Kitobni o'qish: «Cлова подвижнические»

Рекомендовано к публикации Издательским советом

Русской Православной Церкви

ИС Р20-942-3621

Текст приводится по изданию: Творенiя иже во святыхъ отца нашего аввы Исаака Сирiянина, подвижника и отшельника, бывшаго епископомъ христолюбиваго града Неневiи. Слова подвижническiя. Сергiевъ Посадъ: Типографiя Свято-Троицкой Сергiевой Лавры, 1911.

© Сибирская Благозвонница, текст, оформление, 2021

Преподобный Исаак Сирин. Кем был автор «Слов подвижнических»?

«Как человек, который пьет вино в день плача и, упившись, забывает всякую печаль о своем трудном положении, так и упоенный любовью Божией во всем мире, который дом плача, забывает все свои труды и печали и по причине своего упоения делается нечувствительным ко всем греховным страстям. Сердце его подкрепляется надеждой на Бога; душа его легка, как пернатая птица; ум его ежечасно возносится от земли превыше всего человеческого, парит приснопоучением помыслов своих и наслаждается среди бессмертных у Всевышнего».

Такие удивительные слова прочли Патрикий и Авраамий, иноки палестинского монастыря святого Саввы Освященного, подвизавшиеся там в конце VIII или начале IX века, в сирийской рукописи. В ней были собраны Слова сирийского подвижника по имени Исаак, содержавшие поразительное знание человеческой природы, а также ведение духовных тайн. Кроме того, там были и практические советы всем, кто идет трудным путем богопознания и устроения собственной души.

Несомненно, автор говорил не «в теории», но основываясь на собственном богатом духовном опыте. Вот как он сам свидетельствует об этом: «Что художник, который живописует на стенах воду и не может этой водой утолить своей жажды, и что человек, который видит прекрасные сны, то же и слово, не оправданное деятельностью. Кто говорит о добродетели то, что сам испытал на деле, тот так же передает это слушающему его, как иной отдает другому деньги, добытые своим трудом».

Патрикий и Авраамий понимали, что перед ними – величайшее сокровище сирийской духовной традиции, которое может принести пользу не только подвизающимся с ними братиям, но и всем православным христианам. Они перевели рукопись на греческий язык. Так православный греческий Восток обогатился удивительным творением святоотеческой мысли – «Словами подвижническими», которые в дальнейшем стали любимым чтением в Византийской империи, а затем и на Руси. Их переписывали, их помещали в монастырские библиотеки, ими руководствовались иноки, да и благочестивые миряне, внимательные к своей духовной жизни, старались иметь «Слова» в своем домашнем книжном собрании.

Но под чьим же пером родились эти удивительные поучения? Их автора звали Исаак. Традиционно его стали именовать Исаак Сирин, то есть Сириец, – видимо, по аналогии с его святым соотечественником Ефремом Сириным.

Шли века. Творения преподобного Исаака, имя которого имело безграничный богословский авторитет и было овеяно ореолом суровой древней святости, были переведены на множество мировых языков. С греческого текста был сделан перевод на арабский, грузинский, славянский и латинский языки (Х-XV вв.), а с латинского – на французский, итальянский, каталанский, испанский и португальский (XV–XVI вв.). Позже, вновь с греческого языка, текст «Слов подвижнических» был переведен на румынский (1781 г.), русский (1854 и 1911 гг.), новогреческий (1871 г.), французский (1981 г.) и английский (1984 г.) языки, а уже в свою очередь с русского – на японский (1909 г.). И это далеко не полный список переводов, которые делаются до сих пор.

Все это свидетельствует о глубоком почитании и неослабевающем в течение веков интересе к творениям преподобного Исаака как на Востоке, так и на Западе. Однако, как это ни удивительно, о личности самого святого автора и у греков, и тем более у европейцев сведений было крайне мало на протяжении долгого времени. Да и в сирийской литературе имя мар Исхака Ниневийского, нашего преподобного Исаака Сирина, окутано некоторой тайной, сведения о его житии крайне неполны и отрывочны. О его жизни рассказывают лишь несколько позднесирийских писателей, и они говорят о преподобном так кратко, что оставляют большое поле для предположений и догадок. Так как эти источники очень важны, перечислим их по порядку опубликования и приведем, с некоторыми сокращениями, текст каждого из них.

Итак, первый из источников – так называемый аноним Ассемани. В 1719 году католический священник И. С. Ассемани издал в Риме житие по рукописи, написанной на каршуни – то есть на арабском языке, записанном сирийскими буквами. В рукописи рассказывалось об Исааке, епископе города Ниневии, следующее:

История этого святого великого мар Исхака. Было рождение его в восточной области из рода сирийского. И был у него младший брат. Стали подвизаться он и брат его в святой обители Мар-Маттай, большом общежитии. Они выделились своей мудростью и постническим усердием, брат его был сделан настоятелем монастыря и руководителем иноков.

Сам же святой мар Исхак после того, как навык обычаям общежительства, удалился в келью, расположенную вдали от монастыря, и там всего себя предал безмолвию и уединению, ни единого человека не встречая. Брат же его усердно писал ему в письмах, чтобы он вернулся в общежитие, но он пребыл твердым в этом. И вот, когда слава о его мудрости и святости распространилась, он был избран на престол Ниневийский.

И в первый же день, когда сидел он в епископской келье, пришли к нему двое тяжущихся. Один из них требовал от другого возврата долга, а тот признавал долг, но просил себе отсрочки, чтобы собрать сумму. Говорит на это нечестивый сей богач: «Если он не отдаст мне деньги, я обращусь к судье». Святой Исхак отвечал ему и сказал, что Святое Евангелие учит совсем не требовать того, что взято, значит, тем более нужно подождать, пока должник не справится со своим долгом. Но нечестивец на это отвечал: ««Не надо разговоров о Евангелии!»

Сказал мар Исхак: «Если они Евангелия не слушают, что пришел я сюда делать?» Увидел святой, что епископские дела препятствуют уединенной жизни. И ушел он с епископства, и удалился в святую Скитскую пустыню, где и жил до самой смерти, достигнув высочайшего совершенства в святой жизни. Он был учителем и наставником для всех иноков и податель спасения каждому… Сей святой жил в начале седьмой тысячи лет от сотворения мира.

Следующий источник увидел свет в 1896 году, когда французский католический священник Ж. Б. Шабо опубликовал так называемую «Книгу целомудрия» – историко-биографическое сочинение Ишоднаха, несторианского епископа города Басры. Оно было написано во второй половине IX века, и там среди прочих биографических заметок говорилось о некоем Исааке из Бет-Катрайе (современного Катара и его окрестностей), также епископе города Ниневии. Вот этот рассказ:

О святом Исхаке, епископе Ниневийском… Он был поставлен в епископы на Ниневию католикосом мар Геваргисом в монастыре Бет-Аве. После того как он управлял пять месяцев Ниневийской областью после епископа Моше, он отказался от епископства по причинам, известным только Богу, и поселился на горе. Некоторое время престол пустовал, затем воссел на него блаженный Савришо… После того как оставил Исхак престол Ниневийский, он взошел на горы Загроса, которые окружают область Бет Хузайе, и жил в безмолвии вместе с тамошними отшельниками. Затем отправился в обитель Раббана Шапура… Он создал книги об иноческом делании и высказал три положения, которых не принимали многие… Когда же он достиг глубокой старости, преставился из временной жизни, а тело его было положено в обители Шапура. Родом он был из Бет Катрайе.

Через восемь лет, в 1904 году, был опубликован новый текст, содержащий сведения о жизни Исаака, епископа Ниневийского. Его автор остался неизвестен, а издателем был католический епископ Е. Рахмани. Приведем и этот источник:

Теперь запишем историю, сиречь преславные деяния блаженного отца мар Исхака. Сей мар Исхак Ниневийский по роду своему был из Катарской страны, которая находится ниже Индии. Когда он научился церковным книгам и толкованиям, то стал отшельником и учителем в своей стране. Когда пришел мар Геваргис католикос в его края, он прошел с ним в Бет Арамайе, ибо он был из семьи мар Гавриила Катарского, церковного толкователя.

Поставлен был мар Исхак во епископа Ниневийского в обители Бет-Аве. Но по причине остроты ума и ревности он смог лишь пять месяцев выдержать в пастырском попечении о стаде и вернулся к своей тишине… и пошел он и поселился отшельнически в горах Хузистана вместе с тамошними иноками.

Вот, собственно, и все источники, которые у нас имеются. Казалось бы, можно только радоваться – теперь у нас есть целых три текста, повествующих о жизни автора «Слов подвижнических»! И это при том, что до этого на протяжении многих веков о нем не было известно почти ничего. Однако радоваться рано. Ведь даже при беглом взгляде на эти три рассказа становится очевидно, что их нелегко, а точнее, даже невозможно совместить друг с другом.

Убедиться в этом нетрудно. Согласно «Книге целомудрия» Ишоднаха и анониму Рахмани, родина Исаака – Бет Катрайе или Катарская страна (современный Катар и его окрестности), а время жизни – VII–VIII века. Именно такая датировка следует из того, что в обоих этих источниках упоминается мар Геваргис – вполне историческая фигура, иерарх, занимавший место католикоса Церкви Востока с 661 по 680 год. В качестве места смерти Исаака и Ишоднах и аноним Рахмани называют Хузистан. Тем не менее анониномый источник, опубликованный Ассемани, говорит о том, что преподобный Исаак родился в некоей «восточной области», жил в VI веке (поскольку именно так расшифровывается дата «в начале седьмой тысячи лет от сотворения мира») и скончался в Египте, в знаменитой Скитской пустыне.

Совершенно очевидно, что все эти сведения не могут одновременно относиться к одному человеку. Не будем сейчас разбираться в том, почему так получилось. Ошибка ли это средневековых авторов или заведомая ложь – кто знает? Сейчас нам важно другое. Вместо одной фигуры перед нами предстают две – два Исаака, жившие с разницей в век с лишним. Кто же из них – наш святой, почитаемый и любимый во всем православном мире преподобный Исаак Сирин?

Чуть позже мы обязательно ответим на этот вопрос. Но перед этим задумаемся: а бывают ли такие невероятные совпадения? Чтобы в разные эпохи жили два человека с одинаковыми именами, оба духовные писатели, оба епископы, причем одного и того же города, оба в краткое время оставившие свою кафедру и закончившие жизнь в подвигах благочестия? На первый взгляд это представляется совершенно невероятным. Но попробуем порассуждать об этом пока чисто теоретически.

Вот, например, два других сирийца, известные в истории Христианской Церкви. Обоих звали одинаково – Симеон. Даже их матери носили одно и то же имя Марфа. Они оба несли один и тот же подвиг столпничества и были прославлены Церковью в чине преподобных. Однако мы доподлинно знаем, что один из них жил и подвизался в V веке, а другой – в VI-м и что это совершенно разные люди. Всем православным христианам они известны сейчас как святые Симеон Столпник старший и Симеон Столпник младший.

Но нам даже незачем так далеко ходить за примерами, ведь подобный же «казус» встречается и в нашей отечественной истории. Среди святых Русской Православной Церкви есть два человека по имени Иоанн, носившие они одну и ту же фамилию Максимович. Оба были прославлены Церковью в чине святителей. Оба так или иначе имели отношение к проповеди православия в Китае. Один из них жил в XVII–XVIII веках и носил титул митрополита Тобольского и всея Сибири, а другой – в ХХ-м, и мы знаем его как епископа Шанхайского и Сан-Францисского. Так что в истории возможны удивительные совпадения!

Но вернемся к нашим Исаакам. Они очень похожи – одинаковые имена, одинаковый епископский сан, даже одно и то же место епископского служения (Ниневия) и обстоятельства оставления его делают их как бы двумя неразличимыми близнецами. Однако разница все же есть. Дело в том, что один из этих Исааков (тот, о котором рассказывает Ишоднах и аноним Рахмани) – несторианин. Он родился в Катаре – местности, где были распространены несториане, а в епископы его рукоположил католикос несторианской Церкви Востока. Тогда кем же был тот Исаак, о котором повествует аноним Ассемани?

Об этом втором Исааке рассказывается, что он родился «в восточной области из рода сирийского». Что же это за «восточная область»? Для автора жития так вполне могли называться земли восточнее Дамаска, а именно окрестности Эдессы. Интересно, что эта догадка подтверждается анонимным аскетическим сочинением XIII – начала XIV веков, написанном на греческом языке, – «Надписанием о молчании и безмолвии». Этот текст был опубликован в 1770 году иеромонахом, а в будущем Астраханским архиепископом Никифором (Феотокисом) вместе с печатным изданием греческого перевода «Слов подвижнических». Там содержалась похвала автору «Слов» и сообщались некоторые биографические сведения о нем.

В частности, там говорилось: «Исаак, ведущий свой род от сирийцев и воспитанный недалеко от той Эдессы в Месопотамии, откуда вышел, как узнаем от Святых Писаний, и этот упомянутый ранее достойный удивления [патриарх] Авраам».

Эдесса, этот древний христианский город, занимает совершенно особое место в истории Церкви. Его правители первыми в истории стали христианами – именно с Эдессой связано предание о царе Авгаре и Нерукотворенном образе Христа. Позже, во времена арианских споров, Эдесса была надежным оплотом православия и центром христианской учености. Там существовала высшая школа, в которую в 300 году в качестве студента поступил другой прославленный Церковью сириец – преподобный Ефрем Сирин. Долгое время там оставалось духовное влияние этой удивительной личности, жили его ученики. Учителя Эдесской школы читали со студентами Священное Писание, опираясь преимущественно на толкования этого преподобного.

Как мы видим, по крайней мере по рождению Исаак анонима Ассемани – православный. Теперь спросим себя: мог ли он перейти к несторианам впоследствии? Причина, которая первой приходит в голову, – ради принятия сана епископа. Но, по свидетельству анонимного автора, Исаак вовсе не рвался на епископскую кафедру: «Когда слава о его мудрости и святости распространилась, он был избран на престол Ниневийский». А из того, как быстро Исаак покинул епископский престол и вновь удалился в пустыню, мы видим, как мало он за него держался.

Однако даже если бы (предположим это) Исаак анонима Ассемани пожелал епископства, ему вовсе не надо было для этого изменять православию. Мы помним, что, согласно источнику, он жил в V- начале VI века. Действительно, в V веке среди христиан Востока появились тенденции к церковной обособленности от Византийской империи, а значит, и от Антиохийской Православной Церкви. Тем не менее в это время там была еще вполне сильна законная церковная иерархия, подчинявшаяся патриарху Антиохийскому. В его юрисдикцию входил и уроженец Эдессы Ниневийский епископ Исаак.

Итак, перед нами два Исаака – Исаак Катарский и Исаак Эдесский. Один несторианин, другой православный. Кто же из них автор «Слов подвижнических»? Вопрос далеко не праздный, учитывая то, что в современных научных кругах Исаак Сирин давно и уверенно объявлен несторианином, с чем соглашаются, к сожалению, и многие православные исследователи. Попробуем разобраться в этом. Обратимся к тексту «Слов подвижнических» и постараемся увидеть, что в них опровергает, а что подтверждает данные биографических источников. К сожалению, зацепок у нас не так уж много, но они есть.

Первое, что обращает на себя внимание, – это дата. Время жизни Исаака Катарского (согласно и Ишоднаху, и анониму Рахмани) – VII век. Исаак Эдесский жил в VI веке, или, как говорит аноним Ассемани, «в начале седьмой тысячи лет от сотворения мира». Здесь интересно то, что дата в этом последнем источнике дана по византийскому летоисчислению – от сотворения мира. Этой системой отсчета времени в Сирии пользовались только мелькиты, то есть православные. Все остальные сирийцы – и монофизиты, и несториане, – как правило, использовали счет от так называемой Селевкидской эры. Его использовали и хронисты, и церковные писатели.

Это значит, что житие, опубликованное Ассемани, происходит явно из православной сирийской среды. И, если судить по этому признаку, автор «Слов подвижнических» принадлежит к той же самой среде, ибо также использует византийское летоисчисление «от сотворения мира». Так, в 19-м Слове его автор так определяет дату Христова пришествия на землю – «пять тысяч и пятьсот с лишком лет». В этом он следует общепринятому во Вселенской Церквисчету времени (см., например, в деяниях VII Вселенского Собора: «Христос Бог наш в пять тысяч пятьсот первом году пришел к людям и жил с нами тридцать три года и пять месяцев»). А в 30-м Слове находим и дату написания самого его текста. «Ибо ты выходишь учить тех, – говорит о бесах автор этого Слова, – кому уже шесть тысяч лет». Шесть тысяч лет от сотворения мира – это самое начало VI века, что согласуется со свидетельством анонима Ассемани и ясно указывает на Исаака Эдесского как на автора «Слов подвижнических».

Второе, мимо чего никак нельзя пройти, – это семейные обстоятельства двух Исааков. У Ишоднаха о семье Исаака не говорится ничего. В житии, опубликованном Рахмани, сказано, что «он был из семьи мар Гавриила Катарского, церковного толкователя». В анонимном источнике Ассемани ничего не говорится о Гаврииле, но упоминается брат преподобного Исаака и рассказывается эпизод, связанный с ним. Теперь обратимся к «Словам подвижническим». Здесь об ученом Гаврииле, толкователе Священного Писания, не говорится ничего. А вот упоминание о брате автора мы там находим. Среди других Слов под номером 24 помещено письмо, озаглавленное «Послание к некоему брату естественному и духовному». В нем автор объясняет, почему не может нарушить свое уединение и прийти к адресату, что по смыслу вполне согласуется со свидетельством анонима Ассемани. Вспомним: там рассказывается о том, как брат преподобного неоднократно убеждал его вернуться в общежительный монастырь, но тот неизменно отказывался. Не лишним будет сказать, что биографическая ценность этого послания признается в научной среде.

И, наконец, третье, что нельзя упускать из виду, – это та духовная традиция, на которую опирается автор «Слов подвижнических». Весь текст «Слов» свидетельствует о том почтении, которое их автор оказывал ранней сирийской, то есть православной, экзегетической традиции. Особенно часто его мысль обращается к творениям его святого соотечественника преподобного Ефрема Сирина. Часто и с большим уважением автор «Слов подвижнических» цитирует и других православных святых и учителей Церкви и использует их аскетическую терминологию.

Все это свидетельствует о том, что автор «Слов подвижнических», вполне православный по духу, был укоренен в мелькитской (православной) среде и что его почитание как святого началось именно там. Кстати говоря, не этим ли объясняется полное отсутствие литургического почитания преподобного Исаака в восточно-сирийской (нехалкидонской) традиции?

Как нам кажется, приведенных аргументов вполне достаточно для того, чтобы ясно увидеть: православный епископ Исаак, о котором повествует анонимный источник, изданный Ассемани, и автор «Слов подвижнических» – одно и то же лицо, и он вполне отличается от несторианина Исаака Катарского. Тем не менее приведем и еще некоторые доводы, которые здесь, быть может, будут совсем не лишними.

Во всех рукописях «Слов подвижнических» – и монофизитских, и несторианских, и православных – в качестве автора указывается Исаак Ниневийский. Так он фигурирует и в традиции несторианской Церкви Востока с древнейших времен. И Исаак Катарский, и Исаак Эдесский в приведенных биографических источниках именуются епископами города Ниневии. Но оба ли Исаака имели право так называться?

Ответ на этот вопрос не так очевиден, как может показаться. Дело в том, что титул «епископ Ниневийский», несомненно существовавший еще в VI веке, в VIII веке уже не употреблялся. Более того, к этому времени не только епископы, подчиненные митрополиту Арбельскому, перестали называться Ниневийскими, но и сам митрополит принял новый титул Аль-Маусульский, то есть Мосульский.

Титул «епископ Ниневийский» вплоть до VI века носил архиерей города Мосул, избиравшийся из постриженников монастыря Мар-Маттай (где как раз и подвизался преподобный Исаак, согласно анониму Ассемани), а вовсе не Бет-Аве, куда помещают своего Исаака Ишоднах и анонимный автор, изданный Рахмани. Кстати говоря, истории известны имена более ста епископов несторианской Церкви Востока, вышедших именно из этого монастыря Бет-Аве. Однако имени Исаака Ниневийского среди них нет. Нет его и в диптихах несторианских иерархов этого периода.

Более того, нет там и таких имен, как Моисей и Савришо, – предшественника и преемника, согласно Ишоднаху, Исаака на Ниневийской кафедре. Исаак, епископ Ниневии, отсутствует и в служебниках Церкви Востока.

Иными словами, история не знает несторианского епископа Исаака Ниневийского. А вот епископ Исаак из Катара ей известен. Правда, титул у него был совсем другой. Историкам известно, что, когда католикос Геваргис (тот самый, о котором Иошоднах и аноним Рахмани сообщают как об иерархе, поставившем Исаака на Ниневийскую кафедру) прибыл в Катар, он действительно рукоположил некоего Исаака в епископы, но не на Ниневийскую кафедру, а на местную – Хаттскую. Не этот ли человек – реальное историческое лицо – и является тем самым епископом Исааком из Катара, с которым спутал преподобного Исаака Сирина Ишоднах, а вслед за ним и анонимный автор, изданный Рахмани?

Ишоднаху, жившему в IX веке, тем легче было перепутать эти две исторические личности, отделенные от него несколькими веками, что в его времена епископы города Ниневии носили титул Хаззских. И вот, к нему попадают сведения о двух духовных писателях. Один – Исаак, епископ Хаттский, другой – Исаак, епископ Хаззский. Оба оставили после себя свои писания, оба воспитали учеников и пользовались большим авторитетом. Ошибка могла возникнуть естественно. Решив, что речь идет об одном и том же человеке, Ишоднах объединил в своем повествовании сведения о личностях, между которыми пролегал век с лишком, смешав сведения о том и другом для большего, как ему наверняка казалось, правдоподобия.

Та же путаница коснулась, к сожалению, и творений преподобного Исаака. Аноним Ассема-нисообщает, что преподобный Исаак «написал изящнейшим слогом четыре книги наставлений в монашеской жизни». Аноним Рахмани сообщает о пяти книгах. А в каталоге сирийских авторов, составленном в XIII веке, уже говорится о семи. Даже по одним этим цифрам видно, как «разрасталось» наследие преподобного Исаака спустя века после его блаженной кончины – ему приписывали сочинения других авторов, соименных ему.

Все это осталось бы скрытым в глубинах истории, если бы не находка, сделанная в самом конце ХХ века и вызвавшая ажиотаж в некоторых научных кругах. Речь идет о событии, произошедшем в 1983 году, когда среди рукописей оксфордской Бодлианской библиотеки был обнаружен манускрипт, датируемый Х или XI веком. Он представлял собой несторианскую рукопись, надписанную именем Исаака, епископа Ниневийского, и содержал 41 беседу на сирийском языке. Обнаруживший рукопись западный исследователь С. Брок немедленно объявил ее вторым из утерянных томов творений преподобного Исаака.

Однако, как вскоре стало понятно всем непредвзятым читателям новонайденной рукописи, это было сделано несколько преждевременно, поскольку если не все, то по крайней мере некоторые из текстов, входящих в нее, явным образом не принадлежат преподобному Исааку. Язык и темы, затрагиваемые в них, свидетельствуют о более позднем их происхождении. Например, в некоторых местах отражена анти-иудейская полемика, разгоревшаяся в VI–VII веках, или полемика с сиро-яковитами, имевшая место лишь в IX веке.

По составу «второй том» является весьма разнородным, включая в себя произведения, весьма различающиеся и по жанровой принадлежности, и по объему. В нем содержатся письма, или послания, сентенции, так называемые «Главы о знании» (по объему это почти половина всего «второго тома»), молитвы, беседы, а также трактаты полемического или догматического содержания, скрепленные между собой не всегда удачными вставками переписчиков.

Уже одно это свидетельствует о компилятивной природе так называемого «второго тома». Некоторые из помещенных туда фрагментов очевидным образом нарушают общую композицию сборника, угадывающуюся за позднейшими вставками составителей и переписчиков. Именно поэтому ученые нередко предпочитают называть этот новонайденный «второй том» вторым собранием из-за крайней разнородности входящих в него частей. Кстати говоря, дополнительным аргументов в пользу его составного характера является и тот факт, что в том виде и составе, в каком его нашел и опубликовал С. Брок, он никогда не был известен в сирийской православной среде.

И это неудивительно, ведь порой во «втором томе» высказываются не просто спорные с богословской точки зрения суждения, но излагается прямая ересь. Так, неведомый автор некоторых трактатов мысль о вечности гееннских мук считает богохульный, выражая странную убежденность в том, что спасутся все, включая даже демонов; изумляет православного читателя утверждением, что мир сотворен Богом уже с грехом; высказывает вполне несторианскую мысль о вселении Божества в человека Иисуса и неожиданно «учетверяет» Троицу, сообщая о том, что неслиянно существуют Отец, Сын и Дух и человек Иисус, посредник между нами и Богом.

Всякий, кто попробует найти что-либо подобное в тексте «Слов подвижнических», потерпит неудачу. Отсюда со всей очевидностью следует вывод: если некоторые произведения, входящие в так называемый новонайденный «второй том» творений преподобного Исаака Сирина, и принадлежат его перу, то весь сборник в целом не может быть ему приписываем и ждет дальнейших исследований ученых сирологов и исааковедов.

Вот и подошло к концу наше маленькое расследование. Конечно, мы изложили не все аргументы в пользу православия преподобного Исаака Сирина (чтобы только перечислить их все, требуется объем статьи, а никак не короткого предисловия). Однако и всего сказанного достаточно для того, чтобы стало очевидно: все попытки «обратить» святого Исаака в несторианство и поставить под сомнение его верность православию неосновательны.

Хотя, как нам кажется, преподобный Исаак на самом деле и не нуждается ни в наших, ни в чьих бы то ни было оправданиях. Традиция его почитания как святого насчитывает уже много столетий. И византийские, и русские святые отцы, иерархи и богословы никогда не выражали своих сомнений в пользе чтения творений преподобного Исаака и в святости их автора. В Византии греческий перевод «Слов подвижнических» был любимым иноческим чтением даже несмотря на то, что об авторе «Слов» почти ничего не было известно. Их с удовольствием переписывали греческие книжники.

И не только переписывали, но оставляли в рукописях восторженные отзывы о самих текстах и об их авторе. Например, такие: «Медоречивы и спасительны все его наставления, полны Божественной мудрости и благодати. Воистину великим в святости и уразумении Божественных предметов явился сей достойный удивления и богодухновенный муж, пусть даже достоверные сведения о сем достойном отце от нас, недостойных, полностью сокрыты». Книга Исаака Сирина, сказано в предисловии к другой рукописи, «умеет безмолвным духом окрылить ум к пламенным молитвам»; «всякий инок, если преуспел в ее изучении, не отпадет от прямой стези, возводя в свою очередь к высоте созерцания тех, кто со вниманием прилежит этой книге».

Среди внимательных и благодарных читателей творений преподобного Исаака были такие святые, как Петр Дамаскин, Никифор Уединенник, Каллист и Григорий Палама. Когда подвижник и духовный писатель XIV века преподобный Григорий Синаит давал советы своим ученикам о том, что им полезнее всего читать, он особо выделил Исаака Сирина: «Всегда читай о безмолвии и молитве – именно у святого Лествичника, у святого Исаака, у святого Максима». «Мой божественный философ» – так называл Исаака Сирина преподобный Никодим Святогорец.

У русского преподобного Нила Сорского том творений святого Исаака Сирина был настольным, судя по тому, как часто он цитирует его в своем «Уставе скитского жительства». Много раз обращаются к Исааку Сирину и преподобные Корнилий Комельский в своем Уставе и Иосиф Волоцкий в «Духовной грамоте».

Преподобный Варсонофий Оптинский говорил о том, что авва Исаак Сирин над прочими святыми отцами – как орел, парящий над другими птицами. А преподобный Амвросий Оптинский дарил приходящим к нему книгу творений преподобного Исаака, изданных Оптиной пустынью в 1854 году. Один такой экземпляр, надписанный лично этим известным оптинским старцем, хранится сейчас в библиотеке Санкт-Петербургской Духовной академии.

По благословению Оптинских старцев, изданная книга безвозмездно рассылалась по библиотекам всех духовных академий и семинарий России, в лавры и монастыри, приходские храмы. Преподобный Моисей (Путилов) распорядился послать по экземпляру почти всем епархиальным преосвященным, а также на Афон, в Пантелеимонов монастырь и в знаменитую Нямецкую обитель, место упокоения преподобного Паисия Величковского. Издание и распространение святоотеческих творений продолжил также и преемник старца Моисея – преподобный Исаакий (Антимонов).

Скажем также и о том, что книга «Слов подвижнических», переизданная Оптиной пустынью в 1858 году, была в библиотеке Ф. М. Достоевского. Он пользовался ею при работе над романами «Преступление и наказание» и «Братья Карамазовы». Другой русский великий писатель Н. В. Гоголь, неоднократно бывавший в Оптине, именно здесь открыл для себя преподобного Исаака Сирина как духовного писателя. Его знакомство с ним отразилось в пометках к первому изданию «Мертвых душ». На полях одиннадцатой главы этого произведения его автор написал карандашом: «Жалею, что поздно узнал книгу Исаака Сирина, великого душеведца и прозорливого инока. Здравую психологию и не кривое, а прямое понимание души встречаем у подвижников-отшельников. То, что говорят о душе запутавшиеся в хитросплетенной немецкой диалектике молодые люди, – не более как призрачный обман. Человеку, сидящему по уши в житейской тине, не дано понимания природы души».

Сам Господь сказал: Или признайте дерево хорошим и плод его хорошим; или признайте дерево худым и плод его худым, ибо дерево познается по плоду (Мф. 12, 33). В данном случае «плодами» преподобного Исаака мы можем назвать книгу его творений. И если так много святых и духовно чутких людей оценивали их столь высоко, то имеем ли мы право сомневаться в православии их автора?

Святитель Феофан, затворник Вышенский, например, вовсе в этом не сомневался. Он составил молитву преподобному Исааку Сирину, которую мы приведем здесь полностью: «Преподобие отче Исаакие! Моли Бога о нас и молитвою твоею озари ум наш разумети высокия созерцания, коими преисполнены словеса твои, и паче возведи или введи в тайники молитвы, которой производство, степени и силу так изображают поучения твои, да, ею окриляемые, возможем свободно тещи путем заповедей Господних неуклонно, минуя препятствия, встречаемые на пути, и преодолевая врагов, вооружающихся на нас».

Впрочем, чтобы не множить примеров, приведем последнее свидетельство о святости и православии преподобного Исаака. Разумеется, для ученых оно ни в коей мере не может звучать хоть сколько-нибудь убедительно, но для православного сердца утешительно и отрадно. Не будем пересказывать своими словами, лучше приведем большую цитату из жития недавно прославленного святого, преподобного Паисия Святогорца.

«Однажды старец сидел возле монастыря Ставроникита и беседовал с паломниками. Один из них, выпускник богословского факультета, утверждал, что авва Исаак Сирин был несторианином, и повторял известное западное воззрение по этому вопросу. Старец Паисий пытался убедить богослова в том, что авва Исаак был не только православным, но и святым и что его аскетические слова исполнены многой благодатью и силой. Но богослов упрямо стоял на своем. Старец ушел в свою каливу огорченным и погрузился в молитву… По пути ему было видение: он увидел проходящий перед ним лик преподобных отцов. Один из преподобных остановился перед старцем и сказал: “Я Исаак Сирин. Я весьма и весьма православный. Действительно, в той области, где я был епископом, была распространена несторианская ересь, но я с ней боролся”. После этого старец в сентябрьской минее к тексту “28 дня того же месяца память преподобного отца нашего Ефрема Сирина” дописал своей рукой: “И Исаака, великого исихаста, с которым поступили очень несправедливо”».

Известно также, что преподобный Паисий, очень почитавший преподобного Исаака, рекомендуя читать его мирянам, говорил, что «в книге аввы Исаака содержатся многие духовные “витамины”, благодаря которым это чтение изменяет душу», и что «книга аввы Исаака имеет такую же ценность, как целая библиотека святых отцов». В той книге творений преподобного Исаака, которой он постоянно пользовался, старец написал: «Авва, дай мне твое перо, чтобы я подчеркнул все слова в твоей книге», то есть не только прочел, но усвоил и исполнил самым делом все написанные в ней наставления. Чего мы искренне желаем всем, взявшим в руки книгу творений этого величайшего подвижника, тайнозрителя и богослова.

Однако закончим наши рассуждения и предоставим слово самому преподобному Исааку, который говорит: «Кто обрел любовь, тот каждый день и час вкушает Христа и делается от этого бессмертным… Любви достаточно для того, чтобы напитать человека вместо пищи и пития. Вот вино, веселящее сердце человека (см. Пс. 103, 15)! Блажен, кто испиет

этого вина! Испили его невоздержные – и устыдились; испили грешники – и забыли пути преткновений; испили пьяницы – и стали постниками; испили богатые – и возжелали нищеты; испили убогие – и обогатились надеждой; испили недужные – и стали сильны; испили невежды – и умудрились».

Да сподобит Господь и нас испить этого таинственного вина любви молитвами подвижника Его Исаака, жившего так давно, но знаемого и любимого сегодня всеми православными людьми, желающими научиться настоящей любви к Богу и ближнему!

Т. Копяткевич

Слово 1
Об отречении от мира и о житии монашеском

Страх Божий есть начало добродетели. Говорят, что он – порождение веры и сеется в сердце, когда ум устранен от мирских хлопот, чтобы свои кружащиеся от парения мысли собрать ему в размышлении о будущем восстановлении. Для того чтобы положить основание добродетели, лучше всего человеку держать себя в устранении от дел житейских и пребывать в слове света стезей правых и святых, какие Духом указал и наименовал псалмопевец (см. Пс. 22, 3; 118, 35). Едва ли найдется, а может быть, и вовсе не найдется такой человек, который бы, хотя будет он и равноангельный по нравам, мог вынести честь. И это происходит, как скажет иной, от скорой склонности к изменению.

Начало пути жизни – поучаться всегда умом в словесах Божиих и проводить жизнь в нищете. Напоение себя одним содействует усовершению в другом. Если напояешь себя изучением словес Божиих, это помогает преуспеянию в нищете; а преуспеяние в нестяжательности доставляет тебе досуг преуспевать в изучении словес Божиих. Пособие же того и другого содействует к скорому возведению целого здания добродетелей.

Никто не может приблизиться к Богу, если не удалится от мира. Удалением же называю не переселение из тела, но устранение от мирских дел. В том и добродетель, чтобы человек не занимал ума своего миром. Сердце не может пребывать в тишине и быть без мечтаний, пока чувства чем-нибудь заняты.

Телесные страсти не приходят в бездействие, и лукавые помыслы не оскудевают без пустыни. Пока душа не придет в упоение верой в Бога приятием в себя силы ее ощущения, до тех пор не уврачует немощи чувств, не возможет с силой попрать видимого вещества, которое служит преградой внутреннему, и не ощутит в себе разумного порождения свободы. И плод того и другого – спасение от сетей. Без первого¹ не бывает второго²; а где второе правошественно, там третья³ связуется как бы уздой.

Когда умножится в человеке благодать, тогда по желанию праведности страх смертный делается для него легко презираемым, и много причин находит он в душе своей, по которым ради страха Божия должно ему терпеть скорбь. Все, что считается вредящим телу и внезапно действует на природу, а следовательно, приводит в страдание, ни во что вменяется в очах его в сравнении с тем, на что он надеется в будущем.

Без попущения искушений невозможно познать нам истины. Точное же удостоверение в этом находит человек в мысли, что Бог имеет о человеке великое промышление и что нет человека, который бы не состоял под Его Промыслом. Особенно же ясно, как бы по указанию перста, усматривает он это на взыскавших Бога и на терпящих страдания ради Него. Но когда увеличится в человеке оскудение благодати, тогда все сказанное оказывается в нем почти в противоположном виде. У него ведение, по причине исследований, бывает больше веры, а упование на Бога имеется не во всяком деле, и Промысл Божий о человеке отрицается. Таковой человек постоянно подвергается в этом⁴ козням подстерегающих его состреляти во мраце (Пс. 10, 2) стрелами своими.

Начало истинной жизни в человеке – страх Божий. А он не терпит того, чтобы пребывать в чьей-либо душе вместе с парением ума. Потому что при служении чувствам сердце отвлекается от услаждения Богом, ибо внутренние помышления ощущением их, как говорят, связуются в самих служащих им чувствилищах.

Сомнение сердца приводит в душу боязнь. А вера может делать произволение твердым и при отсечении членов. В какой мере превозмогает в тебе любовь к плоти, в такой не можешь быть отважным и бестрепетным при многих противоборствах, окружающих любимое тобой.

Желающий себе чести не может иметь недостатка в причинах к печали. Нет человека, который бы с переменой обстоятельств не ощутил в уме своем перемены в отношении к предлежащему делу. Если вожделение, как говорят, есть порождение чувств, то пусть умолкнут наконец утверждающие о себе, что и при развлечении сохраняют они мир ума.

Целомудрен не тот, кто в труде, во время борьбы и подвига говорит о себе, что прекращаются тогда в нем срамные помыслы, но кто истинностью сердца уцеломудривает созерцание своего ума, так что не внимает он бесстыдно непотребным помыслам. И когда честность совести его свидетельствует о своей верности взглядом очей, тогда стыд уподобляется завесе, повешенной в сокровенном вместилище помыслов. И непорочность его, как целомудренная дева, соблюдается Христу верой.

Для отвращения предзанятых душой расположений⁵ к непотребству и для устранения восстающих в плоти тревожных воспоминаний, производящих мятежный пламень, ничто не бывает так достаточно, как погружение себя в любовь к изучению Божественного Писания и постижение глубины его мыслей. Когда помыслы погружаются в услаждение постижением сокровенной в словесах премудрости, тогда человек, благодаря силе, которой извлекает из них просвещение, оставляет позади себя мир, забывает все, что в мире. И изглаждает в душе все воспоминания, все действенные образы овеществления мира, а нередко уничтожает самую потребность обычных помыслов, посещающих природу. Самая душа пребывает в восторге при новых представлениях, встречающихся ей в море тайн Писания.

И опять, если ум плавает на поверхности вод, то есть моря Божественных Писаний, и не может проникнуть своей мыслью Писания до самой глубины, уразуметь все сокровища, таящиеся в глубине его, то и того самого, что ум занят рвением к уразумению Писания, достаточно для него, чтобы единым помышлением о досточудном крепко связать свои помыслы и воспрепятствовать им, как сказал некто из богоносных, стремиться к естеству телесному, тогда как сердце немощно и не может вынести озлоблений, встречающихся при внешних и внутренних бранях. И вы знаете, как тягостен худой помысел. И если сердце не занято ведением, то не может преодолеть мятежности телесного возбуждения.

Как тонкости колебания весов в ветреную бурю препятствует тяжесть взвешиваемого, так колебанию ума препятствуют стыд и страх. А по мере оскудения страха и стыда является причина к тому, чтобы ум непрестанно скитался, и тогда, по мере удаления из души страха, коромысло ума, как свободное, колеблется туда и сюда. Но как коромыслу весов, если чаши их обременены очень тяжелым грузом, нелегко прийти уже в колебание от дуновения ветра, так и ум под бременем страха Божия и стыда с трудом совращается тем, что приводит его в колебание. А в какой мере оскудевает в уме страх, в такой же начинают обладать им превратность и изменчивость. Умудрись же в основание своего шествия полагать страх Божий и в немного дней, не делая кружений на пути, будешь у врат Царствия.

Во всем, что встретится тебе в Писаниях, доискивайся цели сло́ва, чтобы проникнуть тебе в глубину мысли святых и с большой точностью уразуметь ее. Божественной благодатью путеводимые в своей жизни к просвещению всегда ощущают, что как бы мысленный какой луч проходит по стихам написанного и отличает уму голые слова от того, что душевному ведению сказано с великой мыслью. Если человек многозначащие стихи читает, не углубляясь в них, то и сердце его остается бедным и угасает в нем святая сила, которая при чудном уразумении души доставляет сердцу сладостнейшее вкушение.

Всякая вещь обыкновенно стремится к сродному ей. И душа, имеющая в себе удел духа, когда услышит речение, заключающее в себе сокровенную духовную силу, пламенно приемлет содержание этого речения. Не всякого человека пробуждает к удивлению то, что сказано духовно и что имеет в себе сокровенную великую силу. Слово о добродетели требует сердца, не занимающегося землей и близким с ней общением. В человеке же, ум которого утружден заботой о преходящем, добродетель не пробуждает помысла к тому, чтобы возлюбить ее и взыскать обладания ею.

Отрешение от вещества по своему происхождению предшествует союзу с Богом, хотя нередко, по дарованию благодати, в иных оказывается последнее предшествующим первому, потому что любовью покрывается любовь⁶. Обычный порядок дарования благодати иной в порядке, общем для людей. Ты же сохраняй общий чин. Если придет раньше к тебе благодать, это – ее дело. А если не придет, то путем всех людей, каким шествовали они, постепенно иди для восхождения на духовный столп.

Всякое дело, совершаемое созерцательно и исполняемое по заповеди, данной для него, вовсе не видимо телесными очами. И всякое дело, совершаемое деятельно, бывает сложно, потому что заповедь, которая только одна, именно деятельность ради плотских и бесплотных, имеет нужду в том и другом, в созерцании и в деятельности. Ибо единое есть сочетание созерцания и деятельности.

Дела, показывающие заботливость о чистоте, не подавляют чувства, возбуждаемого памятованием прошедших поступков, но печаль, ощущаемую при этом памятовании, заимствуют из разума. И с этого времени ход припамятования производится в уме с пользой. Ненасытимость души в приобретении добродетели превосходит страсть тела к предметам видимым. Всякую вещь красит мера. Без меры обращается во вред и почитаемое прекрасным.

Хочешь ли умом своим быть в общении с Богом, приняв в себя ощущение оного услаждения, не порабощенного чувствам? Послужи милостыне. Когда внутри тебя обретается она, тогда изображается в тебе та святая красота, которой уподобляешься Богу. Совокупность добрых дел, сосредоточенная в милосердии, производит в душе, без всякого промедления времени, общение с единым сиянием славы Божества.

Духовное единение есть непрестанное памятование. Оно непрерывно пылает в сердце пламенной любовью, в неуклонении от заповедей заимствуя силу к пребыванию в союзе, не с насилием природе и не по природе. Ибо там⁷ находит человек опору для душевного созерцания, чтобы оно прочно утвердилось на ней. Потому сердце приходит в восторг, закрывая свои чувства обоего рода, плотские и душевные. К духовной любви, которая отпечатлевает невидимый образ⁸, нет иной стези, если человек не начнет прежде всего быть щедролюбивым в такой же мере, в какой совершен Отец, как сказал Господь наш, ибо так заповедал Он послушным Ему полагать основание в этом (см. Мф. 5, 48; 19, 21; Лк. 6, 36).

Иное слово действенное, и иное слово красивое. И без познания вещей мудрость умеет украшать свои слова, говорить истину, не зная ее, и толковать о добродетели, хотя сам человек не изведал опытно дела ее. Но слово от деятельности – сокровищница надежды, а мудрость, не оправданная деятельностью, – залог стыда.

Что художник, который живописует на стенах воду и не может этой водой утолить своей жажды, и что человек, который видит прекрасные сны, то же и слово, не оправданное деятельностью. Кто говорит о добродетели то, что сам испытал на деле, тот так же передает это слушающему его, как иной отдает другому деньги, добытые своим трудом. И кто из собственного стяжания сеет учение в слух внемлющих ему, тот с дерзновением отверзает уста свои, говоря своим духовным чадам, как престарелый Иаков сказал целомудренному Иосифу: Аз же даю ти единую часть свыше братии твоея, юже взях из руки аморрейски мечем моим и луком (Быт. 48, 22).

Всякому человеку, который живет нечисто, вожделенна жизнь временная. Второй по нем, кто лишен ведения⁹. Прекрасно сказал некто, что страх смертный печалит мужа, осуждаемого своей совестью. А кто имеет в себе доброе свидетельство, тот столько же желает смерти, как и жизни. Не признавай того истинным мудрецом, кто ради этой жизни порабощает свой ум боязни и страху.

Все доброе и худое, что ни приключается с плотью, почитай за сновидение. Ибо не в смерти одной отрешишься от всего, но часто и прежде смерти оставляет это тебя и удаляется. А если что-либо из этого имеет общение (связь) с душой твоей, то почитай это своим стяжанием в этом веке; оно пойдет с тобой и в век будущий. И если это – нечто доброе, то веселись и благодари Бога в уме своем. Если же это – нечто худое, то будь прискорбен, и воздыхай, и старайся освободиться от этого, пока ты в теле.

Будь уверен, что ко всякому доброму делу, совершаемому в тебе сознательно или бессознательно, посредниками для тебя были крещение и вера, посредством которых призван ты Господом нашим Иисусом Христом на дела Его благие. Со Отцем и Святым Духом Ему слава, и честь, и благодарение, и поклонение во веки веков! Аминь.

Слово 2
О благодарности Богу, с прибавлением краткого изложения первоначальных учений

Благодарность приемлющего побуждает дающего давать дары, бо́льшие прежних. Кто неблагодарен за малое, тот и в бо́льшем лжив и неправеден. Кто болен и знает свою болезнь, тот должен искать врачевства. Кто сознает болезнь свою, тот близок к своему уврачеванию и легко найдет его. Жестокостью сердца умножаются его болезни, и если больной противится врачу, мучение его увеличивается. Нет греха непростительного, кроме греха нераскаянного. И дар не остается без удвоения, разве только когда нет за него благодарности. Часть того, кто неразумен, мала в глазах его.

Содержи всегда в памяти превосходящих тебя добродетелью, чтобы непрестанно видеть в себе недостаток против их меры. Содержи всегда в уме тягчайшие скорби скорбящих и озлобленных, чтобы самому тебе воздавать должное благодарение за малые и ничтожные скорби, бывающие у тебя, и быть в состоянии переносить их с радостью.

Во время своего поражения, расслабления и лености, связуемый и содержимый врагом в мучительном томлении и в тяжком деле греха, представляй в своем сердце прежнее время своей рачительности: как был ты заботлив обо всем даже до малости, какой показал подвиг, как с ревностью противился желавшим воспрепятствовать твоему шествию. Сверх же того помысли о тех воздыханиях, с какими болезновал ты о малых недостатках, появлявшихся в тебе от твоего нерадения, и о том, как во всех этих случаях получал ты победный венец. Ибо всеми таковыми воспоминаниями душа твоя возбуждается как бы из глубины, облекается пламенем ревности, как бы из мертвых восстает от своего потопления, возвышается и горячим противоборством диаволу и греху возвращается в первобытный свой чин.

Вспомни о падении сильных, и смиришься в добродетелях своих. Припомни тяжкие падения падших в древности и покаявшихся, а также высоту и честь, каких сподобились они после этого, и примешь смелость в покаянии своем. Преследуй сам себя, и враг твой прогнан будет твоим приближением. Умирись сам с собой, и умирятся с тобой небо и земля. Потщись войти во внутреннюю свою клеть, и узришь клеть небесную, потому что та и другая – одно и то же и, входя в одну, видишь обе. Лествица оного Царствия внутри тебя, сокровенна в душе твоей. В себя самого погрузись от греха, и найдешь там восхождения, по которым в состоянии будешь восходить.

Писание не истолковало нам, что суть вещи будущего века. Но оно просто научило нас, как ощущение наслаждения ими мы можем получить еще здесь, прежде естественного изменения и исшествия из этого мира. Хотя Писание, чтобы возбудить нас к вожделению будущих благ, изобразило их под именами вещей, у нас вожделенных и славных, приятных и драгоценных, когда говорит: Ихже око не виде, и ухо не слыша (1 Кор. 2, 9) и прочее, но этим возвестило нам то, что будущие блага непостижимы и не имеют никакого сходства с благами здешними.

Духовное наслаждение не есть пользование вещами, самостоятельно пребывающими вне души приемлющих. А иначе сказанное: Царствие Божие внутрь вас есть (Лк. 17, 21) и: Да приидет Царствие Твое (Мф. 6, 10) будет уже означать, что внутрь себя приняли мы вещество чего-то чувственного, в залог заключающегося в этом наслаждения.

Ибо необходимо, чтобы самое стяжание было подобно залогу и целое – части. И сказанное якоже зерцалом (1 Кор. 13, 12) хотя не указывает на самостоятельно пребывающее, однако же означает приобретение подобия. А если истинно свидетельство истолковавших Писания, что самое ощущение это есть умное действие Святого Духа, то и оно уже есть часть оного целого.

Не тот любитель добродетели, кто с борением делает добро, но тот, кто с радостью принимает последующие за тем бедствия. Не великое дело терпеть человеку скорби за добродетель, как и не колебаться умом в избрании доброго своего изволения при обольстительном щекотании чувств. Всякое раскаяние по отъятии свободы¹⁰таково, что ни радости оно не источает, ни дает права на награду приобретшим его.

Покрой согрешающего, если нет тебе от этого вреда: и ему придашь бодрость, и тебя поддержит милость Владыки твоего. Немощных и огорченных сердцем подкрепляй словом и всем, насколько возможет рука твоя, – и подкрепит тебя вседержительная Десница. С огорченными сердцем будь в общении и трудом молитвенным, и соболезнованием сердечным – и прошениям твоим отверзется источник милости.

Постоянно утруждай себя молитвами перед Богом в сердце, носящем чистый помысел, исполненный умиления, – и Бог сохранит ум твой от помыслов нечистых и скверных, да не укорится о тебе путь Божий. Постоянно упражняй себя в размышлении, читая Божественные Писания с точным их разумением, чтобы при праздности твоего ума не осквернялось зрение твое чужими сквернами непотребства.

Не решайся искушать свой ум непотребными помыслами или зрением вводящих тебя в искушение лиц, даже когда думаешь, что не будешь преодолен этим, потому что и мудрые таким образом омрачались и впадали в безумие. Не скрывай пламени за пазухой своей без сильных скорбей плоти своей (см. Притч. 6, 27).

Юности трудно без обучения отдаться под иго святыни. Начало помрачения ума (когда признак его начинает открываться в душе) прежде всего усматривается в лености к Божией службе и к молитве. Ибо, если душа не отпадет сперва от этого, нет иного пути к душевному обольщению; когда же лишается она Божией помощи, легко впадает в руки противников своих. А также, как только душа делается беспечной к делам добродетели, непременно увлекается в противное им. Ибо переход с какой бы то ни было стороны есть уже начало стороны противной. Доброделание есть попечение о душевном, а не о суетном. Непрестанно открывай немощь свою перед Богом, и не будешь искушаем чуждыми, как только останешься один без Заступника своего.

Деятельность крестная двоякая: по двоякости естества и она разделяется на две части. Одна, состоящая в претерпении плотских скорбей, производимых действованием раздражительной части души, и является и называется деятельностью. А другая заключается в тонком делании ума и в Божественном размышлении, а также и в пребывании на молитве и так далее. Она совершается вожделевательной частью души и называется созерцанием. И одна, то есть деятельность, очищает по силе ревности страстную часть души, а вторая – действенность душевной любви, то есть естественное вожделение, которое просветляет умную часть души.

Всякого человека, который прежде совершенного обучения в первой части переходит к этой, второй, привлекаемый ее сладостью, не говорю уже – своей леностью, постигает гнев¹¹ за то, что не умертвил прежде уды свои, яже на земли (Кол. 3, 5), то есть не уврачевал немощи помыслов терпеливым упражнением в делании крестного поношения, но дерзнул в уме своем возмечтать о славе крестной. Это-то и значит сказанное древними святыми, что если ум вознамерится взойти на крест прежде, чем чувства его, исцелясь от немощи, придут в безмолвие, то постигает его Божий гнев. Это восхождение на крест, навлекающее гнев, бывает не в первой части претерпения скорбей, то есть распятия плоти, но когда человек входит в созерцание; а это есть вторая часть, следующая за исцелением души.

У кого ум осквернен постыдными страстями и кто поспешает наполнить ум свой мечтательными помыслами, тому заграждаются уста наказанием за то, что, не очистив прежде ума скорбями и не покорив плотских вожделений, но положившись на то, что слышало ухо и что написано чернилами, устремился он прямо вперед, идти путем, исполненным мраков, когда сам слеп очами. Ибо и те, у кого зрение здраво, будучи исполнены света и приобретя себе вождей благодати, день и ночь бывают в опасности, между тем как очи у них полны слез и они в молитве и в плаче продолжают служение свое целый день и даже ночь по причине ужасов, ожидающих их в пути, и встречающихся им страшных стремнин и образов истины, оказывающихся перемешанными с ее обманчивыми призраками.

Говорят, что от Бога, то приходит само собой, а ты и не почувствуешь. Это правда, но только если место чисто, а не осквернено. Если же нечиста зеница душевного ока твоего, то не дерзай устремлять взор на солнечный шар, чтобы не утратить тебе и этого малого луча, то есть простой веры, и смирения, и сердечного исповедания, и малых посильных тебе дел и не быть извергнутым в единую область духовных существ, которая есть тьма кромешная (в то, что вне Бога и есть подобие ада), как извергнут был тот, кто не устыдился прийти на брак в нечистых одеждах. Трудами и хранением себя источается чистота помыслов, а чистотой помыслов – свет мышления. Отсюда же по благодати ум руководится к тому, над чем чувства не имеют власти, чему и не учат, и не учатся они.

Представь себе, что добродетель – это тело, созерцание – душа, а та и другое – один совершенный человек, соединяемый духом из двух частей: из чувственного и разумного. И как невозможно, чтобы душа получила бытие и была рождена без совершенного образования тела с его членами, так душе прийти в созерцание второе, то есть в дух откровения, – в созерцание, образуемое в ложеснах, приемлющих в себя вещество духовного семени, – невозможно без совершения дела добродетели; а это¹² есть обитель рассуждения, приемлющего откровения.

Созерцание – это ощущение Божественных тайн, сокровенных в вещах и в их причинах. Когда слышишь об удалении от мира, об оставлении мира, о чистоте от всего, что в мире, тогда нужно сначала понять и узнать, но понятием не простонародным, а чисто разумным, что значит самое наименование «мир», из каких различий составляется это имя, и ты в состоянии будешь узнать о душе своей, сколько далека она от мира и что примешано к ней от мира. Слово «мир» есть имя собирательное, обнимающее собой так называемые страсти. Если человек не знал прежде, что такое мир, то не достигнет он до познания, какими членами далек от мира и какими связан с ним.

Много есть таких, которые двумя или тремя членами отрешились от мира, отказались от общения с миром и подумали о себе, что стали они чуждыми миру в житии своем, потому что не уразумели и не усмотрели премудро, что двумя только членами умерли они миру, прочие же их члены в теле живут миру. Впрочем, не возмогли они сознать в себе и страстей своих, и так как не сознали их, то не позаботились и об их уврачевании.

По умозрительному исследованию, миром называется и состав собирательного имени, объемлющего собой отдельно взятые страсти. Когда вообще хотим наименовать страсти, называем их миром, а когда хотим различать их по разным их наименованиям, называем их страстями. Страсти же – это части преемственного течения мира, и где прекращаются страсти, там мир стал в своей преемственности.

И страсти суть следующие: приверженность к богатству, к тому, чтобы собирать какие-либо вещи; телесное наслаждение, от которого происходит страсть плотского вожделения; желание чести, от которого истекает зависть; желание распоряжаться начальственно; надмение благолепием власти; желание наряжаться и нравиться; искание человеческой славы, которая бывает причиной злопамятства; страх за тело. Где страсти эти прекращают свое течение, там мир умер. И в какой мере недостает там некоторых из этих частей, в такой мере мир остается вне, не действуя теми частями состава своего, как и о святых сказал некто, что, будучи еще живы, стали они мертвы, потому что, живя во плоти, жили не по плоти.

И ты смотри, какими из этих частей живешь. Тогда узнаешь, какими частями ты живешь и какими умер миру. Когда познаешь, что такое мир, тогда из различия всего этого познаешь и то, чем связан ты с миром и чем отрешился от него. И скажу короче: мир есть плотское житие и мудрование плоти. По тому самому, что человек исхитил себя из этого, познается, что исшел он из мира. И отчуждение от мира познается по этим двум признакам: по превосходнейшему житию и по отличию понятий самого ума.

Из этого наконец возникают в мысли твоей понятия о вещах, в которых блуждает мысль своими понятиями. По ним уразумеешь меру жития своего: вожделевает ли чего естество без насилия себе, есть ли в тебе какие прозябения неистребляемые или какие производимые только случаем; пришел ли ум в сознание понятий совершенно нетелесных, или весь он движется в вещественном, и это вещественное страстно. Ибо печати овеществления дел, под какими ум невольно представляется во всем, что ни совершает, суть добродетели. В них-то без немощи заимствует для себя причину к горячности и собранности помыслов с доброй целью потрудиться телесно, для упражнения этой горячности, если только делается это нестрастно. И смотри, не изнемогает ли ум, встречаясь с этими печатями тайных помыслов, по причине лучшего пламенения по Богу, которым обыкновенно отсекаются суетные памятования.

Этих немногих признаков, показанных в этой главе, взамен многих книг достаточно будет к тому, чтобы просветить человека, если он безмолвствует и живет в отшельничестве. Страх за тело бывает в людях настолько силен, что вследствие его нередко остаются они неспособными свершить что-либо достославное и досточестное. Но когда на страх за тело приникает страх за душу, тогда страх телесный изнемогает перед страхом душевным, как воск от силы пожигающего его огня. Богу же нашему слава во веки веков! Аминь.

Слово 3
О том, что душа до познания Божией премудрости и Божиих тварей доходит без труда, если безмолвствует вдали от мира и житейских попечений, ибо тогда может познавать естество свое и те сокровища, какие имеет сокрытыми внутри себя

Когда не вошли в душу извне житейские попечения, но пребывает она в естественном своем состоянии, тогда непродолжителен бывает труд ее и доходит она до познания Божией премудрости. Потому что удаление души от мира и безмолвие естественно побуждают ее к познанию Божиих тварей, а от этого возносится она к Богу, в удивлении изумевает и пребывает с Богом. Ибо, когда в душевный источник не входят воды извне, тогда естественные источающиеся в ней воды непрестанно порождают в душе помышления о чудесах Божиих. А как только душа оказывается не имеющей этих помышлений, это значит или что подана к тому некая причина какими-либо чуждыми воспоминаниями, или что чувства от встречи с предметами произвели против нее мятеж.

Когда же чувства заключены безмолвием, не позволяется им устремляться вовне, и при помощи безмолвия устареют памятования. Тогда увидишь, что такое естественные помыслы души, что такое самое естество души и какие сокровища имеет она скрытыми в себе. Сокровища же эти составляет познание бесплотных, возникающее в душе само собой, без предварительной мысли о нем и без труда. Человек даже не знает, что такие помыслы возникают в природе человеческой. Ибо кто был ему учителем? Или как постиг он то, что, и будучи умопредставлено, не может быть уяснено для других? Или кто был наставником его в том, чему нимало не учился он у другого?

Такова-то природа души. Следовательно, страсти суть нечто придаточное, и в них виновна сама душа. Ибо по природе душа бесстрастна. Когда же слышишь в Писании о страстях душевных и телесных, да будет тебе известно, что говорится это по отношению к причинам страстей, ибо душа по природе бесстрастна. Не принимают этого держащиеся внешнего любомудрия, а подобно им и их последователи. Напротив, мы веруем так, что Бог созданного по образу сотворил бесстрастным.

«Созданный по образу» разумею по отношению не к телу, но к душе, которая невидима. Ибо всякий образ снимается с предлежащего изображения. Невозможно же представить кому-либо образ, не увидев прежде подобия. Потому должно увериться, что страсти, как сказали мы выше, не в природе души. Если же кто противоречит сказанному, то мы предложим ему вопрос, и пусть он ответствует нам.

Вопрос. Что такое естество души? Бесстрастное ли нечто и исполненное света или страстное и омраченное?

Ответ. Если некогда естество души было светло и чисто по причине принятия им в себя блаженного света, а подобно сему таковым же оказывается, когда возвращается в первобытный чин, то несомненно уже, что душа бывает вне своего естества, как только приходит в страстное движение, как утверждают и питомцы Церкви. Поэтому страсти привзошли в душу впоследствии, и несправедливо говорить, будто бы страсти – в естестве души, хотя она и приводится ими в движение.

Итак, явно, что приводится она в движение внешним, не как своим собственным. И если страсти называются душевными, потому что душа приводится ими в движение без участия тела, то и голод, и жажда, и сон будут душевными же, потому что и в них, а равно при отсечении членов, в горячке, в болезнях и подобном тому, душа страждет и совоздыхает с телом. Ибо душа соболезнует телу по общению с ним, как и тело соболезнует душе. Душа веселится при веселии тела, приемлет в себя и скорби его. Богу же нашему слава и держава вовеки! Аминь.

Слово 4
О душе, о страстях и о чистоте ума в вопросах и ответах

Вопрос. Что такое естественное состояние души? Что такое состояние противоестественное? Что такое состояние сверхъестественное?

Ответ. Естественное состояние души есть ведение Божиих тварей, чувственных и мысленных. Сверхъестественное состояние есть возбуждение к созерцанию пресущественного Божества. Противоестественное же состояние есть движение души в мятущихся страстями. Как сказал божественный и великий Василий, душа, когда оказывается сообразной с естеством, пребывает горе, а когда оказывается вне своего естества, является долу на земле; когда же бывает горе, оказывается бесстрастной; а когда естество низойдет от свойственного ему чина, тогда открываются в нем страсти. Итак, явствует наконец, что страсти душевные не суть душевные по естеству.

Если душа в охуждаемых телесных страстях приходит в такое же движение, как и в голоде и в жажде, то, поскольку в рассуждении этих последних не положено ей закона, не столько бывает она достойна порицания, как в прочих страстях, заслуживающих порицания. Случается, что иногда иному бывает попущено Богом сделать что-либо по видимости неуместное, и вместо порицания и укоризн воздается ему благим воздаянием. Так было с пророком Осией, который поял в жены блудницу, с пророком Илией, который по ревности Божией совершил убийство, и с теми, которые по велению Моисея мечом убили своих родителей. Впрочем, говорится, что в душе и без телесного естества естественно есть похоть и раздражительность, и это суть страсти души.

Вопрос. То ли сообразно с естеством, когда вожделение души воспламенено Божественным или когда обращено на земное и телесное? И для чего душевное естество обнаруживает ревность свою с раздражительностью? И в каком случае раздражение называется естественным? Тогда ли, когда душа раздражается по какому-либо плотскому вожделению, или по зависти, или по тщеславию, или по чему подобному, или когда раздражает ее что-либо противное этому? Пусть отвечает, у кого слово, и мы последуем ему.

Ответ. Божественное Писание многое говорит и часто употребляет именования не в собственном смысле. Иное свойственно телу, но сказуется о душе. И наоборот, свойственное душе сказуется о теле. И Писание не разделяет сего, но разумные понимают это. Так и из свойственного Божеству Господа иное, неприменимое к человеческой природе, сказано в Писании о всесвятом Теле Его. И наоборот, уничижительное, свойственное Ему по человечеству, сказано о Божестве Его. И многие, не понимая цели Божественных словес, поползнулись в этом, погрешив неисправимо.

Так, в Писании не различается строго свойственное душе и свойственное телу. Потому если добродетель естественным образом есть здравие души, то недугом души будут уже страсти – нечто случайное, прившедшее в естество души и выводящее ее из собственного здравия. А из этого явствует, что здравие предшествует в естестве случайному недугу. Если же это действительно так (что и справедливо), то значит уже, что добродетель есть естественное состояние души, случайное же¹³ – вне естества души.

Вопрос. Страсти телесные естественно ли или случайно приписываются телу? И страсти душевные, принадлежащие душе по связи ее с телом, естественно ли или в несобственном смысле ей приписываются?

Ответ. О страстях телесных никто не осмелится сказать, что принимаются в несобственном смысле. А о душевных страстях, как только дознано и всеми признается, что душе естественна чистота, должно смело сказать, что страсти нимало не естественны душе, потому что болезнь позднее здравия. А одному и тому же естеству невозможно быть вместе и добрым, и лукавым. Поэтому необходимо одно предшествует другому. Естественно же то, чем предварено другое, потому что обо всем случайном говорится, что оно не от естества, но привзошло извне; и всем случайным и привзошедшим следует изменение, естество же не переиначивается и не изменяется.

Всякая страсть, служащая к пользе, дарована от Бога. Страсти телесные вложены в тело на пользу и возрастание ему; таковы же и страсти душевные. Но когда тело, лишением свойственного ему, принуждено стать вне своего благосостояния и последовать душе, тогда оно изнемогает и терпит вред. Когда и душа, оставив принадлежащее ей, последует телу, тогда и она терпит вред, по слову божественного апостола, который говорит: Плоть бо похотствует на духа, дух же на плоть: сия же друг другу противятся (Гал. 5, 17). Потому никто да не хулит Бога, будто бы Он в естество наше вложил страсти и грех. Бог в каждое из естеств вложил то, что служит к его возрастанию.

Но когда одно естество входит в согласие с другим, тогда оно обретается не в том, что ему свое, но в противоположном этому. А если бы страсти были в душе естественно, то почему душа терпела бы от них вред? Свойственное естеству не вредит ему.

Вопрос. Почему телесные страсти, взращающие и укрепляющие тело, вредят душе, если они не свойственны ей? И почему добродетель утесняет тело, а душу взращивает?

Ответ. Не примечаешь ли, как то, что вне естества, вредит ему? Ибо каждое естество исполняется веселья, приблизившись к тому, что ему свойственно. Но ты желаешь знать, что свойственно каждому из этих естеств? Примечай: что вспомоществует естеству, то ему свойственно, а что вредит, то чуждо и привзошло извне. Итак, поскольку дознано, что страсти тела и души одни другим противоположны, то уже всё, сколько-нибудь вспомоществующее телу и доставляющее ему отдохновение, свойственно ему. Но когда сдружилась с этим душа, нельзя сказать, что это ей естественно, ибо что свойственно естеству души, то – смерть для тела.

Впрочем, в несобственном смысле сказанное выше приписывается душе. И душа, по немощи тела, пока носит его на себе, не может от этого освободиться, потому что естественно вступила в общение со скорбным для тела по причине того единения, какое непостижимой Премудростью установлено между движением души и движением тела. Но хотя они и в таком взаимном общении, однако же отличны и движение от движения, и воля от воли, а также и тело от духа.

Впрочем, естество не переиначивается. Напротив, каждое из естеств хотя и крайне уклоняется, в грех ли то или в добродетель, однако же приводится в движение собственной своей волей. И когда душа возвысится над попечением о теле, тогда вся всецело цветет духом в движениях своих и среди неба носится в непостижимом. Впрочем, и в этом состоянии не воспрещает телу помнить свойственного ему. И также, если тело оказывается в грехах, душевные помышления не перестают источаться в уме.

Вопрос. Что такое чистота ума?

Ответ. Чист умом не тот, кто не знает зла (ибо такой будет скотоподобным), не тот, кто по естеству находится в состоянии младенческом, не тот, кто принимает на себя вид чистоты. Но вот чистота ума – просветление Божественным по деятельном упражнении в добродетелях. И не смеем сказать, чтобы приобрел это кто без искушения помыслами, потому что иначе он был бы не облеченный телом. Ибо не отваживаемся говорить, чтобы наше естество до самой смерти не было боримо и не терпело вреда. Искушением же помыслов называю не то, чтобы подчиняться им, но чтобы положить начало борьбе с ними.

Перечисление движений помыслов

Движение помыслов в человеке бывает от четырех причин: во-первых, от естественной плотской похоти; во-вторых, от чувственного представления мирских предметов, о каких человек слышит и какие видит; в-третьих, от предзанятых понятий¹⁴ и от душевной склонности, какие человек имеет в уме; в-четвертых, от приражения бесов, которые воюют с нами, вовлекая во все страсти, по сказанным прежде причинам.

Поэтому человек даже до смерти, пока он в жизни этой плоти, не может не иметь помыслов и брани. Ибо, рассуди сам, возможно ли, чтобы прежде исшествия человека из мира и прежде смерти пришла в бездействие какая-либо одна из этих четырех причин? Или возможно ли телу не домогаться необходимого и не быть вынужденным пожелать чего-либо мирского? Если же неуместно представлять себе что-либо подобное, потому что естество имеет нужду в таких вещах, то значит уже, что страсти действуют во всяком, кто носит на себе тело, хочет ли он того или не хочет.

Поэтому всякому человеку, как носящему на себе тело, необходимо охранять себя не от одной какой-либо страсти, явно и непрестанно в нем действующей, и не от двух, но от многих страстей. Победившие в себе страсти добродетелями, хотя и бывают тревожимы помыслами и приражением четырех причин, однако же не уступают над собой победы, потому что имеют силу, и ум их восторгается к благим и Божественным памятованиям.

Вопрос. Чем отличается чистота ума от чистоты сердца?

Ответ. Иное есть чистота ума, а иное – чистота сердца. Ибо ум есть одно из душевных чувств, а сердце обнимает в себе и держит в своей власти внутренние чувства. Оно есть корень, а если корень свят, то и ветви святы, то есть если сердце доводится до чистоты, то ясно, что очищаются и все чувства. Если ум приложит старание к чтению Божественных Писаний или потрудится несколько в постах, в бдениях, в безмолвиях, то забудет прежний свой образ мыслей и достигнет чистоты, как только удалится от скверного жития; однако же не будет иметь постоянной чистоты, потому что, как только он очищается, так же скоро и оскверняется.

Сердце же достигает чистоты многими скорбями, лишениями, удалением от общения со всем, что в мире мирского, и умерщвлением себя для всего этого. Если же достигло оно чистоты, то чистота его не осквернится чем-либо малым, не боится великих, явных браней (разумею брани страшные), потому что приобрело себе крепкий желудок, который может скоро переварить всякую пищу, несваримую в людях немощных. Ибо врачи говорят, что всякая мясная пища неудобоварима, но много силы сообщает телам здоровым, когда приемлет ее крепкий желудок.

Так всякая чистота, приобретенная скоро, в короткое время и с малым трудом, скоро теряется и оскверняется. Чистота же, достигнутая многими скорбями и приобретенная продолжительным временем, не страшится какого-либо не превышающего меру приражения в какой-либо из частей души, потому что укрепляет душу Бог. Ему слава во веки веков! Аминь.

Слово 5
О чувствах, а также и об искушениях

Чувства целомудренные и собранные воедино порождают в душе мир и не попускают ей входить в испытание вещей¹⁵. А когда душа не приемлет в себя ощущения вещей, тогда победа совершается без борьбы. Если же человек вознерадит и дозволит, чтобы имели к нему доступ приражения помыслов, то принужден тогда бывает выдерживать брань. Возмущается же и первоначальная чистота, которая бывает весьма проста и ровна. Ибо из-за этого нерадения большая часть людей, или и целый мир, выходят из естественного и чистого состояния.

Поэтому живущие в мире в тесных связях с мирскими людьми и не могут очистить ума по той причине, что много познали зла. Немногие же в состоянии возвратиться к первоначальной чистоте ума. Поэтому всякому человеку надлежит с осторожностью соблюдать всегда чувства свои и ум от приражений. Ибо много потребно трезвенности, неусыпности, предусмотрительности. Великая простота прекрасна.

Человеческой природе, чтобы хранить пределы послушания Богу, потребен страх. Любовь к Богу возбуждает в человеке любовь к деланию добродетелей, через это стремится к благодарению. Духовное ведение естественно следует за деланием добродетелей. Тому же и другому предшествуют страх и любовь. И опять, любви предшествует страх. Всякий, кто не стыдится говорить, что можно приобрести последние без делания первых¹⁶, несомненно полагает первое основание погибели для своей души. Таков путь Господень, что последние рождаются от первых.

Любви к брату своему не заменяй любовью к какой-либо вещи, потому что брат твой тайно приобрел внутрь себя Того, Кто всего драгоценнее. Оставь малое, чтобы приобрести великое. Презри излишнее и малоценное, чтобы приобрести многоценное. Будь мертв в жизни своей, чтобы жить по смерти. Предай себя на то, чтобы умирать в подвигах, а не жить в нерадении. Ибо не только те мученики, которые приняли смерть за веру во Христа, но и те, которые умирают за соблюдение заповедей Христовых.

Не будь несмыслен в своих прошениях, чтобы не оскорбить тебе Бога неразумием. Будь мудр в своих молитвах, чтобы сподобиться тебе славы. Проси досточестного у Дающего без зависти, чтобы за мудрое свое хотение принять от Него и почесть. Премудрости просил себе Соломон, и поскольку у Великого Царя просил премудрого, то с премудростью принял и царство земное. Елисей просил в сугубой мере той благодати Духа, какую имел учитель, и прошение его не осталось неисполненным.

Израиль просил маловажного, и постиг его гнев Божий. Оставил он то, чтобы в делах Божиих дивиться страшным чудесам Божиим, и домогался удовлетворить похотениям своего чрева. Но еще брашну сущу во устех их, и гнев Божий взыде на ня (Пс. 77, 30–31). Приноси Богу прошения свои сообразно с Его славой, чтобы возвеличилось перед Ним твое достоинство и возрадовался Он о тебе.

Если кто попросит у царя немного навоза, то не только сам себя обесчестит маловажностью своей просьбы, как показавший тем великое неразумие, но и царю своей просьбой нанесет оскорбление. Так поступает и тот, кто в молитвах своих у Бога просит земных благ. Ибо вот Ангелы и Архангелы, эти вельможи Царя, во время твоей молитвы взирают на тебя, с каким прошением обратишься к Владыке их. И изумляются и радуются, когда видят, что ты, земной, оставил плоть свою и просишь небесного; и напротив, огорчаются, смотря на того, кто оставил небесное и просит своего гноя.

Не проси у Бога того, что Сам Он без прошения дает нам по Своему промышлению, и дает не только Своим и возлюбленным, но и тем, которые чужды ведения о Нем. Ибо сказано: не лишше глаголите, якоже язычницы в молитвах своих (Мф. 6, 7). Это – телесное, и сих языцы ищут, сказал Господь (Мф. 6, 32). Вы же не пецытеся… что ямы, или что пием, или чим одеждемся… весть бо Отец ваш небесный, яко требуете сих всех (Мф. 6, 32). Сын у отца своего уже не просит хлеба, но домогается наибольшего и высшего в доме отца своего. Ибо по немощи только ума человеческого Господь заповедал просить повседневного хлеба. Но смотри, что заповедано тем, которые совершенны ведением и здравы душой. Им сказано: не пекитесь о пище или одежде, потому что если Бог печется о бессловесных животных, о птицах и о тварях неодушевленных, то насколько больше попечется о нас. Ищите же прежде Царствия Божия и правды его, и сия вся приложатся вам (Мф. 6, 33).

Если просишь чего у Бога и Он медлит услышать тебя вскоре, не печалься, потому что ты не премудрее Бога. Бывает же это с тобой или потому, что недостоин ты получить просимое, или потому, что пути сердца твоего не соответственны, но противны прошениям твоим; или потому, что не пришел ты еще в меру, чтобы принять дарование, которого просишь. Ибо не должно нам прежде времени касаться великих мер, чтобы дарование Божие из-за скорости принятия его не сделалось бесполезным. Потому что легко полученное скоро и утрачивается; все же, приобретенное с болезнью сердечной, и хранится с осторожностью.

Терпи жажду ради Христа, да упоит Он тебя Своей любовью. Смежи очи свои для житейских приятностей, да сподобит тебя Бог, чтобы мир Его царствовал в сердце твоем. Воздерживайся от того, что видят очи твои, да сподобишься духовной радости. Если неугодны будут Богу твои дела, не домогайся у Него прославления, чтобы не уподобиться человеку, искушающему Бога.

Сообразна с твоим житием должна быть и твоя молитва. Ибо тому, кто привязан к земному, невозможно домогаться небесного, и тому, кто занят мирским, нет возможности просить Божественного. Потому что пожелание каждого человека показывается делами его: в чем показывает он свое рачение, о том подвизается в молитве. Кто желает великого, тот не бывает занят маловажным.

Будь свободен, хотя и связан ты телом, и ради Христа докажи свободу своего послушания. Будь и благорассудителен в простоте твоей, чтобы не быть тебе окраденным. Возлюби смирение во всех своих делах, чтобы избавиться от неприметных сетей, какие всегда находятся на пути смиренномудренных. Не отвращайся от скорбей, потому что ими входишь в познание истины, и не устрашайся искушений, потому что через них обретаешь досточестное. Молись, чтобы не впадать в искушения душевные, а к искушениям телесным приуготовляйся со всей крепостью своей. Ибо вне их не возможешь приблизиться к Богу, потому что среди них уготован Божественный покой. Кто бежит от искушений, тот бежит от добродетели. Разумею же искушение не похотями, но скорбями.

Вопрос. Как согласуется между собой сказанное: Молитеся, да не внидете в напасть (Мф. 26, 41), а в другом месте: Подвизайтеся внити сквозе тесная врата (Лк. 13, 24); и еще: Не убойтеся от убивающих тело (Мф. 10, 28); и: Иже погубит душу свою Мене ради, обрящет ю (Мф. 10, 39)? Почему Господь везде побуждает нас к перенесению искушений, а здесь повелел: Молитеся, да не внидете в них? Ибо какая добродетель бывает без скорби и искушения? Или какое искушение больше этого – погубить человеку себя самого? Однако же Господь повелел подвергаться этому искушению ради Него. Ибо говорит: Иже не приимет креста своего и вслед Мене грядет, несть Мене достоин (Мф. 10, 38). Почему же во всем Своем учении, повелевая подвергаться искушениям, здесь заповедал молиться о том, чтобы не внити в них? Ибо сказано: Многими скорбьми подобает нам внити в Царствие Божие. (Деян. 14, 22); и: В мире скорбни будете (Ин. 16, 33); и: В терпении вашем стяжите душы ваша (Лк. 21, 19).

О, какой тонкости ума требует путь учений Твоих, Господи! Всегда будет вне его тот, кто не читает смысленно и с ведением. Когда сыны Зеведеевы и матерь их пожелали седения с Тобой в Царствии, сказал Ты им следующее: Можета ли пити чашу, юже Аз имам пити, или крещением, имже Аз крещаюся, креститися? (Мф. 20, 22). Почему же здесь повелеваешь нам, Владыко, молиться о том, чтобы не внити в напасть? О каких искушениях повелеваешь нам молиться, чтобы не внити в них (см. Мф. 26, 41)?

Ответ. Сказано: молись, чтобы не внити в искушения касательно веры. Молись, чтобы вместе с демоном хулы и гордыни не внити в искушения самомнением твоего ума. Молись, чтобы, по Божию попущению, не внити тебе в явное диавольское искушение по причине худых мыслей, какие помыслил ты своим умом и за которые попускается на тебя искушение. Молись, чтобы не отступил от тебя Ангел твоего целомудрия, чтобы грех не воздвиг на тебя пламенеющей брани и не разлучил тебя с ним. Молись, чтобы не внити в искушение раздражать одного против другого, или в искушение двоедушия и сомнения, которыми душа вводится в великое борение.

А искушения телесные готовься принимать от всей души, и переплывай их всеми своими членами, и очи свои наполняй слезами, чтобы не отступил от тебя хранитель твой¹⁷. Ибо вне искушения не усматривается Промысл Божий, невозможно приобрести дерзновения перед Богом, невозможно научиться премудрости Духа, нет также возможности, чтобы Божественная любовь утвердилась в душе твоей. Прежде искушений человек молится Богу как чужой кто. Когда же входит в искушения по любви к Богу и не допускает в себя изменения¹⁸, тогда поставляется перед Богом как бы имеющий Его своим должником и как искренний друг, потому что во исполнение воли Божией вел брань с врагом Божиим и победил его. Вот что значит сказанное: Молитеся, да не внидете в напасть (Мф. 26, 41).

И еще: молись, чтобы в страшное диавольское искушение не внити тебе за твою кичливость. Но за любовь твою к Богу да содействует тебе сила Божия и тобою победит врагов своих. Молись, чтобы в эти искушения тебе не внити за порочность твоих помыслов и дел. Но да искусится любовь твоя к Богу и прославится сила Его в твоем терпении. Ему слава и держава во веки веков! Аминь.

Слово 6
О милосердии Владыки, по которому с высоты Своего величия Он снизошел к немощи человеческой, и об искушениях

И еще Господь наш, промышляя сообразно со Своей милостью и по мере благодати Своей, если вникнешь смысленно, повелел молиться и о телесных искушениях. Ибо, зная, что естество наше по причине перстного и бренного тела немощно и не в состоянии противостать искушениям, когда бывает в них, и потому отпадает от истины, обращается вспять и одолевается скорбями, повелел молиться, чтобы не впадать нам в искушения внезапно, если и без них возможно благоугодить Богу. А если человек, стремясь к высокой добродетели, внезапно впадет в страшные искушения и не выдержит, то не может он в это время дойти до совершенства в добродетели.

Не надлежит нам иметь лицеприятия ни к себе самим, ни к другим из страха оставлять дело благородное и честное, в котором сокрыта жизнь души, и выставлять предлоги и учения, потворствующие слабости, например это: Молитеся, да не внидете в напасть (Мф. 26, 41). Ибо о таковых сказано, что они под предлогом заповеди грешат втайне. Поэтому если приключится человеку и постигнет его искушение, и понуждаем он будет нарушить одну из этих заповедей, то есть оставить целомудрие или иноческое житие, или отречься от веры, или не подвизаться за Христа, или оставить без исполнения одну из заповедей, то, если он убоится и не противостанет искушениям мужественно, отпадет от истины.

Поэтому всеми силами будем пренебрегать телом, предадим душу Богу и о имени Господнем вступим в борьбу с искушениями. И Тот, Кто спас Иосифа в земле египетской и показал в нем подобие и образец целомудрия, Кто сохранил невредимым Даниила во рве львином и трех юношей в пещи огненной, Кто избавил Иеремию из рва тинного и даровал ему милость в стане халдейском, Кто Петра извел из узилища при затворенных дверях и Павла спас от сонмища иудейского, – короче сказать, Кто всегда на всяком месте, во всякой стране соприсущ рабам Своим и являет в них силу и победу Свою, соблюдает их во многих необычайных обстоятельствах, показывает им спасение Свое во всех скорбях их, Он и нас да укрепит и да спасет среди окружающих нас волн! Аминь.

Да будет в душах наших столько же ревности против диавола и его приставников, сколько имели Маккавеи, и святые пророки, и апостолы, и мученики, и преподобные, и праведные, которые установили Божественные законы и заповеди Духа в местах страшных, при искушениях самых трудных и мир и тело повергли позади себя и устояли в правде своей, не уступив над собой победы опасностям, которые вместе с их душами окружали и тела, но победив их мужественно. Имена их написаны в книге жизни даже до Пришествия Христова, и учение их, по Божию повелению, соблюдается для нашего наставления и укрепления, как свидетельствует апостол (см. Рим. 15, 4), чтобы мы стали мудрыми, и познали пути Божии, и имели у себя перед очами сказания о них и жития их. Как одушевленные и живые образы, их брали себе за образец, шествовали их путем и им уподоблялись. О, как сладостны Божественные словеса душе благосмысленной! Они то же для души, что для тела пища, подкрепляющая его. Сказания же о праведных столь же вожделенны слуху кротких, сколь и постоянное орошение недавно посаженному растению.

Итак, возлюбленный, как доброе некое врачевство для слабых глаз, содержи в уме Промысл Божий, которым охраняется всё от начала и доныне. Памятование об этом храни в себе на всякий час, об этом размышляй и заботься, из этого извлекай для себя наставления, чтобы навыкнуть тебе хранить в душе своей памятование о величии чести Божией и тем обрести душе своей вечную жизнь во Христе Иисусе, Господе нашем, Который, как Бог и человек, соделался Ходатай Бога и человеков (1 Тим. 2, 5). К славе, окружающей Престол чести Его, не могут приближаться чины Ангельские. Но ради нас явился Он в уничиженном и смиренном образе, как говорит Исаия: Видехом Его, и не имяше вида, ни доброты (Ис. 53, 2). Тот, Кто по естеству невидим для всей твари, облекся в тело и совершил домостроительство для спасения и жизни всех народов, в Нем обретших очищение. Ему слава и держава во веки веков! Аминь.

Слово 7
О грехах произвольных, непроизвольных и совершаемых по какому-нибудь случаю

Есть грех, совершаемый по немощи, в который человек увлекается непроизвольно, и есть грех, совершаемый произвольно и по неведению. Бывает также, что иной сделает грех по какому-нибудь случаю, и еще – по закоснению и навыку во зле. Вот все роды и виды грехов. И хотя все они достойны порицания, однако же по сравнении положенных за грехи наказаний оказывается, что один больше другого. На иного падает наибольшее осуждение и с трудом приемлется от него покаяние, а грех иного близок к прощению. И как Адам, Ева и змий, которые, хотя все приняли от Бога воздаяние за грех, однако же весьма в различной мере подверглись проклятию, так бывает и с сынами их: каждому тяжесть наказания соразмеряется с намерением его и пристрастием ко греху.

Если кто, не имея желания служить греху, по нерадению о добродетели увлекается в грех, потому что не упражнялся в добродетели, то тяжко такому пребывать во грехе, да и наказание его тяжело. А если случится, что иной радеющий о добродетели искушен будет каким-либо прегрешением, то, без сомнения, близка к нему милость, чтоб очистить его грех.

Один грех, совершаемый, когда человек оказывается радеющим о добродетели и постоянным в делании, так что и ночью не спит, заботясь, чтобы не потерпеть ущерба в том, о чем у него попечение, и днем всюду носит с собой бремя свое, и вся забота его о добродетели. Но при этих и подобных этим попечениях или по неведению какому, или от каких-либо препятствий на пути его, то есть на пути добродетели, и от волн, во всякое время воздымающихся в членах его, или вследствие уклонения, попущенного ему для испытания его свободы, весовая чаша у него склоняется несколько влево, и телесной немощью увлекается он в один из видов греха. И при этом скорбит, тужит, болезненно воздыхает он в душе своей по причине бедствия, приключившегося ему от сопротивных.

Другой же грех, когда человек оказывается слабым и нерадивым в делании добродетели, совершенно оставил путь ее, рабски стремится в послушание всякому греховному наслаждению, показывает рвение взыскивать средства к полнейшему наслаждению. И подобно какому-нибудь рабу, готов со тщанием выполнить волю своего врага и члены свои уготовить в оружие диаволу со всяким ему послушанием и нимало не намерен подумать о покаянии, приблизиться к добродетели, пресечь зло и положить конец своему пагубному пути.

И третий грех – от поползновений и падений, какие могут приключиться на пути добродетели и на стезе правды. Ибо, по словам отцов, на пути добродетели и на стезе правды встречаются падения, препятствия, принуждения и тому подобное.

Иное же дело – падение души, всецелая ее гибель, совершенное оставление. Кто явно принадлежит к числу таковых, тот, когда падет, да не забывает любви Отца своего. Но если приключится ему впасть и в многоразличные прегрешения, да не перестает радеть о добре, да не останавливается в своем течении, но, и побеждаемый, снова да восстает на борьбу со своими сопротивниками и ежедневно да начинает полагать основание разрушенному зданию, до самого своего исхода из мира сего имея во устах пророческое слово: Не радуйся о мне, противник мой, яко падох, ибо снова востану: зане аще сяду во тме, Господь осветит мя (Мих. 7, 8).

И нимало да не прекращает брани до самой смерти, пока есть в нем дыхание, да не предает души своей на одоление, даже и во время самого поражения. Но если и каждый день разбивается ладья его и терпит крушение весь груз, да не перестает заботиться, запасаться, даже брать взаймы, переходить на другие корабли и плыть с упованием, пока Господь, призрев на подвиг его и умилосердившись над сокрушением его, не ниспошлет ему милость Свою и не даст ему сильных побуждений¹⁹ встретить и вытерпеть разожженные стрелы врага.

Такова премудрость, подаваемая от Бога; таков мудрый больной, не теряющий надежды своей. Лучше быть нам осужденным за некоторые дела, а не за оставление всего. Потому-то авва Мартиниан увещевает не изнемогать от множества подвигов, от многоразличных и частых браней на пути правды, не возвращаться вспять и не уступать врагу победы над собой каким-либо постыдным для нас образом. Ибо, как некий чадолюбивый отец, в чинном и стройном порядке говорит он следующее.

Совет преподобного Мартиниана

«Если вы, чада, действительно подвижники, стремящиеся к добродетели, и есть в вас душевное рачение, то возжелайте ум ваш представить Христу чистым и делать дела, Ему благоугодные. Ибо непременно должно вам выдержать за это всякую брань, воздвигаемую естественными страстями, влечением мира сего, постоянной и непрекращающейся злобой демонов, с какой обыкновенно нападают на вас, и со всеми их злоухищрениями.

Не бойтесь, что жестокость брани непрерывна и продолжительна. Не приходите в колебание от долговременности борьбы, не ослабевайте и не трепещите от вражеских ополчений, не впадайте в бездну безнадежности, если, может быть, и приключится вам на время поползнуться и согрешить. Но если и потерпите что-нибудь в этой великой брани, будете поражены в лицо и уязвлены, пусть это нимало не воспрепятствует вам стремиться к доброй вашей цели.

Паче же пребывайте в избранном вами делании и достигайте этого вожделенного и похвального качества, то есть чтоб оказаться в брани твердыми, непобежденными, обагренными кровью своих язв, и никоим образом не прекращайте борьбы со своими сопротивниками».

Таковы поучения великого старца. Не надобно вам ослабевать или изнемогать по причине сказанного выше. Горе же тому монаху, который лжет обету своему и, попирая свою совесть, подает руку диаволу, чтобы тот воздвигся против него в виде какого-либо малого или великого греха, и который не может снова стать перед лицом своих врагов сокрушенной частью своей души. С каким лицом предстанет он Судии, когда, достигнув чистоты, друзья его встретят друг друга – те самые, с которыми разлучившись в пути своем, пошел он стезей погибели, утратил и то дерзновение, какое имеют перед Богом преподобные, и ту молитву, которая исходит из чистого сердца, возносится горе превыше ангельских сил и ничем не возбраняется, пока не получит просимого в ней и с радостью не возвратится в воссылавшие ее уста? И страшнее всего то, что, как здесь он разлучился с ними в пути своем, так и его разлучит с ними Христос в тот день, когда светлый облак понесет на хребте своем тела, сияющие чистотой, и поставит во вратах небесных. Ибо по тому самому, что здесь уже осуждены дела таких, не воскреснут нечестивии на суд, ниже грешницы в совет праведных (Пс. 1, 5) – в воскресение суда.

Слово 8
О хранении и блюдении себя от людей расслабленных и нерадивых. О том, что от сближения с ними воцаряется в человеке нерадение и расслабление и он исполняется всякой нечистой страсти, и о хранении себя от близости с юными, чтобы ум не осквернился непотребными помыслами

Кто возбраняет устам своим клеветать, тот хранит сердце свое от страстей. А кто хранит сердце свое от страстей, тот ежечасно зрит Господа. У кого помышление всегда о Боге, тот прогоняет от себя демонов и искореняет семя их злобы. Кто ежечасно наблюдает за своей душой, у того сердце возвеселяется откровениями. Кто зрение ума своего сосредоточивает внутри себя самого, тот зрит в себе зарю Духа. Кто возгнушался всяким парением ума, тот зрит Владыку своего внутри своего сердца.

Если любишь чистоту, при которой может быть зрим Владыка всяческих, то ни на кого не клевещи и не слушай того, кто клевещет на брата своего. Если другие препираются при тебе, замкни уши и беги оттуда, чтобы не услышать тебе выражений гневных и не умерла душа твоя, лишившись жизни. Сердце раздраженное не вмещает в себе тайн Божиих, а кроткий и смиренномудрый есть источник тайн нового века.

Вот если будешь чист, то внутри тебя небо, и в себе самом узришь Ангелов и свет их, а с ними и в них и Владыку Ангелов. Кого хвалят справедливо, тот не терпит вреда. Но если усладительна для него похвала, то безмездный он делатель²⁰. Сокровище смиренномудрого внутри него, и это – Господь.

Наблюдающий за языком своим вовек не будет им окраден. Уста молчаливые истолковывают тайны Божии, а скорый на слова удаляется от Создателя своего. Душа доброго сияет паче солнца и ежечасно возвеселяется видением Божественных откровений. Кто последует любящему Бога, тот обогатится тайнами Божиими, а кто последует неправедному и горделивому, тот удалится от Бога и возненавиден будет своими друзьями. Молчаливый языком во всей своей наружности приобретает смиренномудрую чинность, и он без труда возобладает над страстями.

Страсти искореняются и обращаются в бегство непрестанным погружением мысли в Бога. Это меч, умерщвляющий их. Как при безмолвной тишине чувственного моря носится и плавает дельфин, так и при безмолвии и утишении раздражительности и гнева в море сердечном во всякое время к веселью сердца носятся в нем тайны и Божественные откровения.

Кто желает видеть Господа внутри себя, тот прилагает усилие очищать свое сердце непрестанным памятованием о Боге, и таким образом при светлости очей своего ума ежечасно будет он зреть Господа. Что бывает с рыбой, вышедшей из воды, то бывает и с умом, который выступил из памятования о Боге и парит в памятовании о мире. Насколько человек удаляется от собеседования с людьми, настолько же удостаивается дерзновенного беседования с Богом умом своим, и в какой мере отсекает от себя утешение мира сего, в такой удостаивается радости Божией о Духе Святом. И как гибнут рыбы от недостатка воды, так умные движения, возникающие от Бога, исчезают в сердце инока, который часто обращается и проводит время с людьми мирскими.

Мирянин, бедствующий и злостраждущий в делах мирских и житейских, лучше злостраждущего и в мирских делах проводящего время инока. Кто с пламенной ревностью днем и ночью ищет Бога в своем сердце и искореняет в нем приражения, бывающие от врага, тот страшен демонам и вожделенен Богу и Ангелам Его. У чистого душой мысленная область внутри него; сияющее в нем солнце – свет Святой Троицы; воздух, которым дышат обитатели этой области, – Утешительный и Всесвятой Дух; совосседающие с Ним – святые и бесплотные природы; а жизнь, и радость, и веселье их – Христос, Свет от Света – Отца.

Такой и видением души своей ежечасно увеселяется, и дивится красоте своей, которая действительно во сто крат блистательнее светлости солнечной. Это – Иерусалим и Царство Божие, внутри нас сокровенное, по Господнему слову (см. Лк. 17, 21). Область эта есть облако Божией славы, в которое только чистые сердцем внидут узреть лице своего Владыки и озарить умы свои лучами Владычнего света.

А кто раздражителен, кто гневлив, кто славолюбив, кто любостяжателен, кто чревоугодник, кто обращается с мирянами, кто хочет, чтобы исполняема была собственная его воля, кто вспыльчив и исполнен страстей – все таковые пребывают в том же смятении, как сражающиеся ночью, и осязают тьму, находясь вне области жизни и света. Ибо область эта составляет удел добрых, смиренномудрых, соделавших сердца свои чистыми.

Человек не может узреть красоты, которая внутри него, пока не возгнушается всякой красотой вне его и не обесчестит ее²¹. Он не может возвести взора прямо к Богу, пока не отречется совершенно от мира. Кто уничижает и умаляет самого себя, того упремудрит Господь. А кто сам себя почитает премудрым, тот отпадает от Божией премудрости. В какой мере язык воздерживается от многоглаголания, в такой озаряется ум к различению помышлений, а многоглаголанием приводится в замешательство и самый рассудительный ум.

Кто обнищает в мирском, тот обогатится в Боге, а друг богатых обнищает Богом. Кто целомудрен, смиренномудр, гнушается вольностью в словах и изгнал из сердца раздражительность, тот (я уверен в этом), как только станет на молитву, видит в душе своей свет Святого Духа, и радуется в блистаниях озарения светом Его, и веселится видением славы этого озарения и изменением своим до уподобления с той славой. Нет другого делания, которое бы могло низлагать так полки нечистых демонов, как видение в Боге.

Некто из отцов повествовал мне следующее: «В один день сидел я, и ум мой пленен был видением. А когда пришел я в себя, крепко воздохнул. Стоявший же против меня бес, как только услышал это, убоялся и, как бы пожираемый какой молнией, возопив от нужды и как бы гонимый кем, предался бегству».

Блажен, кто памятует о своем отшествии из этой жизни и воздерживается от привязанностей к наслаждениям мира сего, потому что он примет многократно усугубленное блаженство во время своего отшествия, и не оскудеет для него это блаженство. Он – рожденный от Бога, и Святой Дух – кормитель его; из лона Духа сосет он живоносную пищу и, к веселию своему, обоняет Его благоухание. А кто привязан к мирским, к миру и к его успокоению, кто любит беседование с миром, тот лишается жизни, и мне нечего сказать о нем; остается только с воплем плакать неутешным плачем, который сокрушит сердца слышащих его.

Пребывающие во тьме, воздвигните главы свои, да озарятся светом лица ваши! Изыдите из-под власти мирских страстей, да изыдет в сретение вам сущий от Отца Свет и служителям тайн Своих да повелит разрешить узы ваши, чтобы по следам Его шествовать вам ко Отцу! Увы! Чем мы связаны и что нам препятствует видеть славу Его? О, если бы расторглись узы наши и нам, взыскав, обрести Бога нашего!

Если хочешь знать человеческие тайны и не достиг еще того, чтобы узнать по духу, – дознаешь по речам, образу жизни и распорядку каждого, если ты мудр. Кто чист в душе и непорочен в образе жизни, тот всегда с целомудрием произносит словеса Духа и сообразно с мерой своего разумения рассуждает и о Божественном, и о том, что в нем самом. А у кого сердце сокрушено страстями, у того ими же и язык приводится в движение. Если станет он говорить и о духовном, то будет рассуждать под влиянием страсти, чтобы в неправде одержать победу. Мудрый замечает такого человека при первой встрече, и чистый обоняет его зловоние.

Кто душой и телом предан всегда суесловию и парениям ума, тот блудник; кто соглашается и соучаствует с ним в этом, тот прелюбодей; и кто сообщается с ним, тот идолослужитель. Дружба с юными есть блуд, которым гнушается Бог. К умягчению такого человека нет пластыря. А кто всех равно любит по состраданию и без различия, тот достиг совершенства. Юный, следуя за юным, заставляет рассудительных плакать и рыдать о них; старец же, следуя за юным, приобретает страсть, которая смраднее страсти юных. Хотя бы и о добродетелях рассуждал он с юными, но сердце его уязвлено. Юный, если он смиренномудр и безмолвник, если чист сердцем от зависти и раздражительности и удаляется от всякого человека и внимателен к себе, то скоро уразумевает страсти нерадивого старца. А если старец неодинаково расположен к старцу и к юному, то всеми силами старайся с таковым не иметь общения, но лучше удаляйся от него.

Горе нерадивым, которые притворствуют и под наружностью чистоты питают собственные свои страсти. Кто достиг седин в чистоте помыслов, в добром житии и в воздержании языка, тот здесь еще наслаждается сладостью плода ведения, а при отшествии своем от тела приемлет Божию славу.

Ничто не охлаждает так огня, вдыхаемого в сердце инока Святым Духом к освящению души, как обращение с людьми, многоглаголание и всякая беседа, кроме беседы с чадами таин Божиих, способствующей к приращению ведения Божия и к сближению с Богом, ибо таковая беседа сильнее всех добродетелей пробуждает душу к оной²²жизни, искореняет страсти и усыпляет скверные помыслы. Не приобретай себе друзей и сотаинников, кроме таковых²³, чтобы не положить преткновения душе своей и не уклониться тебе от пути Господня.

Да возвеличится в сердце твоем любовь, соединяющая и сопрягающая тебя с Богом, чтобы не пленила тебя любовь мирская, которой причина и конец – тление. Пребывание и обращение с подвижниками тех и других обогащает тайнами Божиими. А любовь к нерадивым и ленивым приводит к тому, что, предавшись совместно парению ума, они наполняют чрево до пресыщения и без меры. Таковому неприятными кажутся яства без его друга, и говорит он: «Горе вкушающему хлеб свой в одиночестве, потому что он будет ему не сладок». И они приглашают друг друга на пиры и платят этим один другому, как наемники.

Прочь от нас, эта мерзкая любовь, это неприличное и нечестивое препровождение времени! Бегай, брат, приобыкших к подобным делам и никак не соглашайся есть вместе с ними, хотя бы приключилась тебе и нужда, потому что трапеза их мерзка, при ней прислуживают бесы. Друзья Жениха-Христа не вкушают ее.

Кто часто устраивает пиры, тот работник блудного демона и оскверняет душу смиренномудрого. Простой хлеб с трапезы непорочного очищает душу ядущего от всякой страсти. Аромат от трапезы чревоугодника – обилие яств и печеных кушаний. Безумный и несмысленный привлекается к ней, как пес к мясной лавке. Трапеза пребывающего всегда в молитве сладостнее всякого благоухания от мускуса и благовония от мира; боголюбивый вожделевает ее, как бесценного сокровища.

С трапезы постящихся, пребывающих во бдении и трудящихся о Господе заимствуй себе врачевство жизни и возбуди от омертвения душу свою. Ибо среди них, освящая их, возлежит Возлюбленный и горечь злостраданий их претворяет в Свою неисповедимую сладость, духовные же и небесные служители Его осеняют их и святые их яства. И я знаю одного из братии, который ясно видел это собственными своими глазами.

Блажен, кто заградил себе уста от всякого сластолюбия, отлучающего его от Создателя. Блажен, для которого пища – Хлеб, сшедший с неба и даровавший жизнь миру. Блажен, кто на поле своем узрел Орошение жизни, по милосердию исходящее из недр Отчих, и к Нему возвел око. Ибо когда испиет Его, возвеселится и процветет его сердце и будет в веселии и радости. Кто в пище своей узрел Господа своего, тот укрывается от всех и один причащается Его, не вступая в общение с недостойными, чтобы не стать их сопричастником и не остаться без озарения лучом Господним.

А у кого в пищу примешан смертоносный яд²⁴, тот не может вкушать ее с приятностью без своих друзей. Тот – волк, пожирающий мертвечину, кто вступает в дружбу ради своего собственного чрева. Какая ненасытность у тебя, несмысленный: ты хочешь наполнить свое чрево за трапезой нерадивых, где душа твоя исполняется всякой страсти! Этих предостережений достаточно для тех, которые могут обуздывать чрево.

Весьма сладостно благоухание постника, и встреча с ним веселит сердца рассудительных. А на чревоугодника от обращения с постником нападает страх, и он употребляет все меры не есть с ним. Любезен Богу образ жизни воздержанного, тогда как соседство его весьма тяжело для любостяжательного. Молчаливый много восхваляется у Христа, но не будет приятно приближение его тем, которых бесы уловили пристрастием к забавам и парению ума. Кто не любит смиренномудрого и кроткого, кроме горделивых и злоречивых, которые чужды его делания?

Некто рассказывал мне из своего собственного опыта: «В которые дни имею я беседу с кем-нибудь, в те съедаю по три или по четыре сухаря в день, и если стану принуждать себя к молитве, то ум мой не имеет дерзновения перед Богом и не могу устремить к Нему мысли. Когда же разлучусь с собеседниками на безмолвие, в первый день принуждаю себя съесть полтора сухаря, во второй – один, а как только утвердится ум мой в безмолвии, усиливаюсь съесть один целый сухарь и не могу. Ум же мой непрестанно с дерзновением беседует с Богом, хотя и не понуждаю его к тому, и светозарность Божества, не оскудевая, осиявает меня и влечет меня видеть красоту Божественного света и увеселяться ею. Если же во время безмолвия приключится кому прийти и говорить со мною хотя бы один час, невозможно мне тогда не прибавить пищи, не оставить чего из правила, не расслабеть умом к созерцанию оного света».

Вот видите, братия мои, как прекрасны и полезны терпение и уединение, какую силу и какое удобство доставляют они подвижникам. Блажен, кто ради Бога пребывает в безмолвии и наедине ест хлеб свой, потому что всегда он беседует с Богом. Ему слава и держава ныне, и всегда, и вовеки! Аминь.

Слово 9
О чине и уставе новоначальных и о том, что прилично им

Вот целомудренный и любезный Богу чин – не обращать очей туда и сюда, но простирать всегда взор вперед. Не празднословить, но говорить только необходимо нужное. Довольствоваться убогими одеждами для удовлетворения телесной потребности. Пользоваться яствами, поддерживающими тело, а не для чревоугодия: вкушать всего понемногу, не презирать одного, а другое избирать и этим одним охотно наполнять чрево, прочее же отметать. Выше всякой добродетели рассудительность. Вина же, когда нет с тобой друзей или не имеешь болезни или упадка сил, не вкушай.

Не прерывай речи, когда говорит другой; и не отвечай, как невежда, но будь тверд²⁵, как мудрец. И где бы ты ни находился, почитай себя меньшим всех и служителем братий своих. Ни перед кем не обнажай ни одного члена своего; не приближайся ни к чьему телу без необходимой причины. Не позволяй, чтобы и к твоему телу приближался кто без важной, как сказано, причины. Уклоняйся от дерзости в речах, как от смерти. И сну своему приобрети целомудренный чин, да не удалится от тебя охраняющая тебя сила²⁶. Где ты ни спишь, пусть никто, если только можно, не видит тебя. Ни пред кем не извергай слюны. Если, когда сидишь за трапезой, найдет на тебя кашель, отвороти лицо свое назад и так кашляй. Ешь и пей с целомудрием, как прилично чадам Божиим.

Не протягивай руки своей, чтобы с бесстыдством взять что-либо из предложенного друзьям твоим. А если сидит с тобою странник, раз и два пригласи его вкусить и предлагай трапезу благочинно, а не в беспорядке. Сиди чинно и скромно, не обнажая ни одного из членов своих. Когда зеваешь, закрой уста свои, чтобы не видели другие, ибо, если удержишь дыхание свое, зевота пройдет. Если входишь в келью настоятеля, или друга, или ученика, храни очи свои, чтобы не видели, что там есть. Если же понуждает к тому помысл, будь внимателен к себе, не слушайся его и не делай этого. Ибо кто бесстыден в этом, тот чужд иноческого образа и Самого Христа, даровавшего нам этот образ. Не обращай взора на те места, в которых спрятана утварь в келье друга твоего. Тихо отворяй и затворяй дверь у себя и у друга своего. Ни к кому не входи внезапно, но постучась извне и, испросив дозволения, потом уже войди благоговейно.

Не будь тороплив в походке своей без необходимой потребности, заставляющей поспешить. Всем будь послушен во всяком добром деле, только не следуй за любостяжательными, или сребролюбцами, или миролюбцами, да не явится послушание твое делом диавольским. Беседуй со всякими кротко, смотри на всякого целомудренно, ничьим лицом не насыщай очей своих. Идя дорогой, не опережай тех, кто старше тебя. А если друг твой отстал, отойдя немного вперед, подожди его. Кто не так поступает, тот несмыслен и уподобляется свинье, которой нет закона. Если друг твой начнет речь с кем-либо встретившимся, подожди его и не торопи. Здоровый больному пусть заблаговременно скажет: сделаем, что потребно.

Никого не обличай в каком бы то ни было проступке, но себя почитай во всем ответственным и виновным в прегрешениях. Всякое низкое дело делать со смиренномудрием не отказывайся и не уклоняйся. Если вынужден засмеяться, не выставляй наружу зубов своих. Если принужден говорить с женщинами, отврати лицо от зрения их и так беседуй с ними. А от инокинь, от встречи и разговоров с ними и от лицезрения их удаляйся, как от огня и как от сети диавольской, чтобы в сердце своем не остудить тебе любви к Богу и не осквернить сердца своего тиной страстей. Если они и сестры тебе по плоти, блюдись от них, как от чужих. Остерегайся сближения со своими, чтобы сердце твое не охладело в любви Божией.

Вольного обращения и собеседования с юными убегай, как дружбы с диаволом. Одного имей собеседника и сотаинника – того, кто боится Бога и всегда внимателен к себе самому, беден в храмине своей, но богат тайнами Божиими. Утаивай от всякого свои тайны, деяния и брани. Ни перед кем, кроме крайней нужды, не сиди с непокрытой головой. С целомудрием приступай к исполнению необходимой нужды, как бы стесняясь хранящего тебя Ангела, и совершай дело со страхом Божиим и принуждай себя до самой смерти, хотя бы и неприятно было это сердцу твоему.

Лучше тебе принять смертоносный яд, чем есть вместе с женщиной, хотя бы это будет мать или сестра твоя. Лучше тебе жить вместе со змеем, нежели спать и лежать под одним покровом вместе с юным, хотя бы это будет брат твой по плоти. Если идешь дорогой и скажет кто из старших тебе: «Иди, будем петь», послушайся его. А если не скажет этого, языком молчи, сердцем же славословь Бога. Никому ни в чем не противься, ни с кем не ссорься, не лги, не клянись именем Господа Бога твоего.

Будешь пренебрегаем, сам не пренебрегай. Будешь обижаем, сам не обижай. Пусть лучше гибнет телесное вместе с телом, только бы не потерпело вреда что-либо душевное. Ни с кем не входи в суд, а незаслуженно осужденный – терпи. Не возлюби душой своей чего-либо мирского, но покорствуй игуменам и начальствующим, а от близких сношений с ними удерживайся, потому что это сеть, уловляющая нерадивых в погибель.

Тебе, чревоугодник, старающийся угодить чреву своему, лучше уголь огненный ввергнуть в утробу свою, нежели кушанья правителей и начальствующих. На всех изливай милость и от всех будь унижен. Храни себя от многоглаголания, ибо оно угашает в сердце мысленные движения, бывающие от Бога. Как мечущегося на всех льва, избегай рассуждений о догматах: не сходись для этого ни с питомцами Церкви, ни с чужими. Не проходи и стогнами гневливых или сварливых, чтобы сердце твое не исполнилось раздражительности и душой твоей не возобладала тьма прелести. Не живи вместе с горделивым, да не будет действенность Святого Духа отъята от души твоей и да не соделается она жилищем всякой лукавой страсти. Если же соблюдешь ты, человек, эти предосторожности и будешь всегда заниматься богомыслием, то душа твоя действительно узрит в себе свет Христов и не омрачится вовеки. Христу слава и держава вовеки! Аминь.

Слово 10
Сказания святых мужей, их преподобные изречения и чудное житие

В один день пошел я в келью к одному святому брату и по немощи своей прилег у него на одном месте, чтобы походил он за мною ради Бога, потому что знакомых у меня никого там не было. И видел я, как этот брат встает ночью прежде времени и имеет обычай приходить на правило до братии. Достаточно времени он стихословил, и вдруг на все то время, пока продолжалось это с ним, оставлял правило, падал на лицо свое и до ста или более раз с горячностью, какую возжигала в сердце его благодать, ударял головой в землю. После этого вставал, лобызал крест Владычний, снова делал поклон и лобызал тот же крест и опять повергался на лицо свое.

И такой обычай соблюдал он всю жизнь, так что невозможно изобразить мне числом множества его коленопреклонений. Да и кто был бы в состоянии исчислить поклоны этого брата, какие клал он каждую ночь? Раз двадцать со страхом и горячностью, с любовью, растворенной благоговением, лобызал он крест и опять начинал стихословие. А иной раз от великого возгорания помыслов, распалявших его своей горячностью, когда не в силах был выносить разжжения этого пламени, препобеждаемый радостью, восклицал, потому что не мог удержаться. Поэтому много дивился я благодати этого брата и подвигу и трезвенности его в деле Божием.

Поутру же, после первого часа, когда садился он за чтение, делался подобен человеку плененному и в продолжение каждой читаемой им главы не раз падал на лицо свое и на многих стихах воздевал руки свои к небу и славословил Бога. Отроду же ему был сороковой год. Употреблял он и пищу в весьма малом количестве, и очень сухую. И так как сверх меры и силы делал частые принуждения своему телу, то казался подобным тени, почему жалость возбуждало во мне изнеможение лица его, так исхудавшего от многого неядения, что в нем не было и двух перстов.

И нередко говаривал я ему: «Пожалей и себя, брат, в подвиге своем, и это доброе житие, какое стяжал ты. Не спутай и не порви этого, подобного духовной цепи, жития твоего и из желания прибавить несколько труда не умали и не останови совершенно течения пути своего. Ешь в меру, чтобы не лишиться возможности есть; не простирай ноги своей сверх силы, чтобы не сделаться вовсе неспособным к делу». Был же он милостив, весьма скромен и милость оказывал с благодушием.

Чистый по врожденным качествам, готовый на утешение, мудрый по Богу, он был всеми любим за свою чистоту и за благодушие. С братией же, когда имели в нем нужду, нередко работал дня по три и по четыре и только к вечеру уходил в свою келью, потому что искусен был и во всяком служении. Когда же приобретал что, хотя имел в том нужду, из великого уважения своего к большим и малым не мог сказать²⁷, что не имеет этого. И даже когда работал с братией, то по большей части делал это как бы из уважения и принуждал себя, не находя для себя удовольствия в выходах из кельи. Таково было житие и поведение этого подлинно дивного брата. Богу же нашему да будет слава вовеки! Аминь.

Слово 1
О ветхом старце

В другой раз опять пошел я к одному ветхому, прекрасному и добродетельному старцу. Он весьма любил меня и хотя был невеждой в слове, но просвещен ведением и глубок сердцем и говорил, что внушала ему благодать. Нечасто выходил он из своей кельи, разве только к святым службам; был же внимателен к себе и жил в безмолвии. Некогда сказал я ему: «Пришел мне, отец, помысл пойти в воскресный день на церковную паперть, сесть там и рано утром есть, чтобы всякий входящий и выходящий, увидев меня, уничижил».

На это старец отвечал мне так: «Писано, что всякий, кто делает соблазн мирянам, не узрит света. А ты никому не известен в этой стороне, жития твоего не знают, будут же говорить, что иноки с утра едят. Тем более что братия здесь – новоначальные и немощны в своих помыслах. Многие из них, имея веру к тебе и пользуясь от тебя, как только увидят, что сделал ты это, потерпят вред.

Древние отцы делывали так по причине многих совершённых ими чудотворений и по причине оказываемой им чести и прославления их имени, и делали это, чтобы подвергнуть себя бесчестью, скрыть славу жития своего и удалить от себя причины к гордыне. А тебя что заставляет поступить подобным образом? Не знаешь разве, что всякому житию свой чин и свое время? Ты не имеешь такого отличного жития и такого имени, а живешь, как и прочие братия. Ты себе не принесешь пользы, а другому повредишь.

Притом такое действование полезно не всем, но одним совершенным и великим, потому что в нем есть разрешение чувств²⁸. Достигшим же только середины и новоначальным оно вредно, потому что таковые имеют нужду в большей предосторожности и в подчинении чувств. Старцы уже пережили время осторожности и извлекают пользу, из чего только захотят. Ибо неопытные купцы в больших оборотах великие причиняют себе убытки, а в маловажных оборотах скоро идут с успехом вперед.

И опять, как сказал я, всякому делу свой порядок и всякому роду жизни известное время. Кто прежде времени начинает, что сверх его меры, тот ничего не приобретает, а усугубляет только себе вред. Если вожделенно тебе это, с радостью терпи то бесчестие, которое по Божию смотрению, а не по твоей воле постигает тебя, и не смущайся, не питай ненависти к тому, кто бесчестит тебя».

Была у меня однажды еще беседа с этим благоразумным мужем, вкусившим плода с древа жизни за труды, понесенные им с ранней юности до вечера старости своей. И, преподав мне много уроков добродетели, говорил он еще так: «Всякая молитва, в которой не утруждалось тело и не скорбело сердце, вменяется за одно с недоношенным плодом чрева, потому что такая молитва не имеет в себе души».

И еще говорил мне: «Человеку любопрительному, который хочет поставить на своем слове, лукавому умом и бесстыдному в чувствах своих ничего не давай и у него вовсе ничего не бери, чтобы тебе не удалить от себя чистоту, приобретенную с великим трудом, и не наполнить сердца своего тьмой и смущением».

Слово 12
О другом старце

Пошел я некогда в келью к одному из отцов. Святой же нечасто кому отворял двери. Но, как только увидел в окно, что иду я, сказал мне: «Хочешь ли войти?» – и я отвечал: «Да, честный отец». После же того, как я вошел, сотворил молитву и сел, о многом мы побеседовали. Напоследок спросил я его: «Что мне делать, отец? Иные приходят ко мне, и я ничего не приобретаю и никакой не извлекаю пользы из беседы с ними, но стыжусь сказать им “не ходите”. Даже препятствуют они мне нередко исправлять обычное правило, и поэтому скорблю».

На это отвечал мне блаженный тот старец: «Когда придут к тебе таковые любители праздности, как только посидят немного, подай им вид, что хочешь стать на молитву, и пришедшему скажи с поклоном: “Помолимся, брат, потому что наступило уже для меня время правила. И не могу нарушить его: тяжело мне делается, когда хочу выполнить его в другой час, и это бывает для меня причиной смущения. Поэтому без крайней какой-либо нужды не могу оставлять правила. А теперь нет необходимости, чтобы отменена была моя молитва”.

И не отпускай его без того, чтобы не молился с тобой. Если скажет: “Молись, а я пойду”, – сделай ему поклон и скажи: “Любви ради сотвори со мной хотя бы эту одну молитву, чтобы мне была польза от молитвы твоей”. И когда станете, продли молитву твою даже сверх того, как привык ты делать. Если так будешь поступать с ними, как только придут к тебе, то, узнав, что не потакаешь им и не любишь праздности, не приблизятся и к месту тому, о котором услышат, что ты там.

Потому смотри, чтобы тебе из лицеприятия не разорить дела Божия. Если же встретится кто из отцов или утрудившийся странник, то побыть с таковым вменится тебе вместо самой длинной молитвы. Но если странник будет один из любителей суесловия, то успокой его по возможности и отпусти с миром».

Один из отцов сказал: «Дивлюсь, слыша, что некоторые в кельях своих занимаются рукоделием и могут без опущения совершать правило свое и не смущаться». Изрек же достойное удивления слово: «По правде сказать, если выхожу за водой, то чувствую замешательство в своем обычае и в его порядке и встречаю препятствие к усовершению своей рассудительности²⁹».

Слово 13
О вопросе одного брата

Тот же старец вопрошен был однажды некоторым братом: «Что мне делать? Нередко бывает у меня какая-нибудь вещь, в которой имею надобность или по немощи, или по делу, или по другой какой причине. И без этой вещи не могу жить в безмолвии. Но вижу, что кто-нибудь имеет в ней нужду, и, побеждаемый жалостью, отдаю ему эту вещь, а часто делаю это и потому, что бываю кем-либо упрошен. Ибо вынуждают меня к тому и любовь, и заповедь, и уступаю, что самому мне нужно.

А потом потребность для меня этой вещи делает, что впадаю в беспокойство и смущение помыслов, и это отвлекает мой ум от попечения о безмолвии. Иногда даже бываю принужден оставить безмолвие и идти искать той же вещи. Если же достает терпения не выходить из безмолвия, то бываю в великой скорби и в смятении помыслов. Поэтому не знаю, что избрать мне: или для успокоения брата своего делать то, что рассеивает меня и прекращает мое безмолвие, или презирать просьбу и пребывать в безмолвии?»

На это старец отвечал и сказал: «Если милостыня, или любовь, или милосердие, или что-либо, почитаемое сделанным для Бога, препятствуют твоему безмолвию; обращают око твое на мир; ввергают тебя в заботу; помрачают в тебе памятование о Боге; прерывают молитвы твои; производят в тебе смятение и неустройство помыслов; делают, что перестаешь заниматься Божественным чтением – оставляешь это оружие, избавляющее от парения ума; ослабляют твою осторожность; производят, что, быв до тех пор связан, начинаешь ходить свободно и, вступив в уединение, возвращаешься в общество людей; пробуждают на тебя погребенные страсти; разрешают воздержание чувств твоих; воскрешают для мира тебя, умершего миру, от ангельского делания, о котором у тебя единственная забота; низводят тебя и поставляют на стороне мирян – то да погибнет такая правда!

Ибо выполнять обязанность любви, доставляя успокоение телесное, есть дело для людей мирских, а если и монахов, то недостаточных, не пребывающих в безмолвии или таких, у которых безмолвие соединено с единодушным общежитием, которые непрестанно и входят и выходят. Для таковых это есть дело прекрасное и достойное удивления.

А тем, которые действительно избрали для себя отшельничество от мира и телом и умом, чтобы установить мысли свои в уединенной молитве в омертвении для всего преходящего, для зрения мирских вещей и для памятования о них, – таковым не подобает служить Христу деланием чего-либо телесного и правдой дел явных (чтобы ими оправдаться). Но, по слову апостола, умерщвлением удов своих, яже на земли (Кол. 3, 5), надлежит им приносить Христу чистую и непорочную жертву помыслов как первый плод возделывания самих себя и телесную скорбь в терпении опасностей ради будущего упования. Ибо житие иноческое равночестно ангельскому. И не подобает нам, оставив небесное делание, держаться житейского».

Богу же нашему слава вовеки! Аминь.

Слово 14
Об одном укоренном брате

Однажды укорен был некий брат, что не подал милостыни. И он дерзко и гордо отвечал укорившему его: «Монахам не поставлено в обязанность подавать милостыню».

Но укоривший возразил ему: «Виден и явен тот монах, которому не поставлено в обязанность подавать милостыню. Ибо не поставлено это тому, кто с открытым лицом может сказать Христу, как написано: Се, мы оставихом вся и вслед Тебе идохом (Мф. 19, 27), то есть кто ничего не имеет на земле, не занимается телесным, не помышляет ни о чем видимом, не заботится о каком-либо приобретении, но, если кто и дает ему что, берет только нужное на потребу, а что сверх потребности, ставит то ни во что и живет, точно как птица. Таковому не поставлено в обязанность подавать милостыню. Ибо как может давать другому из того, от чего свободен сам?

Но кто занят делами житейскими, собственными своими руками работает и сам берет у других, тот тем более обязан подавать милостыню. И если нерадеть ему о милостыне, то немилосердие это есть противление Господней заповеди. Ибо если кто не приближается к Богу втайне³⁰ и не умеет служить Ему духом, но не заботится и о делах явных, которые возможны для него, то какая еще будет у такового надежда приобрести себе жизнь? Таковой несмыслен».

Другой старец сказал: «Дивлюсь тем, которые смущают себя в деле безмолвия, чтобы других успокоить в телесном». И еще говорил: «Не надобно нам к делу безмолвия примешивать попечение о чем-либо другом; всякое же дело да будет чествуемо на своем месте, чтобы поведение наше не имело в себе смешения³¹. Ибо кто имеет попечение о многих, тот раб многих. А кто оставил все и заботится об устроении своей души, тот – друг Божий.

Смотри, подающих милостыню и в отношении к ближним выполняющих любовь удовлетворением нужд телесных и в мире много, а делатели всецелого и прекрасного безмолвия, занятые Богом, едва обретаются и редки. Кто же из подающих в мире милостыню или соблюдающих правду в том, что касается тела, мог достигнуть хотя одного из тех дарований, каких бывают сподобляемы от Бога пребывающие в безмолвии?»

И еще сказал он: «Если ты мирянин, то проводи время в занятиях добрыми мирскими делами. А если ты инок, то прославься делами, какими отличаются иноки. Если же намерен ты заниматься тем и другим, то утратишь то и другое. Дела инока суть следующие: свобода от телесного³², в молитвах телесный труд и непрестанное сердечное памятование о Боге. Суди же сам, можно ли тебе без этих дел удовольствоваться мирскими добродетелями?»

Вопрос. Не может ли инок, злостраждущий в безмолвии, приобрести два рода занятий, то есть помышлять о Боге и иметь в сердце другую заботу?

Ответ. Думаю, что намеревающийся пребывать в безмолвии, когда все оставит и будет заботиться об одной своей душе, не возможет без упущения управиться в деле безмолвия, даже если поставит себя вне житейского попечения. А тем более если будет заботиться и о другом. Господь оставил Себе в мире работающих Ему и радеющих о чадах Его и избрал Себе таких, которые служили бы перед Ним.

Ибо не у земных только царей можно замечать различие чинов и видеть, что славнее те, которые всегда стоят перед лицом царя и участвуют в его тайнах, нежели те, которые занимаются делами внешними. Но можно видеть это же в делах Царя Небесного, а именно: какое дерзновение приобрели те, которых всегдашнее пребывание в молитве соделало собеседниками и таинниками Его; какого сподобляются они богатства и небесного и земного и в какой мере обнаруживают они власть свою над всякой тварью более тех, которые служат Богу своим имением и житейскими благами и благоугождают Ему творением добрых дел, что также весьма важно и прекрасно. Поэтому должно нам брать в образец не последних, которые еще недостаточны в делах Божиих, но тех подвижников и святых ратоборцев, которые прекрасно совершили житие свое, оставили все житейское и на земле возделали Царство Небесное, однажды навсегда отринули земное и простерли руки к вратам небесным.

Чем благоугодили Богу древние святые, проложившие нам путь сего жития? Иже во святых Иоанн Фивейский – это сокровище добродетелей, этот источник пророчества – тем ли благоугодил Богу, что в телесных нуждах упокоивал братий внутри своего затвора, или молитвой и безмолвием? Не спорю, что и первым многие также благоугодили Богу, но меньше тех, кто угодил молитвой и оставлением всего.

Ибо от живущих в безмолвии и прославляющихся им есть явная некая помощь братиям их. Разумею же, что во время нужды помогают они нам словом или приносят о нас молитвы. А что кроме этого (если памятование или попечение о чем-либо житейском таится в сердце пребывающих на безмолвии), то это не дело духовной мудрости. Ибо не безмолвствующим, но вне безмолвия живущим сказано: Воздадите убо кесарева кесареви, и Божия Богови (Мф. 22, 21). То есть каждому свое: что ближнего – то ближнему и что Божие – то Богу.

Тем, которые живут в ангельском чине, то есть имеют попечение о душе, не заповедано благоугождать Богу чем-либо житейским, то есть заботиться о рукоделии или брать у одного и подавать другому. Поэтому иноку не должно иметь попечения ни о чем таком, что колеблет и возводит ум его от предстояния лицу Божию.

Если же кто, противореча ему, упомянет о божественном апостоле Павле, что он работал собственными своими руками и подавал милостыню, то скажем ему, что Павел один мог все делать. Мы же не знаем, чтобы другой был Павел, подобно ему способный на все. Покажи мне другого такого Павла, и я поверю тебе. Притом что бывает по Божию смотрению, того не выставляй на вид для дел общих. Ибо иное дело – благовествования и иное – деятельность безмолвия.

Ты же, если намерен держаться безмолвия, будь подобен Херувимам, которые не заботятся ни о чем житейском. И не думай, что кроме тебя и Бога есть кто другой на земле, о ком бы тебе заботиться, как научен ты прежде тебя бывшими отцами. Если не ожесточит кто своего собственного сердца и не будет с усилием удерживать милосердия своего так, чтобы стать далеким от попечения обо всем дольнем и ради Бога, и ради чего-либо житейского, и не станет пребывать в одной молитве в определенные на то времена, то не может он быть свободным от смущения и заботы и пребывать в безмолвии.

Потому, когда придет тебе мысль позаботиться о чем-либо под предлогом добродетели и тем возмутить тишину, какая у тебя в сердце, тогда скажи той мысли: «Прекрасен путь любви, прекрасно дело милосердия ради Бога, но я ради Бога же не хочу этого».

«Остановись, отец, – сказал один монах, – ради Бога спешу за тобой», – и тот отвечал: «И я ради Бога бегу от тебя». Авва Арсений ради Бога ни с кем не беседовал ни о пользе душевной, ни о чем ином. Другой ради Бога весь день говорил и принимал всех приходящих странников, а он вместо этого избрал молчание и безмолвие. И по этой причине среди моря настоящей жизни беседовал с Божественным Духом и в величайшей тишине переплывал его на корабле безмолвия, как ясно видели это подвижники, дознавшиеся об этом у Бога.

И вот закон безмолвия: умолкнуть для всего. А если и в безмолвии окажешься исполненным смятения и будешь смущать тело рукоделиями, а душу заботой о ком-нибудь, то суди сам, какое проводишь тогда безмолвие, заботясь о многих, чтобы угодить тем Богу? Ибо стыдно и сказать, будто бы без оставления всего, без удаления себя от всякой заботы можно преуспеть в безмолвном житии.

Богу же нашему слава!

Слово 15
О разных отличиях безмолвия, о власти ума и о том, сколько властен ум возбуждать собственные свои движения при разных видах молитвы, какой предел дан молитве самим естеством и до какого предела молитва твоя уже не молитва, хотя совершаемое тобой и называется молитвой

Слава Излиявшему обильно дары Свои на людей! Он соделал, что и плотяные служат Ему в чине естеств бесплотных, и природу перстных сподобил глаголать о таковых тайнах, наипаче же людей грешных, подобных нам, недостойных и слышать такие глаголы. Но Он по благодати Своей отверз нам слепоту сердечную к уразумению их из рассмотрения Писания и учения великих отцов. Ибо вследствие собственного своего подвига не сподобился я дознать опытом и тысячную часть того, что написал своими руками, особенно же в этом сочинении, которое предложу для возбуждения и просвещения душ ваших и всех читающих его в той надежде, что, может быть, воспрянут и, вожделев этого, приступят к деланию.

Иное дело – молитвенное услаждение, а иное – молитвенное созерцание. Последнее в такой мере выше первого, в какой совершенный человек выше несовершенного отрока. Иногда стихи делаются сладостными в устах и стихословие одного стиха в молитве неисчетно продолжается, не дозволяя переходить к другому стиху, и молящийся не знает насыщения. Иногда же от молитвы рождается некое созерцание. Прерывает оно молитву уст, и молящийся в созерцании становится телом бездыханным, придя в восторг. Такое состояние называем мы молитвенным созерцанием, а не видом чего-то и образом или мечтательным призраком, как говорят неразумные.

И опять же в этом молитвенном созерцании есть мера и различие дарований. И это еще молитва, потому что мысль еще не переступила туда, где нет уже молитвы, в такое состояние, которое выше молитвы. Ибо движение языка и сердца к молитве – это ключи, а что после этого – то уже вход в сокровенные клети.

Здесь да умолкнут всякие уста, всякий язык. Да умолкнет и сердце – этот хранитель помыслов, и ум – этот кормчий чувств, и мысль – эта быстропарящая и бесстыдная птица, и да прекратится всякое их ухищрение. Здесь да остановятся ищущие, потому что пришел Домовладыка.

Слово 16
О чистой молитве

Как вся сила законов и заповедей, какие Богом даны людям, по слову отцов, имеет пределом чистоту сердца, так все роды и виды молитвы, какими только люди молятся Богу, имеют пределом чистую молитву. Ибо и воздыхания, и коленопреклонения, и сердечные прошения, и сладчайшие вопли, и все виды молитвы, как сказал я, имеют пределом чистую молитву и до нее только имеют возможность простираться. А от чистоты молитвенной и до внутренней, как только мысль переступила этот предел, не будет уже иметь она ни молитвы, ни движения, ни плача, ни власти, ни свободы, ни прошения, ни вожделения, ни услаждения чем-либо из уповаемого в сей жизни или в будущем веке.

И поэтому после чистой молитвы иной молитвы нет. До этого только предела всякое молитвенное движение и все виды молитвы доводят ум властью свободы. Потому и подвиг в молитве. А за этим пределом будет уже изумление, а не молитва, потому что все молитвенное прекращается, наступает же некое созерцание, и не молитвой молится ум. Всякая, какого бы то ни было рода, совершаемая молитва совершается посредством движений. Но как только ум входит в духовные движения, не имеет там молитвы.

Иное дело – молитва, а иное – созерцание в молитве, хотя молитва и созерцание заимствуют себе начало друг в друге. Молитва – сеяние, а созерцание – собирание рукоятей, при котором жнущий приводится в изумление неизглаголанным видением, как из малых и голых посеянных им зерен вдруг произросли перед ним такие красивые класы. И он в собственном своем делании пребывает без всякого движения, потому что всякая совершаемая молитва есть моление, заключающее в себе или прошение, или благодарение, или хваление.

Рассмотри же внимательнее, один ли из этих видов молитвы или прошение чего-либо бывает, когда ум переступает свой предел и входит в эту область? Спрашиваю же об этом того, кто ведает истину. Но не у всех эта рассудительность, а только у тех, которые сделались зрителями и служителями этого дела или учились у таковых отцов, из их уст познали истину и в этих и подобных этим изысканиях провели жизнь свою.

Как из многих тысяч едва находится один, исполнивший заповеди и все законное с малым недостатком и достигший душевной чистоты, так из тысячи разве один найдется, сподобившийся, при великой осторожности, достигнуть чистой молитвы, расторгнуть этот предел и приять это таинство. Потому что чистой молитвы никак не могли сподобиться многие; сподобились же весьма редкие. А достигший того таинства, которое уже за этой молитвой, едва по благодати Божией находится и из рода в род.

Молитва есть моление и попечение о чем-либо и желание чего-либо, как то избавления от здешних или будущих искушений или желание наследия отцов. Моление – это то, чем человек приобретает себе помощь от Бога. Этими движениями и ограничиваются движения молитвенные. А чистота и нечистота молитвы зависят от следующего. Как только в то самое время, как ум приуготовляется принести одно из сказанных нами движений своих, примешивается к нему какая-либо посторонняя мысль или беспокойство о чем-нибудь, тогда молитва эта не называется чистой, потому что не от чистых животных принес ум на жертвенник Господень, то есть на сердце – этот духовный Божий жертвенник.

А если бы кто упомянул об этой у отцов называемой духовной молитве и, не уразумев силы отеческих изречений, сказал: «Эта молитва в пределах молитвы духовной», – то думаю, если точнее вникнуть в это понятие, хула будет, если какая-либо тварь скажет, будто бы сколько-нибудь преклоняется духовная молитва. Ибо молитва преклоняющаяся – ниже духовной. Всякая же духовная молитва свободна от движений. И если чистой молитвой едва ли кто молится, то что сказать о молитве духовной?

У святых отцов было в обычае всем добрым движениям и духовным деланиям давать именование молитвы. И не только отцам, но и всем, которые просвещены видением, обычно всякое прекрасное делание вменять почти за одно с молитвой. Ясно же, что иное дело – молитва, а иное – совершаемые дела. Иногда эту так называемую духовную молитву в одном месте называют путем, а в другом ведением, а порой – умным видением.

Видишь, как отцы переменяют названия духовных предметов? Ибо точность именований устанавливается для предметов здешних, а для предметов будущего века нет подлинного и истинного названия, есть же о них одно простое ведение, которое выше всякого наименования и всякого составного начала, образа, цвета, очертания и всех придуманных имен. Поэтому когда ведение души возвысится из видимого мира, тогда отцы в означение этого ведения употребляют какие хотят названия, так как точных именований его никто не знает.

Но, чтобы утвердить на этом ведении душевные помышления, употребляют они наименования и притчи, по изречению святого Дионисия, который говорит, что ради чувств употребляем притчи, слоги, приличные имена и речения. Когда же действием Духа душа подвигнута к Божественному, тогда излишни для нас и чувства, и их деятельность, а также излишни силы духовной души, когда она, по непостижимому единству, соделывается подобной Божеству и в своих движениях озаряется лучом высшего света.

Итак, поверь, брат, что ум имеет возможность различать свои движения только до предела чистой молитвы. Но как только достигнет туда и не возвращается вспять или не оставляет молитву – молитва делается тогда как бы посредницей между молитвой душевной и духовной. И когда ум в движении, тогда он в душевной области; но как только вступает он в ту область, прекращается и молитва. Ибо святые в будущем веке, когда ум их поглощен Духом, не молитвой молятся, но с изумлением водворяются в веселящей их славе. Так бывает и с нами. Как только ум сподобится ощутить будущее блаженство, забудет он и самого себя, и все здешнее и не будет уже иметь в себе движения к чему-либо.

Потому некто с уверенностью осмеливается сказать, что свобода воли путеводит и приводит в движение посредством чувств всякую совершаемую добродетель и всякий чин молитвы – в теле ли то или в мысли – и даже самый ум, этого царя страстей. Когда же управление и смотрение Духа возгосподствуют над умом, этим домостроителем чувств и помыслов, тогда отъемлется у природы свобода, и ум путеводится, а не путеводит.

И где тогда будет молитва, когда природа не в силах иметь над собой власти, но иной силой путеводится сама не знает куда и не может совершать движений мысли, в чем бы ей хотелось, но овладевается в тот час пленившей ее силой и не чувствует, где путеводится ею? Тогда человек не будет иметь и желания. Даже, по свидетельству Писания, не знает, в теле он или вне тела (см. 2 Кор. 12, 2). И будет ли уже молитва в том, кто столько пленен и не сознает сам себя?

Потому никто да не глаголет хулы и да не дерзает утверждать, что можно молиться духовной молитвой. Такой дерзости предаются те, которые молятся с кичливостью, невежды ведением, и лживо говорят о себе, будто бы когда хотят молятся они духовной молитвой. А смиренномудрые и понимающие дело соглашаются учиться у отцов и знать пределы естества и не дозволяют себе предаваться таким дерзким мыслям.

Вопрос. Почему же этой неизглаголанной благодати, если она не есть молитва, дается наименование молитвы?

Ответ. Причина этого, как утверждаем, та, что эта благодать дается достойным во время молитвы и начало свое имеет в молитве, так как, по свидетельству отцов, кроме подобного времени, нет и места посещению этой достославной благодати. Наименование молитвы дается ей потому, что от молитвы путеводится ум к этому блаженству и потому, что молитва бывает причиной его. В иные же времена не имеет оно места, как показывают отеческие писания. Ибо знаем, что многие святые, как повествуется и в житиях их, став на молитву, были восхищены умом.

Но если кто спросит, почему же только в это время бывают эти великие и неизреченные дарования, то ответствуем: потому что в это время более, нежели во всякое другое, человек бывает собран в себя и уготован внимать Богу, вожделевает и ожидает от Него милости. Короче сказать, это есть время стояния при вратах царских, чтобы умолять царя. И прилично исполниться прошению умоляющего и призывающего в это время.

Ибо бывает ли другое какое время, в которое бы человек столько был приуготовлен и так наблюдал за собой, кроме времени, когда приступает он к молитве? Или, может быть, приличнее получить ему что-либо таковое в то время, когда спит, или работает что, или когда ум его возмущен? Ибо вот и святые, хотя не имеют праздного времени, потому что всякий час заняты духовным, однако же и с ними бывает время, когда не готовы они к молитве. Ибо они нередко занимаются или помышлением о чем-либо встречающемся в жизни, или рассматриванием тварей, или иным чем действительно полезным.

Но во время молитвы созерцание ума устремлено к единому Богу и к Нему направляет все свои движения, Ему от сердца, с рачением и непрестанной горячностью приносит моления. И потому-то в это время, когда у души бывает одно-единственное попечение, прилично источаться Божественному благоволению.

И вот видим, что, когда священник приготовится, станет на молитву, умилостивляя Бога, молясь и собирая свой ум воедино, тогда Дух Святой нисходит на хлеб и на вино, предложенные на жертвеннике. И Захарии во время молитвы явился Ангел и предвозвестил рождение Иоанна. И Петру, когда во время шестого часа он молился в горнице, явилось видение, путеводствовавшее его к призванию язычников снисшедшей с неба плащаницей и заключенными в ней животными. И Корнилию во время молитвы явился Ангел и сказал ему написанное о нем. И также Иисусу, сыну Навина, глаголал Бог, когда в молитве преклонился он на лицо свое. И с очистилища, бывшего над кивотом, откуда священник обо всем, что должно было знать, в видениях был от Бога тайноводствуем в то самое время, когда архиерей единожды в год, в страшное время молитвы при собрании всех колен сынов Израилевых, стоявших на молитве во внешней скинии, входил во Святое святых и повергался на лицо свое, – слышал он Божии глаголы в страшном и неизглаголанном видении.

О, как страшно то таинство, которому служил при этом архиерей! Но таковы и все видения, являвшиеся святым во время молитвы. Ибо какое другое время так свято и по святыне своей столько прилично приятию дарований, как время молитвы, в которое человек собеседует с Богом? В это время, в которое совершаются молитвословия, и моления перед Богом, и собеседование с Ним, человек с усилием отовсюду собирает воедино все свои движения и помышления и погружается мыслью в единого Бога, и сердце его наполнено бывает Богом, и оттого уразумевает он непостижимое.

Ибо Дух Святой, по мере сил каждого, действует в нем, и действует, заимствуя вещество из того самого, о чем кто молится. Так что внимательностью молитва лишается движения, и ум поражается и поглощается изумлением и забывает о вожделении собственного своего прошения, и в глубокое упоение погружаются движения его, и бывает он не в мире сем. И тогда не будет там различия между душой и телом, ни памятования о чем-либо. Как сказал божественный и великий Григорий: «Молитва есть чистота ума, которая одна, при изумлении человека, уделяется от света Святой Троицы».

Видишь ли, как уделяется молитва приходящим в изумление уразумением того, что рождается от нее в уме, по сказанному мной вначале этого писания и во многих других местах? И еще тот же Григорий говорит: «Чистота ума есть воспарение мысленного. Она уподобляется небесному цвету, в ней во время молитвы просиявает свет Святой Троицы».

Вопрос. Когда же кто сподобляется всей этой благодати?

Ответ. Сказано: во время молитвы. Когда ум совлечется ветхого человека и облечется в человека нового, благодатного, тогда узрит чистоту свою, подобную небесному цвету, которую старейшины сынов Израилевых наименовали местом Божиим (см. Исх. 24, 10), когда Бог явился им на горе. Потому, как я говорил, этот дар и эту благодать должно называть не духовной молитвой, но порождением молитвы чистой, ниспосылаемой Духом Святым. Тогда ум бывает там – выше молитвы, и с обретением лучшего молитва оставляется. И не молитвой тогда молится ум, но бывает в восхищении при созерцании непостижимого – того, что за пределами мира смертных, и умолкает в неведении всего здешнего.

Это-то и есть то неведение, о котором сказано, что оно выше ведения. Об этом-то неведении говорится: блажен постигший неведение, неразлучное с молитвой, которого да сподобимся и мы, по благодати Единородного Сына Божия. Ему подобает всякая слава, честь и поклонение ныне и присно и во веки веков! Аминь.

Слово 17
О душе, ищущей глубокого созерцания, чтобы погрузиться в него от плотских помыслов, возбуждаемых памятованием вещей

Все, что выше другого, сокрыто от того, чего оно выше; и не иное тело служит ему по природе некоей завесой, так что может и открывать его сокровенность. Всякая умопредставляемая сущность не извне себя заимствует то, что составляет собственное ее отличие. Напротив, внутри ее движений определено это отличие, то есть может она непосредственно вступить в большую светлость к приятию первого света или сделаться подобной другому чину, который, очевидно, разнится не местом, но чистотой приятия и превосходства или, сообразно с умственной мерой, по степени приятия горних мановений и сил.

Всякая умопредставляемая сущность сокрыта для сущности, которая ниже ее. Одна же от другой сокрыты они не по природе, а по движениям добродетелей; и говорю это о святых силах, о душевных чинах и о демонах. Первые от средних и средние от третьих сокрыты и по природе, и по месту, и по движениям. Сущности же каждого чина и сами для себя, и одна для другой в том же чине, видимы ли они или невидимы, сокрыты по ведению, а от сущностей низшего чина – по естеству.

Потому что видение у существ бестелесных не вне их, как у существ телесных, но видеть им друг друга значит и добродетелями, и мерой движений быть им внутри движений существ, ими видимых. Поэтому если в равном уделе они досточестны, то, хотя и отдалены друг от друга, однако же не мечтательно, но в нелживом видении, в истинном естестве видят друг друга, кроме Причины всяческих, Которая, как единая достопоклоняемая, превыше этой разности.

Демоны, хотя и крайне нечисты, однако же в чинах своих не сокрыты друг от друга, но не видят двух чинов, которые выше их³³, потому что духовное видение есть свет движения, и он-то самый служит для них и зеркалом, и оком. И как только омрачатся движения, существа не видят высших чинов. В собственном своем чине видят друг друга, так как они дебелее духовных чинов. И это имеет место в рассуждении демонов.

Души же, пока осквернены и омрачены, не могут видеть ни друг друга, ни себя самих, а если очистятся и возвратятся в древнее состояние, в каком созданы, то ясно видят эти три чина, то есть чин низший их, чин высший и друг друга. И не потому, что изменятся в телесный вид, увидят тогда Ангелов ли то, или демонов, или друг друга; напротив, узрят в самом естестве и в духовном чине. А если скажешь, что невозможно быть видимым демону или Ангелу, если не изменятся они, не примут на себя видимого образа, то это будет значить, что видит уже не душа, а тело. Но в таком случае какая нужда в очищении? Ибо вот, и нечистым людям по временам являются демоны, так же как и Ангелы. Впрочем, когда видят они, видят телесными очами, и здесь нет нужды в очищении. Но не то бывает с душой, достигшей чистоты, – напротив, видит она духовно, оком естественным, то есть прозорливым, или разумным.

И не дивись тому, что души видят одна другую, даже будучи в теле. Ибо представляю тебе доказательство ясное по истинности свидетельствующего – разумею же блаженного Афанасия Великого, который в сочинении об Антонии Великом говорит, что великий Антоний, стоя однажды на молитве, увидел чью-то душу, возносимую с великой честью, и ублажил сподобившегося таковой славы. Блаженный же был Аммун из Нитрии, и та гора, на которой жил святой Антоний, отстояла от Нитрии на тринадцать дней пути.

Этим примером о трех сказанных выше чинах доказано уже, что духовные природы видят одна другую, хотя и удалены одна от другой, и что не препятствуют им видеть друг друга расстояние и телесные чувства. Подобно и души, когда достигают чистоты, видят не телесно, но духовно, потому что телесное зрение совершается открыто и видит, что перед глазами, отдаленное же требует иного видения.

Горние чины в бытии неисчетно многи и именуются по отличию и чину. Ибо почему названы Началами, Властями, Силами? Господствами наименованы, может быть, как отличенные честью. И они малочисленнее подчиненных им, как сказал святой Дионисий, епископ Афинский, но больше по власти и ведению и очень разделены по величию своих чинов. Ибо простираются от чина в чин, пока не достигнут к единству паче всех великого и могущественного – Главы и основания всей твари.

Главой же называю не Творца, но предшествующего во главе чудесам дел Божиих. Ибо многие ниже промышления премудрости Бога, их и нашего Творца, и столько ниже, сколько под ними состоящие ниже их самих. Называю же низшими, разумея высоту и низость не в месте, но в силе ведения, сообразно с той мерой, какую приобретают в сравнении с последующим, большим или меньшим, ведением. Ибо все эти духовные сущности Божественное Писание наименовало девятью духовными именами и разделило их на три степени. И первую делит оно на великие, высокие и святейшие Престолы, многоочитых Херувимов и шестокрылатых Серафимов; вторую же степень – на Господства, Силы и Власти и третью – на Начала, Архангелов и Ангелов.

Чины же эти с еврейского толкуются: Серафимы – «согревающие и сожигающие»; Херувимы – «обильные ведением и мудростью»; Престолы – «Божия опора и Божий покой». И этими именами названы эти чины по их действованиям. Именуются же Престолы как досточестные, Господства – как имеющие власть над всяким царством, Начала – как устрояющие эфир, Власти – как властвующие над народами и над каждым человеком, Силы – как крепкие силой и страшные видением своим, Серафимы – как освящающие, Херувимы – как носящие, Архангелы – как бодрственные стражи, Ангелы – как посылаемые.

В первый день сотворено девять духовных природ в молчании и одна природа словом, и это – свет. Во второй день сотворена твердь. В третий день произвел Бог собрание вод и прозябение злаков; в четвертый – отделение света; в пятый – птиц, пресмыкающихся и рыб; в шестой – животных и человека. Устроение целого мира – долгота и широта; начало – восток; конец – запад; правая сторона – север; левая – юг. Целую землю поставил Бог, как одр; высшее небо – как кожу, и свод, и куб; второе небо – как колесо, примкнутое к первому небу, и то, что примкнуто к небу и земле; океан – как пояс, окружающий небо и землю, а внутри него высокие горы, досязающие до неба, и позади гор солнце, чтобы проходило там в продолжение целой ночи, и среди сих гор великое море, которое занимает около трех четвертей всей суши. Богу же нашему да будет слава!