в Финляндии 0,6 %. В целом в 31 стране Европы, по которым есть данные в рамках этой волны, насчитывается 16,2 % всех протестантов, которые каким-либо образом себя обозначили¹⁷⁷. Опросы в отдельных странах часто дают даже больший процент распространения протестантских деноминаций, чем общеевропейское исследование. Например, в Португалии на 2011 г. – 3 % протестантов, что в 10 раз больше, чем в 1990-е гг.¹⁷⁸

Учитывая все трудности идентификации евангельских верующих, а также то, что в разных волнах они по-разному учитывались, очевидно, что в целом ряде стран растет число граждан, которые способны сознательно оценить себя в качестве евангелиста или пятидесятника. Это особенно заметно в тех странах, которые не являются исторически лютеранскими или реформатскими – евангельские верующие, которые ранее считались «сектантами» или, по крайней мере, маргиналами, выходят за рамки статистической погрешности.

Оценить численность верующих и количество церквей (общин и групп) евангельских церквей чрезвычайно сложно в силу особенностей этого движения, а также того, как существуют религиозные общины во многих странах Евросоюза (без регистрации или зарегистрированы в качестве общественных объединений). В рамках социологических опросов в традиционно лютеранских странах (в Германии, например) в графе «протестантизм» могут быть собраны все направления и трудно отделить одних от других, евангелисты могут относить себя и к свободным евангельским церквям, и к пятидесятникам, и просто к «христианам», а также могут считать, что у них нет деноминации, а есть христианская вера без конфессии. В массовых опросах (при выборке по стране от 1000 до 2500 анкет) евангельское движение, маркерами которого являются пятидесятники, харизматы, свободные церкви, часто представлено 1–2 %, так как в массовом сознании живут только образы традиционных церквей, а сплоченные и активные, пусть даже многотысячные общины рассеяны и не имеют пока единого образа.

Европейское исследование ценностей, которое по существу является частью мирового исследования, подтверждает постепенное появление евангелистов в массовых опросах по отдельным странам. Маркером является присутствие пятидесятников в опросах с совсем небольшим количеством анкет по стране (до 1000) – в Латвии, Финляндии, Исландии, Беларуси, Хорватии¹⁷⁹.

Многомиллионным евангельское движение можно назвать пока лишь в масштабах всей Европы, а не какой-либо конкретной страны, хотя в некоторых странах оно становится все более заметным в общественной сфере.

Наиболее ярким проявлением и результатом социальной направленности общин стало активное привлечение мигрантов в евангельские общины. По существу миграционные процессы сыграли большую роль в рождении принципиально новых протестантских общин в европейских странах. Мигранты из разных стран сильнее всего изменили и меняют облик национальных европейских государств, мигранты заметны в обществе, в культуре, в экономике.

Сплоченные группы евангелистов, пятидесятников и харизматов стали заметны в обществе как сторонники консервативных христианских ценностей, которые выступают против абортов, за ограничение и отмену эвтаназии, которая разрешена в Швейцарии, и как электорат христианских партий – правого Федерального демократического союза и умеренной Швейцарской евангелической народной партии.

Социальную направленность протестантизма подчеркивает активность либеральных церквей, в первую очередь лютеранских церквей в Скандинавии и в Германии. Их работа более публична, она в большей степени направлена на межконфессиональное сотрудничество (экуменическое движение росло снизу) и социальные проекты, которые реализуются совместно с государством (помощь мигрантам, в целом – неимущим). В 2000-е гг. отделение лютеранских церквей от государства (в Норвегии, Швеции) сделало их еще ближе к обществу и его нуждам¹⁸⁰.

На этом фоне консервативные протестанты стали важной частью европейского общества. Привлекательность их социальной позиции, борьба против секулярных чиновников, основанная на христианских ценностях, делают их популярными. Необходимость такого рода сплоченных христианских групп особенно обостряется в связи с осознанием европейским обществом роста влияния исламского фактора (и как угрозы псевдоисламского экстремизма, и как усиления ислама как такового) и проблем с мигрантами. Но если евангельские миссионеры свой фундаментализм естественным образом противопоставляют исламскому (по форме и вероучению мусульманские группы вполне сравнимы с евангеликами), то миграционные проблемы церкви не готовы решать так, как это делают националисты, стремящиеся выгнать недавно пришедших мигрантов и не пускать прибывающих беженцев. Христианское мировоззрение евангельских общин обладает большой долей космополитизма не в последнюю очередь из-за того, что сами эти общины в значительной степени состоят из мигрантов.

Православие является третьей по численности и влиянию христианской конфессией в мире после католицизма и протестантизма. Но православие можно назвать самой европейской христианской силой, так как в основном верующие православных церквей сконцентрированы в Европе (в США, на Ближнем Востоке, в Азии православных меньшинство). По разным данным в среднем вместе с церквями Ближнего Востока в мире насчитывается до 250 млн православных. Значительная часть из них проживает в России. Большинство населения относит себя к православным также в Белоруссии, Болгарии, Греции, Грузии, Кипре, Македонии, Молдавии, Румынии, Сербии, Украине, Черногории. Проблема укорененности православной веры в обществе стоит во всех этих странах. В рамках православия отсутствует столь централизованная система церковной иерархии, как у католиков, нет и столь мощных православных мирянских движений. Каждая из православных церквей в той или иной степени отстаивает свой национальный сегмент, а само общество постоянно дрейфует между культурной самоидентификацией и практической религиозностью. Однако децентрализация, сложности с жесткой унификацией приходской жизни являются также преимуществом православия, делают его более мобильным.

Согласно опросам, в православных странах доверяют церкви от 50 до 60 % (например, в Греции, России на уровне 60 %, в Болгарии – 48 %, в Сербии 95 % называют себя православными). Но это не значит, что в других странах православные совсем не заметны. В Австрии живет от 400 до 450 тыс. православных и с 2010 г. действует Конференция православных епископов Австрии. Согласно переписи населения в Ирландии, в 2011 г. православными себя назвали 45 тыс. чел. В Германии православных 1,5 млн – это и русские, и выходцы из Греции и бывшей Югославии, и сами немцы (во многих церквях службы ведутся на немецком языке). Во Франции около 150 православных приходов (30 из них находятся в Париже). Считается, что всего во Франции живет до 750 тыс. потенциальных православных, но прихожан не более 15 тыс.¹⁸¹

Во многих европейских странах поддержка церковных институтов во многом стала зависеть не от идеологии государственной власти (которая стала по-европейски светской), а от конкретной работы епархий и приходов. В Греции Элладская православная церковь стала за последние десятилетия намного ближе и к своим прихожанам, и к обществу, что ярко проявилось в ходе кризиса 2014–2015 гг. За 2014 г. на благотворительность было потрачено 120 млн евро, более 500 000 чел. прибегают к помощи 280 пунктов раздачи бесплатного супа для бедняков. Более 75 000 греков получают помощь церкви в 150 «социальных магазинах». Особенно успешно работает благотворительное учреждение «Апостоли» при Афинской архиепископии. В рамках программы «Церковь на улицах» учреждение «Апостоли» бесплатно распределяет продуктовые пакеты среди 1500 бездомных.

Связующим звеном между греческим обществом, властью и церковью также стали христианские клубы и братства, главным образом братство «Зои» – это и движение катехизаторов и создателей школ, и движение за возрождение нравственности в политической жизни¹⁸².

В России социальные перемены в рамках Русской православной церкви стали происходить во второй половине 2000-х гг., и выразителем этих процессов стал патриарх Кирилл, возглавивший церковь в 2009 г. При новом предстоятеле были значительно увеличены формальные показатели – количество епархий, епископов и приходов. На начало 2015 г. было 330 епископов (на 130 больше, чем в 2009 г.), 286 епархий (159 в 2009 г.), число реальных приходов составляет 35496, а число клириков Московского патриархата – 38344 чел. Реформа церковных структур и укрепление самой церкви через новые епархии, объединенные в митрополии, стала хоть и формальным, но важным шагом нового руководства. Малочисленность приходов и духовенства явно не соответствовала масштабу РПЦ как организации для большинства православных россиян, украинцев, молдаван, белорусов и т. п. Кроме того, Россия могла стать страной с меньшим количеством приходов и епископов, чем в Украине. Реформа должна была решить и географическую задачу – распространить приходы и епархии на всю страну. Если в Католической церкви в Европе одна община со священником приходится на 2–3 тыс. чел., то в России этот разброс очень велик – одна православная церковь приходится на 5—10 тыс. чел., а во многих регионах вне больших городов – на 20 тыс. чел. В связи с этим важно отметить, что даже если приход социально активен и привлекателен для прихожан, то он все равно остается малодоступным и не может себе позволить работать индивидуально со всеми желающими.

Необходимость развития церковно-приходской жизни стала декларироваться в качестве непосредственной цели руководством РПЦ именно с приходом патриарха Кирилла. По мере развития патриарших инициатив в социальной, культурной, образовательной и иных областях оказалось, что для продвижения общецерковных проектов наличие активной миссионерской работы, общинной жизни, волонтерства, которое развивается вокруг прихода, обязательно. В ходе своих выступлений, в частности, во время епархиальных собраний духовенства г. Москвы и встреч с архиереями, патриарх Кирилл все чаще стал говорить об общинной жизни. По словам патриарха, «главным показателем, основным критерием, по которому можно определить правильность устроения общины, является атмосфера внутри прихода, его микроклимат. «Будьте братолюбивы друг к другу с нежностью; в почтительности друг друга предупреждайте» (Рим. 12:10). Патриарх Кирилл отмечает, что следует заботиться о том, чтобы волонтерские движения развивались по возможности на каждом приходе, «необходимо обсуждать эту тему с настоятелями храмов и с прихожанами. Убежден в том, что развитие волонтерского движения в Церкви и привлечение мирян к более активному участию в жизни приходов тесно связано с молодежной работой» (выступление на Архиерейском совещании 2 февраля 2015 г.).

Если сравнивать с 2009–2011 гг., патриарх Кирилл все больше говорит том, что надо поддерживать инициативу прихожан: «Если мы дадим возможность людям раскрыть в епархиальной и приходской деятельности свои таланты, то в дальнейшем получим не только мощную поддержку в наших же трудах, но – и это главное – изменение отношения мирян к церковной жизни. Необходимо, чтобы миряне воспринимали приходы не только как то место, куда можно придти помолиться, но как важную часть своей жизни». Добровольчество также становится одним из приоритетов церкви: «Сравнительно недавно стало активно развиваться волонтерское движение в нашей Церкви. Вначале оно было сосредоточено только на делах благотворительности, в рамках братств и сестричеств соответствующей направленности. И это правильно, дела милосердия – наиболее перспективное направление для добровольчества».

Безусловно, в России пока нет своих аналогов общественных движений, таких как католические мирянские движения. Тем не менее к 2010-м гг. появился целый слой православной интеллигенции, как среди духовенства, так и мирян, для которой христианская жизнь в рамках общины, ценности Евангелия стали смыслом бытия. Активность мирян стала ключевой в возрождении прихода, в проповеди основных христианских ценностей. Такого рода евангелически активная интеллигенция стала группироваться вокруг портала «Православие и мир» (www.pravmir.ru). Одним из заметных проповедников социального православия стал Юрий Белановский, лидер движения «Даниловцы» – с 2002 по 2012 г. работал заместителем руководителя Патриаршего центра духовного развития детей и молодежи. Белановский стал постоянным автором одной из массовых газет «Аргументы и факты», экспертом по благотворительности и социальному служению РПЦ. В одной из своих статей он отмечает недостатки церковной жизни и анализирует католические движения: «Жизнь христиан в идеале – это жизнь общинная. Иисус Христос заповедал своим ученикам быть вместе. История христианства говорит, что религиозная община – это единство верующих, некое подобие семьи, где каждый в чем-то неполноценен, даже грешен, но все вместе, дополняя друг друга, помогая друг другу, стремятся жить по Евангелию, быть в молитве и служить ближним. Община святого Эгидия – это не только собрание горожан-католиков, но и тех, кому они служат – бедных и бездомных. Для современных, в том числе и верующих россиян, это трудно понять. После советской партийности, единообразия, идеологизированности нашему обществу предстоит еще многое пережить, прежде чем появятся настоящие христианские общины»¹⁸³.

Социальная революция в РПЦ идет постепенно и неравномерно – среди 16 тыс. зарегистрированных организаций РПЦ (на 2015 г.) в России около 500 приходов и монастырей, которые с полным правом можно назвать социально активными ячейками гражданского общества, собирающими вокруг себя молодежь, интеллигенцию, организующими творческие центры, школы и фонды. В 2005 г. социолог Сергей Филатов оценивал количество такого рода общин в 200–250 на 12 тыс. зарегистрированных объединений.

Между тем это совсем не значит, что больше никакой активности нет: социальную функцию выполняют и государственные по существу проекты или инициативы спонсоров, в которых церковь участвует символически или полусимволически. Намного более важную роль играют сотни, а может быть и тысячи, рядовых приходов, которые в поселках и деревнях являются единственным центром духовной, культурной жизни, хотя у них и нет больших проектов, молодежи и интеллигенции. Новые епархии и активные приходы становятся инструментом, скрепляющим разорванное атомизированное общество, по мере того, как священник и прихожане, верующие и окружающее общество начинают жить одними и теми же нуждами.

В рамках социального служения нет системы, оно неоднородно, хаотично, создание хотя бы какой-то системы началось лишь с 2010 г., когда Отдел по благотворительности и социальному служению возглавил епископ Пантелеимон Шатов (в миру о. Аркадий Шатов, возглавлявший в Москве один из самых социально активных приходов). Порталы «Милосердие. Ру» и «Диакония. Ру» фактически стали общецерковными социальными узлами связи и информации, была сделана попытка распространить добровольческое движение, созданное в Москве епископом Пантелеимоном, на всю Россию (о том, насколько это удалось сделать, судить пока рано, так как не более 1000 чел. добровольцев в столице – это пока единственное крупнейшее движение в стране, все остальные примеры в регионах малочисленны и фрагментированы).

Рост приходов и развитие общинного сознания сами подсказали выход в виде социального православия евангелического типа. Оно естественным образом вырастает из христианского вероучения, из веры как таковой, в какой-то степени ломает привычные для православных приходов и епархий стандарты, особенно в том, что касается дистанции между клиром и мирянами, независимости суждений и действий. Евангелическое православие складывается на фоне преодоления стереотипов, традиций, этики, сложившихся еще в советское время, недостатка общинной жизни (радикальной реакцией на нерешенность приходского вопроса стало кочетковское движение, сформировавшееся в конце 1990-х гг. и создавшее систему «общин-семей», но оно осталось «вещью в себе», полузакрытой общинной сетью внутри РПЦ). Сила социального православия в том, что оно опирается на общину и формируется как принципиальный выбор общины, которая объединена, прежде всего, вокруг веры и проповеди Евангелия и принимает независимые, творческие решения во главе со своим настоятелем.

Работа в региональных епархиях только начинается, а епископы только знакомятся со своими приходами, но уже есть примеры конкретной социальной работы, а не только административной. Один из примеров – Братская епархия (Иркутская митрополия). Все проекты новой епархии (образована в октябре 2011 г.) осуществляют волонтеры (координатор социальных проектов Анастасия Черепанова, автор брал интервью с ней в июле 2012 г.¹⁸⁴). Епископ Братский и Усть-Илимский Максимилиан (Клюев) приветствует активное участие мирян в церковно-общественной деятельности, к проектам привлекается молодежь. В епархии регулярно собирают одежду для неимущих, священники ездят по деревням и там раздают одежду нуждающимся, берут с собой сколько могут. Один из активно и успешно развивающихся проектов епархии – это скаутские лагеря. Епархии администрация передала территорию и здания детского лагеря. Лагерь будет существовать на субсидии из областного бюджета как социально-образовательная база. В качестве социально ориентированного проекта епархия развивает духовно-просветительский центр «Добродетель», который получил гранты от государства. В рамках центра «Добродетель» существует молодежный клуб для думающих подростков, литературный клуб семейного чтения христианской литературы для родителей и подростков. Театральная лаборатория также работает на воцерковление тех семей, которые воспринимают православие только как традицию. Как отмечают представители епархии, «через театр проповедуется живое православие, помимо этого ставятся постановки на социальные темы и планируется проведение театрального фестиваля». В рамках центра действует детский фотокружок для начинающих журналистов, центр семьи, материнства и детства «Под сердцем». Выездной киноклуб показывает кино по деревням, так же как и театралы ездят с постановками по районам, проповедуя и помогая людям. Главная цель проектов – поднять самосознание людей и воспитать добровольцев. Более того, епархия организует круглые столы для волонтеров и общественных организаций, координирует деятельность активистов из разных объединений¹⁸⁵.

2.3. Религиозные институты в структурах Евросоюза

Христианские церкви занимают важное место в общественной структуре стран Евросоюза. Среди негосударственных организаций церкви являются наиболее пестрым и многообразным сообществом, в которое входят различные юрисдикции, деноминации, группы и движения разных конфессий и направлений. В конфессиональном смысле христианские церкви представлены четырьмя основными группами: Католическая церковь, православные церкви, классический протестантизм (лютеранство, реформатство, Англиканская церковь, Методистская церковь), евангельский протестантизм (баптизм, евангелизм, пятидесятничество, адвентизм и т. д.). В организационном плане для нас в большей степени интересны совсем не национальные церкви сами по себе, поскольку отношения каждой церкви со своим правительством и государством – это отдельные темы. Кроме того, рассмотрение влияния христианских церквей не требует разделения Европы на страны по их конфессиональной принадлежности, так как в результате процессов глобализации и этнокультурной интеграции в каждой европейской стране есть полный набор почти всех известных в мире конфессий и деноминаций. В рамках данной темы имеют значение наднациональные общеевропейские структуры религиозных институтов, которые взаимодействуют со структурами Евросоюза либо принимают участие в решении общеевропейских социально-политических задач.

Исследователи подчеркивают роль Католической церкви как заметного актора политических процессов: «если на международной арене она выступает в качестве суверенного государства, то во внутренней политике суверенных государств – в качестве религиозного института. <…> Декларируя формально неучастие в политической деятельности, в реальности Церковь придерживается четко выраженных политических позиций, отстаивая демократическое политическое устройство государства при сохранении рыночной экономики и ее дальнейшей глобализации. При этом в качестве основного требования она выдвигает принцип субсидиарности, то есть недопущения передачи всей власти исключительно на высший (в том числе глобальный) уровень»¹⁸⁶. Особую роль католицизма в рамках «третьей волны» демократизации 1970—1990-х гг. отмечал С. Хантингтон, это волна была по преимуществу католической – от Испании и Португалии до Восточной Европы и была связана с трансформацией церкви после Второго Ватиканского собора¹⁸⁷. В православном богословии также есть возможности для осмысления демократических ценностей и плюрализма в рамках идеи «единства в многообразии»¹⁸⁸. Одновременно с демократизацией церковного мировоззрения церкви участвовали в процессах евроинтеграции – от идеи «единой Европы» до Европейского сообщества и Евросоюза. Представители всех конфессий в ходе опросов демонстрируют значительный процент тех, кто поддерживает интеграцию (католики больше, чем протестанты и православные), в странах, недавно вошедших в ЕС, молодое поколение меньше поддерживает евроинтеграцию, но значение христианской идеи растет в виде реакции на рост влияния ислама¹⁸⁹.

С одной стороны, религиозная тематика мало представлена в деятельности ЕС. На основании интервью с депутатами Европарламента, к примеру, Франсуа Форе делает вывод, что влияние церквей в принятии политических решений практически незаметно, а религиозный фактор светские политики не учитывают. Партии, входящие в Европарламент, поднимали тему религии редко (минимальный процент решений связан с церковными вопросами)¹⁹⁰. С другой стороны, исследователи находят много общего между риторикой Католической церкви и ценностями ЕС, которые выражены на светском языке в рамках обсуждения «духовного измерения Европы» и «европейской души». Церковь распространяет свои ценности через иерархию и верующих, а также через консультационные и кооперационные подразделения церкви, поддерживая политический порядок ЕС¹⁹¹. Как отмечает П. Кратохвил, отношения ЕС с религиозными общинами всегда были двойственными – отцы-основатели ЕС были христианами, но при этом ЕС долгое время противостоял влиянию церквей. Лишь в 2010-е гг. удалось наладить постоянный диалог с религиозными группами, а присутствие религии в публичном пространстве снова приемлемо¹⁹². Контакты структур ЕС и церквей интенсифицировались после заключения Лиссабонского договора – от формальных контактов до неформального взаимодействия, появления лоббистских групп и советников по религии президента Еврокомиссии. Сила церкви стала расти из-за того, что вырос интерес к религии в ЕС. Кроме того, церковь научилась использовать различные формальные и неформальные каналы влияния на политиков. По словам П. Кратохвила и Т. Долежаля, нового «союза трона и алтаря» не произошло, но ЕС и Католическая церковь создали непростой альянс, который легитимизирует интеграционный проект в глазах европейских католиков и делает церковь заметной в политике ЕС¹⁹³.

В рамках анализа роли церквей в процессе евроинтеграции исследователи подчеркивают, что на первом этапе христианские церкви были слабо включены в процессы создания европейских сообществ, но с 1990—2000-х гг. появились и представительства церквей при ЕС, и специальные представители по взаимодействию с религиозными общинами. Представительства религиозных групп при ЕС можно подразделить на дипломатические представительства, официальные представительства церквей, межцерковные организации и сети, конфессиональные и философские организации, религиозные ордена и тематические организации (созданные вокруг определенной проблемы или вопроса). Статья 17 Лиссабонского договора установила механизм религиозного диалога, и Европейская комиссия является структурой, которая стала осуществлять мандат на диалог с «церквями, религиями и общинами различных убеждений»¹⁹⁴.

Положения Лиссабонского договора 2007 г. являются основополагающими принципами взаимодействия ЕС с религиозными институтами:

«Статья 17 (бывшая статья 16 С)

1. Союз соблюдает и не посягает на статус, которым пользуются согласно национальному праву церкви и религиозные ассоциации или общины в государствах-членах.

2. Союз также соблюдает статус, которым пользуются согласно национальному праву философские и неконфессиональные организации.

3. Признавая их самобытность и их специфический вклад, Союз поддерживает открытый, прозрачный и регулярный диалог с этими церквями и организациями»¹⁹⁵.

Модель, отражающая место и роль церквей в евроинтеграции, состоит из двух аспектов: церкви формируют идентичность и проявляют себя как негосударственные субъекты. Религиозные институты могут использовать прямое или непрямое лоббирование и действовать через политическую мобилизацию (особенно среди прихожан). Они формируют общественное мнение и как субъекты действуют на правительственном уровне¹⁹⁶. Cам факт диалога христианских церквей и европейских институций отнюдь не означает принятие Брюсселем ценностных установок христианства¹⁹⁷.

В условиях роста религиозного многообразия в Европе и усиления роли религии в международной политике, в том числе в противостоянии экстремизму и терроризму на псевдорелигиозной почве, Евросоюз максимально дистанцировался от любой религиозной тематики и от прямых связей с церковными структурами. Отвергнув религию в качестве элемента идеологии и своей опоры, руководство Евросоюза искусственно маргинализировало христианские церкви. Политкорректность и секулярный подход не совсем, но в значительной степени вытеснили церковных лидеров из публичной политики. Стали ли христианские церкви в этой ситуации «изгнанниками» на континенте, и удалось ли им найти выход для защиты своего общеевропейского значения?

Насколько христианские церкви сумели капитализировать свое влияние и использовать предоставленные возможности, которые еще в XIX в. показались бы историческим церквям оскорбительными?

Секулярный «страх» руководства ЕС (и либеральных политиков в основном Западной и Северной Европы) перед церковными структурами (их неполиткорректностью и возможным нарушением принципа равенства) заставил религиозных лидеров выйти за их пределы. Церкви сконцентрировались на межцерковном диалоге и общественной активности, которые и стали реальной основой современного влияния христианства.

Общеевропейские религиозные институты можно разделить на несколько категорий, что позволит проанализировать многообразие и многофункциональность христианской активности.

К таковым относится католическая Комиссия епископских конференций ЕС (Commission of the Bishops’ Conferences of the EU, COMECE), основанная в 1980 г., вслед за первыми выборами в Европейский парламент. Комиссия ставит перед собой цель поддерживать регулярный диалог с Еврокомиссией, Советом министров ЕС и Европейским парламентом, анализировать политические процессы в рамках ЕС, давать церковное осмысление вызовам, с которыми сталкивается единая Европа. Помимо этого, с 1971 г. действует Совет епископских конференций Европы (Council of Bishops’ Conferences of Europe, CCEE), он включает в себя представителей 45 стран Европы, а не только стран – членов ЕС. Протестантские деноминации представлены Европейским евангельским альянсом (European Evangelical Alliance), свои общеевропейские структуры есть, к примеру, у баптистов, пятидесятников (Пятидесятническое европейское содружество, Pentecostal European Fellowship), квакеров (Quaker Council for European Affairs).

Протестантов, католиков, консервативных старокатоликов, православных, представителей Англиканской и Армянской апостольской церквей объединяет Конференция европейских церквей (Conference of European Churches, CEC), созданная в 1959 г. (штаб-квартиры Конференции есть в Брюсселе и Страсбурге). Одной из активно действующих гуманитарных организаций является католическая Община св. Эгидия, международное сообщество, которое на деле стало межконфессиональным, поскольку активно сотрудничает со всеми церквями в рамках различных социальных и культурных миссий, помощи беженцам и преследуемым христианам в различных регионах мира (основателем Общины в 1968 г. был Андреа Риккарди, ее нынешний лидер).

Это могут быть как конфессиональные, так и межконфессиональные организации, которые напрямую не являются частью церковных структур. К примеру, это благотворительная организация «Каритас-Европа» и Иезуитский европейский социальный центр – католические структуры, которые участвуют в экспертизе законопроектов ЕС, которые касаются социальных вопросов, биоэтики, экологии. Европейский офис есть у Иезуитской службы по делам беженцев (с 1990 г.). В общехристианских проектах в Европе принимает участие Международная католическая комиссия по миграции. Среди католических инициатив также стоит отметить деятельность Европейского католического центра в Брюсселе (European Catholic Centre, Foyer Catholique Europ6en), создан в 1963 г. для чиновников из разных стран мира, работающих в институтах ЕС. Общехристианской является Комиссия церквей по мигрантам в Европе – CCME (Churches’ Commission for Migrants in Europe), созданная в 1964 г. В нее входят федерации евангелических протестантских общин, экуменические советы разных стран, лютеранские и православные церкви. Социальными проектами занимается Евродиакония (сеть из 45 церквей – англиканских, реформатских и православных и других неправительственных организаций – действует с 1997 г.).

На встречах, организуемых Европейской комиссией, как правило, помимо руководства основных христианских организаций – COMECE и CEC, присутствуют объединения мусульманских общин, Европейский еврейский конгресс, индуисты, сикхи, объединения мормонов (которые считают себя христианами и у которых есть свое представительство при европейских институтах).

Взаимодействие со светскими лидерами Европейского сообщества на завершающей стадии создания Европейского союза стало большим разочарованием для христианских церквей. Ватикан, столь много вложивший в идею «единой Европы» в XIX–XX вв., другие конфессии считали христианскую идею фундаментом европейской культуры, истории и, следовательно, единства. Несмотря на попытки заигрывания с церквями, Евросоюз был сформирован без учета их мнения, что в глазах христианских лидеров было фактически несправедливым присвоением идеи единой Европы секулярной системой власти. Однако и в этот период представители церквей активно отстаивали свое право на особый статус в рамках Евросоюза.

Одним из проектов в рамках сообщества, который стремился выстроить европейскую идентичность с участием христианских церквей, но на более широкой основе, стала инициатива «Душа Европы» председателя Европейской комиссии Жака Делора в начале 1990-х гг. Она была призвана вдохнуть новую жизнь в процесс евроинтеграции и наладить интенсивный диалог религиозных общин с ЕС. За диалог с церквями выступали и председатель Еврокомиссии Жозе Мануэл Баррозу, и председатель Европейского совета Херман ван Ромпей. Баррозу принял решение проводить ежегодные встречи с религиозными лидерами на высшем уровне.

Борьба вокруг текста Конституции ЕС, а затем и Лиссабонского договора показала, что церкви и Евросоюз нужны друг другу, но политики в Брюсселе готовы сотрудничать с церквями только на строго секулярной основе, не упоминая христианство в виде основы политического единства большинства народов Европы. Особые условия, которых добились церковные структуры, вместе с тем показали большое общественно-политическое влияние церквей.

Формально и неформально представители Евросоюза поддерживают регулярный диалог с различными религиозными организациями. Ватикан представлен в Брюсселе на уровне апостольского нунция с 1970 г. (посол при европейских сообществах). С 2006 г. глава делегации ЕС был аккредитован при Святом престоле, что исправило диспропорции в дипломатических отношениях Ватикана и ЕС. С 2003 г. при ЕС действует представительство Мальтийского ордена, Орден иезуитов открыл свои офисы в Страсбурге в 1956 г., в Брюсселе в 1963 г. Доминиканский орден в 2001 г. создал Центр духовности, культуры и общества в Европе. Евангелическо-лютеранская церковь Германии была первой протестантской церковью, которая в 1990 г. основала свое представительство при европейских институтах (эта же церковь была одним из основателей Консультативной комиссии церквей европейских сообществ 1964 г.). Свои представительства при ЕС есть у Вселенского патриархата (с 1994 г.), у Румынской и Кипрской православных церквей (с 2007 г.), у Церкви Англии (с 2008 г.). Православная церковь Греции была представлена при ЕС с 1998 по 2015 г., но закрыла свое представительство фактически в знак протеста против политики ЕС в ходе греческого кризиса. Однако при Европейском союзе работает Комитет представителей православных церквей, так же как и представители отдельных национальных церквей. Число межконфессиональных организаций при ЕС стало постепенно увеличиваться после принятия Единого европейского акта 1986 г.¹⁹⁸ Католическая церковь являлась доминирующей христианской конфессией в ЕС, пока в Евросоюз в 2007 г. не вступили православные страны – Румыния и Болгария. Курс на сотрудничество с ЕС, в том числе в рамках противодействия терроризму и экстремизму, провозгласил Комитет представителей православных церквей при ЕС. Комитет был создан при активном участии Московского патриархата в 2010 г. в свете применения статьи 17 Лиссабонского договора о диалоге с церквями.

Стоит также выделить основные моменты практического воплощения религиозной политики ЕС. Отправной точкой структурированного диалога Европейской комиссии с церквями считается провозглашение Жаком Делором инициативы «Душа Европы» в 1994 г. Однако в дальнейшем этот проект не стал постоянной площадкой для встреч политиков и религиозных лидеров. В рамках подготовки Конституционного договора ЕС в 2003 г. была также создана консультативная группа экспертов, посвященная «духовному и культурному измерению Европы». Однако представители церквей не были в нее приглашены. По итогам работы группы глава Комиссии Романо Проди заявил, что «нельзя маргинализировать те религиозные движения, которые были вдохновителями европейской интеграции, и у которых снова появился интерес к диалогу с институтами ЕС. <…> Признание их наследия не должно означать их отвержения или исключения». Важно, что Проди отметил, что надо уходить от давнего противопоставления «клерикалов и антиклерикалов» и переходить на новый уровень отношений. Он также подчеркнул, что расширение ЕС увеличит влияние православия и ислама в рамках ЕС. Сила Европы, по его словам, в «смешении и соединении различных влияний и культур»¹⁹⁹. Только с 2005 г. (после терактов в Лондоне в июле 2005 г.) встречи с религиозными лидерами стали проводиться ежегодно. Ответственность за организацию встреч несла Группа политических советников Еврокомиссии (GOPA – Commission’s Group of Policy Advisors, затем называлось Бюро политических советников – BEPA). В 2014 г. глава Комиссии Жан-Клод Юнкер создал на месте Бюро – Европейский стратегический политический центр (European Political Strategy Centre), который курирует тему диалога церквей с ЕС.

С 2007 г. Еврокомиссия решила проводить встречи представителей церквей и религий отдельно от встреч с общинами разных убеждений (communities of conviction), поскольку увеличилось количество групп, которые считаются «противоречивыми», с точки зрения исторических церквей, и таких организаций, как масонские ложи. Те, кто имеет свои представительства в Брюсселе, участвуют в различных программах ЕС. Непосредственно участие религиозных деятелей в дискуссиях вокруг политики ЕС происходит в рамках рабочих групп, семинаров (религиозные эксперты обсуждают проблемы с чиновниками ЕС разных направлений) и встреч политиков и церковных лидеров на высшем уровне. Приглашая представителей церквей и религий, чиновники ЕС выясняют, насколько темы рабочих групп адекватны деятельности тех или иных религиозных групп. Помимо этого, Комиссия заинтересована в религиозном взгляде на то, как налажена связь между национальными и наднациональными институтами²⁰⁰. Официально действующая программа Еврокомиссии называется «Диалог церквей, религиозных объединений или общин и философских и неконфессиональных организаций» или «Диалог на основе статьи 17» («Dialogue with churches, religious associations or communities and philosophical and non-confessional organizations»)²⁰¹. Координатором Еврокомиссии по диалогу с церквями была с 2012 г. Катарина фон Шнурбайн, а с 2014 г. им стал Винсент Депэнь. С 2007 г. встречи с представителями церквей стали проводиться на высшем уровне с участием председателя Еврокомиссии, глав Европейского совета и Европейского парламента. В 2014–2019 гг. религиозную сферу курирует заместитель председателя Еврокомиссии Франс Тиммерманс.