Kitobni o'qish: «Времена и сроки. Книга первая. Очерки онтологической психологии»

По благословению

архиепископа Тверского и Кашинского

ВИКТОРА

© Борис Ничипоров, текст, 2001 г.

© Издательство «Сатисъ», оригинал-макет, оформление, 2002 г.

Очерки онтологической психологии

Насколько дальше идет страдание в психологии, чем сама психология…

М. Пруст

Предисловие

1

Книга клирика Тверской епархии, настоятеля прихода Ильинского храма села Селихово Конаковского района протоиерея Бориса Ничипорова заслуживает быть прочитанной со вниманием. Педагог, кандидат психологических наук, руководитель православного Культурно-образовательного центра, он отобрал для книги своей в разное время им произнесенные пасторские проповеди, беседы, эссе, в которых наиболее четко и последовательно выражено его кредо – православная духовность.

Книга – не умозрительные кабинетные изыски, а живое свидетельство практических дел автора. Священник и ученый, он организовал и возглавил Культурно-образовательный центр «Новая Корчева», названный по имени маленького, но древнего города Корчевы, скрытого ныне водами волжского Иваньковского водохранилища, питающего живительной влагой своей российскую столицу. За десять лет своего существования «Новая Корчева» крепко встала на ноги, являет собой для шести сотен малышей, отроков и отрочиц школу православного духовного становления и возрастания, а для многих из них – и начало глубокого воцерковления.

В 1995 году состоялось незабываемое посещение Тверской епархии Святейшим Патриархом Алексием II, ознакомившемся в пути своем с Центром «Новая Корчева». Предстоятель Православной Церкви высоко оценил и благословил деятельность Центра и его руководителя протоиерея Бориса Ничипорова.

В своей работе православного педагога протоиерей Борис Ничипоров, заслуженный учитель России, следует словам Святейшего Патриарха: «Юные чада нашего народа должны стать подлинными наследниками лучших традиций своих предков. Они должны быть воспитаны в любви к своей земле, к своему народу, ко всему, что составляет его национальное достояние».

О том и книга.

Архиепископ Тверской и Кашинский Виктор

2

Мне, как человеку, много лет работающему в области научной психологии, трудно писать о книге, посвященной религиозной христианской психологии. И вместе с тем я уже давно чувствую, что существуют такие сферы человеческой жизни и сознания человека, которые не охватываются средствами сциентистской психологии и предполагают понимание со стороны других подходов. Многое я увидел в возможностях христианской психологии, и поэтому решил познакомиться с содержанием этой книги и даже написать к ней предисловие.

Интересны суждения В.П. Вышеславцева о семи онтологических ступенях человеческого бытия, имеющих структурные и процессуальные характеристики. Перечислю их: физико-химическое, органическое, коллективное бессознательное, личное бессознательное бытие человека, его сознательная душа, его духовное сознание и личность, самость и уникальность человека. Первые пять ступеней, как известно, уже сравнительно давно изучают «обычная» физиология и психология. Но они, на мой взгляд, мало что могут сказать о двух последних ступенях. Правда, в последние годы в нашей стране стали появляться серьезные публикации о духовном сознании и духовной уникальности человека, но эти публикации так или иначе были связаны с ориентацией на религиозную философию и психологию, в чем, по-видимому, есть глубокий смысл. Именно этим ступеням человеческого бытия и посвящена рассматриваемая книга.

Второе, что меня в ней заинтересовало, касается способа изложения психологических и педагогических проблем и общих подходов к их решению. Так, достаточно глубоко анализируя отдельные черты духовного сознания и духовной уникальности человека, автор книги использует при этом многообразные поэтические произведения и отдельные афоризмы из Евангелия и других духовных сочинений. В поэзии и духовных сочинениях скристаллизованы многовековые наблюдения и суждения поэтов и проповедников о «духе» человека. Читая же книгу отца Бориса, изумляешься тому, какой огромнейший духовный опыт людей сконцентрирован и выражен в этих произведениях, опыт, который пока не известен (а может быть, и вообще не доступен), так называемой, научной психологии и который вместе с тем подробно раскрывается в работах, подобных данной.

Высшая ступень бытия человека, или его последняя ипостась, его уникальность и бесподобие, его последняя глубина все же людьми постигается и раскрывается, но лишь в Боге: Бог один знает тайну сердца, – говорит Библия. Или постигается в глубинном и откровенном общении одного человека с другим, близким и любимым ему человеком. Этот уровень постижения себя в другом выражен в таких строках О. Мандельштама:

 
Я и садовник,
Я же и цветок.
В темнице мира
Я не одинок.
 

«Любовь, – пишет отец Борис, – это ключ к раскрытию тайны «Я – Другой». Молитва и жертвенная помощь открывают мне радость встречи и искренность друга. Тогда я вхожу в близость моего ближнего. Это есть дружба, супружество, отцовство и материнство» (стр. 73).

Некоторые теории светской психологии также стремятся раскрыть тайну уникальности одного человека в реальности его общения с другими, но они до сих пор не могут сформулировать остроту, противоречивость, значимость и глубину всей этой проблемы так, как это выражено в поэтической и духовной литературе. В такой литературе проблема бесподобия духовности одного человека через его раскрытие в духовности других поднята на уровень рассмотрения тончайших отношений дружбы, товарищества, супружества и вместе с тем на уровень сакральной тайны. Видимо, для этого есть должные основания. И если это так, то нужно внимательно прислушиваться к интуитивным высказываниям поэтов и авторов работ по духовной психологии, касающимся столь тонкой и сложной области.

В рассматриваемой книге поднимается вопрос о том, как человек приобщается к Божественным и демоническим силам: к силам добра и зла, благодати и бездны. Только по воле самого человека в него входят те или иные силы (энергийности). Благодать – это любовь, радость, милосердие, вера, воздержание и некоторые другие свойства человека. Добродетельная и подвижническая жизнь способствует проникновению человека в благодать. Усугубление пороков, немощи и отчаяния ведет его в бездну.

Благодать и бездна – два различных духовных начала человека. Психология энергийности, излагаемая в книге отца Бориса, – это, по сути дела, попытка оценить роль и значение этих начал в сложной жизни человека, в становлении его поступков и личностных отношений. Здесь действительно лежит та область, о которой современная светская психология имеет, на мой взгляд, лишь беллетристические суждения и о которой духовная психология, опираясь на поэтический и религиозный опыт, может сказать нечто более весомое.

Поступок в книге характеризуется через диалог человека с другими и с самим собой, через диалог с разными «голосами» (с голосом собственной совести, с голосом «другого», который может окрылять и соблазнять, с голосом низкого «двойника» как соглядатая и мучителя, с голосом «людской молвы»). Путем диалога человек волен сделать выбор вполне определенного поступка, за последствия которого всегда несет нравственную ответственность. Выбрать поступок – это значит принять решение, «взять на себя» меру риска и неопределенности последствий, выделиться из безличной «молвы». В поступке – весь человек. «Именно через поступок мы узнаем поступь, характер и сущность всей уникальности Другого» (стр. 58).

Нравственный уровень поступка человека зависит от свойств благодати (от любви, веры, милосердия) или от свойств бездны (от немощи, отчаяния и пороков), а также от типа его личности. В книге приведена оригинальная типология: «обыватель», «камикадзе», «подвижник», «фарисей», а также даны тонкие психологические характеристики каждого личностного состояния человека.

Известно, что вопросы принятия решений и жизненного выбора рассматривает, исходя из самых разных теоретических оснований (в том числе опираясь на теорию деятельности), и собственно научная психология. Христианская же психология, представленная в этой книге, описывает соответствующие процессы на основе свойств двух исходных духовных начал человека – его благодати и его бездны – и тесно связанных с ними типов его личности. Поэтому можно сказать, что духовная христианская психология – это психология благодати и бездны, имеющих религиозно-нравственное истолкование. Понятно своеобразие именно такой психологии, опирающейся на духовные сочинения и на поэзию, в чем-то очень близкую по своему содержанию к этим сочинениям (это отчетливо просматривается при рассмотрении автором былин о Садко и Буслаеве, посвященных проблеме онтологического выбора). Такая психология существенно отличается от светской (или научной) психологии и вместе с тем от собственно богословских сочинений, как по тематике, так и по форме. Изложение работ по духовной психологии многое заимствует от эссе.

В этом меня еще раз убеждает прочтение книги отца Бориса. Некоторые специалисты стремятся как-то сблизить работы такого рода с научными, чего, на мой взгляд, не стоит делать, поскольку душевный и духовный мир человека рассматривается религией и наукой в различных и несводимых друг к другу ракурсах, одинаково необходимых современной культуре. К этому стоило бы добавить наличие таких своеобразных, независимых друг от друга и в то же время взаимосвязанных, ракурсов подхода к человеку, как нравственный, художественный и правовой.

В книге отца Бориса по-настоящему красиво представлена феноменология одиночества, его тесная связь с уникальностью человека (и с этим духовно-психологическим описанием вполне совпадают приводимые автором известные стихи М.Ю. Лермонтова). Столь же тонко и психологически корректно описано постижение смерти человеком. Эта труднейшая для всех живущих проблема по плечу именно духовной психологии (как и проблема рождения тела и духа человека).

Часть книги «Педагогика праздника» по своей общей тональности примыкает к «психологии энергий», более того, проистекает из нее. Праздник – это подлинная жизнь, жизнь в благодати, преодолевающая силы бездны. Согласно смыслу античных культур, первая ипостась праздника – линия Дионисия и Эроса, ведущая людей к вольнице и анархичности. Вторая ипостась – линия Аполлона, позволяющая сдерживать дионисийские силы и устанавливающая в душе человека нравственные законы. Эта антиномия диалектически снимается в гармоничном лике Христа, в Его богочеловечности, которая нераздельно объединила две антиномийные реальности.

В книге дана яркая и поэтичная картина двух ипостасей праздника и их не слитного слияния. Здесь автор отчетливо демонстрирует свою приверженность к диалектическим мотивам изложения, признающим антиномии (правда, они присутствуют и в психологии). В этом контексте отец Борис рассматривает основные вопросы воспитания детей, формулируя оригинальные педагогические антиномии. Первая из них выражает соотношение власти и безвластия педагога, вторая – свободы и послушания ученика. Дается и раскрывается третья двухсоставная антиномия – наличие и соотношение молчания и назидания, недеяния и активности.

Признание и формулирование этих антиномий можно считать, на мой взгляд, основой своеобразной христианской педагогики, которая конкретизируется затем в понятии братства как свободном единении самобытных личностей. Братство снимает оппозицию индивидуализма и коллективизма. Есть детско-взрослое братство школы, лицея, хора, церковного прихода… Сотворить братство очень трудно, это – игра и праздник. Братство выдерживает самые разные испытания на своем пути. При социально-педагогическом проектировании братства возникают и некоторые другие антиномии. В проектировании и реализации братства необходимо учитывать три детских «хочу»: «хочу быть вместе со всеми»; «хочу, чтобы мне и всем было хорошо»; «хочу, чтобы все это было по правде».

Важно отметить, что, опираясь на установки такой педагогики, отец Борис со своими последователями практически строит культурно-образовательный центр «Новая Корчева» в Тверской области. Старый уездный город Корчева был затоплен в конце тридцатых годов во время строительства волжского водохранилища. Рядом с этим местом существует город Конаково, и созданный в нем на основе праздничной психологии культурно-образовательный центр назван по старому имени.

Интересно то, что педагогика отца Бориса, создаваемая на основе христианского братства, вместе с тем использует современные идеи в области образования, связанные с «личностно-ориентированным» воспитанием детей и с проектированием культурно-образовательных центров.

С большим вниманием и, как принято говорить, «на одном дыхании» прочитал я текст отца Бориса, а затем неоднократно возвращался ко многим его местам, обдумывая их внутреннее содержание, их возможную связь с тем истолкованием души и духовности человека, которое мне известно по работам светской психологии и педагогики. И эту связь я нашел, но в основном, по принципу дополнительности. Исходные основания духовной психологии и педагогики братства не совпадают с основаниями привычных для меня наук, и вместе с тем они взаимно дополняют друг друга. То, что отсутствует в одних, имеется в других. И, как я говорил несколько выше, такие разные, но дополняющие подходы не нужно сглаживать. Они решают разные жизненно важные задачи. С одной из них неплохо справляется подход, изложенный в книге отца Бориса.

Действительный член Российской Академии образования,

доктор психологических наук,

профессор В. В. Давыдов

Глава I
Проблема и тайна

Антиномия как способ постижения онтологии жизни

Во всех религиозных и просто подлинно правдивых текстах о человеке мы обнаруживаем не просто сложность, но алогизм, совмещение несовместимого. Но странно – именно это обстоятельство и делает текст понятным и глубоким. Христос за мгновенье до воскрешения своего друга Лазаря плачет над его телом. Он же называет апостолов и своих учеников родом неверным (Мф. 17, 17), а в Нагорной проповеди в их же адрес звучит противоположное: Вы – соль земли и свет мира (Мф. 5, 14,13).

Как мог тот, кто предал (Петр), получить от Учителя благословение на первенство среди апостолов. Но нам-то понятно, что именно мог, и причем по праву, которое рождается, как плод покаянного страдания и анализа жизни, и всякий из нас – обладатель своей высоты и своей же низости. И все это в едином потоке бытия, в единой стихии жизни.

Греки, говоря о человеке, восклицали с одинаковой силой о том, что нет более великого творения, чем человек, но и они же – через строчку: «О! Как ты жалок, человеческий род!» (Эмпедокл). Оппозиция наивного оптимизма и отчаянного пессимизма снимается в антиномии двойного знания о человеке:

1. Человек прекрасен, глубок, обладатель великих божественных дарований, человек богоподобен, он – сам бог, творец и гений.

2. Человек уродлив и низок, неблагодарная тварь, братоубийца и богоубийца, предатель, вор, подлец, лицемер и блудник.

Антиномия у Канта понималась как оппозиция: тезис – антитезис. Но антиномия интуитивной психологии есть и единство, и примирение противоречий и оппозиции. Антиномия – это то, что воссоединяет и примиряет полюса одной и той же природы¹.

Между этими полюсами и в них самих – мы сами. Алчущий и жаждущий правды созерцатель восходит в своем мужестве к способности удержания в одном такте постижения сразу двух этих знаний. И не о «человечестве» вообще (о, как мы любим «человечество» и «всечеловечность»!), а о самом себе. Прежде всего о себе.

Самая популярная песня советского периода «Подмосковные вечера» написана в антиномийном ключе: «Речка движется и не движется, вся из лунного серебра. Песня слышится и не слышится в эти тихие вечера…» И никому не хочется спросить: «Так движется там у вас речка или нет?» Все понятно. Все красиво. Все правда.

Есть правильное духовное состояние, через которое открывается нам сама акция вхождения в антиномийную природу созерцания. Это есть трезвение, воля к удержанию и само удержание в неслиянном единстве сразу двух этих знаний: о себе и о человеке. Антиномийный принцип положен был в основу Халкидонского соборного решения (451 г.), которое сложилось в борьбе с монофизитами².

Проблема и тайна

Эти два слова никогда не стояли рядом в психологии советского периода. Более того, тайна вообще была изгнана из нашего сциентистского мышления.

И вновь здесь можно говорить в антиномийном залоге:

1. Человек познаваем.

В каком-то смысле он нам «дан», объективирован через тело, он виден нам, как говорят, «милицейским взглядом» в своих реакциях и непосредственности. Я знаю своего сына или друга «как облупленного», и мне не нужно никакого опросника. Я «узнаю себя» в кризисе и горе, в радости и успехе. Я как бы говорю себе: «А! Это опять ты, парень».

2. Человек есть тайна.

Я ложусь спать и на самом деле не знаю, что «день грядущий мне готовит». Я не вполне знаю, зачем я здесь на земле, в это странное время в начале тысячелетия. Я не знаю своего конца. (Я знаю лишь, что он не за горами, а за плечами). Я не знаю смысла многих встреч, размолвок и радостей. Я не знаю, что же мне сделалось вдруг:

 
… так больно и так трудно?
Жду ль чего? жалею ли о чем?³
 

– Не знаю!

Я не знаю, зачем я Борис, а не Глеб. Мне многое дано, ко мне многое приходит и уходит. Зачем пришло? Почему?

– Не знаю!

И как гоголевская тройка, многое в моей жизни молчит и не дает ответа. Многое молчит, а я не вопрошаю. Я благоговею, дивлюсь и учусь молчанию в сердце. Тайна пути, рождения и смерти, тайна имени, тайна моей самости – все это онтологические тайны.

Попробуем поговорить о психологической реальности вокруг такого, безусловно, мистического понятия, как имя.

Во-первых, имя усвоено и присуществлено личности. Это неотъемлемо мое, и в одном из ракурсов: имя – это я сам. Отсюда выражения типа: «Я должен защитить свое доброе имя». Или: «Сегодня на все лады склоняли твое имя».

У человека есть особые властные полномочия – давать имена, поименовывать вещи, животных и себе подобных. Библия говорит нам о первом человеке: как наречет человек всякую душу живую, так и было имя ей (Быт. 2, 19).

Как известно, слово «Израиль» означает «богоборец». Это имя было усвоено Иаковом после его таинственной встречи и борьбы с Богом. Естественно, хотя это и была борьба в реальности, но она же была и символом.

Это библейское место все «завязано» на стихию имени. Во-первых, Бог дает Иакову новое имя Израиль, ибо ты боролся с Богом, – говорит Господь, – и человеков одолевать будешь (Быт. 32, 28). Иаков в свою очередь спросил у Бога о Его имени, но получил следующий ответ: на что ты спрашиваешь о имени Моем? оно чудно (Быт. 32, 29).

В древности царь давал новое имя наиболее отличившимся приближенным; Иисус Христос назвал Симона Петром: говорю тебе: ты – Петр (в переводе – камень) и на сем камне Я создам Церковь Мою, и врата ада не одолеют ее (Мф. 16,18).

У нас есть необъяснимое влечение к тому, чтобы узнать имя. Молодой человек знакомится с девушкой. И неким кодом того, что встречи могут быть продолжены, является то, что девушка произносит свое имя, «открывается». Мы вспоминаем лирический вопрос:

 
Что в имени тебе моем?
Оно умрет, как шум печальный
Волны, плеснувшей в берег дальний,
Как звук ночной в лесу глухом.⁴
 

Имя прямо связано с нравственным ореолом правды. Какое трудное дело – назвать вещи своими именами! Лгать – это подменять, подставлять вместо имени кличку. Так именно бывает в лагерной жизни. И здесь нельзя не сказать, что акция поименования есть очень часто особая форма посвящения. В христианской культуре – это таинство крещения. Переименование есть десакрализация личности. Утверждение за человеком клички вместо имени (при его внутреннем согласии) есть профанация личности. Лагерный язык точен.

Несколько лет назад, когда решался вопрос о переименовании города Калинина в Тверь, я спешил и взял такси. И мы обсуждали эту проблему с таксистом. И он сказал тогда, что мол, какая разница, как называть, лишь бы колбаса была. Я ему ответил: «Не знаю, будем ли мы лучше жить при имени Тверь, но в Калинине не было и никогда не будет колбасы». Жители собрались вместе и коллективно солгали, когда перекроили имя. И «до», и уже тем более «после» большая часть из них по сути мистически знала о своей без-родности и безымянности. Сам глагол «переименовывать» в данном контексте вообще неверен. Ибо Калинин – это вовсе не то имя, которое возвысило горожан до творчества и новых свершений. Скорее наоборот. Обретение своего имени – это трудный путь обретения «себя». Имя – это уже итог некоего пути, итог внутреннего движения вниз или вверх по шкале нравственных координат.

В день своих именин всякий христианин молится святому, имя которого он носит, размышляет и о своей, и о его жизни. Именины – это акция породнения с моим старшим и святым братом, благоверным князем и мучеником Борисом. У имени огромная энергийная мощь. Вот человек подходит к двери, а ему говорят: «Сюда нельзя, товарищ!». Он отвечает: «Я от Ивана Петровича». – «Да что же вы сразу не сказали?!»

Когда мы, пусть это не покажется странным, трансформируем этот пример в мир духа, то говорим, что тот, кто духовно знает, постигает имя Божие, имеет и иное ведение, и иную энергийность. Правда, если он не несет достойно врученного ему дара знать имя, он ниспадает ниже непосвященного⁵.

Имя всегда прописано. Мы всю жизнь ищем свое имя в списках. Вспомним реакцию, когда Вы увидели себя в списках среди поступивших в вуз. Но есть и духовный аналог этого. Когда апостолы пришли ко Христу в радости, что они получили духовную силу, могут исцелять людей и многие идут к ним, Христос сказал им: однакож тому не радуйтесь, что духи вам повинуются, но радуйтесь тому, что имена ваши написаны на небесах (Лк. 10,20).

Есть особая власть, притягательность имени, но, пожалуй, только любовь может преодолеть ее. Влюбленная Джульетта на балконе произносит монолог:

 
Лишь это имя мне желает зла.
Ты б был собой, не будучи Монтекки.
Что есть Монтекки? Разве так зовут
Лицо и плечи, ноги, грудь и руки?
Неужто больше нет других имен?
Что значит имя? Роза пахнет розой,
Хоть розой назови ее, хоть нет.
Ромео под любым названьем был бы
Тем верхом совершенств, какой он есть.
Зовись иначе как-нибудь, Ромео,
И всю меня бери тогда взамен!⁶
 

Но ей и Ромео предстоит умереть за одну только принадлежность к клановому имени. Однако и любовь их, и смерть примиряет и «снимает» силу имени кланов. Путь к преодолению силы кланового имени всегда лежит через жертву. И это смерть, смерть в своем пределе…

Двойное бытие

Ф.И. Тютчев пишет:

 
О вещая душа моя!
О, сердце, полное тревоги,
О, как ты бьешься на пороге
Как бы двойного бытия! ⁷
 

Само вхождение в природу «иного», инобытия, выводит нас сначала в «инаковость» другого лица, а в своем пределе в иное измерение, иную природу, в иной, нездешний мир со своими неведомыми законами. Их чувствует «вещая», угадывающая (через внутреннее усилие, конечно!) этот мир душа. С.С. Хоружий пишет: «Зло и грехи, вражда и страдания, рабство и унижение и, наконец, вершина всех подобных явлений, смерть – но все наравне чувствуют, что наличная наша жизнь, сам тип реальности, доставшийся нам в удел, – “не то”. Наблюдая, мы видим человека “тянущимся”, “стремящимся”, “взыскующим”». И далее: «Реальность характеризуется расщеплением между наличным бытием и иным ему бытием, а также определенною связью этих двух горизонтов».⁸

Никто, никакой глумливый атеизм не сможет поругать благоговение и удивление перед тайной, которая открывается правде и мужеству. Вспомним:

 
Во всем мне хочется дойти
До самой сути.
В работе, в поисках пути,
В сердечной смуте. ⁹
 

И вот когда мы строим наш педагогический концепт, мы должны вводить ребенка именно в реальность двойного бытия. Для освоения здешнего, «посюстороннего» (К. Маркс) бытия нужен хороший учитель и посредник. Еще более важно тонко и пластично открыть ребенку мир духовный, мир Божий. И здесь тоже необходим учитель, духовник, старец. В этом и открывается нам «двойное бытие».

Ребенок знает инобытие лучше нас. Нам остается только поименовать, подтвердить его наличность. И не заслонять мир Божий своим лицемерием, самостью и равнодушием. А во всем остальном нам лишь остается учиться у самого ребенка.

В 1932 году О. Мандельштам писал:

 
О, как мы любим лицемерить
И забываем без труда
То, что мы в детстве ближе к смерти,
Чем в наши зрелые года.¹⁰
 

«Ближе к смерти» не в прямом смысле, а ближе к тому пределу, где кончается проблема и начинается тайна.

Созерцание современности

Может быть, одной из самых главных ценностей молодых (и не только молодых) людей является желание быть современным. А что это значит?

Сличим два стиха. О. Мандельштам:

 
Неужели я настоящий,
И действительно смерть придет? ¹¹
 

И второе – у Б. Пастернака:

 
Не знаю, решена ль
Загадка зги загробной,
Но жизнь, как тишина
Осенняя, – подробна. ¹²
 

К. Юнг говорит, что самое трудное – быть современным. Христос был убит, потому что Он был предельно современен. Ветхий Завет оставался позади.

Страх перед реальностью, греховность, наивная мечтательность о будущем, с одной стороны, или реставрационная ностальгия по прошлому, иллюзии и самообман, с другой – все это мешает нам войти в «узел жизни» (О. Мандельштам), в это «здесь и теперь», в сегодня.

Рождество Христово в его пределе схождения в конкретную историческую правду являет нам образ самой «подробности» жизни, ощущения самой ее ткани. Христос родился в конкретном месте, в Теле, и не призрачно понес всю тяготу этой жизни вместе с нами. И недаром одно из Его имен, Эммануил, значит «с нами Бог».

Главным препятствием вхождения в правдивое знание о себе являются малодушие и самопревозношение – тщеславие и трусость.

Главным условием самообнаружения себя самого здесь и теперь является смирение. Смирение и есть снисхождение в глубины «я». Именно смирение выстраивает, воссоздает полюса глубина – высота. Для христиан это очевидно, для психологов – это, может быть, когда-нибудь станет открытием, и открытием великим!

Смирение правильно ориентирует в пространстве. В жизни так и бывает, когда замечтаешься, засмотришься – сейчас и упадешь, и коленка в кровь… Хорошо, что только коленка.

Есть как бы врата – Сцилла и Харибда вхождения в конкретность (современность) жизни. Первый полюс – это вязкое застревание на деталях – душевная скука – все учесть и ничего не забыть, переутомленность трудолюбивой бездарности. И второй полюс – маниловщина и мечтательность, которая никогда так и не приступит к делу: не возьмет молоток в руки, не сядет за статью, не напишет письмо матери, не пойдет гулять с ребенком. В «Мертвых душах» у Манилова мебель много лет так и стояла в чехлах. Чехол, «накидка» на реальность, которую некому снять, – вот образ мнимоутонченного, малодушного страха перед реальностью. Вопрос: «Неужели я настоящий?» – произнесен из глубин сердца, желающего пробудиться и войти в реальность, в ткань жизни.

Антиномия «Я» – «Другой»

Один из драматических ракурсов бытия – отношения «Я» – «Другой». Правильно говорит И. Ильин: «Человек человеку есть духовно-душевно-телесное инобытие. Каждый из нас, как “душе – дух” пожизненно связан с одним единственным в своем роде телом, которое его овеществляет, изолирует, обслуживает, питает и символизирует… “Ты не я, а я не ты”»¹³

Расхожая фраза: «Ну, знаешь, я от тебя этого не ожидал». Или: «Подождем, что он еще выкинет». Все это рождает потом мудрость: «Чужая душа – потемки». Если не останавливаться на бытовом уровне этого самочувствия, а двинуться дальше штопором вниз, то мы обретем одно из самых ужасно тяжелых страданий – одиночество. «Я один. Вокруг маски. Я обманут, брошен, непонят».

Помните монолог Кириллова из «Бесов»: «Вся планета наша есть ложь и стоит на лжи и глупой насмешке». К этому выстраданному постижению надо отнестись очень серьезно.

Но попытаемся выбраться из этой инкапсулированиести, из своего футляра и двинуться навстречу своему ближнему. Здесь не все безоблачно. Наша открытость может – увы! – разбиться о цинизм и насмешки. И здесь необходимо различать два вида самоустроения личности. Одно из них обнаженность. Это ложная, несовершенная открытость, открытость в состоянии отчаянья и обиды. Второе – искренность. Это духовная культура любви к ближнему, культура преодоления собственного двоедушия, лицемерия и эгоцентризма. Но это и культура той меры открытости, которая нужна именно «сейчас», дабы «не метать бисер» своей открытости…

Обида и утешение

Речь здесь идет не о случайных, разовых, «проходных» обидах. Их много. Одни из них забываются мгновенно, другие мы помним дольше, но есть некий глубинный эпицентр – глубинное уязвление, рана. Это вовсе не значит, что мы забыли, как улыбаться и шутить. Но есть нечто трагическое не у человека вообще, а именно у меня.

В жизни много обидного:

– невинное страдание («без вины виноватые»);

– столкновение духа с пошлостью;

– зависть и клевета;

– предательство друга;

– сиротство – объективное (детство без родителей) или субъективное («все бросили»);

– ранняя смерть любимой супруги (супруга), ребенка и проч.;

– уход из семьи мужа (жены), которому отданы годы;

– непонимание «моей» уникальности родителями или, напротив, равнодушие и эгоизм детей;

– это болезнь, сковавшая мою телесную свободу;

– это и объективные трудности: отсутствие жилья, безденежье и многое другое.

Одна православная женщина всю свою жизнь материально нуждалась. И ей снится сон. Она как будто заходит в прекрасную комнату. Комната вся увешана самыми драгоценными крестами. И ей голос говорит: «Выбери себе – какой понравится». Она огляделась и увидела такой миниатюрный, но прекрасно изготовленный крест. Он ей приглянулся. Она подошла, берет его в руки, разглядывает, а в его сердцевине надпись: «Нищета».

Преподобный Амвросий Оптинский пишет, что многие наши кресты вырастают на почве нашего же сердца.

Обида, укоренясь, становится некоей то затухающей, то обостряющейся болью. У одних это ярко выражено, у других слабее.

Обида с годами теряет свое первоначальное содержание. Мы уже и не помним, что нас обидело во всей этой жизни. Позже это уже лишь общий вопрос: «За что?!» Или: «Господи! За что?!». Вопрос всегда сочетается с душевным восклицанием.

Христос как Богочеловек имел свое крестоношение. Накануне своих страданий он молился в Гефсимании так: Отче Мой! если возможно, да минует Меня чаша сия; впрочем, не как Я хочу, но как Ты (Мф. 26, 39).

Это классическое антиномийное утверждение: сначала просьба «да минует Меня чаша», но далее: «впрочем, не как Я».

Символ чаши в христианской культуре также двоякий: чаша – сосуд страданий и слез, но и она же чаша благодати, жизни и радости (см., наир.: Пс.10, 6; 115, 4; Притч. 23, 31; Мф. 20, 22; Откр. 16, 19).

Обида в своей изначальности – это переживание трагического несоответствия искренности и «надежды на лучшее» (меня всегда умилял первый тост с шампанским на Новый год: «С Новым годом, с новым счастьем!»), с одной стороны, и мира с его злом – с другой.

Но есть духовная проблема. Мы не должны пытаться нивелировать, «отреагировать» обиду в мгновение ока. Это наивное устремление. Речь идет не об искусственном забвении обид и их вытеснении, а об утолении обиды, уврачевании раны, прощении…

Правда, каждый из нас может вспомнить людей, которые так и не поднялись над обидой, сломались. Одни спились, другие отчаялись и стали мстительными, третьи и вовсе покончили с собой.

Прекрасное далёко

Что делать, самый нежный ум

Весь помещается снаружи.

(О. Мандельштам¹⁴)

Интуиция близости нашего естества: слез и смеха, радости и отчаяния, любви и ненависти – интуиция самой жизни должна лечь в основу наших будущих постижений. Помните упрек Алеши Карамазова в адрес брата Ивана: «А клейкие листочки… а голубое небо, а любимая женщина! Как же ты жить-то будешь?.. С таким адом в груди и голове…» ¹⁵

(Но ведь ему и ответ был сильный и точный. Послушаем Ивана: «Есть такая сила… Карамазовская… сила низости Карамазовской».)

Наше движение в глубину самораскрытия заключается в том, чтобы несентиментально (!) открыть в себе любовь к самой ткани жизни, к этому весеннему и еще «клейкому» листочку, но и здесь не струхнуть и разглядеть в себе и «низость Карамазовскую». Мы будем горе-психологами, если не сможем держать единовременно всю эту вертикаль близости. Кроме того, нам надо выйти и на общность, и близость, и некую простоту «всех нас»: русских, евреев, белых, желтых, бедных, богатых, князей и простецов. Надо не в дерзости, а через постижение понять, что все мы люди с узнаваемостью наших чувств. Изречение преподобного Амвросия Оптинского: «Все мы лапти с одной ноги», имеет не абстрактный, а бытийный смысл. Но понятно, что есть и другой полюс вертикали – полюс разделения по всем выше указанным и многим другим признакам.

Паскаль спрашивает, что мы любим, когда кого-нибудь любим: «Тот, кто любит кого-нибудь за его красоту, любит ли он его? Нет, так как оспа, не убивая самого человека, уничтожит красоту, и любовь к нему прекратится. И если меня любят за мои суждения, за мою память, любят ли меня самого? Нет, так я могу утратить эти качества, не утратив самого себя. Где же “мое” “Я”, если оно ни в теле, ни в душе?»¹⁶ Оно в другом измерении…

Человек, который глубинно помнит подобные откровения, понимает, что проекция жизни обращена в вечность. Именно этот уровень постижения вводит нас в знание, которое открыл нам Осип Мандельштам:

 
Я и садовник, я же и цветок,
В темнице мира я не одинок. ¹⁷
 

Траектория жизненного пути

Собаки лают, а караваи идет.

(Восточная мудрость)

Путь человека есть путь из бездны. При этом у личности есть особая творческая задача не просто идти, но идти не оглядываясь… Как это?

В книге Бытия Господь говорит Аврааму: …пойди из земли твоей, от родства твоего и из дома отца твоего, в землю, которую Я укажу тебе. И Я произведу от тебя великий народ и благословлю тебя, и возвеличу имя твое, и будешь ты в благословении.

И далее следует краткое и простое окончание: И пошел Авраам, как сказал ему Господь (Быт. 12, 1–4).

Такое решение не может быть легким, ведь Авраам навсегда покидал родной край, покидал, чтобы стать Ав-ра-а-мом, то есть отцом народов. Он пошел не просто в новую землю, он пошел туда по зову Бога…

При бегстве Лота с семьей из Содома от посланника мы слышим следующие слова:

Когда же вывели их вон, то один из них сказал: спасай душу свою; не оглядывайся назад… спасайся на гору, чтобы тебе не погибнуть (Быт. 19, 17).

Жена же Лотова оглянулась позади его, и стала соляным столпом (Быт. 19, 26). Это была не любознательность, а бабье любопытство и упрямство глупости.

В Евангелие от Луки повествуется, как Господь сказал одному человеку: следуй за Мною. Тот сказал: Господи! позволь мне прежде пойти и похоронить отца моего.

Но Иисус сказал ему: предоставь мертвым погребать своих мертвецов, а ты иди, благовествуй Царствие Божие.

Еще другой сказал: я пойду за Тобою, Господи! но прежде позволь мне проститься с домашними моими.

Но Иисус сказал ему: никто, возложивший руку свою на плуг и озирающийся назад, не благонадежен для Царствия Божия (Лк. 9, 59–62).

Траектория пути каждого из нас, к сожалению, не всегда бывает поступательной. Бывают падения, суета, разбрасывание.

Вспомним в этом же контексте легендарного Орфея. Ему хватило ловкости и умений спуститься в Аид за возлюбленной Эвридикой. Но он не вынес муки идти, не оглядываясь. Он обернулся и не выполнил уговора. Он был прекрасный певец, но не боец. Духовную ошибку Орфей совершил еще раньше. Мужество начинается там, где личность научилась принимать и нести удары судьбы. А в смерти близких есть глубинная скорбь необратимости. Поэтому в Аид не надо было бы спускаться. Но впрочем, тогда мы не имели бы этой трагически прекрасной истории любви.

Вспомним еще одно: отстал Иванушка от сестрицы Аленушки, не послушался сестренки, обернулся, попил водички и стал козленочком. Оглянуться – это значит прервать движение, усомниться в избранном пути, начать топтаться на месте.

К оптинскому старцу Севастьяну пришли посланники Деникина, чтобы он благословил их на борьбу с большевиками. Но старец сказал им: «Что Бог определил – вам не менять». Так он сказал не потому, что одобрял большевиков, а потому, что прозревал судьбу России. Он знал, что Буденный в конце концов победит Врангеля.

Перед дорогой надо присесть, остановиться, помолиться, успокоиться и… оглядеться. Но однажды почувствовав свой путь, надо идти. На этом пути будут падения и крестоношения. Но будет и радость и веселая свобода пилигрима!

Глава II
Энергия – страсти – поступок

1. Энергия

«Я» и двойник

Мы начнем рассуждать на эту важнейшую тему нашей работы с разговора о двойнике. Иннокентий Анненский писал:

 
И в мутном круженьи годин
Все чаще вопрос меня мучит:
Когда наконец нас разлучат,
Каким же я буду один?¹⁸
 

Этот вопрос И. Анненского для нас является принципиальным. Бывает ли человек один в мистическом смысле? Мы запомним этот вопрос, чтобы вернуться к нему в конце нашего разговора.

С.С. Хоружий определяет человеческую энергию как «всякий род активности человека, равно импульс, начинательное движение к таковому…»¹⁹ Я бы добавил еще сюда же саму энергийную потенцию: реализованную или нет – не важно.

Средневековые споры архиепископа Григория Паламы и Варлаама Калабрийца дали миру следующую антиномийную формулу: «Бог непознаваем по существу, но познаваем через свои энергии». Морализм Варлаама, если бы он был принят Церковью, лишил бы христиан реального живого опыта богообщения, которое, как известно, нашло множество приверженцев в Иисусовой молитве, в практике умного деления, в исихазме. А позже в русской традиции – в учении о благодати преподобного Серафима Саровского.

Традиционно энергии делили на тварные – энергии органического и неорганического мира, а также демонические и нетварные энергии. Нетварные энергии суть благодать Святого Духа.

Демонические энергии, по словам Святителя Григория Нисского, не имеют сущностной основы, ибо сатана не есть сущность, не есть имя, не есть добро. Сатана в онтологическом смысле вообще не есть. Но в то же время, святитель пишет: «парадоксальным образом зло в самом небытии имеет свое бытие…»²⁰ Искренне молящийся Богу человек становится причастным энергийности Божества. Он синергирует с благодатью, приобщается Свету, как говорили святые.

Если он служит злу и греху, он также синергирует, взаимодействует с иными силами, с силами бездны и тьмы.

Но есть взаимодействия и синергийная перекличка, обмен и у человека с человеком: «заражение» смехом или кто-то скажет «мне передалось настроение его тоски». «Когда он входит в комнату, по мне как будто ток идет», – говорит влюбленная девушка.

Есть и синергия нашего тела с солнцем, с воздухом, с пищей, которую мы употребляем.

Синергийная топография

Душа имеет топику и глубину. Об этом говорят нам и Священное Писание, и святоотеческая традиция. Еще Гераклит писал, что границ души нам не отыскать, по какому бы пути мы не пошли – столь глубока ее мера. Человек молится Богу: Из глубины взываю к Тебе (Пс. 129, 1). Он же кается и в скорби взывает: «Я погряз в глубоком болоте, мне не на чем стать; вошел во глубину вод, и быстрое течение их увлекает меня». Премудрый Соломон обнадеживает нас: Помыслы в сердце человека – глубокие воды, но человек разумный вычерпывает их (Прит. 20, 5).

Вспомним и А.С. Пушкина:

 
Воды глубокие
Плавно текут.
Люди премудрые
Тихо живут.²¹
 

И второе (после глубины) топическое понятие, необходимое нам, – высота. Она имеет два противоположных значения.

1. Высота – это символ человеческой гордыни и самоистуканства, это Вавилонская башня богоборчества и вызова Богу. Недаром же Господь говорит в Пятикнижии: Разорю высоты ваши (Лев. 26, 30); и в другом месте: И узнают все дерева полевые, что Я, Господь, высокое дерево понижаю, низкое дерево повышаю Иез. 17, 23).

2. Высота – это образ духовных достижений и вообще самой духовности. Так мы говорим о ком-то: «Он живет высокой духовной жизнью».

Мы размышляем о Боге и вспоминаем Его же слова из пророка Исаии: Но, как небо выше земли, так пути Мои выше путей ваших (Ис. 55, 9).

Но в определенном ракурсе постижения эти два понятия сходятся и становятся лишь образами, ибо человек высокой духовности не может не быть глубоким. В данном случае это синонимы.

Теперь мы попытаемся ввести динамические качества энергийной (или синергийной) топографии, наполнить ее содержанием и жизнью. Другими словами, нам необходимо описать различия энергийных качеств. Как это сделать?

* * *

Во-первых, нам надо описать верхнюю энергийную область. И в соответствии с позицией святого Григория Паламы и преподобного Серафима это будет область (или полюс) благодати. Это область совместного участия Бога и духовных усилий личности, которые она употребляет к стяжанию благодати. Личность может быть причастна или, напротив, чужда этой сферы, может синергировать, может и нет.

* * *

Противоположный полюс – это полюс безблагодатной синергийной области.

Мы предлагаем называть эту область – бездной. Бездна – это ад в душе, это сознательное и вольное введение демонической энергии в душу. Бездна синергирует с адом и его духами. Из бездны берет начало путь нашей душевной погибели.

Бездна имеет воронкообразную, «утягивающую», вовлекающую топику. Бездна – это энергийная основа нашей низости. Бездна – это зеркало, обезьяна благодати. Ничего своего, самобытно-творческого бездна родить не может. Она может лишь зеркально обернуть качества благодатного синергирования.

В одной из песен современного поэта иеромонаха Романа есть такой призыв: «Остави отражение тоски!». Это призыв к началу внутренней брани, выходу из бездны.

Эмоционально-волевое выражение содержания бездны в аскетической практике именуется страстью.

Предельно низкая точка, если такую вообще возможно помыслить, есть реальность, а не просто образ. Там, на этом энергийном стыке, человек абсолютно одинок. И такое одиночество не может быть описано только через такие внешние характеристики, как скудность общения или, скажем, замкнутый характер. Одиночество не есть лишь отсутствие душевного тепла по отношению к личности. Одиночество не есть физическое одиночество, ибо можно сидеть в затворе, но таинственно не порывать с людьми, знать их боль и молить Бога о смягчении их страданий. Одиночество в своем пределе есть свободное отвержение посредника между собою и людьми. Посредник есть Бог. Посредник примиряет также меня с самим собой.

Мы уже говорили: бездна – это ад в душе. Это нижнее место в душе. Это место муки, душевного огня и тоски самоотвержения. Огонь сочетается не с теплотой, которая греет, а с тем пламенем, который выжигает и ранит. Здесь стоит вспомнить, что выражение «кромешный» значит «кроме», то есть находящийся вне – благодати, вне света, вне тепла. По отношению к душевной онтологии это то, что не есть. Это состояние самозабвения и неузнанности самого себя в себе, состояние «потерянности».

Мы уже говорили, что это зеркальное отражение, «обернутое», не творческое место.

 
И в этот час в пустые сени
Войдет подобие лица,
И будет в зеркале без тени
Изображенье пришлеца²².
 

Так об этом у А. Блока.

В качественном залоге – это царство, где умирает всякое положительное начало, это мир никаковски, без-видности. Ад, Аид в буквальном переводе и значит безвидный. В силовом, энергийном смысле – это вовлекающая, затягивающая, манящая, воронкообразная область. По форме Дантовы круги ада легко проецируются на душевную реальность. Эта реальность сочетается с холодом (мир Снежной Королевы). Мистика круга типична для осознания, оформления душевных содержаний. Но этот круг порочный, однообразный, доводящий до глубинной безысходной тоски. Вспомним то же блоковское:

 
Ужасен холод вечеров,
Их ветер, бьющийся в тревоге,
Несуществующих шагов
Тревожный шорох на дороге.
Холодная черта зари —
Как память близкого недуга
И верный знак, что мы внутри
Неразмыкаемого круга.²³
 

Это деструктивность смерти, особая псевдоактивность умирания. И опять блоковское, из характерно названного стихотворения «Обреченный»:

 
И в какой иной обители
Мне влачиться суждено,
Если сердце хочет гибели,
Тайно просится на дно?²⁴
 

Одной из самых сокровенных тайн души является ее сложность (структурированность, многослойность) и ее простота одновременно. Я говорю: «Мне плохо», и я не размышляю и не говорю, что плохо моему бессознательному. Или в каком месте души плохо? Все это отбрасывается, и «мне просто сейчас плохо» или, напротив, «радостно и светло». Душа одна, едина. И в каком-то смысле различные эмоциональные состояния – это декорирование моей души в различные цвета и краски. А затем смена декораций и другое состояние.

* * *

Теперь нам необходимо описать и ввести энергийное качество, из которого рождается нечто: нам нужно описать сам материал, первопотенцию нашей индивидуальности. Мы назовем это энергийным хаосом, вводя это понятие сознательно, понимая, какая традиция тянется за этим словом.

Хаос – это способности и таланты, наследственность и потенции. Это материал для строительства личности. Это и libido (3. Фрейд), «аффект жизни» (И. Фихте), стремление к воспроизводству. Хаос – это зерно и силы земли одновременно. Это синергия дальнейшего взаимодействия зерна и земли.

Хаос – материал пока неосвоенный, не облагороженный волей и способностями личности. Это инициации и коллективного бессознательного, которые воздействуют и как бы «просятся» к преображению их в индивидуальные содержания сознания. Хаос – есть черновик личности.

 
Когда заулыбается дитя
С развилинкой и горечи и сласти,
Концы его улыбки, не шутя,
Уходят в океанское безвластье.²⁵
 

(О. Мандельштам).

На угрожающие провокации хаоса указывает и Федор Тютчев:

 
О, бурь заснувших не буди —
Под ними хаос шевелится! ²⁶
 

Области благодати и бездны есть сферы различных духовных начал. И в этом контексте принципиальным энергийным понятием является понятие источника. Откуда энергия, чья сила?! В духовной жизни нет энергии «вообще», энергии из космоса. Нельзя «заряжаться» энергией, если не знаешь, чья эта энергия. И первый духовный вопрос – это не вопрос приятия и потребления энергии, а вопрос различения духов. До тех пор, пока человек не умеет различать энергии (их качество, валентность и источник), до тех пор он не духовен. Духовная ситуация обмана, когда силам зла удается обмануть человека, и он принимает их за Божественные силы, называется прелестью, прельщением. Без духовника нельзя научиться различать энергии. И, понятно, существуют разные способы проникновения в эти области.

Когда мы говорим о хаосе, то эпиграфом к нашим рассуждениям могли бы быть слова Б.В. Вышеславцева: «Искусство не есть хаос, но есть космос, т. е. красота, и она создается из хаоса из стихийной игры сил… Неправда, что стихийность природных сил и страстей есть само по себе зло. Напротив, она есть условие творчества, ибо космос творится из хаоса».

Как известно, «великие греки знали все»; по Гесиоду, хаос есть одна из мировых первопотенций наряду с Геей, Тартаром и Эросом. Так что мы правильно обозначили хаос как ведущую психосоматическую энергийность. У схоластиков хаос понимается как вода или как разлитый воздух. У Марка Аврелия хаос мыслится как вечность, как беспорядочное состояние материи.

В русской культуре есть поразительно глубокий образ – легенда о граде Китеже. Как известно, город, окруженный врагами, чудесным образом ушел под воду. Он должен всплыть и будет более прекрасным, чем прежде. Но зададим наивный вопрос: где город возьмет «материал» для обновления и строительства? Ответ прост – из воды. Вода – образ (кстати, библейский) хаоса. Это и есть «строительный материал» для обновления и преображения города. Но, естественно, при этом есть еще и Идея (говоря современным языком, проект) обновления. И это есть Сам Бог, Дух Божий.

Понятие хаос также имеет свою антиномийность. С одной стороны, он дает возможность всему возрождаться и строиться, но и он же поглощает и как бы проглатывает то, что разлагается и не способно возрождаться. Легендарный Орфей называл хаос «страшной бездной». У Сенеки хаос – общемировая бездна, в которой все разрушается и тонет.

Мы в наших различениях бездны и хаоса, тем не менее, правы, ибо хаос для нас – это прежде всего возможность осуществления двух динамичных функций: становления и преображения. Когда мы говорим «возможность», то мы указываем прежде всего на свободное волеизъявление человека. Человек может воспользоваться этой возможностью, а может и нет. Если хаос хранит в себе творческую потенцию, то бездна – это сама деструктивность, Ничто, ад.

Внутренняя жизнь человека часто являет собой именно этот хаос – безобразный и безобразный. И наша личностная задача претворить его в космос красоты и гармонии. Этому будут мешать и наш собственный «ветхий человек», и провокации демонических сил.

Хаос и бездна реалии одной природы. Но один человек преображает свой хаос и освящает бездну. А другой отождествляется с бездной и погружается в нее.

* * *

Существует и четвертая область – область некой индивидуальной данности греха, низости, несостоятельности, немощи. Это та данность, которая венчает, к сожалению, конечно, уникальность личности, отличает ее от других.

Так на фоне естественной характерной медлительности и тугоподвижности у одного человека постепенно формируются лень и безответственность. А живость и высокая степень переключаемости формируют у другого гневливость и раздражительность…

Должно пройти время, пока, пусть не в полноте, человек будет узнан самим собой, проявит недовольство, поймет совершенную невозможность с «понедельника начать новую жизнь». Тогда же ему откроется психосоматическая греховная дебелость, несостоятельность его индивидуации.

Эту четвертую синергийную сферу условно можно назвать ямой индивидуальной греховной немощи.

Пока мы сидим в этой своей яме, мы имеем массу просто завораживающих возможностей. Мы, во-первых, можем полюбить это сидение. Мы можем карабкаться и выбираться из ямы в сферу света и любви, а можем и «пробивать» днище ямы и пытаться впустить туда энергию бездны и отождествиться с бездной. Яма – это мой, как говорили святые, «ветхий человек». Понятно, что жизнь в яме, то есть собственно наша жизнь протекает по-разному: с разным темпом и ритмом, с разной силой и разной последовательностью.

Теперь пора ответить на вопрос И. Анненского: «Когда же я буду один?» То есть: когда же я буду свободен от двойника? От как бы навязанной мне кем-то бездны? Ответ прост. Надо выходить из сферы демонической энергийности. И вступать в область благодати и Света. И там я буду свободен, там, во Свете, я открою себя, там я узнаю о своей автономии и свободе.

Типология личностных состояний

Вот только теперь мы сможем описать энергийные состояния. Ибо мы теперь уже знаем, что они 1) всегда синергийны и 2) переменчивы, текучи.

1. Первое типологическое личностное состояние – состояние обывателя.

При описании этого типологического состояния нам необходимо будет говорить о сознательном снижении личностного тонуса, стремлении к сублимации ответственности. Главная характеристика – сознательное (вольное) формирование качества дебелости своего естества. То, о чем говорили святые, когда употребляли выражение «душа упала на плоть». Энергийные токи как из благодатной сферы, так и из бездны «застревают» в рыхлой и тугоподвижной душевной «почве».

Вспомним нашу русскую классику. А.С. Пушкин так писал о Дмитрии Ларине.

 
Покойно жизнь его катилась;
Под вечер иногда сходилась
Соседей добрая семья,
Нецеремонные друзья,
И потужить, и позлословить,
И посмеяться кой о чем.
Проходит время; между тем
Прикажут Ольге чай готовить,
Там ужин, там и спать пора,
И гости едут со двора.
 
 
Они хранили в жизни мирной
Привычки милой старины;
У них на масленице жирной
Водились русские блины;
Два раза в год они говели;
Любили круглые качели,
Подблюдны песни, хоровод;
В день Троицын, когда народ,
Зевая слушает молебен,
Умильно на пучок зари
Они роняли слезки три;
Им квас как воздух был потребен
И за столом у них гостям
Носили блюда по чинам.
И так они старели оба.
И отворились наконец
Перед супругом двери гроба,
И новый он принял венец.
Он умер в час перед обедом,
Оплаканный своим соседом,
Детьми и верною женой…²⁷
 

Вот это может быть исчерпывающе: умереть «в час перед обедом». Сам «временной график» жизни осознается через плоть. Уже пора обедать – и вдруг на тебе (!) – смерть с косой пришла! А жаль, как вкусно можно было опять откушать.

Сейчас формой убийства времени жизни (недаром есть выражение: «не знаю, как убить время»)являются многочасовые телевизионные бдения. Это происходит через заимствование чужой жизни, чужих новостей и сюжетов. Здесь мы должны различать выражения «посмотреть телевизионную передачу» и «жить у телевизора» или «через телевизор». Глубинно обыватель убежден, что драмы, трагедии и праздники – могут быть только чужими: это у Пугачевой, у Мейсона есть жизнь. А что же я! А где же моя само-деятельность и творчество?!

2. Второе типологическое состояние – камикадзе.

Термин «камикадзе» употребляется, как известно, в отношении человека-смертника. Человек и машина (самолет, торпеда) словно соединяются в одно целое (синергируют) и вместе идут на смерть. Конечно, это образ глубинного соглашения личности с энергиями, силами бездны. Эмоциональный фон камикадзе – отчаянье, особые формы напряжения, обнаженности (крик души), и страдания. Ощущение потери и постоянной уворованности внутреннего содержания, молодости («Я не буду больше молодым»).

Желание не бытия, желание обретения Ничто и вера в Ничто. «Ничто – оно есть» – вера такого смертника.

У В. Высоцкого есть песня «Кони привередливые». Припев этой песни достоин психологического анализа.

 
Вдоль обрыва, по-над пропастью, по самому по краю
Я копей своих нагайкою стегаю, погоняю…
Что-то воздуху мне мало – ветер пью, туман глотаю
Чую с гибельным восторгом: пропадаю, пропадаю!
Чуть помедленнее, кони, чуть помедленнее!
Вы тугую не слушайте плеть!
Но что-то копи мне попались привередливые —
И дожить не успел, мне допеть не успеть.
Я копей напою,
Я куплет допою —
Хоть мгновенье еще постою на краю…
Мы успели: в гости к Богу не бывает опозданий, —
Что ж там ангелы поют такими злыми голосами?! ²⁸
 

Кони – это и есть сама синергия, где отдана воля, и только иногда для порядка капризы («чуть помедленнее»).

Край – средостение, грань между жизнью, которая буйствует, и бездной, где начинается забвение и умирание.

Воздуху мало – характерный образ. И не только образ, ибо душа действительно как бы задыхается, главным образом оттого, что нарастает ускорение ниспадения в бездну.

Гибельный восторг – за камикадзе: «знаю, что погибаю. Все знаю, лечу в бездну, и в этом отчаянная, шалая радость, вневременье».

Тугая плеть – это и есть воля к смерти, соглашение, ускорение, глубинное решение, главное дело.

Дожить не успел – для В.Высоцкого характерна тема «прерванного полета», состояния, когда человек «не дожил, не долюбил, не докурил последнюю папиросу». Душа чувствует, что может быть совсем рядом, параллельно, ей был уготован органически ее путь. И там не было: «не-до-любил, не-дожил». Там, в другом пространстве, и жизнь была бы моей, и смерть пришла бы для близких и любящих меня людей «рано», а для самого человека и для Бога вовремя, в свое время.

Ангелы поют такими злыми голосами. Злыми голосами поют не ангелы, а демоны…

В гости к Богу – пока чужой для Бога, и не друг Ему, а в лучшем случае только гость у Него.

Всех камикадзе мне очень жалко. Многие из них удивительно одаренные люди, имеющие шанс изменить вектор бытия. Боже упаси, называть камикадзе автора стихов о «конях привередливых». Речь идет лишь о тексте. А душа поэта, поэта выдающегося, в руках Божиих.

3. Подвижник. Наметим характеристики этого третьего синергийного состояния:

– искренность пред Богом и людьми стремится к пределу;

– блаженное неведение своей подлинной духовной меры;

– вхождение в свой, уникальный жизненный темп и ритм;

– лицезрение одновременно сразу двух бездн: бездны собственного падения и бездны милости и любви Божией (формула прей. Силуана Афонского: «Держи голову во аде, но не отчаивайся»);

– стихия покаянной жизни сопрягается с внутренней уязвленностью, с задачей пробиться к внутренней правде;

– ощущение единственности себя в союзе и братстве людей;

– наличие форм сокрытия праведной жизни от людей и мира;

– стремление к целостности и душевной простоте;

– знает, что есть такая форма жизни, как служение, и служит Богу и ближним.

Примерами подвижников являются святые люди – умершие и ныне здравствующие.

4. Четвертый тип – фарисей:

– посвящен в тайны духовной жизни. Знает, что есть Бог, но живет бездной ада души;

– сознательно служит и предан злу;

– тайно (во мраке бездны) пытается сокрыть свою подлость: от себя, от Бога, от людей;

– главная духовная задача: самому не знать о своей подлости;

– главное нравственное качество – лицемерие;

– состоит в глумливо-циничном вопрошании Бога. Бог всегда молчит (молчащий на Кресте Христос);

– отчаялся, но не унывает и поэтому имеет высокий уровень бодрствования;

– ситуативен, внутренне тревожен, так как не знает пути и предчувствует Суд;

– основное сокровенное желание: убить Бога, в том числе и остатки Его в себе.

Пушкинский Сальери до встречи с Моцартом по собственному признанию не знал себя:

 
Кто скажет, чтоб Сальери гордый был
Когда-нибудь завистником презренным,
Змеей, людьми растоптанною, вживе
Песок и пыль грызущею бессильно?
Никто!.. А ныне – сам скажу – я ныне
Завистник. Я завидую; глубоко,
Мучительно завидую. – О небо!
Где ж правота, когда священный дар,
Когда бессмертный гений – не в награду
Любви горящей, самоотверженья,
Трудов, усердия, молений послан —
А озаряет голову безумца,
Гуляки праздного?.. О, Моцарт, Моцарт!
 

И чуть позже он называет Моцарта богом, а еще позже – убивает.

 
Ты, Моцарт, бог, и сам того не знаешь.
 

Теперь – о миссии Сальери. Он об этом говорит:

 
Я избран, чтоб его остановить.
 

Законный вопрос: кем избран?

Далее знаменитый диалог Моцарт – Сальери:

Моцарт:

 
…гений и злодейство —
две вещи несовместные. Не правда ль?
 

Этот вопрос «Не правда ль?» на самом деле тяжелейший. Ведь «две вещи» – это полюса. Вопрос Моцарта ставит Сальери в точку выбора. В «точку безумия» (О. Мандельштам). Мы, читатели, ждем в ответе Сальери монолога и бурной словесной активности. Но вот оно, ускользающее от ответа лицемерие. Все наши надежды обмануты. Следует краткий, ювелирный уход Сальери:

Сальери:

 
Ты думаешь?
 

(Бросает яд в стакан Моцарта).

 
Ну, пей же…
 

Ответ вопросом на вопрос. И ответ действием, поступком.²⁹

Мы закончим разговор о фарисействе словами Ф.М. Достоевского: «…если б и был пламень материальный, то воистину обрадовались бы ему… хоть на миг позабылась бы ими страшнейшая сего мука духовная…»

Есть люди, пишет великий русский мистик, для которых ад есть добровольно избранное место. «Бога Живаго без ненависти созерцать не могут». Они «будут гореть в огне гнева своего вечно, жаждать смерти и небытия. Но не получат смерти…»³⁰

Вновь мы возвращаемся к начальному тезису о том, что в отличие от известных типологий (скажем, личностных или типологии нервной деятельности, типологий характера) данное разделение – типология синергийных состояний. Они переменчивы, обратимы, динамичны, имеют свой нравственный радикал.

2. Страсти

Механизм зарождения страсти

Мы уже говорили, что страсти есть выражение эмоционально-волевой сферы бездны души. Традиционно христианская традиция выделяет восемь страстей.

Святоотеческая культура выделяет следующие моменты зарождения страсти.

Помысел. Это есть образ или мысль, которые вошли в актуальное поле нашего сознания.

Сочетание. Это как бы «собеседование» нашего ума или сердца с этим образом или мыслью. Собеседование может быть нейтральным, а может быть пристрастным.

Сосложение и пленение. Это разные степени зависимости от образа или мысли. Причем пленение сочетается с желанием (осознанным или нет) получить наслаждение.

Борьба. Это сопротивление со стороны личности тому влиянию, которому она подвергается. Борьба может кончиться победой или поражением. Это зависит от волеизъявления самой личности. А уже сама страсть – это укоренившаяся через длительный навык «вторая природа», греховное движение души.

Виды страстей и их описание

Чревоугодие

Это страсть вырастает на почве естественной потребности. Человек становится «рабом чрева». «Страсть эта, – пишет преподобный Иоанн Лествичник, – имея яства перед глазами, подстрекает все пожрать за один раз. В мирянах – корень всех зол сребролюбие, а в монахах – объедение».

Святые отцы Церкви говорят также и об особом состоянии ненасытности, т. е. тогда как объективно человек уже давно сыт, он продолжает поглощать пищу. Объедение теснейшим образом связано с другими страстями: тщеславием, блудом, гневом, отчаяньем.

Всякая страсть есть извращенная добродетель. Объедение – это подмена. Чего? Дело в том, что у подвижников рождается особое состояние ненасытимости благодатью. Обжорство – есть регрессия духовной потребности души, регрессия от духа к плоти.

Аскеза, пост, воздержание – это формы борьбы с объедением. Воздержание рождает привычку к умеренному потреблению пищи. Воздержание и пост рождают также утонченность и духовную восприимчивость души. Воздержание сопряжено с терпением, это особое искусство, ибо важно не «перегнуть палку», не довести душу до изнеможения. Изнеможение рождает раздражительность и гнев.

А объедение рождает лень, расслабленность, малодушие и инфантилизм. Приветствуется путь мудрости – путь средний.

Блудная страсть

Преподобный Ефрем Сирин пишет: «Сластолюбивый при встрече женщин делается весел и привлекается красотою их… С мужчинами ему скучно; а если увидит женщин, просветляется, бегает взад и вперед…»

Это ироничное высказывание может показаться спорным. Ибо многие мужчины творили, вдохновленные женщинами. Герои совершали подвиги и шли на гибель ради своих возлюбленных. Мы не можем пренебречь этим фактом. Вопрос не в том, чтобы искоренить «души прекрасные порывы», а в очищении этого порыва от похоти. Блуд «базируется» на естественном влечении полов друг к другу, на инстинкте воспроизводства.

Половые отношения – это высота и предел откровения и познания супругов в Боге. Половые отношения – это одновременно низость и осквернение, если они совершаются как ложь, как обман, как измена или обычное распутство. Половые отношения являются тайной. Это есть либо таинство брака, любви и сочетания, либо тайна беззакония. И всякий знает сердцем, к какой тайне он причастен.

Блуд, так же, как и чревоугодие, не имеет своего творческого, позитивного начала. Это искажение, но чего? Половой инстинкт в своем очищенном виде имеет пять основных онтологических жизнетворческих задач.

Первая задача – сохранение рода Homo Sapiens, нас человеков.

Вторая – идея восстановления природной целостности. Вспомним легенду об андрогенах. Мужчина и женщина по легенде – две половинки. Они ищут друг друга.

И само телесное соитие есть физическое восстановление целостности. Плод этого – рождение детей.

Третья задача, связанная с предыдущей, – это преодоление экзистенции одиночества и обособленности через взаимную любовь и откровение в браке.

Четвертая – реализация творческой потенции домостроительства. Всякий человек мистически хочет построить дом, свой дом.

Пятая задача – познание (откровение) противоположного пола. Подлинная установка: в одной женщине – все женщины мира. Ложная установка: чем больше у меня будет женщин, тем больше я насытился ими и познал их (феномен Дон Жуана). Конечный результат ложной установки – уныние, опустошенность, одиночество, психологическая бездомность.

Страсть сребролюбия

Сребролюбие – широкое понятие. Это пристрастие, фетишизация не только денег, но и различного материального капитала, как сейчас говорят «недвижимости».

Сребролюбие, по мнению преподобного Иоанна Лествичника, «дочь неверия». В качестве предлога сребролюбия душа выставляет всевозможные немощи: приближение старости, внезапность голода и т. д.

Кто имеет покаянный дух и вообще заботится о душе, тот рассматривает материальные блага как средства, а не как цель. Сребролюбие соединяется с гневом и печалью. Святоотеческая культура говорит нам о том, что сребролюбие «корень всех зол». Именно через него происходит ненависть, воровство, зависть, вражда, раздоры, памятозлобие, жестокость, убийства. Высокий духовный пафос изначального стремления личности, извращенного сребролюбием, есть стяжание благодати и украшения себя духовными добродетелями. Богатство само по себе не есть грех. И нищий бывает сребролюбив.

Страсть гнева

Гнев есть «припоминание сокровенной ненависти», т. е. памятозлобия. Гнев есть желание сделать зло огорчившему. Различные меры проявления гневности: раздражительность, вспыльчивость, ярость.

Вхождение в духовную область безгневия приобретается большим трудом и возникает только при нечувствительности к оскорблениям. Такая нечувствительность не есть равнодушие. Это совершенно иное чувство.

Святые отцы выделяют три этапа на пути к безгневию: «молчание уст при возмущении сердца»; «молчание и тишина в глубинах сердца при поверхностном возмущении души»; «незыблемая тишина» при различных искушениях, несчастьях. Раздражительность и гнев – есть следствия высокого о себе мнения и чванства. Святой Иоанн Лествичник пишет: «Видел я троих, вместе потерпевших бесчестие монахов. Один из них почувствовал оскорбление, но смолчал; другой порадовался за себя, но опечалился за поносившего его; третий же, когда помыслил в своем уме вред ближнего (т. е. его оскорбившего. – Б.Н.) горячие пролил о нем слезы!» ³¹

Сложно помыслить – что могло бы быть «на месте» гнева до грехопадения? Думаю, что порыв любви, порыв чистой, детской и святой души. На месте гнева был порыв жертвенной и чистой души к Богу и к ближнему, ко всякой твари, ко всему живому. Это мы можем наблюдать периодами в себе, когда нас посещает благодать и хочется обнять несентиментально всех и вся.

Как это у поэта:

 
Я люблю всю флору-фауну,—
В сердце нет свободных мест.
 

Страсти печали, уныния и отчаянья

Святые отцы говорят нам: печаль рождается от внутреннего нежелания терпеть и нести скорби, от глубинного непонимания самой природы жизни, ее сущности. А это есть принципиальная ее (жизни) неоднородность – когда скорби растворяют наши радости и наоборот. «Если кто отвергает от себя праведное, или неправедное обличение, – пишет святой Иоанн Лествичник, – тот отвергается своего спасения… Сын мой, если ты сначала предашь себя терпению бесчестия, то немного будешь трудиться для приобретения блаженного покоя душевного».³²

Уныние – расслабление души. Оно укореняется в сердце от чрезмерных чувственных удовольствий, от равнодушия (бесчувствия души), от чрезмерных трудов и переутомления.

Отчаяние – это итог тоски, печали, уныния. Отчаяние сопрягается с желанием самоубийства, с прямым богоборчеством, с потерей надежды. Сам состав слова говорит за себя. Чаянье – значит надежда. От чаяние, т. е. прочь от надежды и радости бытия, от творчества и энергии жизни.

Страсти тщеславия и гордости

Не нам, Господи, не нам,

Но имени Твоему дай славу

(Пс. 113, 9)

«Тщеславие ко всему льнет, – пишет преп. Иоанн Лествичник, – тщеславлюсь, когда пощусь… тщеславлюсь, считая себя мудрым; побеждаюсь тщеславием, одевшись в хорошие одежды; но в худые одеваясь, тоже тщеславлюсь; стану говорить, побеждаюсь тщеславием, замолчу, опять так же побежден бываю».³³

Тщеславие идет вслед тому таланту, который есть у человека. Человек мистически забывает, что талант и муза – это и его достояние, и одновременно Божественное посещение.

Гордость не надо путать с чувством достоинства. Гордыня есть самоистуканство, источник гнева, зависти. От гордости исходит осуждение ближних, самохвальство и властолюбие.

Во всех духовных, глубоких культурах всегда был и есть институт послушания и ученичества. Именно прохождение этого пути смиряет гордыню.

Бесстрастие

Сам термин «бесстрастие» появился впервые у стоиков и означал скорее «невозмутимость».

Преи. Симеон Новый Богослов настаивает на том, что бесстрастие есть не теоретическое, но опытное переживание. И его не могут переживать большинство людей. Он пишет далее, что много есть святых, но среди них мало бесстрастных. Бесстрастие есть высшая степень святости. «Одно дело смиренно говорить, и другое смиренно мыслить!» – говорит он. Высшей степенью бесстрастия по св. Симеону является абсолютное забвение о скорбях и страданиях в жизни, а также глубинное прощение всем обидчикам.

«Многие скоро получили прощение грехов, – пишет прей. И. Лествичник, – но никто скоро не приобрел бесстрастия…» По св. Иоанну Кассиану бесстрастие невозможно помыслить без чистоты сердца.

Богослов IV века Евагрий Понтийский³⁴ говорит о том, что мужественное и последовательное духовное движение приводит в конце концов к бесстрастию. Бесстрастие не есть пассивность, равнодушие или невосприимчивость к чужому горю или страданию ближнего. Бесстрастие есть плод преображенной активной личности. Бесстрастие есть восстановление целостности и гармония между умом и сердцем, между интеллектом, эмоциями и волей.

Человек, достигший совершенства, все больше сознает свое несовершенство.

Бесстрастие нельзя понимать как «засушивание» (С.С. Хоружий) и умертвление чувства, забвение дружбы и любви. Все, что есть в нас даже и недоброго, не подлежит отсечению, но преображению. Вовлечению в область Света.

3. Поступок

Интуиция голоса

В нас с детства звучат разные голоса. Больной шизофренией «слышит голоса», клинически здоровый тоже слышит голоса…

О. Мандельштам сказал: «Голос – есть личность».

Голос – это мнение, позиция, высказанная в силе, своим тембром и уникальным эмоционально-волевом качеством. Но голос – это и образ «всего человека», озвученный гештальт облика, который имеет свое место в нашем сердце. Это мой голос. Его не спутаешь. Это первое! Отец Павел Флоренский и Т.А. Флоренская выделяют голоса Собеседника и Двойника, когда говорят о диалоге и монологе. Но мы двинемся чуть дальше и различим голоса вообще. Ибо их гораздо больше.

Второй голос – голос совести, Глас Божий. Я молюсь О том, чтобы он звучал во мне и был различим. Но всегда есть опасность подмены и обмана.³⁵

Третий голос – голос Другого. Это голос личный: друга, жены, брата, недоброжелателя. Это голос-позиция, голос-мнение. Я как бы слышу его: «Зря ты уезжаешь, я бы на твоем месте остался», или: «Помирись с братом. Хватит вам дуться». Голос Другого «давит» и соблазняет, или, наоборот, поддерживает и окрыляет. Голос живет. Голос Другого нередко и неудобен, и неприятен, но должен быть освоен. Голос – мнение, которое якобы отброшено, на самом деле будет жить, прорастать сорняком. Мужество не отбрасывать голосов всех людей, а «прописывать» и осваивать всякий голос в сердце – одна из самых трудных духовных задач на земле.

Четвертый голос – это голос духовного низа, бездны. Голос «двойника».

 
Тем и страшен невидимый взгляд,
Что его невозможно поймать;
Чуешь ты, но не можешь понять,
Чьи глаза за тобою следят,
 

– писал А.Блок.³⁶

Двойник – соглядатай, мучитель, внутренний прилипала. У него как бы своя правда. Он опасен, изворотлив и циничен. Он мнимо служит мне. Осип Мандельштам говорит:

 
И беден тот, кто, сам полуживой,
У тени милостыню просит.³⁷
 

А.А. Ахматова написала стихотворение, пример диалога. В нем есть и различение, и отбрасывание «чужого» голоса.

 
Мне голос был. Он звал утешно,
Он говорил: «Иди сюда,
Оставь свой край глухой и грешный,
Оставь Россию навсегда.
 
 
Я кровь от рук твоих отмою,
Из сердца выну черный стыд,
Я новым именем покрою
Боль поражений и обид».
 
 
Но равнодушно и спокойно
Руками я замкнула слух,
Чтоб этой речью недостойной
Не осквернился скорбный дух.³⁸
 

Наконец, шестой голос – голос толпы, «молвы людской». Народная стихия способна на геройство и творчество, но она же способна придумывать, «сплетать» лживые домыслы, фискалить и завидовать, злорадствовать, лгать и слепо верить своей же лжи.

Голос молвы, бездушный и безличный. («Кто это тебе сказал?» – «Да никто, все говорят».) Голос молвы досаждает и ранит, обижает и озлобляет, застает врасплох. Он побуждает к оправданию («не виноват я, люди»). Мнение толпы – это плата за добро и искреннее стремление к праведности. Но в каком-то смысле с мнением молвы нельзя не считаться. Это своеобразный штамп и суд.

В пушкинской сказке «О мертвой царевне…» молва начинает и заканчивает историю, фиксирует некие итоги событий. В начале:

 
И молва трезвонить стала:
Дочка царская пропала!
 

А в конце:

 
И трубит уже молва:
Дочка царская жива!³⁹
 

Поэт советует похвалу и клевету принимать равнодушно. С годами это приходит. Но путь к этому лежит через внутренние слезы, через прохождение скорби – несправедливой и прилюдной обиды – позора – пусть и мнимого.

«He-алиби в бытии»

Говоря о поступке, М.М. Бахтин чаще всего употребляет слово «ответственность». Для него это осознание личностью своего «не-алиби в бытии». И действительно, ответственность – это значит взять на себя меру риска и неопределенности «последствий», преодолеть в самой акции принятия решения страх наказания, высветить себя центром напряжения и состоятельности, выделиться из безличной «молвы».⁴⁰

Нет поступка вне современности, как нет поступка вне «здесь и теперь». Нет поступка вообще плохого и вообще хорошего. «Следствие и суд» по поводу поступка это ответы на вопросы о «единственности» (М. Бахтин) поступка: кто совершил? В какой ситуации? И только «докопавшись» до этой самой точки смысла, мы сами будем «сметь», иметь право связать «этот» поступок с общими нормами, т. е. трансцендировать поступок к моральной норме и говорить: «Ах! Как ему не стыдно делать это?» или «Бог накажет его!» и проч.

Нам не придет в голову сказать: «Эту кражу совершило его бессознательное» или «Замуж выходит не она, а ее “сверх-Я”». Кражу совершил он, замуж выходит она. В поступке – весь человек. Именно через поступок мы узнаем поступь, характер и сущность всей уникальности Другого.

Есть два познавательных ракурса: душа сложна и многослойна, таинственна и непредсказуема. И проста; по плодам их узнаете их, говорит Господь (Мф. 7, 16). Именно через поступок мы имеем право реконструировать душу как простое и цельное образование. Поступок снимает оппозиции «сознательное – бессознательное», «сверх-Я и Я».

Поступок всегда нравственно окрашен. Всякий поступок либо «опускает» вниз в нравственной шкале координат, либо поднимает. Всякий знает, что это за шкала.

Поступок рождается. Он рождается из душевного хаоса (внутренний план) и из житейской суеты (внешний план). Хаос и суета – область проб и ошибок, ложных «замахов» и житейской руды. Сомнение и внутренняя борьба есть предтечи поступка. Сомнение рождает убежденность, сомнение же, к сожалению, может перерасти в характер, в том числе и патологический (психоастения).

Что же есть ответственность, когда мы говорим о внутреннем плане личности?

Ответственность – готовность своим голосом (как есть) начать диалог с голосом совести, с голосами Другого и подголосками двойников. Диалог, который я веду духом мужества, правды и выстраданности, дает внутреннее право. Суд совести – это суд прежде всего над поступками.

Всякая личность, состоявшись, мистически знает, что суд есть, Суд будет…

Еще один вывод необходимо сделать в данном контексте. Для психоаналитической ортодоксии невозможно представить себе, что в «Оно», т. е. в бессознательном, в глубинах сердца может оказаться нечто святое и высокое, что там есть не только вытесненная сознанием душевная грязь. Аскетическое знание открывает нам принципиально иной опыт. Как говорит Макарий Великий: «В глубинах сердца, на дне, сокрыт и Бог, и демон».

И еще один момент, на котором строится многое у Ф.М. Достоевского. Это различение знания и бессознательного душевного содержания. Здесь мы постулируем два ракурса осведомленности личности о самой себе. И вовсе не в игровом залоге мы вынуждены вновь антиномийно утверждать: «Личность многого не знает о себе» и «Личность все знает о себе».

Все бессознательные содержания таинственным образом ведомы личности. И есть откровения и особые состояния, пронизывающие всю личность, когда ей вдруг самой становится ясно: ты знаешь про себя все. И это открывается либо через состояние праздника, который проецируется на Праздник Праздников – Пасху, в котором я преодолеваю свою смерть, свою дебелость; либо через глубинную скорбь, которая разрыхляет душу и восстанавливает простоту и единство сердца.

И в этом смысле нет такого поступка, за который я не нес бы ответственности.

Античная установка сознания

В.С. Непомнящий, рассуждая об античной трагедии говорит, что там «действовал» (в полном смысле этого слова) только Рок; античная трагедия делает упор на высказывания Рока; герои пытались своими поступками «отвечать», вести диалог, но Рок, помимо их воли, включал эти поступки в свой монолог.

Рок же, по мнению В.С. Непомнящего, воспринимается греками как «безличное, вненравственное предопределение, действующее по типу раз и навсегда заведенного механизма».⁴¹

«Человек нашего времени, – пишет В.С. Непомнящий, – уже не смотрит на жизнь как на простое условие развития духовного… Ибо жизнь явилась ему существом разумным и мыслящим, способным понимать его и отвечать ему». ⁴²

Не случайно мы заговорили здесь о драматургии Пушкина. Ибо именно у него окончательно преодолевается монологизм Рока, разрабатывается совершенно иное понимание трагического.

Особенно в «Борисе Годунове» ярко демонстрируется основная идея трагедии человеческого бытования, а именно: идеалы правды, любви и братства достижимы, а люди сами, своей волей искажают, искривляют суть, не дерзают идти к этим идеалам. Именно это порождает кровь, страдания, несправедливость и убийства.⁴³

Аналитически сличим три былины, одну из которых, «Песнь о вещем Олеге», в стилизованном под античность ключе написал Пушкин.

Вначале читаем много раз пройденное:

 
Как ныне сбирается вещий Олег
Отмстить неразумным хазарам.
 

Вещий Олег – на нем будет сбываться пророчество, это тот, кто уже носит в себе трагическое знание о себе самом, но еще не ведает тайны. И вот:

 
Из темного леса, навстречу ему,
Идет вдохновенный кудесник.
 

Спрятанные в темном лесу от людской суеты, рождаются мистические вдохновения и пророчества.

И поэтому законно обратиться к кудеснику с вопросом, что и делает Олег:

 
Скажи мне, кудесник, любимец богов,
Что сбудется в жизни со мною?
 

И следует точный ответ – приговор мудреца:

 
… примешь ты смерть от коня своего
 

И как мы увидим дальше, Рок неотвратим. Однако мы помним, что Олег пытается все же вступить в диалог с Роком. Он расстается с конем:

 
Вы отроки – други, возьмите коня!
Покройте попоной, мохнатым ковром;
В мой луг под уздцы отведите…⁴⁴
 

Это и есть та самая попытка действием вступить в диалог с Роком, предотвратить смерть. Но провидение неумолимо: придя на место смерти коня, Олег был укушен змеей, которая выползла из «мертвой головы» коня. Вопросы: «За что? Почему так было дано Олегу?» – бессмысленны. Рок не дает ответа. Мы могли бы выбрать для иллюстрации такого же миропонимания греков трагедию «Царь Эдип» и другие. В связи с тем, что Пушкин автор также и «Бориса Годунова», можно считать «Песнь о вещем Олеге» стилизацией под античность.

Здесь действительно заведенный механизм Рока открывается Олегу через кудесника, действует безотказно, безлично, неотвратимо…

Феномен претыкания. Интуиция камня

 
О, сказавший, что сердце из камня
Знал наверно: оно из огня.⁴⁵
 

(Анна Ахматова)

Все мы помним бессмертный образ: русский богатырь стоит у камня. На камне сверху сидит ворон (символ мудрости), а на самом камне написано: «направо ехати – коня теряти, налево ехати – женату быть, прямо ехати – убиту быть». Вот оно – это подлинное претыкание. Это есть соблазн выбора. По сути воистину жизненный водораздел.

Камень – глубочайший, могучий образ. Это во-первых, строительный материал. О. Мандельштам пишет: «Зодчий говорит: я строю – значит, я прав… Владимир Соловьев испытывает особый пророческий ужас перед седыми финскими ведунами… Немое красноречие гранитной глыбы волновало его, как колдовство…» ⁴⁶

Камень – эта та твердыня, которую избрал Сам Господь, дабы на каменных скрижалях написать десять заповедей, данных Моисею (Hex. 34, 1). Христос Сам есть Камень претыкания и камень соблазна (1 Петр. 2, 7). Он же переименовывает Симона, называя его Петр, что по-гречески – камень.

Есть и другие образы. Например, слова Екклезиаста: время разбрасывать камни (Еккл. 3, 5) стали сегодня символом расхристанной в последнее время России, с разрушенными храмами и монастырями.

Но вернемся к нашему молодцу-богатырю у камня, а то он там заскучал. С древних пор люди пытались застолбить некое событие в своей собственной семейной истории или в истории народной. Отсюда стелы, каменные плиты, надгробья, разбросанные по всему свету. Надпись, которая выточена на камне, это наш порыв в вечность или, по крайней мере, желание многолетнего поминовения: человека или событий, войны, битвы, заключения мирного договора. И так с самых давних пор.

Богатырь, а вслед за ним и мы, стоим временами у камня. Интуитивно понятно, что нужно войти в саму тяжесть, невозможность, трагичность выбора, который предстоит сделать каждой личности. Нам иногда бывает трудно выбрать даже вещь в магазине. Но бывает выбор абсолютного. Это выбор между Богом и сатаной, между Жизнью и Смертью, между личной свободой и неволей, которую ты выбираешь сам.

Поступок онтологического выбора

…где сходится всех тяжестей поток.

(Из Данте)

Б.П. Вышеславцев пишет: «В последней глубине, в иррациональной “бездне” первично избирающего акта, закон, авторитет, власть – не действует: всякий закон должен быть сначала свободно признан, всякий авторитет должен быть свободно принят… На всякий императив свобода произвола может ответить “преступлением” и гордым неприятием самой формы закона (анархизм); на всякое “долженствование”, исходящее от системы ценностей, возможен ответ: я ничего не должен, я делаю, что хочу!»

Когда мы видим разрушения на берегу после цунами, мы устрашаемся и говорим о силе волн. Но, как известно, волна лишь следствие тектонического разлома, той глубинной реальности, которая позволила высвободить энергию. И ведь именно в этой глубинной реальности и суть дела. Понятно, для нас это символ. Символической иллюстрацией этого является миф о Садко. И если миф об Эдипе – миф эллинского, старого, рокового сознания, то Садко – это уже новое время, миф внутренней свободы и ответственности.

Купец Садко во время плавания на «синем море» поспорил со своими дружками, что он не побоится встретиться с царем морским. Более того, бахвалился Садко, он заставит царя работать на него. Что ж, спустили с корабля «досочку дубовую». И вот – абсолютная свобода и автономия.

 
А как тут остался теперь Садко да на синем море,
А и как ведь со страху великого
А и заснул Садко на той доске на дубовой.
 

Начинается «транс» и вхождение в свою глубину:

 
А и как ведь проснулся Садко,
Купец богатый, новгородский,
Айв Окияне-море да на самом дне.
 

Теперь нет человека, на которого можно сублимировать ответственность. Есть лишь реальность собственной души своей глубины. На дне, в бездне получилось все не так. Царь морской заставил играть Садко на «яровчатых гуслях» и служить ему. ⁴⁷

 
А от него всколебалось море,
А теперь в синем море
А и начал плясать царь морской,
Сходилась волна да на синем море.
А и как стал он разбивать
Много черных кораблей да на синем море,
А и как много стало
Ведь тонуть народу да в синем море.
 

Корабль здесь символ капитала и материального (дом, квартира, «нажитое»), и идеального (таланты, знания, опыт); дети, жена, друг – это тоже капитал. Я погрузился вниз и отождествился со своей глубинной оргией, со своим «пиром во время (моей) чумы», а наверху при этом гибнет мой капитал. Буря на поверхности – актуализация глубинных процессов, это выведение на свет Божий нутра личности.

 
А как теперь на синем мори много люди добрые,
А и как много ведь да люди православные,
От желаньица как молятся
Миколе да можайскому
А и чтобы по вынес Миколай их угодник из синя моря.
 

Микола снисходит, спускается в бездну души, в стихию сердца, достигает до меня самого. И с этого момента начинается вхождение в ситуацию абсолютной свободы и выбора. Диалог между Садко и Миколой:

 
А и как говорил да старичок слова:
А и как полно тебе играть, Садко,
Во гусли яровчаты, в синем море.
А и говорит Садко как на месте таковы слова:
А и теперь у меня не своя воля да и во синем мори,
Заставляет как играть меня царь морской.
 

Садко сублимирует (сбрасывает) ответственность.

Ответ Миколы:

 
А и как ты, Садко, купец богатый, новгородский,
А и как ты струночки повырвико,
Как шпинечки повыломай,
А и как скажи теперь царю морскому ведь,
А и у меня струн не случилося,
Шпинечков у меня не пригодилося,
А и как более играть у меня не во что.
 

В каждом такте бытия личность свободна и ответственна. Садко выбирает то, что ему советует Микола. Выбор такого ранга и масштаба – всегда тайна: как и почему Садко выбрал свободу, а другой выберет подлость и духовный плен – почему?! Этого никто не знает, кроме самой личности. Но сам (человек) знает. Иногда ей ответить трудно. Часто трудно сказать, слов таких нет.

Любая наша версия причин этого, любая психологизация будет незавершенной и с оговорками. Когда и как совершается этот радикальный поступок? Один ли он такой или их много? Во времени ли он совершается или это перманентное дело нашей глубинной свободы и всей жизни? Бог весть.

В жизненной практике есть множество «путей и дорог». Но на морском дне у Садко было лишь два пути. И было лишь два замысла о разворачивании его судьбы: Миколин и царя морского. Так же и у нас. Всегда два. Только два. Онтологически – всегда и только два. Но важно не погибнуть.

Нравственный залог бытия рассматривает два пути: к Богу и в ничто. Все остальное прилежит либо к тому, либо к другому.

И вот второе после тютчевского «двойного бытия» четверостишье О. Мандельштама, которое могло бы быть также эпиграфом, смысловым центром всей интуиции:

 
Может быть, это точка безумия,
Может быть, это совесть твоя —
Узел жизни, в котором мы узнаны
И развязаны для бытия.⁴⁸
 

Садко находился в «точке безумия», в точке выбора, о которой мы говорили выше. В этой точке стоит богатырь и думает: «налево пойти – жену найти, направо…» и т. д. Узел жизни – это сердце. Сердце не физический орган, а центр эмоционально-волевой сферы человека.

Глубинный выбор – «точка безумия». В каком-то смысле выбрать действительно нельзя. И дело не в том, что всегда есть рациональные «за» и «против». Душа мистически знает и чувствует мир Божий, но и она же ощущает призыв древнего змея. Тем более, кто же из нас будет отрицать то, что падать в каком-то смысле сладко – сладко и томно идти вослед греховной страсти.

Трагедия онтологического выбора

Василий Буслаев – былинный герой, разбойник, новгородский «ушкуйник», бандит, совершавший «смолода» дерзкие набеги от Балтийского и Черного до Белого и Каспийского морей вместе со своей «дружинушкой хороброй». Само признание Василия – «смолода бита, много граблена» – говорит само за себя. Еще в первой былине «Василий Буслаев и мужики новгородские» он предстает молодым «оторви головой», готовый на удаль, дерзость, драку и вызов буквально всем и вся. В первой былине мы прощаемся с нашим героем, полным сил и энергии молодости. «Былина о том, как Василий молиться ездил» – совершенно иного свойства. Даровая энергия молодости уже исчерпана. Василий как бы понимает вместе с поэтом, что он уже не «будет больше молодым». Теперь надо платить по векселям молодости. И он выходит на важнейший рубеж своего личностного и духовного самоопределения.

Былина начинается с того, что Василий берет благословение у своей матери плыть в Иерусалим.

 
Со своей дружиною хороброю,
Мне-ка Господу помолитися,
Святой святыни приложитися,
Во Ердане-реке искупатися.⁴⁹
 

Мать его, «матера вдова» Амельфа Тимофеевна, благословляет сына, но предупреждает его, чтобы намерения и дела его были добрые.

Дружина отплыла якобы с намерениями замаливать грехи после разбоев и грабежей. Но душа у Василия почему-то «не лежит» к этому… Следует его важнейшее и глубочайшее признание:

 
А мое-та ведь гуляние неохотное,
С молода бита, много граблена
Под старость надо душу спасти.
 

Может под старость и надо душу спасти, но это «надо» нейдет в сердце. Душа живет другим, другой стихией. И вот чуть ниже следует ключевое откровение Василия:

 
А не верую я, Васюнька, ни в сон, ни в чох,
А я верю в свой червленый вяз.
 

В.И. Калугин выражение «червленый вяз» понимает как образ собственной смелости и удачи. Кредо, «символ веры» Буслаева – это самоупование и вера в себя, в свою смелость, силу и звезду.⁵⁰ А корабль движется дальше ко «Ерусалиму-граду».

 
И вот завидел Василий гору высокую.
 

События на горе выглядят мистериально:

 
Тут лежит пуста голова,
Пуста голова – человечья кость.
Пнул Василий тое голову с дороги прочь.
 

Но голова вдруг заговорила и предсказала Василию, что здесь лежать и его голове!

Пошел Василий на высокую гору и тут камень стоит:

 
В вышину три сажени печатный.
 

А на камне надпись:

 
А кто-де станет у камени тешиться
А и тешиться – забавляться,
Вдоль скакать по каменю, —
Сложить будет буйну голову.
 

И далее у писателя следует краткое примечание:

 
Василий тому не верует.
 

Не верует и продолжает плаванье в Иерусалим. Но запомним этот камень. Ибо это тот самый камень… Именно здесь, у камня, должно произойти разрешение глубинного противоречия Василия. Это противоречие между «надо душу спасти» и «неохотным гуляньем», верою во «червленый вяз».

В реке Иордан Василий намеренно кощунствует и купается там раздетым. Некая «баба залесная» выходит неожиданно к купающемуся Василию и предсказывает ему с этим гибель. Но его друзья не принимают этого пророчества, и все едут обратно. Таким образом, покаяния не получилось, паломничество сорвано. Но ведь оно и не могло получиться, ибо по-настоящему в глубинах сердца никакой «охоты» к покаянию-то и не было.

На обратной дороге Василия прямо манит, влечет камень. Он даже не принимает приглашенья казачьих атаманов отобедать с ними и сразу плывет к горе. Там, на горе, он вновь пнул голову, и голова вновь обещала ему смерть.

 
Пнул Василий, прочь пошел.
 

Там около камня:

 
Захотелось Василию вновь скакать,
Разбежаться, скакать вдоль по каменю —
И не доскочил только четверти
И тут убился под камнем,
Где лежит пуста голова,
Там Василия схоронили.
 

Но это не конец, нас ждет еще завершение былины. Дружина помянула Василия в доме его матери, и:

 
Пошли добры молодцы, кому куда захотелося…
 

Вновь это та самая демонстрация свободы и возможности каждому самоопределиться и самореализоваться в соответствии со своим «хотением». Такого конца мы никак не можем встретить в античной, «роковой» культуре. После такого свободного, «вольного», глобального выбора человека ведет логика этого поступка. При мнимой неосознанности выбора мистически, таинственно личность знает, что именно она выбрала и выбрала свободно. И в этом ответственность, и в этом ее «не-алиби в бытии». Но любой выбор сделан, понятно, не на века. Свобода динамична, таинственна. Свобода непредсказуема.

Я – сам

Покаяние и борьба, вопрошание, различение и страдание дают мне право поступить с убежденностью, эмоционально-волевым «интонированием» моего поступка. Фанатизм тем и отличается от убежденности, что за плечами последней стоят муки, слезы, сомнения и борьба, руда напряженной внутренней работы. Такая поступь рождает самоактуализацию «я» в доброте и очищенности от примесей того, что не есть «я», не есть «мое».

Так рождается путь и уникальность. Так узнается тот прекрасно-глубокий замысел Бога обо «мне», так прорастает то зерно, где было некогда лишь закодировано «я».

Узнавание «я» и внутренний диалог – никогда не завершенное дело любой жизни. А.С. Пушкин напряженно мыслил и вопрошал об этом:

 
Что ты значишь, скучный шепот?
Укоризна, или ропот
Мной утраченного дня?
От меня чего ты хочешь?
Ты зовешь или пророчишь?
Я понять тебя хочу,
Смысла я в тебе ищу…⁵¹
 

Узнавание своего пути в Боге – есть откровение. Это дело не родовое, это дело жизни.

Один из центральных вопросов психологии – вопрос владения своим внутренним миром, свободного владения и использования накопленных временем содержаний сознания, хранения и воспроизводства опыта и опытности. Ведь каждый из нас по временам ощущал, что он воистину и гол, и пуст, и наг. И весь опыт, все, что передумал и наработал, не то! Все пошло прахом. Я вновь оказался «вдруг» нищим. Впору пойти и униженно сказать: «Подайте!». И вспоминается непостижимо-страшное и невероятное, но вместе с тем понятное евангельское: ибо кто имеет, тому дано будет и приумножится, а кто не имеет, у того отнимется и то, что он имеет (Мф. 13, 12). И я – это тот, у кого отнимется. Отнимется в этом страшном такте бытия.

А затем душа, как птица Феникс, вновь вдруг (с чего бы это?!) восстает из пепла, и весь капитал опыта и знания, перечитанного и выстраданного, вспыхивает, оживает, приходит. Он опять податлив, он готов служить. Он мой. Почему так? И как с этим быть?

Святоотеческий ответ на этот вопрос прост: «Не заботьтесь!» И еще кто-то из отцов, говоря о благодати, советовал: «Не удерживайте ее внутренними руками». Бог дышит, где хочет! То же и с внутренним миром.

Кто же этот душевный вор и расхититель, кто истощает меня?! Это и есть мой двойник, демон, которому я сам отдаю свое сокровище, свои завоевания. Отдать, передать все Богу – это значит получить все обратно во сто крат больше в облагороженном, облагодетельствованном виде.

Б.П. Выщеславцев выделяет семь онтологических ступеней человеческого бытия, имеющих одновременно и структурные, и процессуальные характеристики. Итак, что есть человек?

1. Человек есть, во-первых, физико-химическая энергия.

2. Он есть также органическая энергия, «биос», живая клетка.

3. Он есть психическая энергия, которая в своих глубинах образует (по К. Юнгу) коллективное бессознательное, как некую общую почву, на которой вырастает и становится индивидуальная душа.

4. Он есть личное бессознательное, которое покоится на фундаменте коллективного бессознательного.

5. Человек есть сознание, сознательная душа, которая в разной мере воспринимает и оценивает все лишь в соответствии с витальным центром сознания.

6. Человек есть духовное сознание, дух, духовная личность. Он строитель и носитель культуры. Он есть хранитель истории и ее творец.

7. Последняя, высшая ипостась – это «Я сам», самость. (Не надо путать это с понятием самости в концепции Карла Роджерса.) Постижение самости, своей уникальности и бесподобия открывается на последней глубине и высоте одновременно.

Теперь сведем две части сущностной антиномии. Она звучит так: Мистически человек один в этом мире. Он не может быть понят и услышан в полноте. «Другой» для меня – это инобытие. Моя боль не твоя боль и т. д.

Оставаясь только на этой стезе, я впадаю в крайний солипсизм. Тогда я один, а все вокруг – это лишь образы, иллюзии, мираж.

И как бы умирая вместе с поэтом Гельдерлином, будучи на высоте равнодушного отчаяния, ищущего лишь смерти, можно сказать:

 
Я только утренний и беззаботный
И проходящий облак был. И спал,
Пока горел я одиноко, мир.
 

И другой полюс. Человек человеку друг, товарищ и брат. Любовь – это ключ к раскрытию тайны «Я – Другой». Молитва и жертвенная помощь открывают мне радость встречи и искренность друга. Тогда я вхожу в близость моего ближнего. Это есть дружба, супружество, отцовство и материнство. Это есть благодать, счастье и радость бытия.

Свобода и закон

 
Я свободе, как закону,
Обручен, и потому
Эту легкую корону
Никогда я не сниму
 

(О. Мандельштам)

Вхождение в состояние свободы – вот духовная сверхцель. Вот единственный плод молитв и постижений. Три реки впадают в основную реку-Свободу: Истина, Добро и Красота. Как они воссоединятся – не знает никто.

Христос говорит о свободе и истине: Истина сделает вас свободными. (Ин. 8,32). Истина сопряжена со своим аналогом – правдой. Правда – результат прорыва через двуличие и лживость. Стремление к правде невозможно без мужества. Мужество – волевая установка личности на преодоление препятствий на пути к правде. Сцилла и Харибда мужества: с одной стороны – малодушие, с другой – жестокость, дерзость, упрямство. В упрямстве нет пластики, гибкости (красоты) и доброты. В дерзости нет благородства. Дерзить, значит нарушать благодатный темп общения, врываться со своим хамством в запретные зоны не моего, чужого «Я».

В жестокости нет жертвенности и любви. При всякой, даже казалось бы привычной для нас лжи, душа глубинно болеет, душа страдает. «Ты» всегда знаешь, если лжешь. Знаешь не в информативном, а в самом подлинном глубинном смысле. Ложь как укоренившаяся личностная установка есть лицемерие и фарисейство.

Истина, добро и красота – не только схоластические понятия, но предикаты подлинной жизни и свободы. В них, как говорил Иоанн Златоуст, жизнь жительствует.

Вхождение в пространство своей внутренней жизненной правды дает: исцеление души; обретение своего пути; радость и игру освобожденной личности.

В.С. Соловьев говорил о Ф.М. Достоевском: «В своих воззрениях он никогда не отделял истину от добра и красоты… Три живут только своим союзом… Добро, отделенное от истины и красоты, есть только неопределенное чувство, бессильный порыв, истина отвлеченная есть пустые слова, а красота без добра и истины есть кумир»⁵².

Свобода – страшный дар. Тот же Достоевский говорил, что никогда и ничего не было для человека и для человеческого общества невыносимее свободы. Вне нравственного закона свобода оборачивается произволом, по выражению А.С. Пушкина, «безумством гибельной свободы». Видимо, об этом пишет и ап. Павел: К свободе призваны вы, братия, только бы свобода ваша не была поводом к угождению плоти, но любовью служите друг другу (Гал. 5,13).

На соотношение закона и свободы обращает наше внимание Иван Ильин: «Свобода веры не есть свобода изуверства. Свобода любви не есть право на разврат или извращение. Свобода творчества не есть свобода лени или безответственного произвола. Свобода исследования не есть свобода шарлатанства, лжи и фальсификации… и т. д.» ⁵³

Итак, свобода есть реализованное триединство истины, добра и красоты. Сама свобода не есть лишь понятие. Свобода есть «мой» опыт. Кто не испытывал свободы и полетности, тот и не знает ничего о ней. Свобода – это умудренная, непотерянная с годами детскость души и сердца.

Глава III
Нормальная онтологическая психология

1. Интуиция тела

Тело – форма (или идея) души.

(Святитель Григорий Нисский)

Дано мне тело

О. Мандельштам писал:

 
Дано мне тело – что мне делать с ним,
Таким единым и таким моим?⁵⁴
 

Дано. Сразу хочется спросить: кем или Кем?! По крайней мере, уже у эмбриона есть задатки будущего строения нашего тела, его частей. Объективация налицо: тело пресуществлено душе Богом, природой, наследственностью, всей историей… Произошло таинственное воссоединение души и тела.

Что мне делать с ним? Это хороший вопрос. Во-первых, раз он возникает, то это значит, что я хотя бы отчасти, но властвую над ним. Но есть и иная проекция: тело есть крест. Тело бренно, оно болеет, устает, предает. А телесный облик – это визитная карточка личности. Не всегда и не всем приятно, что именно это тело – визитка. Недаром одно из чудес в русских сказках – «шапка-невидимка». «Я» есть, а тела вроде и нет…

Таким единым и таким моим. Тело едино в своих частях и элементах. Осип Эмильевич, произнося это, имел в виду, по-видимому, некий замысел гармонии, единства и завершенности творения. И наконец, тело – мое. Все теоретики психологии самосознания еще со времен У. Джемса относят тело к сознанию «моего» – моя рука, мои волосы.

Если тело есть форма души, то тогда весь человек, его сложное единство и физико-психологический синтез не есть случайность. Не какое-то тело сочетается с какой-то душой, а мое тело с моей душой. Это есть единственное и уникальное «бесподобное» сочетание. И может быть так и только так! Мы говорим очевидные вещи. Но это так лишь на первый взгляд, ибо есть психопатология, где эта очевидность подвергается испытанию.

Дисморфофобический синдром

Итальянский психиатр Эн. Морзелли в конце XIX века впервые описал разновидность патологии, названной дисморфофобией.⁵⁵

Он описал больного, страдавшего от неприятных ощущений в области рубца на носу, вызывавших у него навязчивое представление о том, что его нос имеет шаровидную форму. Это в сочетании с идеями отношения (т. е. убежденностью в том, что «все на него смотрят» и «видят» его дефект) не позволяет больному выходить из дома. Кроме того, появилась также патологическая убежденность в том, что у него особым образом торчат лопатки. Чтобы скрыть этот «дефект», больной постоянно ходит с выпяченной грудью.

Э.Морзелли выделил также и симптом зеркала у этих больных. Они постоянно смотрятся в зеркало, чтобы проверить, остается ли их лицо или иная часть тела «таким» или есть изменения. С.С. Корсаков ввел понятие «идеи собственной метаморфозы». В.М. Бехтерев в 1900 г. написал работу, название которой говорит само за себя: «Непереносимость чужого взгляда». В данном случае, боязнь чужого взгляда сочетается с боязнью покраснеть, с навязчивой улыбкой. Гартенберг (1904) описал фобию «стыда тела». Для этих больных характерно стремление скрывать свое лицо. Они никогда первыми не входят в помещение, любят уединяться в слабо освещенных углах. Мужчины закрывают лицо газетой, а женщины веером или вуалью, носят темные очки. Все это на фоне прирожденной робости характера.

Н.Е. Осипов рассказал о больной, убежденной в том, что у нее слишком высокий рост и «крайне уродливая нижняя часть лица», по поводу чего она упорно добивалась хирургического вмешательства. Это сочеталось с мыслями о самоубийстве и идеями отношения. М.В. Коркина ввела типическую триаду дисморфофобического синдрома:

– бредовая идея физического недостатка;

– идеи отношения («все смотрят на мой ужасный нос»);

– депрессия с суицидальными тенденциями.

В качестве возможных симптомов могут быть: «симптом зеркала», стремление к радикальной хирургической коррекции дефекта.

Исследования последствий хирургических операций в косметологических клиниках показывают, что после устранения мнимого недостатка (горбинка на носу, широкие скулы и прочее) психопатология остается. Больные, как правило, бывают недовольны качеством операции, воспроизводятся идеи отношения, суицидальные тенденции. В нозологическом плане данная патология имеет отношение, как правило, к шизофрении.

Надо заметить, что так называемая рациональная психотерапия бессильна в отношении этой группы больных. Особенности внешнего облика не выходят у больных за рамки нормальной человеческой внешности. Просто сказать: «Посмотри на себя – ты симпатичный парень. Все у тебя в порядке», – значит ничего не сказать. При постижении этого феномена нам прежде всего надо остановиться на слове убежденность. Это слово из нашего обыденного лексикона: есть убежденность политическая, идеологическая, религиозная. Но убежденность бредового больного – это такое энергийное состояние, когда сама воля, как говорит Григорий Нисский, в своем изломе отдана, а само «я» погружено в сферу демонической энергийности. И это есть тайна личности. Вопрос: «Почему так у него, а не у другого», – вопрос к бездне – бездне непостижимости.

А психологическим содержанием, корнем этой патологии является глубинный протест против установленного порядка вещей на земле.

Дано мне тело. Но больной протестует: «А с какой стати оно мне дано?!» Поэт называет тело «единым» и «моим». Но и это по сути отрицается. «Во-первых, если и моим, – как бы говорит больной, – то лучше и не жить. А во-вторых, уж конечно, не единым, ибо эта самая часть тела (нос, рот, оттопыренные уши) – не то, не то и еще раз не то». Вообще здесь есть и еще более серьезный богоборческий вызов: больной своей жизнью протестует против самого факта, что человек явлен миру через тело.

Все это звучит вроде бы странно, но именно рефлексия этого расстройства как раз и выводит нас на многие интересные моменты постижения тайны тела.

Данная патология не есть следствие просто капризного личностного эстетства или искаженной, невротичной утонченности. Это не так, поскольку дисморфофобия имеет отношение к эндогенной патологии шизофренического генеза в девяносто девяти случаев из ста. Больной имеет не просто ошибочное представление о своем облике, но тотальное, глубинное отрицание себя «таким, какой есть». Это не просто психологическая установка личности! Это вопрос прежде всего энергийный, вопрос владения, о-владения волею, силой иного качества.

Земля и тело

В Библии сказано: И создал Господь Бог человека из праха земного, и вдунул в лице его дыхание жизни, и стал человек душою живою (Быт. 2, 7). Господь связывает неразрывными узами землю и человека.

Важнейшим моментом жизнеустройства человека на земле является история со строительством Вавилонской башни: На всей земле был один язык и одно наречие (Быт. 11, 1). И далее: И сказали они: построим себе город и башню, высотою до небес; и сделаем себе имя, прежде нежели рассеемся по лицу всей земли (Быт. 11, 4). Но за строительством башни последовало разделение народов, «языков». Впрочем, где гнев, там и милость.

Об этом И.И. Ильин пишет: «Каждый народ имеет свой инстинкт, данный ему от природы (а значит, от Бога и дары Духа, изливаемые в него от Творца всяческих). У каждого народа инстинкт и дух живут по-своему и создают драгоценное своеобразие. Так, каждый народ по-своему вступает в брак, рожает, болеет и умирает; по-своему женится, трудится, хозяйствует и отдыхает; по-своему горюет, плачет и отчаивается; по-своему улыбается, смеется и радуется… По-своему строит дома и храмы; по-своему молится и геройствует… У каждого народа иной и особый душевный уклад и духовно-творческий акт…

Так нам всем дано от Бога… И это прекрасно – и никогда не было осуждено в Писании. Различны травы и цветы в поле. Различны деревья, воды и облака… И каждому народу подобает и быть, и красоваться, и Бога славить по-своему. Мысль – погасить это многообразие хвалений, свести все к единообразному штампу, к “униформе”… – могла зародиться только в больной душе… Христианство подарило миру идею личной бессмертной души, индивидуальной по-своему дару».

Есть красивые параллели образа тела и земли. Выше говорилось о понятии телесного образа, но точно так же есть и лицо земли. Земля – это неповторимая природа, ландшафт, это и то, что сотворил сам народ на этой земле: дворцы, храмы, сады, поля, дороги…

Эпицентр человеческой души есть сердце, в его эмоционально-волевом смысле, но историческая земля также имеет свои эпицентры. Для отечества нашего, если следовать отцу Павлу Флоренскому, этих святынь две: Троице-Сергиева Лавра и Кремль. Но я бы назвал еще храм Христа Спасителя.

У каждого человека есть свой путь, но ведь также и у каждого народа.

Есть люди, которые любят и чувствуют святыню своей земли. И тогда они свои на этой земле. Так же и человек, умеющий войти в сокровище своего сердца, знает себя и владеет собой. Так рождается понятие Родины и понятие «я сам» – сам у себя дома.

Практически в любой духовной культуре есть форма сопряжения человека с землей. Это поклон. Есть сугубый поклон, он называется земным поклоном, поклоном до земли. Земной поклон – это отождествление с землей в ее смирении и приятии всего.

Силу самой ткани жизни человека мыслители описывают через понятие либидо или эроса. Но и земля жива и плодоносна тогда, когда она по древнему присловию «мать сыра земля».

В «Голубиной книге» говорится:

 
Как расплачется и растужится
Мать сыра земля перед Господом
«Тяжело-то мне, Господи, под людьми стоять,
Тяжелей того людей держать,
Людей грешных, беззаконныих,
Как творят грехи тяжкие:
Досады чинят отцу, матери,
Убийства и татьбы деют страшныя…»
Отвещает земле Иисус Христос:
«О, мати, ты мати сыра земля,
Всех ты тварей хуже осужденная,
Делами человеческими оскверненная»⁵⁶
 

В одном естественнонаучном журнале я много лет назад прочитал об одном исследовании химических реакций, которые происходят в листочке березы, если к нему подходить в состоянии гнева, радости, или, скажем, с намерением сорвать его. И это оказались разные реакции по интенсивности и качеству. Прочитав это, я понял, что я всегда это мистически знал: вся природа жива и вся она до своих глубин чувственна, непосредственна, глубинно откликаема, диалогична… Она в свою меру печалится и страждет, веселится и играет на солнышке. В.П. Зинченко совершенно верно назвал всю живую природу антропоподобной. Не может не быть разумной идеи творения, ибо любое творение осмысленно и красиво: листочек, воробей, человек, Вселенная… Но ведь это и есть по сути признание Творца и Бога…

И в таком контексте совершенно понятны слова Библии о том, что Соломон знал языки муравьев, животных и демонов.

Вот собственно из этих знаний и возникают усвоенные веками правила: не плюй на землю, не сквернословь, береги землю, хлеб, Волгу и т. д. Отсюда вырастает понятие родного края, малой Родины. Освоению ребенком духовной и исторической тайны родного края и должны быть подчинены главные наши педагогические устремления. Когда человек освоил, восчувствовал свой родной край, тогда он понял всю Землю. Японцы любят Ф.М. Достоевского потому, что он был великим русским мистиком, но и мистиком общечеловеческого, вселенского масштаба. Мы любим Агутагаву, потому что он вселенский японец.

Вхождение в универсальное общечеловеческое пространство Духа лежит не через отрицание своего, родного, родимого, а как раз через вживление и глубинное погружение в духовный и исторический мир Родины. Погружение без кликушества и политизации…

С. Цвейг пишет о поэте Г. фон Клейсте: «Нет ветра, который не носил бы его, мятежного, нет города, в котором бы он, вечный странник, не побывал… Почти всегда он в пути. Из Берлина в грохочущей почтовой карете мчится он в Дрезден… внезапно его тянет в Вюрцбург… потом попадает в Париж. Он решает остаться там на год, но спустя несколько недель уже бежит в Швейцарию… Прошел день – и его гонит дальше. Он хочет убежать от себя, обогнав самого себя, он меняет города, как больной в жару полотенца… но нет очага для гонимого демоном, нет для него приюта. Так бродит по разным странам Рембо, так Ницше меняет города… Все они гонимы неведомой силой и навек обречены пребывать в ее власти… Они должны погибнуть сами, чтобы погубить своего врага, своего властелина и демона»⁵⁷.

Еще один немецкий страдалец и несчастный поэт Гельдерлин писал точно об этом состоянии: «Несется воле вопреки он к рифу от рифа, руля лишенный, тоскою непонятной к безднам влекомый»⁵⁸.

С. Цвейг пишет о необъяснимой магической силе, которая притягивала людей к Г.Клейсту. Хотя при этом: «Вильгельмине фон Ценге, своей невесте, неумолимостью нравственных требований он испортил молодость. Ульрику, любимую сестру, лишил состояния. Марию фон Клейст, искреннего друга, оставляет обездоленной и одинокой. Генриетту Фогель тянет за собой в могилу». С. Цвейг утверждал, что «это вовсе не душевно больной, не ипохондрик». Сам Г.Клейст называл это «скорбью, с которой я не могу совладать». ⁵⁹

И в завершение еще одна жуткая особенность личности: «…с самого детства, в мгновения высшего экстаза, он предлагает каждому, кого он любит, умереть с ним».⁶⁰ Это все тип камикадзе, о котором говорилось выше. И здесь две черты: нераскаянность и как следствие – неприкаянность, бездомность, неукорененность.

В Православии мы видим две традиции: паломническую (странничество по святым местам) и, напротив, «сидение на одном месте». Обе традиции не противоречат друг другу. Но нередко старцы советовали: «Сиди на этом месте и здесь тебе все откроется». Монаху дается совет: «Не уходить из монастыря, если явно не гонят».

Практика «сидения на одном месте» – это практика вхождения «внутрь своего сердца».

Оптинский старец Лев привлекал к себе много людей, приходивших и приезжавших к нему из разных мест. Это вызывало нередко зависть начальства. В связи с этим старца Льва переводили из одной кельи в другую. И всякий раз он брал в руки икону Божией Матери и с радостью шел туда, куда велели.

Видимо про это у О. Мандельштама:

 
Посох взял, развеселился
И в далекий Рим пошел.⁶¹
 

Есть часто неосознанное «вживление» души человека в эту местность, в этот ландшафт с этим жарким, холодным или сырым климатом. Мы знаем и разную реакцию людей на то или иное время года. О последнем красиво у А.С. Пушкина:

 
Теперь моя пора: я не люблю весны;
Скучна мне оттепель: вонь, грязь – весной я болен.
 

…

 
Дни поздней осени бранят обыкновенно,
Но мне она мила, читатель дорогой,
Красою тихою, блистающей смиренно…
 

…

 
Унылая пора! очей очарованье!..
Приятна мне твоя прощальная краса.
 

У Пушкина осенью

 
Легко и радостно играет в сердце кровь.⁶²
 

Циклические депрессии бывают у людей, живущих в соответствии с натуральным календарем. Духовная практика молитвы выводит индивида из натурального календаря, из космологической зависимости в иное энергийное измерение. Бог – есть Бог и звезд тоже.

Я прожил в Москве двадцать с лишним лет, а затем стал священником в сельском приходе Тверской области. На тверской земле много простора, полей, речушек, мелких лесов, болот. Мне было трудно внутренне войти в это пространство. Но спустя много лет начал свыкаться. Процесс самосоотнесения собственной души с ликом земли происходит (неважно, сознательно или неосознанно) у всякого человека.

Осип Мандельштам это хорошо понимал:

 
О, этот медленный, одышливый простор! —
Я им пресыщен до отказа, —
И отдышавшийся распахнут кругозор —
Повязку бы на оба глаза!
Уж лучше б вынес я песка слоистый нрав
На берегах зубчатой Камы…
 

* * *

 
Что делать нам с убитостью равнин,
С протяжным голодом их чуда?
Ведь то, что мы открытостью в них мним,
Мы сами видим, засыпая зрим,
И все растет вопрос: куда они, откуда…⁶³
 

2. Таинство брака и семьи: космология домостроительства

И сказал Господь Бог:

не хорошо быть человеку одному.

(Быт. 2, 18)

В этой главе речь пойдет не о том, какие случаи бывают в семьях. В наших семьях, как известно, случаи бывают разные. Речь пойдет об онтологичности и архетипичности брака, о домостроительстве семьи не только как исторического, но и внеисторического, вечного установления.

Встреча и любовь

И ввел ее Исаак в шатер Сарры, матери своей;

И взял Ревекку, и она сделалась ему женою,

и он возлюбил ее;

И утешился Исаак в печали но матери своей.

(Быт. 24, 67)

В истоке, в начале любого брака лежит встреча. Встреча юноши и девушки, мужчины и женщины. Встреча – абсолютно не случайное, но промыслительное событие в жизни двух людей.

Встреча – это не первое знакомство, хотя эти два события могут и совпадать – любовь «с первого взгляда». Встреча – это некое уязвление, зарождение чувства, это начало откровения, которое мы и называем любовью. Встреча в ее мистико-психологическом смысле может состояться после многих лет знакомства.

Если брак строится на правильных духовных основаниях, то момент встречи, как переживание постоянно обновляющегося чувства, всегда присутствует у супругов. Как это хорошо показано в «Старосветских помещиках» у Н.В. Гоголя. Афанасий Иванович и Пульхерия Ивановна, а за ними и многие тысячи вполне реально существовавших и существующих семей, на самом деле опровергают слова С. Надсона: «Только утро любви хорошо».

Завершением встречи является брак. Но это не всегда так. У Дж. Джерома есть удивительно правдивый рассказ об английском семействе, где муж и жена, как сейчас говорят, «уважали друг друга». Но совместные скорби и труды открыли им друг друга, встреча произошла спустя много лет.

Известно, что в браке необходимо избегать грубых несоответствий в возрасте, образовании, внешних данных. Это верно, но чудо брака состоит еще и в том, что Бог часто соединяет, казалось бы, несовместимое.

Два человека – мужчина и женщина, юноша и девушка, сочетавшиеся браком в Боге, не могут не полюбить друг друга. У Данте Алигьери есть такие слова: «Истинная любовь не может не быть взаимной». И если они и далее не оставят путь духовного самораскрытия, то они обязательно будут любить друг друга все больше и больше. (Все же не будем максималистами и повторимся: случаи бывают разные). Есть абсолютное тождество между встречей, которая состоялась как бы случайно и такой, например, о которой повествуется в житии преподобного Серафима Саровского:

«Один молодой офицер посетил о. Серафима и просил у него благословения поступить в монахи. Выслушав его, прозорливый старец сказал: “Ты не ходи в монахи, – тебе надо жениться, и невеста твоя здесь. Ступай сейчас же в монастырскую гостиницу, нам найдешь мать и дочь; вот эта дочь и есть твоя невеста. А от меня ты им скажи, чтобы они поскорее ко мне пришли”. И офицер не только поверил словам преподобного, но и беспрекословно отправился искать свою невесту. Не найдя в гостинице никакой матери с дочерью, он пошел по дороге и вдруг увидал приближающуюся к обители дорожную карету, в которой сидели две дамы. Они подъехали к монастырской гостинице, и офицер, следивший за ними, удостоверился, что это мать с дочерью. Твердо веря словам о. Серафима, офицер решил отправиться к прибывшим, передать им поручение святого старца и кстати взглянуть на свою будущую невесту.

Дамы были поражены, когда неизвестный им офицер передал, что старец приглашает их к себе, однако немедленно отправились к нему. О. Серафим приветливо встретил пришедших, благословил их, потом взял и соединил руки дочери и офицера, говоря: “Господь вас благословит”, а обернувшись к матери, сказал: “Это жених твоей дочери”. Все трое были крайне изумлены, но подчинились и поступили согласно указанию прозорливого старца». Это, хотя и отчасти, приоткрывает нам то, что браки заключаются на небесах. И еще неизвестно (а вернее известно), какие узы крепче: те, которые «средь шумного бала», или те, которые по благословению старца.

Событие узнавания бесподобного и уникального образа Божия в супруге и вообще в человеке называется откровением. Этот процесс всегда взаимный. Откровение и любовь есть тождество. Не может быть познания и откровения вне любви. Вне любви порождается ложное знание. Откровение может сужаться или сглаживаться вовсе, а любовь исчезать, если супруги сходят со стези обновления.

Откровение есть отблеск вечности.

Есть мера предельной высоты и одухотворенности, благочестия относительно таинства семьи и брака. Это полнота осознания того, что мистически, духовно муж и жена всегда один (одна). Иные варианты также возможны и приемлемы…

Христианская моногамия – это подлинный возврат в духовно-душевный Эдем, снятие прародительской греховной немощи.