Kitobni o'qish: «Дом Иисуса»

© ООО ТД «Никея», 2022

© Л. Грилихес, прот., 2021

* * *

Дом Иисуса

От автора

Слово «дом» имеет множество коннотаций. Вероятно, это справедливо для большинства языков. Однако у ивритского байт есть своя «национальная» специфика. Это не только «строение» и не только «народ, род, клан, семья». Байт – также и «Храм, дом Бога нашего». И, наконец, есть еще одно особое значение – «школа».

Именно это последнее значение стало определяющим для вынесения слова дом в заглавие книги. Иисус именуется Учителем, Наставником, Рабби. Его последователи – ученики. Попытаемся заглянуть в Дом, то есть в Школу Иисуса. И здесь встает множество вопросов. Что такое школа? Каков характер обучения? На чем оно базируется? Что отличает одну школу от другой? Можно ли говорить об общих характеристиках? Есть ли взаимодействие между школами? Кто такие учителя? Кто такие ученики? Каковы отношения в «классе» и отношение к учителю? Методы? Пособия? Порядки? Критерии оценки? И т. д. и т. п.

Возможно, разочарую читателя: касаясь этих и других вопросов, я не тороплюсь с выводами и не пытаюсь формулировать ответы. Эта книга не претендует ни на систематичность, ни на всеохватность изложения. Читатель не найдет исчерпывающего представления (если таковое вообще возможно) об учении и миссии Иисуса. В поле зрения попадают лишь те евангельские события и слова, которые удается соотнести с тем, что обсуждалось и переживалось современниками Иисуса.

Перед читателем интервью, которое часто сбивается на монолог. Это «разговор о…». Я преследовал очень скромную задачу: мне хотелось, насколько возможно, «оживить» некоторые из евангельских тем. Постараться расслышать и взглянуть на них изнутри той далекой эпохи.

Совершенно очевидно, что этот разговор не имеет конца. Сложно поставить точку. Большой важной теме, которую я почти не затрагиваю в этом издании, – притчам Иисуса – я надеюсь посвятить свою следующую книгу.

Брюссель январь 2022 г.

Иисус Текста и проблема интерпретации

– В своем вступлении к книге Романа Гуардини «Господь» вы говорите: «За минувшие три века критических исследований¹ Иисус успел побывать и галилейским рабби, и выдающимся наставником новой морали, и реформатором протестантского типа, и харизматиком, уверовавшим в свое божественное призвание, и героическим сверхчеловеком ницшеанского толка. Его сближали то с современными Ему фарисеями, ессеями, киниками, а то с современными нам революционерами или с философами-экзистенциалистами». Чему нас учит эта история?

– Чему учит? Можно было бы сказать, что каждое время смотрится в Него, как в зеркало. Каждая эпоха видит в Евангелии отражение собственных устремлений и проблем. И не только эпоха. Нас формируют наше образование, приоритеты, базовое мировоззрение… Для протестанта Христос – протестант, для революционера – революционер, для либерального израильского ученого – либеральный раввин-реформатор и т. п.

За последнюю сотню лет Христос был арийцем (Хьюстон Стюарт Чемберлен) и представителем черной расы (Мартин Лютер Кинг). Эти примеры можно было бы не упоминать, если бы они оставались достоянием своих авторов. Но они имели широкий резонанс, и под знаменем «новых» христов формировались новые идеи и идеологии. И во имя этих идей и под гнетом этих идей гибли люди.

Каждое новое поколение – Ренан, Толстой, Швейцер, Бультман… – берется за перо, чтобы рассказать о реальном историческом Иисусе, а рассказывает о себе и своем современнике. Есть Текст, и есть современность. Есть Текст, и есть огромный культурный пласт: наш опыт, наши навыки, наши обычаи. Есть Текст, который говорит о чем-то далеком и не всегда понятном. И есть наши родные дома, города и привычки. Есть улицы, по которым мы ходим каждый день. И мы видим: происходит то, что произошло в искусстве Ренессанса. Иисус появляется на улицах Флоренции. Или празднует галилейскую свадьбу за одним столом с венецианским дожем. Мы снисходительно улыбаемся… И «усаживаем» Его в категории нашего мышления и нашей культуры. И это неизбежно. По крайней мере до тех пор, пока мы не встретим Его Самого. Весь вопрос в том, насколько мы отдаем себе в этом отчет.

На одной части христианского мира Христос «обживает» мир, увиденный глазами художников Возрождения, полный ренессансной радости и любви к природе, к натуре (здесь найдется место и для кошечек, и для собачек). Но другая часть христианского мира продолжает видеть во Христе икону, где даже земная история становится достоянием вечности. С одной стороны, Христос расхаживает по средневековым улицам. С другой – Он на золотом фоне надмирной славы и незыблемой догматики.

В конце концов приходит век просвещенного рационализма и говорит: не то и не другое! Мы хотим отыскать «настоящего», исторического Христа. Того Христа, Который ходил по берегу Тивериадского моря. Который, утомившись, сел у колодца в Сихеме. Который плакал над Лазарем. Не икона и не картина, мы хотим разглядеть Иисуса Текста. То, каким Он сходит со страниц Евангелия. Каким Он предстает в источниках.

И что происходит – начинается «демонтаж» Текста. Эти слова не могут принадлежать историческому Иисусу – мы их вычеркиваем. Здесь, очевидно, напластование более поздней апостольской традиции – опять вычеркиваем. И так далее. А что остается? А остается именно то, что соответствует нашему представлению. То, что хотелось увидеть. Опять – зеркало.

– А разве невозможно работать с Текстом по-другому?

– Это не простой вопрос. Над нами тяготеет наша этно-культурно-лингвистическая модель. Мы заложники своего воспитания. Так называемый «поиск исторического Иисуса» зародился в протестантской стране, где Писание противопоставлено Преданию. И действует принцип – sola scriptura, то есть только Писанием определяются «абсолютные правила и стандарты», а Предание – это та или иная форма рецепции священного Текста. Предание в протестантизме – вторичное напластование, часто затеняющее и деформирующее изначальное боговдохновенное Писание.

Но в какой-то момент становится заметным, что и в самом Писании (то есть в евангельских текстах) содержатся элементы раннего апостольского предания. И тут же срабатывает привычный механизм: очистим Писание от предания (даже если это предание записано в самом Писании). И в итоге за бортом оказывается важнейший пласт – то, что нам сообщают ученики о своем Учителе.

Мы хотим быть объективными и рассудительными. Тогда зачем из зала суда изгонять свидетелей? Они записали то, что «слышали и видели своими очами»², то, «что осязали руками» (1 Ин. 1: 1). Но все их замечания, все то, что им представлялось важным, то, как они – ближайшие последователи и «свидетели» Иисуса – понимали и интерпретировали жизнь Учителя, выносится за скобки. Это позднее наслоение, и его надо «соскоблить». И что остается? А остается то, что соответствует нашему представлению об Иисусе. Иными словами, мы опять нашли то, что искали, – свое отражение.

– Рудольф Бультман говорил, чтобы приблизиться к пониманию Иисуса, Его надо демифологизировать, – это требование добросовестного разума. Но вы, как мне представляется, пытаетесь демифологизировать Бультмана?

– Это иллюзия, что Бультман приближает нас к пониманию евангельского времени. Скорее дело обстоит наоборот. Евангельская и раннехристианская история «втискивается» в то, что ей не принадлежит. И под натиском «метода критики форм» реальность начинает трещать, как яичная скорлупа. Попытайтесь взглянуть на Рудольфа Бультмана из Сионской горницы – он покажется инопланетянином.

Противоположное направление, текстология

– Вы хотите сказать, что в будущем будут «снисходительно улыбаться» современной новозаветной критике, подобно тому, как мы сегодня улыбаемся, разглядывая религиозную живопись Ренессанса?

– Что, впрочем, не мешает любоваться мастерством художника!

Но вот что мне кажется важным. В европейской науке было другое, прямо противоположное направление. И за ним стоит многовековой опыт. Огромная работа, направленная на самое бережное и тщательное сохранение традиции. Это то, что реализуется в текстологии и издании текстов, где учтены и зафиксированы все дошедшие до нас версии чтений. Такой подход восходит к Оригену: не желая вторгаться и исправлять существующий греческий текст Септуагинты³, он помечает те места, которые могли бы быть откорректированы по другим версиям. Расслышать и сохранить каждое слово!

Современные критические издания включают все известные рукописи Евангелий. Труд десятков поколений книжников и тысячи безымянных писцов. Все собрано здесь. Каждый знак – и не важно, верный он или неверный, – каждая буква, которая вышла из-под их пера, учтена и занесена в издание. Если, конечно, рукопись не пропала. Не была уничтожена варварами или временем. Но даже палимпсесты – рукописи, текст которых был смыт и записан, – удалось прочитать.

Рукописная традиция обеспечивалась работой переписчиков школьных, монастырских и дворцовых скрипториев. Сколько людей трудилось на протяжении пятнадцати веков, что сегодня по разным библиотекам и частным коллекциям во всем мире мы имеем более пяти тысяч рукописей Нового Завета! И это лишь то, что дошло до нашего времени. Чтобы победить время, войны, пожары, потребовалась целая армия писцов. И есть нечто промыслительное в том, что ко времени падения Византии (1453) Иоганн Гутенберг изобретает печатный станок и работает над созданием первой печатной Библии⁴. На смену рукописной традиции приходит типографская. Появление печатного станка ставит вопрос об эталонной рукописи, зарождается текстология, основанная на критическом сравнении, описании и оценке дошедших до нас рукописных текстов. Критическое издание, осуществленное самыми современными методами, – это всегда достижение и торжество традиции. Сюда же можно отнести работу лексикографов, составителей словарей, особенно тематических. Если словарь можно сравнить с музеем, то каждая словарная статья – витрина, где под стеклом заботливой рукой собраны все смысловые оттенки, которыми слово окрашено в разных контекстах. Открыть словарь и бродить по залам его музеона, часами склоняясь над витриной, – это достояние европейской культуры, то, что роднит ее с древними книжниками. То, что продолжает жить вопреки всем революциям. За каждым словарем и изданием текста стоит огромный труд. Я на стороне тех, кто старался сохранить слово, а не подменить его своим. И я убежден, что только это «противоположное направление» способно приблизить нас к живому слову Иисуса.

Иисус и Его собеседники

– Читая Евангелие, мы видим, что даже собеседники, то есть современники Иисуса, не всегда понимают, о чем Он говорит. Это к вопросу о живом слове. Каковы в таком случае наши шансы?

– Действительно, Его слова часто не укладываются в голове. Он обращается к иудеям: слово Мое не вмещается в вас (Ин. 8: 37). В ответ они возмущаются: Он безумствует! (Ин. 10: 20). Не только оппоненты Иисуса, но и многие из учеников Его… говорили: какие странные слова! кто может это слушать! (Ин. 6: 60). То, что Он говорит, вызывает удивление толпы: Он учит не как книжники и фарисеи (Мф. 7: 29); никогда человек не говорил так, как Этот Человек (Ин. 7: 46). И даже из уст тех, кого Он избрал и приблизил к Себе, часто вырываются слова недоумения (см. Лк. 18: 34; Мф. 19: 27 и др.).

Причина непонимания: Вы от нижних, а Я от вышних (Ин. 8: 23). Иисус возвещает слово, пришедшее свыше: Я передал им слово Твое (Ин. 17:14) – обращается Он к Своему Отцу. Но при этом, проповедуя по еврейским городам и весям и общаясь со «многими толпами», Он говорит на языке, понятном для этих толп. На языке окружающих его людей. Более того, очень часто Его Божественное слово является ответом на сугубо человеческие нужды. Он отвечает на просьбы и вопросы, которыми озадачены Его современники, люди из толпы. Что мне делать, чтобы наследовать жизнь вечную? (Лк. 18:18) – звучит крайне редко, обычно слово, пришедшее свыше, откликается на повседневные и вполне обыденные житейские ситуации.

Христианское богословие строится на новозаветном откровении, на Евангелии. Но само Евангелие очень мало походит на богословский трактат. Евангельская история – это череда коротких рассказов о встречах Иисуса с разными людьми. И все, что мы знаем о Нем, мы знаем благодаря этим встречам. Благодаря этим людям. В конце появляются сильные мира сего – царь, первосвященник, римский наместник. Но, как правило, Иисус изображается в окружении простых людей – «народа земли». Нередко это люди с различными увечьями – слепые, немые, разбитые параличом, покрытые проказой, помраченные злым духом, кровоточивые, скрюченные, хромые, сухорукие.

Родители ведут к Нему своих больных детей. Товарищи несут своего парализованного друга. Но здесь мы увидим и членов синедриона, и начальников синагоги, и римских воинов. В Евангелиях упоминаются представители самых разных слоев общества и профессий: книжники, законники, священники, фарисеи, саддукеи, иродиане, старейшины, а также рыбаки, торговцы, сборщики подати, блудницы… Приходят не только коренные жители Иудеи, но и эллины (паломники из грекоязычной диаспоры), и даже язычники. К Нему приносят детей, к Нему обращаются юноши, мужи, жены, вдовы и старики. И если сегодня, читая Евангелие, мы видим и слышим Иисуса, то лишь потому, что некогда они видели и слышали Его своими глазами и ушами.

Его образ, то, что мы знаем об Иисусе, складывается из взаимных коротких слов и реакций. И чем больше «глаз и ушей», чем больше ракурсов из различных социальных слоев и общественных групп, тем отчетливее мы видим Его черты.

Иисусу задают вопросы о вечной жизни, о законах Торы, об обычаях, о различиях в верованиях, о практике молитвы и поста. К Нему приходят с просьбой разделить имение. Его пытаются поймать на слове, обличить в несоответствии древним Писаниям, в отказе признавать предания отцов. Но чаще всего и громче всего звучит просьба о помощи, об исцелении, о чуде: «помилуй», «сжалься», «помоги»!

И всякий раз слова Иисуса обращены к конкретному человеку. Иисус же, обратившись и увидев ее, сказал… (Мф. 9: 22). Иисус, взглянув на него, полюбил его и сказал… (Мк. 10: 21). Иисус, остановившись… спросил его… (Лк. 18: 40). Нет никакого «человека вообще». Есть лишь живой собеседник со своим днем рождения, именем, родственными связями, со своим воспитанием и образованием, судьбой, мечтами, надеждами, страхами, радостями, ошибками, достижениями, со своими молитвами или… отсутствием таковых.

И когда Иисус вступает в общение с человеком, Его слово, которое происходит из сокровенных недр Божественного Духа, обращено к одному из «малых сих», чье имя записано на небесах (даже если оно и не названо в тексте Евангелия), и является ответом на его переживание, боль, надежду или отчаяние. И для того, чтобы лучше понять слова Человека, сказавшего вам истину, которую слышал от Бога (Ин. 8:40), необходимо расслышать и понять Его собеседника. Нам надо как можно ближе подойти к человеку. К тому, на чью долю выпало слышать Его слово.

Нет откровения самого по себе. Нет никакого богооткровения вне богообщения. Откровение – не только откровение о Ком-то, но всегда кому-то и для кого-то. И чем ближе мы сможем подойти к этим людям, чем вернее мы сможем разглядеть обстоятельства их жизни, умонастроения, переживания, их манеру общаться и т. п., тем точнее и живее предстанет перед нами слово Божественного откровения. Так устроено Евангелие, что расслышать вечное и универсальное можно, лишь приблизившись вплотную к прокаженному, к слепому, к мытарю, к грешнице… Но также и к оппонентам – к фарисею, саддукею, законнику.

– Одна из ваших книг озаглавлена «Археология текста». Скажите, я правильно понимаю, что для вас определяющим является погружение в эпоху?

– Да, пожалуй, это так. Мне представляется, важно услышать слова Иисуса в современном Ему историческом контексте. Изнутри!

О «еврейском мире» I века

– Думаю, что многие не согласятся с вами. Не важнее ли услышать эти слова в контексте современной повестки? Понять, каким образом они способны направлять нас сегодня?

– Конечно, одним важнее одно, а другим – другое. А кому-то – и то, и другое. Возможно, «важно» – не совсем подходящее слово. Скажу иначе: любые попытки исторических реконструкций мне представляются интересными и немаловажными. Рабби, где Ты живешь? – это самые первые слова, с которыми обращаются ученики к Иисусу, и Он отвечает: пойдите иувидите (Ин. 1: 38–39).

Мы можем попытаться разглядеть Иисуса и Его современников, но не раньше, чем увидим картину еврейской жизни I века. Сделать это сегодня непросто. Картина дошла до нас в очень плохом состоянии. С большими утратами, с записанными и переписанными местами. Краски выцвели, и оригинальные тона потускнели. Но от того, насколько полно и аутентично мы сможем восстановить ее изначальный вид, зависит, насколько точным будет наше представление об Иисусе.

Реставрация этой картины – дело непростое. В полной мере она вряд ли достижима. Будет честнее сказать, что эта задача заведомо обречена на неудачу. В лучшем случае – на мозаичность и фрагментарность. И для этого есть целый ряд причин.

Во-первых, после Иудейской войны (66–73 годы), обернувшейся разрушением Храма, Города и государственности, а также двух последующих (войны Квиета 115–117 годов, восстание Бар-Кохбы 132–135 годов), которые пресекли все попытки, направленные на восстановление независимости в Иудее, безвозвратно исчезли многие институты, социальные и религиозно-политические группы, определявшие жизнь и умонастроение эпохи конца Второго Храма. Сама Иудея в пику евреям была переименована Адрианом в провинцию Палестина.

Во-вторых, размер картины. Ее масштаб слишком велик. Еврейский мир I века не укладывается в пространные рамки Римской империи. За ее пределами еврейские общины существовали на территории Междуречья, на самых южных границах Египта, на Кавказе. Все эти рассеянные по миру общины старались преодолевать изоляцию. Они поддерживали связи, обменивались письмами и товарами, общались во время встреч и деловых контактов. Все это способствовало сохранению национальной самоидентичности.

Паломничество

Но очень важной, одной из уникальных практик сыновей Израиля был многовековой институт периодических собраний. Конечно, они имели характер религиозных паломничеств. Их целью являлся Иерусалимский храм, участие в праздничном жертвоприношении и богослужении. Но одновременно это и ежегодная генеральная ассамблея всего народа.

Очевидно, что не всякий мог регулярно совершать подобное восхождение (по-еврейски «идти в Иерусалим» – это всегда «подниматься»). Но память о пережитом оставляла глубокий след. Подобно тому как сегодня хадж в Мекку у мусульман воспринимается в качестве центрального события.

Обычно крестьянин редко покидает свое хозяйство. Но в Израиле дело обстояло иначе. С определенной периодичностью он должен был отрываться от земли. Приближалась Пасха… и многие со всей страны пришли в Иерусалим… (Ин. 11: 55). Люди, которые в большинстве своем занимались сельским трудом, поднимают голову оставляют работу и пускаются в путь. Это путешествие могло длиться несколько дней. Неделю в один конец и неделю обратно. После сезона дождей, непосредственно перед Пасхой, специальные храмовые службы инспектировали состояние дорог и при необходимости приводили их в порядок.

В движение к Храму вовлечены большие толпы. На дорогах люди объединяются в группы. В караваны. У них есть возможность увидеть свою страну, где многие места напоминают о событиях библейской истории. Паломники узнают друг друга. Общаются, знакомятся, «завязывают дружеские контакты с людьми, которых доселе не знали» (Филон Александрийский. О подробностях законов, 1, 69), делятся историями и новостями прошедшего года. Это сплачивает. Они вместе идут, вместе едят, вместе поют. Один из таких сборников коротких паломнических песен (так называемые Песни восхождения) был включен в Книгу псалмов.

Эти песни позволяют почувствовать эмоциональный подъем, который царил среди паломников:

Возрадовался я, когда сказали мне:

Пойдем в дом Господень!

Вот, стоят ноги наши

во вратах твоих, Иерусалим, —

Иерусалим построен как город,

где собираются вместе,

ибо туда восходят колена,

колена Господни (Пс. 121:1–4).

Вот, что прекрасно и что сладостно —

пребывать братьям вместе! (Пс. 132:1).

В первой из Песней восхождения слышен намек на рассеяние: «Горе мне, что я пребываю у Мосоха, живу у шатров Кидарских, долго жила душа моя с ненавидящими мир» (Пс. 119: 5–6). Но последняя песнь «собирает» всех в Храме: «Благословите ныне Господа, все рабы Господни… воздвигните руки ваши к святилищу!» (Пс. 133:1–2).

Несложно представить, какое яркое и незабываемое впечатление эти походы и праздничные дни в Иерусалиме оказывали на детей. Евангелия ничего не говорят о детстве и отрочестве Иисуса, о Его образовании и воспитании. Единственное исключение, один-единственный эпизод, который Лука счел важным отметить, – это участие двенадцатилетнего Иисуса в семейном паломничестве на Пасху.

Я полагаю, что эти регулярные праздничные паломничества, помимо всего прочего, являлись своего рода школой, где усваивались и география, и история, и гимническая поэзия, и риторика, и многие практические навыки. То, что это не было привычным для нас обучением за партой, не делало его менее эффективным. Мы можем говорить о паломничестве как об уникальном этнообразующем и одновременно образовательном институте. Помимо участия в храмовой жертве, оно позволяло соприкоснуться с вероучительными и законоучительными спорами, увидеть и услышать самых авторитетных и известных проповедников (см. Ин. 11: 56). И все это на фоне праздника. То есть на фоне сильнейшего эмоционального подъема, который делает человека гораздо более восприимчивым и внимательным ко всему происходящему вокруг.

Всякий, кто хотел заявить о себе, шел в Иерусалим. Особенно в те дни, когда в нем собирались толпы паломников. Мы видим, как братья Иисуса посылают Его в Иудею, то есть в Иерусалим, во время Суккот, праздника Поставлення кущей. Если ты хочешь быть известным, говорят они, ты не должен скрываться, «яви Себя миру!» (Ин. 7: 24). Явить себя миру – значит идти в Иерусалим. В праздничный Иерусалим – город, куда стекаются сотни тысяч паломников, иудеи, люди набожные, из всякого народа под небом (Деян. 2:5). В Деяниях апостолов (2:9–11) перечисляются представители шестнадцати стран и областей, внимающие проповеди Петра, которую он произносит в Иерусалиме во время праздника Шавуот (Пятидесятницы).

Около 40 года царь Ирод Агриппа I пишет императору Калигуле. В этом письме речь идет о Иерусалиме: «как я уже сказал, это мой родной город, но это и метрополия не только Иудеи, но многих других земель». Далее он указывает более двух десятков географических названий и заканчивает словами: «так что ежели достанется моему городу часть твоего благоволенья, облагодетельствованным окажется не один город, но тысячи во всех частях света – в Европе, в Азии, в Ливии, на материках и на островах, на побережьях и вдали от моря» (Филон Александрийский. О посольстве к Гаю, 36).

Как вам кажется, что позволило учению Лютера за очень короткое время завоевать большую часть Европы? Столетием ранее схожие мысли высказывал Ян Гус, а еще ранее английский богослов Джон Уиклиф, но они не привели к широкомасштабной реформации. Однако ко времени, когда выступает Лютер, уже заработал печатный станок. И каждое его заявление всего за несколько дней становилось известно в странах Старого мира. Сегодня мы обладаем гораздо более эффективными средствами коммуникации.

Но уже в I веке в условиях, когда доминировало устное слово, у евреев существовал механизм достаточно быстрой трансляции наиболее заметных новостей. Все самое яркое и выдающееся, с чем сталкивались паломники в праздничном Иерусалиме, все, что привлекало их внимание и обсуждалось в эти дни в Святом Городе, уже через месяц-полтора могло стать достоянием рассеянных по миру общин.

Лука и Клеопа, повстречав, как им представляется, иерусалимского паломника (мы прекрасно помним, это был Сам Иисус, Которого они не узнали), искренне удивляются, что их попутчик не в курсе того, что произошло в эти дни.

Направляясь в храм, паломники, «иудеи со всего мира, равно как прочие почитатели Предвечного в Азии и в Европе… доставляли туда свои приношения» (Иосиф Флавий. Иудейские древности, 14, 7, 2). Возвращаясь из храма, они уносили свои впечатления и все те будоражащие темы и события, свидетелями и участниками которых им довелось побывать. А дома их рассказы с нетерпением ждали близкие и товарищи по общине.

– Начиная с IV века появляются записки христианских паломников с описанием святых мест Иерусалима. А было ли что-то подобное у евреев?

– То, что мне приходит на ум, – записки Вениамина Тудельского, в которых он описывает свое путешествие в Святую землю. Он был раввином и жил в XII веке. А от рубежа эр до нас дошли многочисленные упоминания (в том числе и в Новом Завете) о паломничествах, но «итинерарий», или, как он называется в русской средневековой литературе, «хождение/хожение», не существовал как жанр. Однако, мне представляется, определенную фольклорную перцепцию паломничества, его происхождения и значения мы можем видеть в одном раввинистическом мидраше⁵ об Елкане Ефрафянине:

Четыре раза в год Елкана совершал паломничество в Силом. Три раза в соответствии с Торой и один раз по собственному обету. И брал он в паломничество жену, сыновей, дочерей, братьев, сестер и всю родню. В пути они заходили в город и ночевали на площади. И весь тот край сочувствовал им и спрашивал: куда вы идете? Отвечают: в дом Божий, что в Силоме, потому что оттуда происходит учение (Тора) и уставы (мицвот)! Почему бы и вам не пойти с нами? Идем вместе! Тотчас появились на глазах их слезы, и сказали они им: пойдем и мы с вами! Пошли с ним пять семей. На следующий год – десять. А на следующий – весь тот край отправился в паломничество. Каждый год ходил он разными путями, ведя с собой Израиль, пока все они не стали паломниками. Сказал ему Святой Благословен Он: Елкана, ты склонил Израиль к чаше заслуг и воспитывал их уставами, так что многие стали праведниками благодаря тебе (Ялкут Шимони ли-Шмуэль, 77).

Интересно, что здесь ничего не говорится о жертвоприношении, о культе, но обозначены все важные социальные составляющие паломничества: оно объединяет народ, имеет учительную и воспитательную функцию, способствует благочестию и откликается сильным эмоциональным переживанием («тотчас появились на глазах их слезы»). Надо было бы сказать еще об идее заслуг («чаша заслуг»), которая появляется в фарисейско-раввинистической дидактике и которая тоже очень заметно присутствует в этом рассказе, но об этом в другой раз.

– Но разве не участие в храмовом богослужении и жертвоприношение являются целью паломничества в Иерусалим?

– Конечно. Сообщается, что рабби Гиллель (который дожил примерно до тех лет, когда отрок Иисус совершал описанное Лукой паломничество), объятый радостью во время торжественного возлияния воды на празднике Кущей, сказал: «Если я здесь, то всё здесь; а если я не здесь, то кто здесь? К месту, которое я возлюбил, ведут меня ноги мои!» (Сукка, 53а). Без всякого сомнения, люди шли в Иерусалимский храм, чтобы участвовать в культе. Это то, что венчает дело. Ведь «если я здесь, то всё здесь!» – вся полнота, и вся предельная радость, и единение: «во время жертвоприношений и возлияний они делятся своими чувствами друг с другом и так достигают подлинного единения сердец» (Филон Александрийский. О подробностях закона, 1, 69).

Демография

– Сколько человек собиралось в Иерусалиме во время праздника?

– Действительно, наверное, имеет смысл бегло коснуться демографии. Сегодня на нашей планете 7,7 миллиарда человек. Еще 70 лет назад нас было 2,5 миллиарда. Но в I веке на Земле обитало, как полагают, не более 300 миллионов. Численность Римской империи, по самым оптимистичным оценкам, составляла 55 миллионов.

Иудеи земли Израиля

Что касается евреев, примерно миллион человек жили в Палестине. Здесь можно отметить, что за век до евангельской истории завоевательные войны Хасмонейских царей (Гиркан I, Аристовул I) сопровождались насильственным массовым обращением в иудаизм. И число иудеев существенно пополнилось за счет итуреев на севере и идумеев на юге. Из последних происходил, между прочим, Ирод Великий.

Иудеи римской диаспоры

Еще около 3 миллионов евреев было рассеяно по различным городам Римской империи. Они «проникли во все города, и нелегко найти какое-нибудь место на земле, где не нашлось бы это племя» (Стра-бон, цит. по: Иудейские древности, 14, 7, 2). В рассеянии евреи создали свой, отличный от палестинского, эллинистический иудаизм, который позволил избежать как крайних форм изоляции, так и полной ассимиляции. За два века до проповеди Иисуса уже были переведены на греческий язык священные книги евреев. Если мы говорим о Торе, то ее перевод был сделан еще веком ранее. Вся эта деятельность, беспрецедентная по тем временам, осуществлялась в Александрии, где «значительная часть города (три из пяти кварталов. – Л. Г.) отведена этому племени (то есть евреям. – Л. Г.)», которое управляется «собственным этнархом… на правах представителя самостоятельного народа» (там же).

Иудеи диаспоры не только писали и говорили по-гречески, они научились выражать основы своей веры языком эллинистической культуры. Интересно, как сами современники, и в первую очередь жители Иудеи (где, впрочем, в определенных кругах также увлекались эллинизмом), воспринимали подобную адаптацию религиозной традиции, но сегодня так называемая греко-еврейская литература нередко поражает нас своим синкретизмом и эксцентричностью: здесь и античный театр на библейский сюжет, продвигаемый неким Иезекиилем, еврейским трагиком из Александрии (выходцем из Кирены); здесь и еврейский историк и экзегет Артапан, отождествляющий Моисея то с Мусеем, то с Гермесом; здесь и Филон Александрийский, который цитирует равно и Тору, и греческих классиков; здесь и оракулы Сивиллы, которая, называя себя невесткой Ноя (Оракулы Сивиллы, 3, 827), предрекает гекзаметром события еврейской истории и возвещает о евреях, что «только им даровал разуменье благое Всевышний, веру и лучшие чувства людские вложил Он в их души» (там же, 3, 385–386).

Прозелиты

Именно эта форма «открытого» иудаизма оказалась наиболее привлекательной для многих ищущих религиозного обновления язычников. По свидетельству Филона Александрийского, «красота и достоинство закона Моисеева почитаются не только среди евреев, но также среди всех остальных на-родов» (О жизни Моисея, II, V, 25). Контакты с еврей-скими общинами способствовали распространению иудейских обычаев. Иосиф Флавий упоминает о соблюдении неевреями «пищевых ограничений», о «воздержании от работы в седьмой день», о специальной «трапезе и зажигании свечей в субботу» (Против Апиона, 2, 39). И здесь же он не без пафоса заключает, что еврейские «законы вызывали во всем остальном человечестве все больше и больше сочувствия к себе».

Определенную роль могли играть и миссионеры из митрополии: в Евангелии от Матфея Иисус, обращаясь к книжникам и фарисеям, говорит, что они готовы обходить море и сушу, чтобы сделать прозелитом хотя бы одного язычника (Мф. 23:15).

Мужи, братия… и боящиеся Бога между вами (Деян. 13: 26) – так обычно обращался апостол Павел к собравшимся в синагоге. Мужи, братия – это евреи, «дети рода Авраамова». «Боящиеся/чтущие Бога» – это сочувствующие иудаизму язычники⁶. Они же – «благочестивые» (гр. себоменой) (Деян. 13: 43, 50; 17: 4, 17 и др.). Даже если они не были готовы и не торопились принимать обрезание (то есть стать полноценными прозелитами), они хотели слышать Закон Моисеев и порождаемые им интерпретации. Двери синагог были открыты для них. И именно они, так называемые «прозелиты врат» (гер ха-шаар), оказались наиболее благодарной аудиторией апостола Павла.

И не только Павла. В Кесарии был некоторый муж, именем Корнилий, сотник из полка, называемого Италийским, благочестивый и боящийся Бога со всем домом своим, творивший много милостыни народу и всегда молившийся Богу (Деян. 10: 1–2), одобряемый всем народом Иудейским (Деян. 10: 22). И он был крещен во имя Иисуса Христа апостолом Петром.

Вот еще одна замечательная картина. Иудейские старейшины приходят к Иисусу дело происходит в Капернауме, и ходатайствуют за римского сотника: он достоин, чтобы Ты сделал для него это (исцелил его слугу. – Л. Г.), ибо он любит наш народ и построил нам синагогу (Лк. 7: 4–5). Вероятно, этот сотник находился в Галилее по делам службы, но нельзя исключать, что он принадлежал к числу «прозелитов-поселенцев» (гер тошав), которые многократно упоминаются в раввинистических источниках. Это еще одна градация полупрозелитов. Чтобы приблизиться и лучше познакомиться с иудейской религией, обычаями, географией библейских книг, они переселялись на время (возможно, весьма продолжительное) в землю Израиля. Они не были связаны исполнением всего Закона, достаточно было веры в Бога Израиля и соблюдения минимального свода этических норм, так называемых «семи заповедей Ноя». Но были среди них и более решительные, готовые идти до конца: «Отец не работает по субботам и не ест свинины, а сыну уже мало этого, и он обрезан» (Ювенал. Сатиры, XIV, 96–106). Прошедшие обрезание и обряд омовения назывались «прозелитами праведности» (гер ха-цедек) или «прозелитами Завета» (гер ха-брит). На этой окончательной ступени, становясь полноценными прозелитами, они уравнивались во всем с евреями, чадами Авраама⁷.

Одной из форм прозелитизма были смешанные браки с язычницами. Эти женщины – «чтущие Бога», то есть принимающие веру своих мужей – воспитывали детей в иудаизме⁸. Еврейской ассимиляции способствовало и то, что «всю Грецию постигло неплодие и вообще скудость населения… люди утратили простоту и сделались любостяжательными и расточительными и перестали вступать в брак, а если вступали, то с тем, чтобы не иметь больше одного или, в крайнем случае, двух детей» (Полибий. Hist. lib., XXXVI, 4). Полибий говорит о «богатстве» и «роскоши», но была и другая причина демографического кризиса – пренебрежение женщинами: осквернение душ, превращение полов, бесчиние браков (Прем. 14: 26). В результате большие греческие поселения (такие, например, как Фивы, Спарта, Аргос) за несколько поколений могли превратиться в иудейскую колонию. В Деяниях словом «колония» обозначен македонский город Филиппы, к жителям которого обращено одно из посланий апостола Павла.

Это (Филиппы. – Л. Г.) первый город в той части Македонии, колония. В этом городе мы пробыли несколько дней. В день же субботний мы вышли за город к реке, где, по обыкновению, был молитвенный дом, и, сев, разговаривали с собравшимися там женщинами. И одна женщина из города Фиатир, именем Лидия, торговавшая багряницею, чтущая Бога, слушала; и Господь отверз сердце ее внимать тому, что говорил Павел (Деян. 16:12–14).

Иудеи за пределами римской диаспоры

Таким образом, около миллиона евреев проживали на территории Палестины, три миллиона в римской диаспоре и, как считают, еще один миллион за пределами Римской империи. И там тоже было много интересного и амбициозного.

Еврейское княжество в Вавилонии

Например, в то время, на которое приходится проповедь Иисуса, в Вавилонии в районе города Негардея существовало независимое еврейское княжество. Оно было создано и управлялось двумя лихими братьями, Асинаем и Анилаем. Начав как предводители банды налетчиков, они сумели собрать значительное ополчение, с которым вынуждены были считаться даже парфянские цари. Просуществовало, впрочем, княжество недолго, «это счастье его (Асиная. – Л. Г.) длилось 15 лет», примерно с 20 по 35 год по Р. X. Обо всем этом достаточно подробно рассказывает Иосиф Флавий в «Иудейских древностях» (18, 9).

Правители Адиабены

Негардея, которая в I веке именовалась «вавилонским Иерусалимом», располагалась в среднем течении Евфрата. Севернее, у истоков Тигра, находилась Адиабена, небольшое и также зависящее от парфян царство. Около 30 года по Р. X. царица Адиабены Елена и ее сын Изат (правил около 36–60 годов) принимают иудаизм. Они посылают Храму богатые дары, поддерживают жителей Иерусалима в голодные годы, Елена строит в Иерусалиме дворец (где проводит вторую половину своей жизни) и семейную усыпальницу. Это место сейчас известно как Гробница царей. Иосиф Флавий приводит интересное сообщение о царе Изате: он «послал своих пятерых сыновей, находящихся еще в юном возрасте, в Иерусалим, чтобы они научились там нашему языку и законам и получили там законченное образование» (Иудейские древности, 20, 3, 4). Поскольку «Законы» – это Тора, то «наш язык» – без сомнения, иврит, на котором она написана. О другом сыне Елены Монобазе II (около 60–70 годов), правившем после Изата, сообщается, что он потратил все свои средства на оказание помощи евреям в неурожайные годы. Когда братья упрекнули его, говоря: «Твои родители делали сбережения, увеличив полученное от своих отцов, а ты их раздаешь», – он им ответил: «Мои родители копили внизу, а я наверху; они прятали там, где чужая рука может завладеть, а я кладу туда, где никто не отнимет; они сохраняли то, что не приносит плод, я – то, что приносит; они сберегали Мамону, а я – сокровищницу души; они копили в этом мире, а я в будущем» (Тосефта Пеа, 4,18; Бава Батра, Па).

Конечно, перед нами не стенография, не анналы адиабенских царей, и даже не «Анналы» Тацита, и не сочинение Иосифа Флавия, но то, что прозелит Монобаз из далекой Адиабены, который царствовал через 30 лет после Иисуса, в рассказе, записанном кодификаторами раввинистического предания через полтора века после самого Монобаза, говорит словами Евангелия (ср. Мф. 6:19–20), не может не удивлять и не привлекать нашего внимания. И один из интригующих и интереснейших вопросов: каким образом эти тексты перекидывают столь необычные мосты во времени и в пространстве?

Кстати, из чего складывается евангельское сокровище на небесах? Сегодня ответ обычно звучит так: «любовь к ближним, к врагам, совершение добрых дел, самоосуждение, покаяние, пост и молитва» (Гладков Б. И. Толкование Евангелия)⁹. Я ни в коей мере не хочу ставить под сомнение весь этот перечень христианских добродетелей. Но само Евангелие говорит о другом и дает совершенно предметный ответ: Продавайте имения ваши и давайте милостыню. Приготовляйте себе вместилища неветшающие, сокровище неоскудевающее на небесах (Лк. 12: 33). Лишь то, что мы отдаем, совершенно застраховано от воров, и «чужая рука не может завладеть им». Отдать – сберечь от моли и ржи. Пронести сквозь игольное ушко возможно лишь то, чего нет. Что роздано и потому ничего не весит и не занимает никакого места. Такова парадоксальная, но одновременно предельно конкретная логика Евангелия. Именно так копит свое небесное сокровище Монобаз раввинистической барайты¹⁰.

Иерусалим в дни праздников

Но вернемся к демографии. В Риме, самом большом городе Римской империи, в I веке могло проживать до 800 тысяч человек. Следующим по величине городом была Александрия – 400 тысяч, затем Эфес – 200 тысяч и Антиохия – 150 тысяч. Население других крупных городов не превышало 100 тысяч. Иерусалим – он же «Сион», «Град Божий», «Святая гора», «Дивная высота», «Радость всей земли», «Город великого Царя» (см. Пс. 47) – не был мегаполисом своего времени, его население пульсировало. Постоянное население составляло порядка 80 тысяч, но когда «бесчисленные группы мужчин из несчетного множества городов, некоторые по земле, некоторые по морю, с востока и с запада, с севера и с юга, прибывали в Храм на праздник» (Филон Александрийский. Об особенных законах, I, 69), то в нем могло собираться, как полагают, до миллиона человек. А это значит, что на время праздников относительно небольшой город превращался в самое обитаемое и многолюдное место не только Римской империи, но, вероятно, всего тогдашнего мира.

Иерусалим не мог вместить всех прибывавших на праздники, паломники располагались на ипподроме, в палаточных лагерях, которые устраивались за стенами города (см. Иосиф Флавий. Иудейские древности, 17, 10, 2), а также в окрестных селениях. Иисус со Своими последователями останавливался в Вифании, в пятнадцати стадиях (более двух километров) к северо-востоку от Иерусалима (см. Ин. 12: 1; Мф. 21:17).

Сегодня, когда мы перед сном открываем Евангелие и в тишине кабинета читаем поучения и притчи Иисуса, мы мало задумываемся о том, что изначально они прозвучали среди шума этой вселенской толчеи. Мы привыкли, что эти слова уже сотни лет пользуются особым вниманием, и не задумываемся, что когда-то им приходилось бороться за слушателей.

Отсюда яркие образы, сравнения и аллегории. Иногда неожиданные. Иногда парадоксальные. Нередко откликающиеся недоумением. Способные привести в изумление и восторг.

Поразить слушателя – самая первая задача притчи. Всякий огнем осолится (Мк. 9: 49). Не солью осо-лится. И не огнем опалится. А именно огнем осолится. Но разве огонь делает соленым? Это сильный смысловой натиск. И это притягивает внимание.

Чтобы тебя слушали, необходимо, чтобы тебя услышали. Приклонили к тебе свое ухо. Первое дело – привлечь внимание. И завладеть им!

– То есть особая образность евангельских притч имеет стратегическое значение и призвана акцентировать внимание слушателей?

– Да, именно это обеспечивало конкурентоспособность проповеди в условиях, когда публичные прения, диспуты, толки на площадях и у врат привлекали всеобщее внимание и собирали толпы любознательных слушателей.

Не будем забывать о двух вещах. Во-первых, иудаизм I века неоднороден, он представлен разными течениями. Даже сегодня, посещая Иерусалим, мы поражаемся многообразию еврейских традиций. Это сразу заметно благодаря разным одеяниям, которыми пестрит Святой Город. Помножьте все это как минимум на четыре, и мы получим Иерусалим Иисуса.

– А почему на четыре?

– Иосиф Флавий упоминает четыре «философские школы», из которых уцелела лишь одна – фарисейско-раввинистическая. Вероятно, в то время нам было бы сложнее различить фарисеев, саддукеев, ессеев по их одежде, но разлет в головах имел гораздо больший размах. И каждая школа сражается за умы, то есть пытается утвердить свое учение как можно шире и привлечь на свою сторону как можно больше адептов.

Кроме этого, надо иметь в виду, что Иудея I века находится на пике своей интеллектуальной активности. Она является самой школьной и самой грамотной частью Римской империи. Здесь была создана уникальная на то время система начального образования. Книжникам, наряду со справедливым судом и соблюдением Закона, члены Великого собрания¹¹ указывали «воспитывать как можно больше учеников» (Авот, 1,1).

Образование

– Значит, во времена Иисуса уже существовала система всеобщего образования?

– Да, но с двумя оговорками. При значительном масштабе все же остается не совсем ясно, в какой мере оно было всеобщим и обязательным.

И второе: это образование не надо понимать по образцу сегодняшней школы, по аналогии с нашим временем. Еврейское образование той эпохи определялось знанием Книги – Торы и, шире, Писания, то есть книг, которые были кодифицированы и успели приобрести статус священных.

Становление системы

Первоначально образование осуществлялось в семье. Преимущественно на отце лежала обязанность обучать своего сына (см. Тосефта Киддушин, 1, 11). В Четвертой книге Маккавейской мать напоминает сыновьям, что отец «учил их Торе и Пророкам», «прославлял и ублажал Даниила», «припоминал им писание Исайи», «пел псалмы Давида», «читал им притчи Соломона», «убеждал верить Иезекиилю» (4 Мак. 18:10).

Первое указание на общественную школу относится к II веку до Р. X. Из Книги Премудрости Иисуса, сына Сирахова (Сир. 51: 31–34), видно, что ее автор стоит во главе бейт мидраша («дом учения, дом исследования») и учит бесплатно, но скорее всего не детей, а уже взрослых учеников.

Начало школьной системы обычно связывают с именем Шимона бен Шетаха, брата царицы Саломеи. Он был одним из глав Синедриона, сменившего Герусию и Великое собрание. После смерти царя Яная (76 год до Р. X.) Шимон бен Шетах провел ряд реформ, направленных на «восстановление власти Торы», в частности, он постановил, «что дети будут ходить в школу» (ИТ¹² Ктувот, 8, 32).

В богатых семьях, скорее всего, практиковалось домашнее приватное обучение. Иосиф Флавий сообщает о себе (это свидетельство относится примерно к 50 году по Р. X.):

Я воспитывался со своим братом Маттитьей… и очень преуспел в обучении… Когда я был еще ребенком лет четырнадцати, меня все хвалили за любовь к книжности, так что первосвященники и старейшины города постоянно приходили, чтобы уточнить у меня что-нибудь из Торы (Жизнь, 9).

Наконец весь этот процесс привел к тому, что обязательное образование распространилось также на провинции. Друг Иосифа Флавия, первосвященник при Агрипе II, Иегошуа бен Гамла (около 60 года по Р. X.) постановил, что «учителя для детей должны быть в каждом городе и в каждой области, и те должны идти к ним в возрасте 6–7 лет» (Бава Батра, 21а).

Изучение Торы

Таким образом, образование начиналось в семье и, по достижении определенного возраста, могло продолжаться в школе. Но и то и другое имело своей целью знакомство с Торой.

Как только ребенок начинает говорить, отец разговаривает с ним на святом языке и обучает его Торе (Сифрей Дварим, 10, 46,104).

Дети раньше всего заучивают наизусть законы: это для них будет наилучшим предметом обучения и основою их дальнейшего благополучия (Иосиф Флавий. Иудейские древности, 4, 8,12).

Образованный – значит знающий Закон (Тору). А знать Закон – значило знать его наизусть.

Он (Моисей. – Л. Г.) даже не оставил возможности оправдываться неведением, поскольку сделал знание Закона самым важным и непременным условием воспитания (Против Апиона, 2,17).

Из нас же, кого о них (законах. – Л. Г.) ни спроси, тому скорее труднее будет назвать свое собственное имя, чем рассказать их все. Вот потому от самого раннего пробуждения сознания в нас мы заучиваем их, и имеем как бы начертанными в своем сердце (Против Апиона, 2,18).

Лучше всего усваивается то, что проходится в юном возрасте: «У того, кто учит Тору в детстве, слова ее впитываются в кровь (дословно: проглатываются кровью) и выходят из уст изъясненными». Позднее обучение не столь эффективно: «слова Торы не впитываются в кровь и не выходят из уст изъясненными» (Авот де-рабби Натан, вере. I, 24).

– Таким образом, во II веке до Р. Х. появляются школы и в них начинают учить Тору?

– Это не совсем так. Еще за много веков до Иисуса в Книге Иисуса Навина звучит призыв к непрестанному изучению Торы: «Храни всю Тору, которую заповедал тебе Моисей… да не отходит эта книга Торы от уст твоих, но поучайся в ней день и ночь» (Нав. 1: 7–8). Спустя столетия, в эпоху после плена, автор 1-го псалма буквально цитирует эти слова. Он ублажает человека, для которого «Тора Господа – единственное его желание, и в Торе Его он поучается день и ночь» (Пс. 1: 2).

В собрании псалмов самый пространный – 118-й. Этот псалом – монументальный гимн Торе, которая восхваляется в каждом стихе (а их здесь 176) под одним из десяти имен: Закон, Заповедь, Путь, Слово, Свидетельство и т. д.

– А что значит «поучаться» Торе?

– На иврите в обеих приведенных цитатах (Нав. 1: 7–8; Пс. 1: 2) стоит глагол хага. В арамейском языке он имеет значение «произносить по слогам».

На иврите – скорее «произносить со вниманием, негромко, вдумчиво», возможно, «бормотать», применительно к голубю – «ворковать». Я могу представить, как человек идет из Галилеи в Иерусалим, а это минимум три дня хорошего ходу, и вместо того что бы смотреть по сторонам и считать ворон, повторяет себе под нос, «воркует» Тору.

Путник «с Торой на устах» – постоянный персонаж раввинистических поучений (см., например, Авот, 3, 7; Эрувин, 54а). Вы потратили время и приложили усилие, чтобы вызубрить текст. Но чтобы не забыть, вы должны его повторять. Периодически напоминать себе, воспроизводить. «Человек может изучать Тору двадцать лет и забыть ее в два года. Каким образом? Просидел шесть месяцев, не повторяя, и на нечистое говорит-чистое, аначистое-нечистое…» (Авот де-рабби Натан, вере. I, 24). В постбиблейском иврите глагол шана «повторять», то есть «повторно делать что-то», приобрел значение «заучивать».

Но это также возможность сконцентрироваться на священном – на слове Божием. Более того – заключить себя в пространство Книги. И это очень важно. Потому что евреи I века жили не только во времени и пространстве. У них было еще одно очень существенное измерение – книга Закона: И да будут слова сии… в сердце твоем, и внушай их детям твоим, и говори их, сидя в доме твоем и идя дорогою, и ложась и вставая (Втор. 6: 6–7). Проговаривая Тору, человек соотносил с ней все, что он видел, слышал, то, что происходило вокруг него и с ним. В первую очередь себя самого и свое место в истории. Ведь Тора – это не только Закон, который учит, как жить, но еще и История. Особая история, сфокусированная на отношениях между Богом и человеком.

– Есть ли какие-нибудь более близкие свидетельства, чем Второзаконие, Книга Иисуса Навина и Псалмы?

– Старший современник Иисуса рабби Шаммай (50 до Р. X. – 30 по Р. X.) говорит: «Пусть изучение Торы будет твоим постоянным занятием» (Авот, 1,15).

Оговариваются особые условия обучения. Чтобы «приобрести» Тору, необходимо:

учение, внимание, зазубривание, разумение, рассуждение, страх, благоговение, смирение, радость, услужение ученым, разборчивость в выборе друзей, прение учащихся, усидчивость, чтение, повторение, ограничение во сне, в беседах, в удовольствиях, в смехе, в мирских делах, терпение, благодушие, доверие ученым, принятие страданий (Авот, 6, 5).

Это то нравственно-эмоциональное расположение духа, в котором должен держать себя ученик. Здесь много труда, дисциплины, но есть также «радость» и «благодушие». И заучивание наизусть – «зазубривание» – лишь одно из 25 необходимых условий. Обладающие Торой выше священства и царства (Авот, 6, 5). Они выделяются среди людей и не похожи на прочих. Как огонь налагает печать на тела работающих с ним, так и Тора налагает печать на тела занимающихся Торою. Как те заметны между людей, так и эти видны по походке, по разговору, по одежде, которую носят на базаре (Сифрей Дварим, 343,14).

Знатоки Торы: книжники, законники, фарисеи

– Именно за это упрекал фарисеев Иисус, говоря, что они расширяют края одежд и филактерии.

– Желание выделиться, внимание к внешним знакам отличия – оборотная сторона книжной учености. Она постоянно порицается Иисусом. Но не что подобное мы находим и в раввинистических источниках. В Пиркей Авот (6,4) призыв трудиться над Торой сопровождается предупреждением: «Не стремись к самовозвеличиванию и не люби славу». Раббан¹³ Иоханан бен Заккай: «Если ты много занимался Торой, не кичись, ведь ты создан для этого» (Авот, 2, 8). Другой современник Иисуса рабби Цадок говорил: «Не делай из слов Торы корону, чтобы возвеличиться с их помощью» (Авот, 4, 5).

А значит, были и такие. Но, без всякого сомнения, всегда находились и те, кто, презрев почести и людское мнение, предавались Торе ради нее самой.

Если человек унижает себя ради слов Торы, и ест сухие финики, и одевается в грязное платье, и сидит беспрестанно у дверей ученых, то всякий проходящий говорит: «Вероятно, это безумный», а между тем в конце концов ты находишь у него всю Тору (Авот де-рабби Натан, вере. 1,11).

Социальный статус

Жизнь книжников была небогатой. Они следовали написанному в Книге Притчей: «Благо бедному, ходящему в непорочности… Хранящий Закон – сын разумный» (Притч. 28: 6–7). За обучение Торе они не брали денег. Рабби Цадок: «Не делай из слов Торы мотыгу чтобы ею копать» (Авот, 4, 5). Чтобы обеспечить свое существование, а они, как правило, были людьми семейными (то есть имели на своем иждивении жену и детей), им приходилось заниматься ремеслом или наниматься на работу. Но даже обеспеченному книжнику приличествовало трудиться. «Хорошо занятие Торой совмещать с обычным ремеслом, потому что, занимаясь обоими, забываешь грех» (Авот, 2, 2).

Когда к рабби Хилкий, внуку Хони ха-Маагеля, пришли двое учеников, чтобы попросить помолиться о дожде, не застав дома, они отыскали его на поле и были вынуждены ждать до вечера, пока тот закончит мотыжить землю, чтобы последовать за ним к нему домой (Таанит, 23ab). И это не единственный пример. О рабби Гиллеле (вторая половина I века до Р. X.), который стал главой Синедриона, сообщается, что он был дровосеком. Переселившись в Иерусалим, он нанимался на поденную работу. Рабби Иегошуа бен Ханания, один из самых авторитетных еврейских учителей своего времени (I век – начало II по Р. X.), был беден и зарабатывал тем, что занимался кузнечным делом (по другой версии, изготовлял иголки).

Фарисеями и книжниками могли быть люди различного происхождения. Некоторое, вероятно, незначительное число происходило из священнических родов. Но упоминаются также плотники, торговцы, кожевенники, чесальщики льна, поденщики… Апостол Павел, ученик раббана Гамлиэля Старшего, шил палатки (Деян. 18: 3).

«Фарисеи ведут строгий образ жизни и отказываются от всяких удовольствий» (Иосиф Флавий. Иудейские древности, 18, 1, 2) – так бывший фарисей Иосиф Флавий отрекомендовал своим римским читателям «первую философскую школу иудеев».

– Значит ли это, что противопоставление физического и умственного труда – реальность более позднего времени?

– Во все времена было социальное разделение на людей интеллектуального и физического труда. Первое сулило определенные выгоды. Некий Хети, сын Дуауфа, египетский писец времени Среднего царства, так поощрял к прилежанию своего ученика:

Смотри, нет ремесла без господ,

Только писец – сам себе господин…

Когда подходит он к воротам, люди кланяются ему,

Смотри, не останется писец голодным,

Будут у него хорошие вещи из царского дома

(Поучение Хети, сына Дуауфа).

Так было в древности. Подобное социальное противопоставление – реальность нашего времени. Но нам придется отказаться от этой модели или, по крайней мере, значительно скорректировать ее, чтобы приблизиться к пониманию того, что происходило в римской провинции Иудея, где бедный дровосек, поденщик из далекой вавилонской диаспоры, становится главою Сената, а провинциальные рыбаки – апостолами.

Учеба и труд

Все свое время книжник отдавал Торе. Старался сродниться с ней: «Тот душой сросся с Торой, кто, сидя над ней, изошел кровавым потом… Только в том осуществляются слова Торы, кто умерщвляет себя ради нее» (Брахот, 73b). Все свои нужды он ограничивает самым необходимым: «Путь Торы таков: хлеб с солью ешь, воду мерой пей, живи в скорби, но над Торой трудись. Если ты делаешь так, то: блажен ты и благо тебе» (Пс. 128: 2). «Блажен ты – в этом мире. Благо тебе – в мире будущем» (Авот, 6, 4). «Кто обрел слова Торы – обрел жизнь в будущем мире!» (Авот, 2, 7) – говорил Гиллель.

Будущее вознаграждение

Ученые книжники трудились, чтобы обеспечить свое существование, и изучали Закон, но всю свою надежду они возлагали на будущее воздаяние. Это их плата за прилежание к Торе. «Вы исследуете Писания, – обращается Иисус к иудеям, – ибо вы думаете через них иметь жизнь вечную» (Ин. 5: 39). «Ведь в час кончины человека не сопровождают его ни деньги, ни золото, ни драгоценные камни и жемчуга, но только Тора и добрые дела» (Авот, 6, 9). «Она дает жизнь исполняющим ее и в этом, и в будущем мире» (Авот, 6,7).

Более того, Тора не просто ведет в вечную жизнь, она сама есть «часть» и тайна этой жизни. Тора сотворена предвечно – за 974 поколения до сотворения мира, по одному уточнению (Шаббат, 88b). «Когда Господь творил мир, Он смотрел в Тору. Тора говорит: в начале сотворил Бог… Начало – это Тора, ибо сказано: Господь имел меня началом пути Своего» (Берешит Рабба, 1,1).

Но с этим решительно не соглашается Иисус. Он утверждает, что Моисей писал о Нем (Ин. 5: 46). Начало – это Он (Ин. 8: 25). В начале Книги написано о Мне (Евр. 10: 7). Вы думаете, что через Писание, но, лишь придя ко Мне, можно иметь жизнь (Ин. 5:40). И если не уверуете, что это Я, то умрете во грехах ваших (Ин. 8:24).

Но это уже другой вопрос. Очень важный, принципиальный для иудея. Вопрос, который занимает одно из центральных мест в полемике Иисуса с книжниками, потому что касается авторитета Торы. И мы к нему еще обязательно вернемся.

А пока надо отметить, что в центре религиозной жизни стоит Тора. Поэтому иудаизм эпохи Второго Храма нередко называют тороцентричным. Можно поставить под сомнение святость Храма (как кумраниты, альтернативный храм Онии IV в Леонтополисе), но святость Торы принималась всеми слоями и группами еврейского общества и в Палестине, и в диаспоре.

Простой народ и Тора

– Наверно, все же не каждый мог получить образование. В какой мере простые люди знали Тору?

– Рукописные свитки были дорогими. Только богатые люди могли позволить себе приобрести их. Конечно, Тора сохранялась изустно, в первую очередь теми, кого называли книжниками и мудрецами. Но не только. Современник и постоянный оппонент рабби Шаммайя рабби Гиллель (а это значит, мы снова говорим о поколении, которое непосредственно предшествовало Иисусу) призывал просвещать простой народ: «Люби людей и приближай их к Торе» (Авот, 1,12).

Есть одно забавное повествование, где даже маленькая девочка (тинок, тинокет — обычно ребенок 7–8 лет) обнаруживает знание библейских рассказов.

Когда вошел он (рабби Иегошуа. – Л. Г.) в город, повстречалась ему отроковица, почерпающая из источника. Сказал ей: дай мне напиться! Она сказала ему: пей ты и осел твой! Напившись и отправляясь в путь, он сказал ей: дочь моя, ты поступила со мною подобно Ревекке. Сказала она ему: я поступила с тобой подобно Ревекке, а ты не поступил со мною подобно Елеазару (Эйха Рабба, 1,19).

Сложно настаивать на исторической документальности подобных рассказов. Но в определенном смысле разве есть что-нибудь убедительнее анекдота?

Прозелиты и Тора

Не только еврейский народ, даже некоторые инородцы «приближались» к Торе. Прозелит Бен Баг-Баг (начало I века по Р. X.): «Листай и листай ее, ибо все в ней. Вглядывайся в нее, седей и старься с нею и от нее не отходи, ибо нет для тебя ничего лучше нее» (Авот, 5, 22). Смотрите, как этот прозелит любит Тору. Ведь то, что он говорит и как он говорит, похоже скорее на объяснение в любви.

Другой прозелит того же времени – евангелист Лука. Его Евангелие по целому ряду признаков выдает в нем знатока и человека, очарованного Писанием.

А вот еще один прозелит, чиновник высокого ранга, казначей эфиопской царицы Кандакии. Он совершил паломничество в Иерусалим и возвращается на своей колеснице в Эфиопию. Вряд ли он знал Писание наизусть. Но даже в дороге он склонился над свитком Исайи (Деян. 8: 27–28).

Но я слишком отклонился… Слово Торы прочитывалось чтецом, истолковывалось метургеманом¹⁴ по-арамейски и разъяснялось учителем¹⁵ в синагоге каждую субботу.

Он (наш законодатель, то есть Моисей. – Л. Г.) повелел слушать его (Закон. – Л. Г.) не один раз, не два и даже не несколько раз, но каждую неделю собираться для чтения Закона и его изучать… (Против Апиона 2,17).

Вот таким образом оно проникало во «многие толпы», так что даже «народ земли», то есть необразованные и бедные, не имевшие собственных свитков, могли слышать и помнить слова Закона. Не читали ли вы в Законе?.. (Мф. 12: 5; см. также Мф. 12: 3; 21: 42) – обращается Иисус к образованным фарисеям, книжникам и священникам. Вы слышали, что сказано древним?.. (Мф. 5: 21, 27, 33) – говорит Он толпе.

Роль памяти и устное предание

Тот, кто не умел читать, мог слышать. И запоминать со слуха. Это эпоха устного предания – из уст в уши. Он, отверзши уста Свои, учил их (Мф. 5: 2). Кто имеет уши слышать, да слышит! (Мф. 13:9 и др.). Вложите вы себе в уши слова сии! (Лк. 9: 44). Устное слово пользовалось гораздо большим доверием. А память была намного более цепкой.

– Говоря современным языком, можно сказать, что память являлась основным носителем информации?

– Наверно, так. Опять же Иосиф Флавий, говоря о своем преуспеянии в учебе и называя себя «отличным учеником» и знатоком Торы, первым делом отмечает свою память и лишь затем – сообразительность (Жизнь, 8).

Одно древнее поучение также ставит способности ученика в прямую зависимость от его памяти.

Существует четыре типа учеников: быстро запоминает и быстро забывает – расход превышает доход; долго запоминает и долго помнит – доход превышает расход; быстро запоминает и долго помнит – мудрец; долго запоминает и быстро забывает – злая доля (Авот, 5,12).

Любимый ученик

Ученик, у которого хорошо развита и ближняя, и дальняя память, назван мудрецом (хахам). Имен-но он признается способным стать ученым знатоком Торы.

И, конечно, всякий учитель мечтал иметь такого ученика. С цепкой и крепкой памятью. Потому что значительно возрастал шанс, что учение сохранится в неискаженном виде и будет передано следующему поколению. Именно такой ученик, который схватывает на лету и знает, как сделать так, чтобы услышанное не выскочило из головы, мог претендовать на звание любимого ученика.

Он стал живой книгой. Он носит в себе слова учителя. А это самое дорогое, что тот мог дать. Ученик носит в себе книгу Закона и те бесчисленные замечания, сравнения, выводы, притчи, толкования, аналогии, постановления, противопоставления, которые воспринял от учителя. В одной голове (говорим мы, «в одном сердце» – сказали бы евреи I века) умещается Писание и Предание. Слово Моисея и слово учителя. Разве можно не любить такого ученика?

Первое отступление: о библеистике

– С чего начинается библеистика? Что самое необходимое для библеиста?

– Все начинается с интонации. Любому слову, а возможно, даже и мысли, если их можно разделить, предшествует интонация. На улице вы слышите одну интонацию, в театре другую, в аудитории за кафедрой третью, совсем иную в церкви. Но дома мы говорим иначе. Дома мы говорим «своим голосом».

Мне представляется, что доминирующая интонация библеиста – это удивление. Или недоумение. Уверяю вас, что в библеистике гораздо больше вопросов, чем ответов. Надо допустить, что существует такая наука, и она имеет право на существование (почему нет?), где на первом месте стоит вопрос. Вопрошание…

В конце концов, вопрос всегда идет впереди ответа. Правильно поставленный вопрос – это уже очень много. Сотни людей читают определенный текст и не замечают ничего особенного. А вы вдруг останавливаетесь и говорите: вот это интересно, здесь что-то не сходится, здесь определенно есть над чем подумать!

Мы сориентированы на ответ, на результат. Возможно, я не прав, но я склоняюсь к мысли, что наше время не любит вопросы. Мы еще не успели сформулировать вопрос и уже спешим дать ответ. Но вопрос тоже имеет свою цену. Есть очень красивые вопросы. Вопрос сам по себе. Зачем тут же снимать его? Можно позволить себе прожить какое-то время с вопросом. Вопрос – это удивление. Удивление в целом – приятное чувство. Оно побуждает к активности. К тому же жить с вопросами интересней. Ответ закрывает скобку.

Почему не позволить себе не торопиться? Почему не прожить вопрос до конца? Почему не позволить себе копить вопросы? Ведь есть же такой жанр в научной литературе: «К вопросу о…».

И когда вы в своих руках держите вопросы, когда вы услышите не один голос, а целый хор вопрошающих, быть может, тогда вам удастся расслышать ответ. Не частный ответ на частный вопрос. А один «большой ответ», который ответит на все ваши вопросы и… поставит сотню других! Сегодня «Почему?» – главный аргумент против истины. Как если бы реальность состояла из одних ответов. Истина – это ответ! Как иначе? Но кто решил, что она существует непременно как утверждение? Почему истина должна заканчиваться точкой? Быть может, она с вопросительным знаком… в движении?

Языковая ситуация в земле Израиля в I веке и язык/языки Иисуса

Арамейский и/или иврит?

– Скажите, на каком языке говорил Иисус – по-еврейски или по-арамейски?

– Меня нередко об этом спрашивают. И то, что меня возмущает в этом вопросе, – слово «или». Это «или» – «злая фея» нашего времени. Она запрещает нам двигаться в двух направлениях и претендует на то, чтобы служить объективности.

Одно не допускает другого. «Алеф» не есть «бейт», а «бейт» исключает «алеф». И с этим слож-но поспорить. Но чтобы написать слово ав «отец», вы должны эти буквы поставить вместе. Попробуйте убрать «алеф» или «бейт». Что получится? Их нельзя разъединить, не «убив» отца.

Почему можно кроить целостные тексты? Почему можно кроить целостное сознание? Чем интересней текст, чем глубже культура или сознание, тем они богаче и противоречивее.

Я говорю, что мои наблюдения склоняют меня к тому, что Иисус употреблял иврит. Мне возражают: этого не может быть! Он рос в Галилее, где в то время говорили по-арамейски. И действительно, последние три сотни лет нас убеждают с самых высоких кафедр, что разговорным языком Иисуса был галилейский диалект арамейского языка. Я говорю: хорошо, я согласен. Иисус действительно использовал арамейский. Без знания арамейского Его общение с самарянкой или финикиянкой было бы затруднительно. Но Его проповедь, Его поучения, молитвы были изложены на иврите.

Всякий, кто специально занимался языковой ситуацией в Палестине I века, знает, что два этих языка не просто соседствовали друг с другом. Они обнаруживают заметную диффузию. Некоторые арамео-язычные эпитафии включают титулы покойников на иврите (первосвященник, назорей). В арамейских надписях мы встречаем ивритское бен «сын». И, на-против, в ивритоязычных надписях встречается арамейское бар «сын».

Конечно, различные говоры арамейского были распространены по всей Палестине. Это так. Существовал особый литературный извод арамейского языка. В синагоге Тора, которая читалась на иврите, толковалась по-арамейски. Такой билингвизм практиковался с целью противопоставить сакральное, Богом данное, и то, что принадлежит школьной дидактике.

Ивритоязычные памятники I века

Но, с другой стороны, те литературные памятники, документы, надписи и монеты, которые стали известны в XX веке, не позволяют усомниться, что на рубеже эр иврит был живым языком Иерусалима и его окрестностей, то есть Иудеи. От того времени до нас дошли пословицы, трудовые песни, народные клятвы и обеты. Все это на иврите. Сохранилась также песнь о деспотизме первосвященников, где упоминается Анан (Анан бен Сет), то есть Анна евангельской истории:

Горе мне от дома (то есть семьи) Боэта —

горе мне от их дубинки!

Горе мне от дома Анана – горе мне от их

пересудов!

Горе мне от дома Катроса – горе мне от их пера!

Горе мне от дома Ишмаэля бен Пиахи —

горе мне от их кулака!

Ибо они – первосвященники,

сыновья их – казначеи,

зятья их – распорядители,

а рабы их палками бьют народ! (Песахим, 57а).

Если в архиве рукописей Мертвого моря, который доступен сегодня благодаря усилиям Израильского управления древностей, вы ограничите поиск иродианским временем, то получите 339 документов на иврите (даже если вычесть 94 рукописи библейского содержания, остается 245 документов), 40 – на арамейском и 4 – на греческом.

Этот всплеск активности иврита связывают с восстанием Хасмонеев, которое обернулось созданием свободного израильского государства, и возрождением национального сознания. От начала восстания (167 год до Р. X.) до заката Хасмонейской династии (37 год до Р. X.) прошло 130 лет. Это почти в два раза дольше, чем существует современный Израиль. Римская оккупация (с 63 года до Р. X.) в культурном плане лишь обострила сепаратистские тенденции. Наличие среди кумранских рукописей арамео- и ивритоязычных фрагментов книг Товита и Завещания двенадцати патриархов некоторые исследователи объясняют тем, что в эпоху Хасмонеев популярные арамеоязычные книги могли быть переведены на иврит. Сегодня можно говорить, что ко времени Иисуса в Иерусалиме существовал не один, а целых «три иврита» – классический, постбиблейский «высокий» и «низкий» иврит.

Классический иврит – язык богослужения и Писания.

«Высокий» или «литературный» постбиблейский представлен целым рядом рукописей разнообразных жанров, включая апокрифы и псевдоэпиграфы. Эти памятники демонстрируют значительное стилистическое разнообразие. Обнаруживают богатый словарь (например, 1QH)¹⁶ или, напротив, ограниченный (например, 11QT). В некоторых заметны сближения с арамейским (4Q175), а в некоторых – с греческим. Так, язык «Песен субботнего всесожжения» (4Q400–407) аналогичен языку греческой философии.

«Низкий» или «деловой» постбиблейский демонстрируют письма, контракты, документы об аренде, купле-продаже, брачные и бракоразводные договоры. Сюда можно отнести известный «Медный свиток» (3Q15). А также памятник, озаглавленный «Некоторые из предписаний Торы» (4QMMT), – письмо галахического содержания¹⁷, составленное, как полагают, Учителем праведности¹⁸ и адресованное иерусалимскому первосвященнику. Язык писем характеризуется рядом особенностей, но при этом обнаруживает заметное сходство с мишнаитским¹⁹ ивритом – языком школы, на котором велось обсуждение правовых и нравственно-религиозных вопросов.

Такова непростая картина многогранного и многоуровневого бытования иврита. И как во всякой живой языковой среде, не исключаются пересечения и совмещения разных уровней. Вот любопытный пример, где «высокое» и «низкое» совмещаются в одном документе, – Храмовый свиток кумранитов (11QT), язык которого стилизован под язык Пятикнижия, однако содержит множество мишнаитских слов.

Иисус постоянно появляется в Иерусалиме. Там Он не только вступает в вероучительные и законоучительные споры со столичными интеллектуалами и элитой – книжниками, фарисеями, священниками-саддукеями, Он произносит проповеди во дворе Храма.

Мне кажется, мы не вполне отдаем себе отчет в том уровне книжной культуры, заинтересованности в ней, в интенсивности интеллектуального брожения, которое имело место в Иерусалиме в конце эпохи Второго Храма. И в центре всей этой деятельности – Книга и Храм. Книга – написанная на иврите. И Храм, где все службы, чтения, песнопения совершаются тоже на иврите. Язык ученых – еще один иврит, который хоть и отличается от классического библейского языка (и, в частности, в нем заметно влияние арамейского, но есть также заимствования из греческого и латыни), но это все тот же иврит в своей более поздней фазе развития.

Как мог Иисус отвечать на их вопросы, спорить, обличать Своих оппонентов, не владея тем особым, «профессиональным» языком академии. Предположим, вы родились в самой глухой валлонской деревне и общались с родителями по-валлонски, но если вы читаете лекции в Сорбонне, то просто обязаны говорить по-французски. Как можно собрать аудиторию в столичном университете в центре Парижа, если вы употребляете один из валлонских диалектов?

Южане (иудеи) и северяне (галилеяне)

Сохранились забавные рассказы, в которых дети из Иудеи своим знанием иврита посрамляют галилейского ученого мудреца (Эрувин, 53b; Эйха Рабба, 1,19). Сообщается, что жители Иудеи, то есть южане, в отличие от галилеян-северян, «следили за чистотой своего языка», и это помогало им преуспевать в учении (Эрувин, 53а). Они отличались особой грамотностью и точностью. В качестве примера приводится такой случай (обратим внимание, что действие происходит не в академии, а на торжище): южанин покупает талит²⁰, его спрашивают: «Какого цвета?» – «Цвета несорванного шпината», – отвечает он. И, напротив, в речи северянина, который здесь назван «глупым галилеянином», полная невнятность: при отсутствии различия гортанных звуков многие слова становятся неразличимыми (Эрувин, 53ab). «Галилея, Галилея, ты не любишь Тору!» – восклицает Иоханан бен Заккай, который восемнадцать лет прожил в Араве, в Нижней Галилее (Ин. Шаббат, 16, 8).

Определенное пренебрежение северянами заметно и в словах фарисеев, с которыми они обращаются к Никодиму (несмотря на его высокое положение): и ты не из Галилеи ли? рассмотри и увидишь, что из Галилеи не приходит пророк (Ин. 7: 52). Это противостояние продолжает сохраняться даже через полвека после разрушения Иерусалима:

Рабби Иосе из Галилеи, идя по дороге, встретил Брурью (жена рабби Меира, первая половина II века. – Л. Г.), говорит ей: по какой дороге идут в Лод? Говорит ему: глупый галилеянин, разве не сказали мудрецы: «не умножай беседы с женщиной»? Тебе следовало сказать: по какой в Лод?²¹ (Эрувин, 53Ь).

Диалект – это всегда чувствительная тема. А тем более внутри той культуры, которая группируется вокруг слова, вокруг Текста. Изо дня в день Иерусалим оттачивает свои языковые навыки в школах, на площади, в Храме и… в бане: «на бытовые темы даже в бане можно говорить на Священном языке» (Шаббат, 41а). Под священным языком подразумевается иврит.

– Иврит – это более позднее обозначение еврейского языка?

– Ветхий Завет написан по-еврейски²². Но во всем Ветхом Завете лишь дважды дается название этому языку. Вы будете удивлены, пророк Исайя называет его «ханаанским»: В тот день Иудея сделается ужасом для Египта… пять городов в Египте будут говорить языком Ханаанским и клясться Господом Саваофом (Ис. 19: 17–18). В другом месте он противопоставляется арамейскому и назван «иудейским» (4 Цар. 18: 26, 28).

Слово «иврит» появляется в постбиблейский период. В это время, то есть в раннераввинистический период, был повышенный интерес к языку. И народ называл свой язык также священным. Кадош – «свя-той, священный» – дословно обозначает «выделенный». Священный язык противопоставлен всем прочим наречиям. Он имеет определенные границы, правила. Эти правила будут сформулированы и записаны в результате длительной работы целых поколений тысячелетием позже. Но это не значит, что их не существовало раньше.

Ухо сыновей и дщерей Иерусалима улавливало всякое отступление от языковой нормы. Такие вещи не пропускались. Они тут же становились предметом насмешек и обсуждений или поводом к презрительному недовольству. Даже в Евангелии отмечается, что речь Петра выдавала в нем северянина (Мф. 26: 73; Мк. 14: 70).

Проповедь Иисуса в Иудее и реакция слушателей

Но выступления Иисуса вызывали восторг и восхищение. Мы должны быть благодарны нашим евангелистам за то, что они сохранили не только слова и дела Иисуса, но также реакцию окружавшей Его толпы. Время от времени они прерывают свое повествование и «переводят камеру» на народ. Благодаря этому у нас есть несколько живых откликов на речи Иисуса.

Иисус в храме, иудеи (то есть южане) удивляются: Как Он знает Писания, не учившись? (Ин. 7:15). Невозможно знать и тем более удивлять знанием Писаний без знания иврита, священного языка. А вот еще один голос из толпы: преодолевая расстояние в два тысячелетия, он позволяет почувствовать эмоциональный накал толпы, которая в Иудее внимает Галилеянину. Женщина не может скрыть свой восторг и в порыве ликования восклицает: «Блаженно чрево, носившее Тебя, и сосцы, которые Ты сосал» (Лк. 11: 27). Благословлять родительницу – это устойчивая формула выражения высшей похвалы и признания (см. Авот, 2,8).

Евангелист Лука сообщает нам интересную подробность. Оказывается, уже с юности Иисус обнаруживает выдающиеся способности: Его находят в храме, сидящего среди учителей, слушающего и спрашивающего их, и все, кто слышали Его, дивились разуму и ответам Его (Лк. 2: 46–47, ср. с приведенным выше рассказом Иосифа Флавия). И нет ни слова, ни даже намека на северный диалект. Напротив, сами северяне, ближайшие земляки Иисуса, в полном недоумении и обескураженности: Откуда у Него такая премудрость? (Мф. 13: 54). Он рос среди нас, мы знаем всех Его родственников, Он не имеет столичного образования… что происходит?

Иными словами, совсем кратко: если бы Он, Кого называли Рабби, Наставник, Учитель, не владел бы языком Торы и тем языком, на котором полемизировали книжники, то в Иерусалиме, где даже дети бравируют своим знанием иврита, Его не только не стали бы слушать, в Его сторону никто бы не посмотрел.