Kitobni o'qish: «Непредвиденные обстоятельства»

Полина Охалова

Из серии «Преступления без наказания»

НЕПРЕДВИДЕННЫЕ ОБСТОЯТЕЛЬСТВА

Самолет был не очень удобный, прилетал в Хельсинки глубокой ночью. Но дочь Катя с мужем обещали встретить на машине, так что ничего особо страшного в этом нет, конечно. Зато прямой рейс и относительно дешево. Ксения Петровна так и не привыкла ощущать себя состоятельной женщиной и по усвоенной еще в советской юности привычке старалась выгадать и сэкономить, пусть и в ущерб личному комфорту. «Привыкла собака за возом бежать, бежит и за санями», – что правда, то правда. Лететь оставалось чуть больше часа, большинство пассажиров мирно спали, мужик через проход, свесив голову на грудь, сладостно храпел, причем как-то сложносочиненно, заковыристо. Стоило только Ксении, осторожненько убрав голову внука Васьки со своего плеча, угнездиться в тесном кресле и начать задремывать, как равномерные рулады соседского храпа прерывал внезапный мощный, прямо-таки львиный рык. Голова соседа вскидывалась, как у боевой лошади, но тут же возвращалась на исходную позицию, а робкая Ксенина дрема отлетала, как пух, от уст Эола. Вот еще одна неотвязная привычка многолетнего преподавателя литературы – голова набита цитатами, как подушка ватой.

Ксения потянулась, оглядела сонное царство вокруг и решила развлечь себя походом в туалет. Встав с кресла, она не удержалась и легонько тронула за руку храпуна. Тот на секунду затих в недоумении, а потом так взревел, что подросток, сидевший рядом с ним, открыл глаза, посмотрел на мужика и стоявшую над ним Ксению мутным взором, вздохнул блаженно и отправился досматривать свои горячие тинейджерские сновидения. «Хорошо быть молодым, просто лучше не бывает», – подумала Ксения и отправилась на ватных отсиженных ногах в хвост самолета. Как ни странно, один из туалетов в этот ночной час был занят, а путь к другому преграждал корпулентный господин далеко не первой молодости, лысоватый, с крупным носом, на который были водружены модные очки-велосипеды. Дяде они совсем не шли и делали его похожим не на Джона Леннона, а на сову, торчащую чучелом в витрине зоомагазина. Мужик беззастенчиво в упор уставился на Ксению Петровну. Скользнув взглядом по слежавшимся волосам с сединой победно проступающей сквозь «благородный каштан», по лицу со следами не былой красоты, а утомительной дороги, по грузноватой фигуре женщины за.. , господин, как ей показалось, состроил брезгливую мину. «На себя-то посмотри, совун», – мысленно прошипела Ксения Петровна, которая терпеть не могла мужчин с таким хозяйским взглядом. Она сразу вспомнила давнего коллегу по кафедре, плюгавого и нечистоплотного, который любил попенять ей за нелюбовь к высоким каблукам. На ее возражения, что это неудобно и нездорово, товарищ отвечал, что так бы она могла радовать глаз и производить хоть какое-то впечатление на мужчин. Вот просто надо было ей с утра, как встанет, сразу и озаботиться, как бы ей произвести хоть какое-то впечатление на этого маломерного нарцисса, с которым она даже в столовой рядом старалась не садиться.

А теперь каким образом этого самодовольного урода от двери туалетной оттереть? – призадумалась Ксения, но тут, на ее счастье, открылась другая дверь, из которой вышла миловидная женщина. Извинившись, Ксения протиснулась мимо нее в кабинку. Сделав свои нехитрые дела, она хотела уже выйти наружу, но поняла, что и женщина, и мужчина не вернулись на свои места, а стоят у дверей и разговаривают. Причем, хоть говорили они негромко, но разговор был, судя по всему, довольно бурным. Секунду поколебавшись, Ксения припала ухом к двери. Всех слов она разобрать не могла, но кажется, мужчина делал даме комплименты и загораживал путь, а она пыталась пройти и просила его убрать руки. «А ты похорошела, расцвела прямо, – расслышала Ксения. «Скажете тоже! Да ладно Вам, ей Богу!

У двери, как ей послышалось, началась какая-то возня, и Ксения нарочито громко начала отодвигать дверную задвижку.

Когда она высунула нос из туалетной двери, мужчина неторопливой и на ее взгляд, противной вертлявой походкой удалялся по проходу. Женщина одернула блузку и тоже двинулась вперед. Ксения успела услышать, как она пробормотала что-то, кажется, недоброжелательное.

«Понимаю тебя, милочка, – мысленно проявила гендерную солидарность Ксения.

Женщина села на свое место в хвосте самолета, а мужчина расположился в кресле за два ряда до Ксениного. Он не успел (или не специально не захотел!) убрать ногу, так что Ксения запнулась и еле удержалась, чтоб не упасть. Остроумный господин демонстративно прикрыл глаза – сплю, мол, какой спрос, а с извиняющимся видом на нее посмотрел парень в кресле рядом с совуном. На раскрытом столике перед ним стоял компьютер. Любопытная Ксения взглянула на экран – там была таблица с какой-то цифирью. Да, не все спят или болтаются по самолету, как дерьмо в проруби, некоторые и трудятся в ночную смену!

Но тут Ксения чуть не упала во второй раз и на этот раз не от подножки – самолет резко качнуло и затрясло. Спустя минуту включился свет и раздался мужской голос. Ксения, как обычно, поняла только начальное «Dear passengers, this is the captain speaking»¹. Впрочем, если бы капитан говорил свою речь по-русски, она тоже вряд ли что-то разобрала. Летчики, которым было вменено в обязанность успокаивающе пару раз за рейс поболтать с пассажирами, всегда делали это на редкость невнятно, будто одновременно дожевывали принесенный бортпроводницей обед.

Ксения торопливо опустилась на свое место. Самолет еще раз тряхнуло не по-детски, он резко накренился, по проходу побежали бортпроводницы, проверяя застегнуты ли ремни. Из репродуктора опять раздался голос капитана. «Что он говорит? – не на шутку встревоженная Ксения Петровна толкнула в бок проснувшегося внука Василия. «Говорит, что попали в зону грозы, просит быть спокойными, пристегнуться и сидеть на своих местах», – быстренько перевел тот.

«Какая, к черту, гроза, ведь осень на дворе», – хотела возразить Ксения, но за окном действительно сверкнула молния, и было такое ощущение, что она ударила прямо в фюзеляж. Самолет болтало из стороны в сторону. Ксения Петровна вцепилась в Васькину руку, отчаянно пытаясь вспомнить слова подходящей к случаю молитвы. Но кроме «Господи помилуй», – ничего припомнить не смогла. «Господи, помилуй и спаси если не меня, то хоть Васеньку», – твердила про себя Ксения. Внук пытался держаться мужественно, но сжимал бабушкину ладонь со всей силой, как в детстве, когда они гуляли в темном еловом лесу, а Ксения еще и страшные сказки дорогой сочиняла. В самолете стояла странная напряженная тишина, бортпроводницы тоже сели и пристегнулись. Ксения ждала, что сейчас, как в фильме про катастрофу, сверху выпадут кислородные маски, знаменуя начало конца. Но самолет неожиданно выправился, а в репродукторе опять что-то неразборчивое провещал капитан. Но голос вроде был поспокойнее. Или нет? Васька отпустил ее руку и перевел ей: «Мы вышли из опасной зоны, но приземляться будем не в Хельсинки, а в Турку».

«А Катя-то с Игорем нас в Хельсинки ждут, – сказала Ксения.

–– Ну, баб, ты даешь, нашла, о чем сейчас беспокоиться. Жалко, конечно, что в Турку, а не в Тампере, а то бы мы с тобой вылезли, прыгнули бы в автобус и через 20 минут были бы дома. У меня и ключ есть

–– А мать твои с отцом нас бы в Хельсинки дожидались?!

–– Ну прогулялись бы по столице и приехали обратно, делов-то фигова туча!

В этой дурацкой болтовне ни о чем, они оба перемалывали недавний свой страх или уж, если совсем честно сказать, – животный ужас.

По репродуктору раздался нежный голос проводницы, которая сообщила, что по прогнозу грозовой фронт скоро должен уйти на юг и, скорей всего через непродолжительное время после посадки они смогут продолжить полет. Если же нет, то тогда к аэропорту будут поданы автобусы. К сожалению, пассажирам придется на время ожидания покинуть воздушный лайнер, в аэропорту им будет бесплатно предложена вода и небольшой снак, – перевел для бабушки Васька.

«Снак-сник-снуре!» – тут же звякнуло в голове у Ксении. – Или нет, Снип-снак-снурре! Нет, никакого снака – Снип-снап-снурре!» – точно, так! А откуда это?»

Ксения знала, что сейчас будет методично разгребать словесные завалы в своих мозгах, пока не разыщет запрыгнувшую в туда цитатку. Что за привычка идиотская!

–– Снип-снап-снурре», пробормотала она, расстегивая ремень безопасности. – Пурре баззелюре! – вдруг продолжил копошившийся рядом Васька.

–– Точно! А ты-то откуда знаешь?

– Да ты, че, баб, забыла, как я пятом классе Волшебника играл в «Снежной королеве»?² Нормальной роли мне не дали, только эту проснипснапать перед закрытым занавесом. А ты мне сопли вытирала и говорила, что эта роль самая главная, волшебник может так всех заколдовать, что и спектакля на фиг не будет никакого.

–– А, точно, точно, – припоминаю теперь.

Так, перебрасываясь репликами, Ксения Петровна с Васькой сняли свои сумки с багажной полкой и влились в поток пассажиров, медленно повлекшийся к выходу.

Вдруг что-то резко и больно уперлось Ксении в спину. Обернувшись, она увидела молодого человека, который ночью сидел за компьютером: он тащил в правой руке впереди себя сумку, которая и толкнула Ксению. Левой же рукой он катил сзади чемодан, а компьютер в чехле висел через плечо. Ксения вытянула шею и уперлась взглядом в совуна, который улыбнулся, как ей показалось, презрительно-ехидно. Но в то же время улыбка эта показалась Ксении странно знакомой. «Ну вот, сейчас еще буду часами мучаться, думая, кого этот противный тип мне напоминает», – пожалела себя Ксения. – Это его чемодан, небось, парень прет, а дядя-босс идет налегке». Почему-то она сразу решила, что парень—секретарь и, наверное, мальчик на побегушках при совуне, а тот владелец какого-нибудь средней руки бизнеса в небольшом городишке, то есть, совун (нет, пусть будет Совун, – фамилия для него подходящая!) какой-нибудь, например, мебельный король или владелец свечного заводика, а по совместительству местный Дон Карлионе.

–– Бабуля, ты чего тормозишь, давай побойчее! – голос внука перебил Ксенины творческие экзерсисы.

Глава вторая

Автобусы привезли усталых, невыспавшихся пассажиров в аэропортовский зал ожидания – не слишком большой, обставленный так минималистски, что не всем хватило сидячих мест. Но через некоторое время служители аэропорта принесли дополнительные пластмассовые стулья, и все как-то разместились. Наиболее удачливые и подсуетившиеся расположились у буфетной стойки.

Ксении удалось занять место в углу на небольшом подиуме. И туалет был поблизости, и буфет недалеко, а главное – со своего почти королевского (хотя и страшно неудобного) пластмассового трона она могла видеть практически все заполненное незадачливыми пассажирами помещение. Люди сидели, в основном уставившись в телефоны. Наиболее стрессоустойчивые успели заснуть в самых причудливых позах: молодой человек похрапывал с раскрытым ноутом на коленях, а девушка птичьей комплекции угнездилась калачиком в кресле, подложив на подлокотник маленькую надувную подушечку. Ксения поискала глазами своих ночных «знакомцев». «Туалетная» красотка оживленно разговаривала по телефону, постоянно заправляя за ухо непослушную прядь светлых волос, Парень-«секретарь» опять впился в экран компьютера напряженным деловым взглядом. Совун сидел у барной стойки и оживленно разговаривал с каким-то мужчиной, одетым как профессор из британских фильмов 1970-х годов – в твидовый бежевый пиджак с темно-коричневыми замшевыми заплатками на локтях. Конечно, Ксения не поклялась бы, что пиджак сшит из твида, она смутно представляла, что это за ткань, но звучало подходяще. Из боковой двери появилась стюардесса, катившая сервировочный столик, на котором стояли два термоса и лежала гора пакетиков, вероятно с обещанными «сник-снаками». Столик катился неровно, выделывая какие-то замысловатые зигзаги и загогулины, потому что, как с удивлением заметила Ксения Петровна, стюардесса смотрела не перед собой, а, повернув голову влево, не отрывала завороженного взгляда от Совуна и его собеседника. Она так засмотрелась, что споткнулась обо что-то, лежащее на полу, и чуть не упала. И упала бы, если б ее не поддержал за локоть Ксенин внук Василий, который, вероятно, так оголодал, что решил не ждать милостей от природы, а проявить инициативу и первым ухватить пакетик с закусоном, а еще лучше парочку – если повезет. Ксения наблюдала издалека, как между внуком и стюардессой происходит быстрый, но оживленный диалог, Васька, кажется, даже пытался навязать себя в помощники. По крайней мере они в четыре руки подкатили столик к барной стойке. Но Совун и его собеседник не прореагировали на предложение стюардессы, даже не сразу его, кажется, услышали. Но потом «профессор» отрицательно махнул рукой, вероятно, предпочтя пиво жидкому самолетному кофею, а Совун даже не обернулся. Стюардесса же застыла на месте, и, странно побледнев, буравила взглядом пару у стойки. Васька попытался взять инициативу на себя и стал толкать столик дальше в направлении других томящихся пассажиров. Но в это время из боковой двери выскочил чернявый парень-бортпроводник, оттеснил довольно невежливо Василия и покатил тележку вперед, а стюардесса начала раздавать пакетики пассажирам и дежурным голосом спрашивать: «Чай или кофе?» Вдруг она обернулась, и увидев бредущего им вслед Ваську, взяла из коробки несколько целлофановых пакетиков, и, что-то сказав, сунула их в руки парню.

Через пару минут Василий плюхнулся на стул рядом с бабушкой, разорвал первый пакетик и в два приема высыпал его содержимое в рот. «Чипсы, – пробубнил он, энергично работая челюстями. Опустошив второй пакетик, Васька опомнился и протянул третий Ксении.

– Хочешь, бабуля? Смотри, она мне целых шесть дала. Подфартило, а то, что один-то – только червяка уморить.

–– Господи, Васька, ты уже русский стал забывать, я погляжу! Не уморить червяка, а заморить червячка.

–– Ну что уморить, что заморить, – все равно бред какой-то, это про глистов что ли?

Ксения невольно рассмеялась – а что неплохая народная этимология – заморить червячка – это глиста в кишечнике слегка побаловать деликатесом. Взяв из пакетика несколько чипсов, она снова взглянула в зал. Бортпроводники волокли тележку от пассажира к пассажиру, а Совун с «профессором» о чем-то очень активно, если не сказать, агрессивно беседовали. По крайней мере «профессор» то и дело сжимал и разжимал кулак, выбрасывая пятерню чуть ли не в лицо Совуну, а тот, отвечая, раскачивался на высоком одноногом барном сидении так, что казалось вот-вот с него сверзнется. Он небрежно махнул рукой бармену и сказал что-то, вероятно, не слишком вежливое, потому что бармен принялся наливать очередной бокал пива с лицом оскорбленного невольника чести.

–– Слушай, Вась, а ты не слышал, о чем это те двое у стойки так «дружелюбно» беседуют? Ты ж там рядом стоял.

–– Curiosity killed the cat³, бабуленция!

–– Чего?! Кто какую кошку убил, причем тут кошка вообще?

–– Не кто, а что. Curiosity – любопытство то есть.

–– А у них про кошку значит! А у нас-то покруче – про любопытную Варвару. Ну зато у нас любопытство не прикончило барышню, а всего-то нос ей оторвали на базаре добрые люди. Так о чем они говорили?

–– Да я не знаю, баб, они говорили на немецком, вроде. Я в немецком не шарю. но че-то там было насчет проблем. Этот другой, в олдовом лапсердаке все твердил «Problem, problem». Еще «kosten, kosten»—это про деньги, наверное, как и в инглише. Другой – этот скуф очкастый, тоже чего-то бубнил, но я ни хера не разобрал. Сорян, бабуля но ты ж сама кстати говорила как-то, что «хер» это норм, типа так буква «хы» в каком-то древнем русском называлась. Точно?

В это время по громкой связи передали объявление сначала на финском, потом на английском. Ксения разобрала только, что речь о самолете и автобусе, и судя по степени бодрости голоса, сообщают что-то не слишком обнадеживающее. Она вопросительно посмотрела на Ваську.

–– Полный зашквар, бабуля. Самолетик наш не полетит, а на дороге какой-то треш, авария что ли. Брифли – будем, кажись, сидеть тут до опупения. Как ты любишь говорить до морковкиных именин?

–– До морковкиного заговенья

–– Ну вот до этого говенья и будем тут сидеть. Хорошо, что тут есть где комп подзарядить. Васька открыл ноутбук и с головой погрузился в какую-то игру.

Глава третья

Ксения вдруг пожалела, что не вовлеклась в мир компьютерных игр. Говорят, там не только танчики и стрелялки. Ну что теперь жалеть о несбывшемся. Она полистала ленту в мобильнике. Новости были или унылы, или ужасны. Ко всему прочему встретились и несколько некрологов, один из них – хорошему человеку, с которым она была полузнакома. Ксения опять перевела взгляд на ненавистного Совуна, который продолжал наливаться пивом, намертво приклеившись к люксовому местечку у барной стойки, на которое со своих пластмассовых насестов завистливо поглядывали многие.

Ну вот почему хорошие люди помирают, а вот такие живут-поживают и другим век заедают. А как было бы прекрасно, к примеру, если б все из самолета вышли, а Совун остался сидеть в кресле недвижим. Обнаружилось бы, что он мертв. Нет, лучше – убит! У кого-то был такой сюжет «смерть в самолете»? Кажется, у Агаты Кристи.

Вот все выходят, а он остается, значит, сидеть недвижим. А в самолете случайно оказывается частный сыщик или сыщица. Нет сыщик лучше, хотя с женщиной отождествиться легче. Допустим, этот Глеб Иваныч – частный детектив, и он сидел на ее месте в самолете и видел и слышал все то, что она видела и слышала ночью. И он такой вместе со вторым пилотом осматривает труп Совуна.

А с какого бодуна его пустят осматривать труп? – остановила полет своих фантазий Ксения.

Однако, бес сочинительства уже тащил ее на веревочке, да и надо же было чем-то себя развлечь, коротая время ожидания.

–– Пусть он будет не частным сыщиком, а майором полиции, – перерешила Ксения, – и покажет свое удостоверение. А какой полиции? Российской что ли? Кого в ирландском лоукостере впечатлит удостоверение с невесть что обозначающими кириллическими буквами? Ну пусть тогда самолет будет российский и второй пилот российский, и большинство пассажиров тоже. Ну вот, значит, наш майор Глеб Иваныч, предъявив удостоверение, осматривает труп и вдруг замечает маленький след укола чуть ниже правого уха. И он понимает, что Совун скорее всего убит: ему ввели какой-то быстродействующий яд!

–– Здорово наворотила, – пробудился от спячки внутренний голос. – Глеб Жеглов и Володя Шарапов (пусть так второго пилота зовут, чего уж мелочиться!) в полутьме салона разглядели маленькую дырочку за ухом и провели экспресс-экспертизу – типа принюхались и уловили характерный запах отравляющего вещества. Шарман! Агата Кристи нервно курит в сторонке!

–– Ну погоди ты, – отмахнулась Ксения от своего здравомыслящего Я. – Ладно, допустим, наш доблестный майор только предположил, что имеет место убийство и решил «ковать железо, не отходя от кассы», как говорил незабвенный шеф из фильма Гайдая.

Да, кстати, – вошла во вкус сочинительства Ксения. – Надо господину полицейскому (или товарищу майору?) какой-нибудь характерный изъян придумать! Алкоголик – банально, сейчас каждый второй сыщик сериальный ходит в запой, чаще, чем на работу. Игроман? Наркоман? Пироман? Аутист? Или, наоборот «врун, болтун и хохотун»? Одноногий? Афромолдаванин? С явными следами трудного детства на лице? Фанат волгоградского «Ротора»? Черт, все уже было, все было, куда ни плюнь! Может, для разнообразия сделать его, как Васька говорит, «нормисом» – «знак ГТО на груди у него, больше не знают о нем ничего». Ну ладно, пусть будет нормис. Дальше-то что?

Допустим, наш Глеб Иванович предположил, что Совуна убили. У потенциального преступника что должно быть? Мотив, возможность и что-то еще третье. Черт, что третье-то?

Ксения полезла в Интернет и ей быстро сообщили, что нужна еще способность.

Ну вот – в самолете ночью почти все спали. Свет был притушен, то есть, возможность была. Способность – ну ткнуть одноразовым шприцем или еще чем-то острым, пропитанным ядом – для этого не нужно особой силы и даже специальных навыков. Выбросить эту колющую штуку при выходе из самолета тоже нехитрая наука. А там был такой ветер, что вряд ли орудие убийства можно найти – не исползаешь аэродром и окрестные поля – это почище, чем иголку искать в стогу сена. Значит решающим может оказаться мотив. Если наш майор видел все, что я видела ночью, то подозреваемых двое – «туалетная» красотка, к которой Совун, кажется, клеился, и «секретарь». Ну еще бортпроводница – она как-то странно пристально на Совуна смотрела.

–– Но это-то позже было, – произнес внутренний скептик, – беднягу в твоем опусе якобы в самолете уже прикончили, а она смотрела на него в зале ожидания аэропорта Турку.

–– Никакого Турку уже у нас тут нет, это какой-нибудь Воронеж или Калининград

–– Господи, ты карту России хоть раз видела? Где Воронеж и где Калининград? Куда они летели-то? – зудел внутренний голос.

–– Да потом решу, какая разница. А бортпроводница может на него так странно смотреть и в самолете. Упс, а там же еще «профессор» появился с проблемами и деньгами. Где он в самолете сидел, не помню. Допустим, на соседнем ряду с Совуном.

–– И ночью во весь голос спорил с ним! Голосили на весь самолет про проблемы! – продолжал изгаляться над полетами творческой фантазии трезвомыслящий внутренний голос.

–– Ну ладно, твоя взяла, – отмахнулась Ксения, – профессора оставим пока, пусть наш Глеб сосредоточится на трех имеющихся.

Что там дальше у нас будет? Ну пусть майор продолжит свое расследование «на земле».

Вот приходит он к первой подозреваемой. Она процветающий адвокат, например. Или замдиректора по связям с общественностью в крупной фиреме. Ну словом, вся в шоколаде, хотя одинока. О нет, пусть она пиарщица на фармацевтическом комбинате и потому все знает о препаратах, которые по капле – лекарство, а если не капля, а десять, то верная смерть. Приходит он, значит, к ней, назовем ее Галиною, трясет удостоверением, а она такая – ничего, мол, знать не знаю, в самолете этом летела, а гражданина, фото которого Вы мне предъявляете, впервые вижу. Глебу Ивановичу приходится ретироваться, но уходя, он задерживается у неплотно притворенной двери и слышит, как Галина по телефону взволнованно сообщает кому-то, что к ней мент приходил и что надо встретиться в кафе «Каравелла». Поджидая, пока Галина принарядится для похода в «Каравеллу», майор в штатском садится на лавочку и угощает сигареткой сморщенную старушку со следами бурно, хотя и давно протекшей молодости на лице. Когда немного приукрасившая себя Галина выходит из подъезда, бабка начинает, указывая ей в спину артритным пальцем рассказывать, что вот раньше, Галька курвой была и на дому работала, а теперь, гляди какой фифой стала. Майор разрывается между стремлением ехать за Галиной в «Каравеллу» и желанием послушать довольно информативный и полезный для дальнейшего развития сюжета рассказ бабули. Поняв, что «Каравелла» никуда не уплывет, он вытаскивает из портмоне фото убиенного Совуна и показывает его бойкой бабке с лавки. Та, вытащив очки с одной дужкой, долго вертит фото перед глазами и, возвращая его уже приунывшему Глебу, сообщает, что усопший ей известен, он раньше к Гальке и сам таскался, и других клиентов к ней подгонял, только тогда был моложе, без пуза и живой. Майор понимает, что он получил от случайной бабки замечательный мотив и что теперь у Галины все срослось: у нее была возможность, способность (полутьма в самолете, плюс фармацевтическая фабрика в анамнезе) и мотив. В общем-то и в «Каравеллу» ехать незачем. Остается, правда, неувязочка – почему Галина, сменив занятие проституцией на фармопиар, продолжает жить в том же доме, где ее всякая бабка знает, – но это можно попозже обдумать.

Ну а дальше надо приниматься за «секретаря» – он не менее подозрителен. Путем расспросов соседей, родственников и сослуживцев (ну тут надо придумать пару колоритных персонажей, одного смешного с дефектом речи, другого подозрительно мрачного, например) наш доблестный сыщик выясняет что и у «помощника» кроме возможности и способности (он же рядом сидел со спящим Совуном) был мотив, потому что пусть окажется, к примеру, что «секретарь» (назовем его, допустим, Николай) был убиенному двоюродным племянником, у которого мать болела чем-то трудно излечимым. Он просил денег у дядюшки, добрый дядюшка давал, мать болела и болела, а когда все же умерла, Николай оказался вечным должником. Расплатиться ему было нечем, и он вынужден был стать бесплатным помощником дяди, работать на него рабски и участвовать во всех его махинациях, понимая, что, если и когда их раскроют, дядя свалит всю вину на него. Чем не мотив! Честный и робкий Николай очень страдал и как-то сказал своей девушке Вале, что у него есть только два выхода– убить себя или убить дядю. Пусть наш Глеб Иванович случайно услышит, как девушка, взволнованная тем, что Николай, впавший после гибели Совуна в затяжную депрессию, может наложить на себя руки, рассказывает про это по телефону лучшей подруге.

Черт, еще же бортпроводницу надо как-то вставить и подставить. А главное, – решить, кто же все-таки Совуна укокошил. Или они все трое? Как у Агаты Кристи в «Убийстве в восточном экспрессе»? Да, но тогда и дырки на шее должно быть три. Ксения почувствовала, что совсем уж завралась в своем неожиданно нагрянувшем творческом раже…

Глава четвертая

«Не стреляй!» – вдруг раздался хрипловатый голос где-то рядом. Ксения вздрогнула от неожиданности, но через секунду поняла, что это рингтон ее телефона взывает голосом Юрия Шевчука. Звонила, конечно, дочь Катерина, которая, как всегда, когда волновалась, кричала в трубку с интонациями пионервожатой на утренней линейке. Катя вывалила на Ксению целый ушат дурных новостей – над южной Финляндией ураган, многие дороги размыло и завалило упавшими деревьями, самолеты не летают, поезда не ходят, даже телефонной связи некоторое время не было и Вайфай не работал! Ну в общем «ребенки плачут, все кричит, никто никого не понимает, просто оррёр, оррёр, оррёр! – резюмировала мысленно Ксения, вспомнив гоголевскую «просто приятную даму»⁴. «Мама, а вы-то с Василием как, вы в порядке? – наконец догадалась спросить дорогая дочь. Ксения заверила, что все хорошо, сидят в Турку, ждут у моря погоды, обещают их кормить и отвезти в Хельсинки на автобусе, как только будет возможно. «Ну мы вас дождемся тут, мы с Игорем номер в гостинице сняли, до Тампере сейчас тоже ехать на автомобиле не советуют. Будем на связи, целуй там Васеныша!» – закончила разговор Катя.

«Будем на связи, если связь будет, – подумала Ксения, убирая телефон.

Вынырнув, благодаря звонку дочери из мракобесного тумана сочинительства, она заметила, что стул рядом пуст. Пошарив взглядом по залу, увидела, что внук стоит у буфета и что-то покупает. Совуна у стойки уже нет, а профессор продолжает уныло сидеть на «насесте». Васька вернулся к ней с бутылочкой кока-колы в одной руке и с какой-то небольшой бумажкой в другой.

–– Баб, смотри, этот очкастый, на которого ты все пялилась, уронил визитку.

Ксения, нацепив очки, успела прочитать «Юрасов Юрий Юрьевич», и в это время неожиданно погас свет и зал погрузился в полную темноту.

На пару секунд в помещении повисла тишина, а потом в темноте как будто зашевелилось огромное многорукое и многоногое существо – оно ерзало, сопела, бурчало, вскрикивало тревожно. Но уже через пару минут этот триллерный эффект исчез: темноту начали прорезать лучи телефонных фонариков, а бодрый голос по громкой связи сообщил на финском и английском, что свет погас в связи с небольшой аварией, вызванной непогодой, и в скором времени неполадки будут устранены. Это Ксении перетолмачил сидевший рядом Васька, впрочем, суть сообщения она и без переводчика уловила.

Она тоже включила фонарик в мобильнике и направила луч света на визитку ‘Yuri Yurasov, Executive Director of Astra+ Company’ и ниже по-русски «Юрасов Юрий Юрьевич», исполнительный директор компании «Астра+» Значит, никакой не Совун, а Юрасов Юрий Юрьевич! Стоп! Неужели? Ну вряд ли найдется много людей точно с таким же именем, отчеством и фамилией. Да и недаром лицо Совуна временами казалось ей странно знакомым. Если мысленно убрать эти совиные очки, и вместо залысин нахлобучить на голову шапку непослушных кучерявых волос – то… Господи, неужели тот, кого она нарекла Совуном, так долго мысленно гнобила и даже убила в своем недоделанном детективе, – это Юрасик, Юрок, Юрка – тот, из ее стройотрядовской юности?

Глава пятая. Ксения

Ксюша очень хотела поехать после первого курса в стройотряд. Когда девочкой из провинции поступала на филфак ЛГУ, она полна была глупых и наивных представлений о студенческой жизни – типа будет она веселой, насыщенной, «с книгою, с дружбою, с песнею». Но уже месяца через два, одев мамино крепдешиновое выходное платье (винтаж!) и намалевав на своем круглом, как репка, личике стрелы «ресниц» до средины щеки, она сидела, а чаще стояла, с чашечкой «кофэ» и сигаретой на филфаковской лестнице, погруженная в нескончаемый треп, преимущественно о том, о чем она и ее «сотрёпники» имели весьма приблизительное представление.

Все душевные силы вытягивал вполне книжный роман с Витенькой с английского отделения. Двухметровый красавец с румянцем во всю щеку пребывал в перманентном сплине, то есть «русской хандре», и каждый вечер насиловал Ксюшу жалобами на жизнь и планами наложить на себя руки. Это было ужасно тяжело и однообразно, тем более что к следующему этапу отношений – поцелуям и объятиям – все не переходили и не переходили, но, как только Ксения задумывалась, не сбежать ли на волю, Витенька, коснувшись ее руки, произносил что-нибудь вроде: «Милая моя, только ты и спасаешь меня от этого мрака, в котором я тону и тону». Редкие и потому вызывающие сладкую дрожь в позвоночнике нежные слова и лестное назначение на роль единственной спасительницы, удерживали ее рядом с байроническим Витенькой крепче собачьего поводка. Иногда Ксении казалось, что это все игра – «москвич (или в нашем случае питерец) в Гарольдовом плаще, слов модных полный лексикон – уж не пародия ли он?» Но временами она видела такую искреннюю неизбывную тоску во взгляде вполне себе благополучного мальчика из состоятельной семьи, что ее сердце разрывалось от жалости. Вероятно, у Виктора была настоящая депрессия, хотя в годы молодости Ксения такого слова и не знала.

Но вернувшись после зимних каникул из поездки домой, к родителям, она обнаружила, что Витенька нашел себе другую утешительницу – и много стройней и симпатичнее ее. Она проплакала на плече подружки полночи, но потом вздохнула с явным облегчением. Взглянув окрест и в зеркало, Ксения ужаснулась – и зачем она так тщательно себя ломала и перекраивала, зачем упивалась кофеем и укуривалась до того, что ноги становились ватными и сердце колотилось бешено?! Она так стремилась стать своей, стать настоящей «факовской девочкой»! А на самом-то деле ей хотелось по-прежнему прыгать козой, ходить в походы и хохотать над какой-нибудь чепухой с подружками. И зажить наконец настоящей, полноценной студенческой жизнью.

И вот теперь, к концу первого курса надежды на такую «настоящую, правильную жизнь» она возлагала на стройотряд. Там-то уж не до кофею и томных разговоров будет. Там будет как в песнях и фильмах –«пусть от работы руки отчаянно гудят! Настраивай, ребята, гитары птицам в лад», ну и все такое.

Но увы, разочарование не заставило долго себя ждать. Стройотряд был лайт-вариантный: поехали в эту ближнюю экспедицию под Выборг те же мальчики и девочки с филфака. На постройке свинарника, которой они якобы занимались, от них не было ни малейшего толку. Делегированный совхозом курировать их трудовые свершения Петр Петрович Михалевич появлялся время от времени, чтоб изобрести для них «фронт работ». Он долго чесал в затылке, а потом предлагал встать в цепочку и переместить гору кирпичей из одного угла гипотетического свинарника в другой («путем передачи кирпича из рук в руки» – пытался прораб разъяснять задание культурно, не прибавляя привычных малобуквенных слов и выражений). Вставали в цепочку, передавали из рук в руки, но не все.

Отряд буквально с первого дня разделился на «элиту» и «гегемон». Пока гегемон пыхтел над выполнением идиотского трудового задания, элита обеспечивала музыкальное сопровождение. «Комиссар» Миша брал в руки гитару и заводил: «Раз пошли на дело я и Михалевич, Михалевич выпить захотел. Отчего ж не выпить бедному прорабу, если у него нет срочных дел». Но чаще пели по-английски, а перед этим дежурный отрядный остряк Богдановский провозглашал: «Важное объявление. Сейчас прозвучат песни загнивающего и разлагающегося Запада. Исполняются исключительно с целью изучения изощренных методов воздействия нашего классового врага на неокрепшие души». Пели они хорошо, особенно Таня Пегова, Пегги; у них с «комиссаром» получался прекрасный дуэт.

Ксения временами прямо заслушивалась, а стоявшая рядом с ней Надька Поволяева на глазах наливалась классовой ненавистью и шипела: «Так бы и дала сейчас кирпичом каждому по башке! Еще комиссаром называется, гаденыш». Ксения не на шутку опасалась, что в один прекрасный день, Надька возьмет, да и разыграет мизансцену «кирпич – оружие пролетариата».

Ксении томный пофигизм «элиты» не слишком нравился. Но она с завистью смотрела издалека, как они поют или танцуют под магнитофонных битлов и роуллингов. Каждый вечер элитники устраивали «бардаки», как они сами это называли. То хохотали до свинячьего визгу, будто щекотали друг друга часами, то, например, решали, что будут не говорить, а петь. До Ксении доносился ангельский голосок Пегги: «Сергеев, я скрывать не стану, я завтра в семь часов не встану!» Ксении иногда хотелось поучаствовать в этих бардаках, но ее в сливки общества не звали и принимать не собирались. Видно было, что приехали ребята уже спевшейся компанией, отдохнуть, потусить и заработать очки по комсомольской линии – важные для дальнейшей жизненной карьеры.

С «гегемонами» Ксюше тоже было скучно. В большой комнате, «палате номер шесть», – как острил Богдановский, их жило десять человек. Две девушки и вовсе не с филфака – Лена, очень стройная, но с неожиданной большой, высокой грудью, и светловолосая Сашенька, которая единственная из отряда была замужем, хотя выглядела совсем молодо. Ксения сунулась было с расспросами, как они попали в филфаковский стройотряд, но Лена весьма грубо отрезала: «Отвали!», а Сашенька только загадочно улыбнулась. Работали Лена и Сашенька неохотно, но с элитниками не водились и удалялись куда-то по вечерам тихо и таинственно. Остальные семь девочек были самыми обыкновенными – ни рыба, ни мясо, исключая разве что пламенную комсомолку Поволяеву, которая до филфака отработала три года маляром, очень своим рабочим прошлым гордилась и любила по вечерам рассказывать, как ударно трудилась их малярная бригада под ее энергичным руководством. Поволяева своими малярными историями и громогласными возмущениями устройством стройотрядовской жизни доставала не меньше, чем предательский звон стаканов на бардаках (несмотря на строжайший «сухой закон», о котором в первый день долго вещал командир Женя Мигунов).

Ксению мучила отчаянная тоска и неприкаянность, особенно вечерами, тем более что лето стояло роскошное: ночи были какие-то южные, бархатные, томные, звезды густо усеивали небосвод, а луна светила так отчаянно, что ночью можно было прогуливаться по лесной дороге.

В конце второй недели Ксения все-таки решилась и спросила Сашеньку, куда они вечерами ходят и нельзя ли и ей пойти с ними. Сашенька переглянулась с Леной и сказала: «А что, пойдем». «Я тоже с Вами, – увязалась за ними еще одна девочка из их комнаты. Отличительной чертой этой Сони была какая-то почти патологическая молчаливость. Кажется, за две недели она произнесла не больше десятка слов.

Оказалось, что Лена с Сашей проводят вечера на соседнем хуторе, где разместился стройотряд философского факультета. Никаких комиссаров и командиров там не водилось, это была скорее строительная бригада из пятнадцати крепких мужиков-старшекурсников, которые приехали заколотить деньгу. Руководил шарашкой аспирант Костя, весь почти до глаз заросший буйной черной бородой. Про сухой закон тут тоже не вспоминали.

Философы достали из рюкзака бутылки с вином и водкой и вошли в дом вместе с Леной и Сашей. Ксения рванулась было за ними, но бритый наголо парень с кривоватой улыбкой закрыл дверь прямо перед ее носом со словами: «Дети остаются на улице! Сидите там тихо, как мышки, или в куклы поиграйте!» Ксения опустилась на лавку перед домом и чуть не разревелась. Соня сидела рядом действительно тихо, как мышка, а может, и еще тише. Идти по незнакомой лесной дороге назад, в темноте они не решились. Значит, надо просто сидеть и тупо ждать, когда закончится этот «философский бардак», и взрослые тети поведут их домой.

Но тут на скамейку рядом с ними приземлился аспирант Костя и сказал: «Эх, какая благодатная ночь, девы мои! Будем потом вспоминать и жалеть, что провели ее так бездарно и бесплодно». Он повздыхал, почесал в своей беспробудной бороде и сказал: «Эх, девы, девы, вы еще своей власти не знаете. Женщина – она ведь, как тесто. Тебе кажется, что ты можешь слепить из нее, что хочешь: куда ее ни позовешь, хоть в кино, хоть в леса – пожалуйста, – идет. А потом вдруг оказывается, что это не ты из нее лепишь, а она из тебя. Ты хочешь ее с рук стряхнуть, ан нет, тесто-то прилипло! Приворожила уже. И вот ты за ней уже тащишься – то в кино, то в леса. Да!». Он посмотрел на Ксюшу и Соню, сидевших на лавке, как две курочки на насесте, и спросил сочувственно: «А вам там со своими скучно? Не пускают вас в свой аристократический круг? Да наплюйте, девы, они дерьмо народ. Командир ваш нарцисс, но блестящую карьеру сделает, к гадалке не ходи. До полковника точно дослужится». Костя еще хотел что-то добавить, но тут дверь открылась и из нее катапультировался на скамейку сильно поддатый философ Вася. Он сразу так и представился: «Здрасти, я Вася, субъективный идеалист». Субъективно идеалистичный Вася, еще даже не успев толком угнездиться на лавке, принялся излагать теорию про то, что весь мир мираж и пустота, а если эту пустоту, которая существует в атоме между ядром и электронами, отжать, как воду из постиранного белья, то весь мир можно превратить в булавочную головку и даже еще меньше, фактически в ничто. И, может, рядом с нами, параллельно с нашим миром существуют мириады других миров, обитатели которых представляют все совершенно иначе. «Вот тут например, – он сунул прямо в лицо Ксении свой грязноватый палец, – тут, может, мириады на кончике моего пальца, и миры эти ничуть не хуже нашего, вот!»

Костя зевнул и сказал: «Испортил песню, дурак! Иди, Василий, проспись, не дури детям головы». Субъективный Вася послушно ушел в дом, а Костя спросил, читали ли дети «Роковые яйца» Булгакова. Соня отрицательно покачала головой, и Ксения тоже, к стыду своему, должна была признаться, что не читала, да даже и не слышала. Костя стал пересказывать им историю профессора Персикова и Александра Рокка, потом спросил, читали ли они платоновскую «Реку Потудань»? Филологические девы снова отрицательно помотали головами, приготовившись послушать «содержание новой серии», но Костя махнул рукой и сказал, что Платонова пересказывать невозможно, Платонов гений, и то, что он сказал, иначе, другими словами изложить нельзя. «В словах-то все и дело, девы мои».

В это время дверь открылась, из нее вышли Лена и Сашенька, а за ними гурьбой пьяноватые философы. Трое из них пошли провожать «дам», а Костя, не попрощавшись, ушел в дом. Ксения всю дорогу думала о том, какие же бывают на свете умные и знающие люди, и какая же она, гордившаяся своей начитанностью, да, если честно сказать, и умом своим, на самом деле невежественная дура.

Но на следующий раз, когда Ксения попыталась увязаться за Сашенькой и Леной, последняя сказала без обиняков, что там у философов взрослые люди проводят время по-взрослому, и «дети до шестнадцати» в это кино не допускаются.

Для Ксении снова наступили дни и вечера лютого одиночества. Днем в обеденный перерыв, который длился иногда до ужина, она одна уходила в лес, ела там малину и чернику, лежала в траве на лесной поляне, тупо уставившись в голубое высокое, безоблачное небо и думала о смерти, вернее, о небытии. Как только она произносила мысленно это слово, ее мгновенно сковывал какой-то непередаваемый ужас, из которого она долго не могла выбраться; барахталась в нем, будто медленно проваливаясь в эту самую прорву небытия. Она пыталась не думать об этом, не произносить даже мысленно это слово, но получалось, как в известной присказке про запрет думать о белом медведе. Вот в такую жуткую минуту она и натолкнулась в лесу на Юрасика.

Юра Юрасов и еще двое парней были «ТВ-шниками» – то есть, «трудновоспитуемыми подростками», которых детская комната милиции распределяла по студенческим стройотрядам для перевоспитания. Трудные подростки были только на год-два младше своих воспитателей, но надо сказать, вели себя вполне пристойно; видно было, что компания студенческая им нравится и перевоспитываются они не без удовольствия. На собрании перед отъездом в стройотряд женщина из детской комнаты милиции рассказывала, в каких условиях парни живут: про их агрессивных отцов, которые пересиживают дома время до очередного тюремного срока, пьют, бьют жену и детей. Дети растут, как сказала женщина-милиционер, «в атмосфере голода, нищеты и ежедневного насилия». Ксении, честно говоря, тогда показалось, что тетя сгущает краски. Сама она про такую жизнь читала, конечно, но не сейчас же, не в эпоху развитого социализма продолжаются все эти ужасы из пьесы Горького «На дне». Но то, что, посмеиваясь и поплевывая, рассказывали иногда Леша, Федя и Юра, в общем-то было страшнее, грубее и безнадежнее рассказов милицейской дамы.

Двое из ТВшников были «усыновлены» отрядной элитой. Лешка Подлубный был красив, как ангел, и, как выяснилось, обладал абсолютным слухом. Поэтому, он быстро выучился простейшим гитарным аккордам и начал петь вместе с «элитниками» английские песни. Языка он, конечно, не знал, но слова на слух схватывал и воспроизводил почти безупречно.

Федор был допущен в ряды «избранных», так как был мастером на все руки: мог все что угодно сколотить, забить, починить. Словом, без Федора часто было не обойтись, потому что факовские мальчики, включая командира и комиссара, не умели решительно ничего и этим гордились: мы головой работаем, а не руками.

А Юра (Юрий Юрьевич Юрасов, – как он любил представляться) не вписался в благородное общество. Он был немного приземистый, нескладный, большеносый. Единственное, что было в нем привлекательным, – это шапка пышных кудрей на голове, как у «Макара» из «Машины времени». Кроме того Юрка был резким, прямолинейным, иногда даже вульгарным. Он пытался играть на гитаре («насиловал фанеру,» – острил Богдановский) и завывал гнусаво: «Иволга в малиннике тоскует, отчего родился босиком, кто и как мне это растолкует», ну и прочее высокохудожественное. Ксения слышала, как Богдановский, передразнивая Юрасика, голосит: «Остался у мене на память о тебе потрет, твой портрет работы Павки Пикассо». Словом, на «бардаках» Юрасику места не нашлось.

Юра увидел Ксению, которая сидела, обхватив колени и прижавшись к ним головой, пытаясь справиться с обволакивающим ее ужасом небытия, которое неизбежно настигнет и проглотит каждого, а главное ее, ее, Ксению – проглотит навсегда, навеки, безвозвратно!

Юрка опустился рядом на траву и попытался заглянуть ей в лицо.

–– Эй, как тебя, Ксеня, что ли? Ты чего? Тебе плохо?

–– Плохо, – выдавили сквозь зубы Ксения. _

–– А чего случилось?

–– Я боюсь!

–– Кого боишься, здесь нет же никого.

–– Не кого, а чего – смерти боюсь, – Ксения сама не знала, почему она откровенничает с полузнакомым трудным подростком.

–– Смерти? Ты больная что ли?

–-Нет. Но ведь все равно умирать придется и больным, и здоровым.

–– Вот дурочка, – сказал Юра почти нежно, – нашла чего бояться. Жить-то, может, еще страшнее, чем умирать.

–– Сам ты дурак, раз так говоришь!

–– Да я много людей видел, которые мечтали сдохнуть поскорей, а некоторые, кто не сдрейфил, сами себя кончали. Вот те, может, самые счастливые и есть. А ты сидишь тут, зубами стучишь, дуреха».

Ксения, вдруг, неожиданно для себя самое, схватила Юрку за руку и замерла. Он тоже сидел, не двигаясь, и руки не убирал. И Ксению отпустило. Темный ужас разжал тиски, и она снова почувствовала себя живой и почти спокойной.

–– Ну что, пришла в себя? – участливо спросил Юрасик.

–– Да, все в порядке, спасибо тебе.

–– Да фигня вопрос. Обращайся!

С этого дня Ксения и Юрка почти каждый день стали встречаться в лесу, на этой «земляничной поляне» (там и вправду было полно земляники). Ксения решила, что в благодарность за то, что Юрасик разделил ее одиночество и отогнал от нее «глухонемых демонов», она будет его просвещать и образовывать. Но в одну из первых их лесных прогулок Юрка стал рассказывать про своих маленьких брата и сестру.

–– И представляешь, – сказал он – их как нарочно зовут Коленька и Полечка. Хорошо, хоть маманя не Катерина Ивановна, а Нина Николаевна. Но чем-то она на Катерину Ивановну похожа, тоже иногда совсем придурочная, того и гляди на улицу пойдет плясать со сковородой. Только папаша наш совсем не мармеладный чиновник. Пьет, он, сука, тоже, как не в себя, но мармеладного в нем ни хрена. Бьет мамку смертным боем и ножом размахивает.

–– Ты что, «Преступление и наказание» читал? – выдавила из себя пораженная Ксеня.

–-Читал и даже два раза. Вообще Достоевского люблю – он знал, какое человек грязное насекомое и подлец.

–– Да, но он сказал тоже: «Подлец человек, по подлец и тот, кто его подлецом называет».

Про Достоевского они еще долго говорили в тот раз. Оказалось, что просвещать и образовывать Юраса в общем не надо, скорее уж Ксении есть чему у него поучиться.

Они разговаривали часами, запойно. А однажды в четыре утра ходили вместе на рыбалку, на озеро в трех километрах от лагеря. Рыбы поймали пять штук, каждая с мизинец, отдали приблудной кошке. Зато видели, как солнце встает: как по воде вдруг начинает идти мелкая, наливающаяся розовым волна, как дрожь предчувствия.

В другой раз, раздобыв фонарики, полезли ночью в подвал соседнего полуразрушенного хутора. Подвал был сделан на совесть, по стенам полки стояли, как будто из векового дуба. Луч фонарика шарахался по стенам, иногда выхватывая метнувшуюся прочь мышь. В этот момент Ксения не могла удержаться от взвизга.

–– Ты мышей что ли боишься? – удивился Юрка.

–– Да нет, не боюсь, это от неожиданности.

–– Тут раньше финны жили. Дядька тут воевал, говорил, что, когда они убегали от наших, финны-то, все почти в домах покидали. Дядька вспоминал, что однажды они даже кофием напились: кофейник на печи еще не остыл и на кресле лежал носок недовязанный и спицы. Потом в эти дома наши заселились, но не во все. И тут во многих местах все развалилось и заросло.

Но обычно они встречались днем, в часы «послеобеденного отдыха». («Детки, детки, мертвый час! Все в кроватки на бочок, ждите, счас придет волчок!» – голосил Богдановский). Больше всего Ксении и Юре нравилось лежать на «своей» поляне, плечом к плечу и просто пялиться в небо, иногда лениво переговариваясь о пустяках. Июль и начало августа тем летом выдались отменные: быстрые, шумные дожди налетали и улетали ночью, а дни были сияюще прекрасны.

Однажды, когда они лежали разморенные летним солнцем, Юрка приподнялся на локте и поцеловал Ксеню сначала в глаза, потом в нос, а потом в губы. Ксении было ужасно щекотно, она не выдержала и расхохоталась. Юрка даже немного обиделся.

–– Что-то не так? – хрипло спросил он. – Я сегодня зубы два раза чистил.

–– Причем здесь зубы? – удивилась Ксения.

– Это Пегги сказала, что если не чистить зубы раза три-четыре в день, то изо рта вонять будет

–– Дурак ты и Пегги твоя дура стоеросовая, – сказала Ксения и погладила его осторожно по лицу.

Потом они еще не раз целовались и лежали в обнимку – но какого-то страстного колотья и желания Ксения в эти моменты не испытывала, хотя было очень приятно, но как-то и смешно немножко – ей, почти восемнадцатилетней целоваться с пятнадцатилетним мальчишкой! (Хотя шестнадцать Юрасику должно было исполниться раньше, чем ей восемнадцать).

На людях они почти не общались, и никто не знал об их лесном романе. Да и не роман этот был, их связывало какое-то чувство родства и нужности друг другу. Юрка вроде бы стал мягче, как-то оттаял, а на Ксению больше не нападал этот ее «выборгский ужас», как она называла свои панические припадки страха смерти, вспомнив, что Лев Толстой тоже испытал, кажется, что-то подобное в городе Арзамасе и называл это «арзамасским ужасом».

В средине августа, не построив ни одного коровника, стройотрядовцы, «усталые, но довольные», возвратились в Питер, потом Ксения уехала к родителям в родную провинцию.

Однажды, уже вернувшись в Питер, в сентябре, когда она жарила картошку на общежитской кухне, туда заглянул ее приятель Боря Воронов и сказал: «Ксения, там тебя на вахте какой-то обсосок спрашивает, Берта его не пускает, конечно». Берта – общежитская вахтерша была живым воплощением «комплекса вахтера» (может, в честь нее и назвали!) Она упивалась своей маленькой властью и фильтровала гостей по своему усмотрению – к кому гнев проявит, а к кому милость. Все ее трепетали и ненавидели, что явно доставляло вахтерше немалое удовольствие.

Ксения пошла к вахте и, спрятавшись за угол стены, решила сначала разглядеть, кого это Борис назвал «обсоском». У вахты, под испепеляющим взглядом Берты стоял Юрасик – невысокий, приземистый, длинноносый, плохо и некрасиво постриженный, в каких-то штанах типа «техасы ну погоди» и в узкой ему в плечах куртке с дурацкими разнокалиберными заклепками. Выглядел он действительно «обсоском».

И Ксения пошла назад на кухню, где Боря сторожил ее картошку, и попросила Воронова сходить и сказать этому парню, что ее нет в общежитии. Сама она опять спряталась за угол и смотрела, как Юрка слушает Воронова и несколько раз, как лошадь, кивает головой. Ксения немного дальше высунулась из-за угла и вдруг встретилась взглядом с Юрасиком. Она быстро отпрянула, а когда осторожно высунулась снова, у вахты уже никого не было.

Весь вечер и всю ночь Ксения испытывала жуткий стыд, прямо какую-то сосущую пустоту в сердце и даже в животе, тоску, почти что сродни «выборгскому ужасу». Ну а потом студенческая жизнь закружила, затянула, и скоро она стала забывать всю свою нелепую стройотрядовскую эпопею. Юру Юрасова она больше никогда не видела.

Глава шестая

Из мемуарного оцепенения Ксению вытащил Васька, который, наклонившись к ней в темноте, сказал: «Баб, я в клозет, предупреждаю, чтоб ты потом не голосила, меня на стуле не обнаружив»

Ксения автоматически кивнула, продолжая думать о своем: «Неужели этот дурацкий «Совун» (вот придумала чушь какую, идиотка!) не кто иной, как Юрка Юрасов?! Черт, быть не может!»

Не успела она хоть как-то утихомирить хаос и панику в мозгах, как ее снова тронул за плечо Васька. Вернее, внук буквально вцепился в ее плечо. Рука его дрожала.

–– Ты чего, Васек?

–– Баб, пойдем скорее со мной, там, там… Ну в общем сама увидишь.

Ксения нашарила кнопку включения фонарика в телефоне и направилась вслед за Василием. Дверь туалета была справа от их помоста, буквально в нескольких шагах. Васька держал ее за руку крепко, как в детстве, когда они, сочиняя страшные сказки, гуляли по лесу.

Туалет был «гендерно нейтральный: несколько кабинок слева и дверь в инвалидную секцию справа.

–– Ну и чего ты меня сюда приволок? – недовольно спросила Ксения.

–– Ты сюда, сюда смотри! – Васька направил луч фонарика на нижний край инвалидной кабинки, и Ксения увидела, как из-под прикрытой двери торчат ноги в ботинках. Она медленно, как в фильме ужасов, толкнула дверь. Та бесшумно растворилась, и луч фонарика выхватил фигуру лежащего на полу человека. Потом он переместился на лицо, выхватил длинный нос, неподвижные уставившиеся в потолок глаза, большие круглые очки, лежащие на полу, зацепившись погнутой дужкой за правое ухо. Без очков и в мертвенном свете фонарика лицо пожилого мужчины смягчилось, помолодело и теперь Ксения явственно увидела в бывшем «Совуне» Юрку Юрасова, который вот так же неподвижно и не моргая валялся когда-то, жизнь назад, на их земляничной поляне, уставившись в безоблачное небо. Он не на шутку гордился тем, что может долго смотреть, не моргая. Долго, но не вечно же и не тогда, когда тебе прямо в глаза светят фонариком.

–– Баб, – он что, как это, – труп что ли? Мертвяк? Как это проверяют?

–– Нечего тут проверять, Васенька, – не трогай ничего. Закрой дверь и пойдем позовем кого-то из охраны или из персонала.

–– Как мы их нашарим в темноте-то?

–– Ну поищем как-то. Вроде у дверей на выходе охранник стоял. Или нет, ты иди позови, а я тут посторожу, чтоб никто не зашел, закроюсь изнутри. А вы постучите.

–– Тебе не страшно с трупаком оставаться? Ты его закрой тут в кабинке, чтоб не смотреть на него. Хотя замок тут какой-то хилый, толкнешь посильнее, он и открывается,

–– Нет, не страшно мне, бояться надо живых, а мертвые безобидны.

–– Оки, бабуль, я быстро, – Васька выскользнул за дверь, а Ксения повернула ручку замка и снова открыла инвалидную кабинку.

Господи, Юрка, – Ксения смотрела на мертвое спокойное лицо, в котором все отчетливее различала черты своего кратковременного друга юности, и испытывала мучительное чувство стыда и тоски. Вспоминая свои идиотские детективные потуги, она чувствовала, что второй раз в жизни предала Юру, а, может, даже накликала его смерть.

В дверь постучали. Ксения повернула задвижку, и в эту минуту неожиданно загорелся свет, заставив зажмуриться.

В двери стояли Васька, охранник и девушка из обслуги аэропорта. Все они уставились на лежащего на полу туалета Юрия Юрасова, под затылком которого при свете ламп можно было ясно различить неровное темное пятно, которое вряд ли могло быть чем-то другим, чем кровью.

–– Hän on varmasti kuollut. Luultavasti kaatui pimeässä ja löi takaraivonsa vessanpönttöön. Todennäköisemmin onnettomuus⁵, – сказал охранник

–-Niinhän se on. Suljetaan paikka ja avataan henkilökunnan vessan⁶, – ответила девушка.

Охранник повернулся к Василию, они обменялись фразами на финском, Васька, взял Ксению за руку и сказал: «Пойдем, бабуль».

Когда они вернулись на место и сели, Ксения спросила: «Что они сказали -то?»

–– Думают, что несчастный случай. Поскользнулся в темноте или нога подвернулась, вот и ударился башкой об унитаз. Этот сортир закроют пока вместе с ним.

Через какое-то время, Ксения со своего насеста, увидела, как в туалет зашли двое других финнов (наверное, врач и полицейский или вроде того – решила она).

Пассажиры, томившиеся в ожидании, оживились, заинтересовавшись странной активностью в районе сортира. Некоторые тут же почувствовали нужду и устремились к заветной двери. Но девушка из обслуги, вывесив на дверях табличку «Suljettu/Closed»⁷, была неумолима и разворачивала страждущих по направлению к служебному туалету.

Еще через какое-то время к ним подошел рослый финн, которого Ксения «назначила» полицейским, и что-то сказал Ваське.

–– Бабуль, я сейчас приду. Они выяснили, кто этот мертвый мужик, и хотят сделать объявление. Просят меня сказать его по-русски, если вдруг не все понимают финский и английский.

Вскоре из динамиков раздался женский голос. И в финском, и в английском тексте Ксения явно расслышала знакомую фамилию, а потом раздался юношеский Васькин басок: «Мы просим Андрея Николаевича Юрасова подойти к инфостойке! Андрей Николаевич Юрасов, подойдите, пожалуйста, к инфоцентру».

Ксения пошарила взглядом по залу и увидела, как «секретарь» Совуна, фу ты, черт, Юрия Юрасова, поднялся с места и направился к окошку с надписью Information.

Глава седьмая

Проводив взглядом молодого человека, который оказался скорее всего родственником умершего, Ксения невольно поискала взглядом своего «второго подозреваемого» – «туалетную девушку» и тут же укорила себя и за то, что снова вспомнила о своем идиотском «детективе», и за то, что обозвала девицу таким неблагозвучным прозвищем. Оказалось, что объект ее интереса совсем рядом – девушка подошла к барной стойке и нетерпеливо постукивала по ней рукой в ожидании куда-то запропастившегося бармена. При ближайшем рассмотрении, однако, как говорится, «молодая оказалась не совсем молодой»: даме было вряд ли меньше сорока. Свет падал прямо на ее лицо, предательски выставляя на всеобщее обозрение морщинки в уголках глаз и носогубные складки. Женщина выглядела усталой и встревоженной. Она вздрогнула, когда в глубинах ее сумки заиграла бравурная мелодия телефона. Точным и быстрым движением выудив из недр своей модной торбы мобильник, женщина довольно громко и раздраженно проговорила:

–– Да, конечно, это Марина, ты кому-то другому звонишь что ли?

–-Нет, я не могу сейчас говорить.

–-Нет, не знаю сколько мы здесь проторчим! Тут кроме этого поганого шторма, кажется, еще что-то стряслось, может, застрянем в этой дыре до второго пришествия. Я позвоню, когда что-то прояснится. Пока.

«Ага, значит, ее Марина зовут, – констатировала Ксения. – Какая женщина четкая, как телефон выхватила в одно касание, я бы полчаса шарила в сумке да по карманам!»

Между тем Марина, потеряв терпение, крикнула в барную полутьму: «Hello, is anyone here? Is the bar open?!»⁸

Спустя пару минут появился наконец какой-то встрепанный бармен и без всяких извинений и формул вежливости, довольно грубо, как показалось Ксении, спросил «What do you want?»⁹

От дальнейших наблюдений за Мариной Ксению отвлекло появление внука. Василий вышел в зал вместе с «секретарем», растерянным и удрученным. Они обменялись парой фраз и рукопожатием, прежде чем Васька двинулся по направлению к своему месту.

–– Ты что задружился с этим, как его?

–– С Андреем? Да нет, но я пару раз помог ему в разговоре с полицейским, когда непонятки возникли.

–– Ты теперь сертифицированный переводчик, что ли? – не удержалась от подкола Ксения.

–– По ходу дела сертифицировали, на безрыбье, а мне жаль что ли помочь? Ты против что ли, бабулец?

–– Лучше бы, конечно, не вмешиваться ни во что, но мы с тобой и так уж «в деле», так что, как ты говоришь, «поздняк метаться». А кто этот Андрей… Николаевич, кажется?

–– Ага, вот теперь узнаю мою любознательную бабулю!

–– Да ладно, не томи! Кто он?

–– Он племянник трупака. Ну этого свежеусопшего, – поправился Васька в ответ на укоризненный взгляд Ксении Петровны.

–– Точно, у Юры же брат был Коля. «Колинька и Полинька», – вспомнила Ксения.

–– Андрей этот чуть не разрыдался, когда ему сказали, что «дядя все». Я уж думал, что совсем невменос начнется, но нет, собрался мен, уважаю.

–– А они что сказали про смерть Юрасова?

–– Да то же, что и нам. Стукнулся башкой об унитаз и в полный аут. Типа «несчастный случай» – оказался в неподходящее время в неподходящем месте.

–– Странно все-таки! Если б Юра вошел в темноте в туалет, поскользнулся или запнулся там и упал, то он должен был стукнуться лбом, а не затылком, – Ксения не заметила, что озвучила свои сомнения вслух.

–– Ты че, баб, думаешь его замочили что ли?

–– Да ничего я не думаю, не знаю я, что думать. Поскользнуться и споткнуться по-всякому можно. Вдруг его как-то развернуло при падении, откуда я знаю.

–– Слушай, ба, а че ты его Юрой называешь? Ты его знаешь, что ли? Он кореш твой?

–– Да нет, так сказать нельзя, наверное, но почти уверена, нет, без «почти» – уверена, что в юности мы были с ним знакомы. Но это очень давно было, вечность назад, а если быть точной – полвека назад.

Васька онемел, впечатленный то ли фактом знакомства бабушки с мертвяком в туалете, то ли немыслимым сроком в «полвека», но через пару минут, свыкнувшись с этими фактами, он как-то засопел, закряхтел, стал шарить в карманах руками. Ксения насторожилась: с детства у Васьки подобные «ужимки и прыжки» означали, что он сделал что-то, за что его по головке не поглядят.

–– Василий, – колись давай, что натворил? Не зря ведь сопишь и руками елозишь.

–– Да, баб, ничего по серьезке-то..

–– Давай-давай, не тяни! Публично бить не буду, не бойся

–– Еще б ты меня бить начала. Тут в Финке тебя сразу в кутузку за это потащат. И ничего я не натворил. Только смотри вот, что я возле трупака нашел, ну то есть возле этого Юрасова. Это когда я в туалет пошел и на него наткнулся. Смотри фигня какая! – Васька вытащил из кармана и протянул Ксении что-то вроде большого пластмассового значка.

–– Черт, Василий, я же сказала тебе, что ничего трогать нельзя, а ты, как младенец прямо, все «в рот тащишь».

–-Да я это раньше поднял, еще не знал, что он это, кони бросил. Сорян, бабуль, все забываю, что он твой бывший. Ну то есть френд твой, – совсем запутался и засмущался Васька.

–– Ладно, проехали, что с тобой, дураком малолетним, поделаешь!

–– Смотри, баб, какая там хрень на значке. Кто-то уток нарисовал совсем как куриц безголовых.

Ксения внимательно рассмотрела значок и сразу узнала фрагмент из давней, знаменитой когда-то телевизионной рекламы. Там по голубому небу журавлиным клином летели куриные окорочка, а старик с мальчиком на них смотрели с завалинки. Чего это реклама была? И не вспомнить уже.

Ксения полезла в Интернет и очень скоро выяснила, что да, был такой рекламный клип 1993 года; улетающие в прекрасное далеко тушки куриц рекламировали фирму Союзконтракт.

–– Ну ладно, Вась, не расстраивайся, может, этот значок совсем и не покойному принадлежал, мало ли народу до него туалетом попользовалось!

–– Еще не хватало на такой хренотени циклиться! – гордо взвился Василий.

Ксения окинула глазами зал и увидела, как от Андрея, Юрасовского, как выяснилось, племянника, отошла та самая Марина, от наблюдений за которой она отвлеклась на разговор с Василием. Андрей остался сидеть на своем месте с самым удрученным видом.

–– Вась, смотри: этот племянник Андрей сидит там в углу совсем никакой, того и гляди в обморок свалится. Давай к нему подойдем вместе, ты ведь вроде теперь с ним знаком, можешь и меня ему представить.

–– Представить, – хохотнул внук Василий. – Прямо как в Букингемском дворце на приеме!

Но с предложением бабушки согласился. Положив на стулья шарф и перчатки, для того чтобы на их места никто не покусился, Ксения Петровна и Василий направились к Андрею, который действительно выглядел из рук вон плохо.

–– Андрей, привет еще раз, – сказал Василий. – Вам помощь не нужна? Это бабушка моя Ксения Петровна, она когда-то в молодости Вашего дядю знала. Покойного, – зачем-то добавил Василий.

На этом слове Андрей побледнел еще больше.

–– Андрей, Андрей Николаевич, – вот у меня валерьянка есть, съешьте пару таблеток. А лучше три.

Видя, что собеседник никак не реагирует, Ксения взяла его за руку, повернула ладонью вверх, вытряхнула из пузырька три таблетки валерьянки и протянула бутылку с водой. Андрей механическим жестом закинул таблетки в рот и сделал несколько глотков.

–– Вы правда дядю Юру знали? – спросил он, взглянув на Ксению.

–– Да, знала когда-то, но очень давно, он тогда еще трудным подростком был. Ну то есть его и еще двух товарищей в стройотряде называли, где мы вместе были. А так-то у меня самые хорошие воспоминания о нем остались.

–– Да он и был трудным, дядя Юра. Но хорошим. Без него бы мой отец и не выжил вовсе, он всегда так говорил.

–– А Ваш отец, Николай, – младший брат Юрия… Юрьевича, ведь так?

–– Да, они как-то плохо жили, когда отец маленьким был. Я подробностей не знаю, но вроде там отец его, мой дед то есть, пил сильно, потом он в тюрьме помер или погиб, что-то такое. Я никогда не интересовался подробностями. Знаю только, что дядя Юра их всех – бабушку, тетю Полю и отца на себе тащил. Он в девяностые годы чем только ни занимался, выбился, как говорится, из грязи в князи. Бабушка правда, до перестройки не дожила. А отца моего дядя Юра выучил и тетю Полю. Тетка сейчас вообще в Канаде живет. А батя мой умер рано, он с детства больной был, слабый. Дядя Юра и мне помогал всегда. На моей прежней работе все развалилось, так он меня к себе взял типа помощником. Не знаю, как я теперь без него. Боже, какая смерть нелепая, не могу поверить, глупость какая, боже, – Андрей явно собирался заплакать.

–– Да, ужасно и нелепо все это. Это мы с Василием его нашли, – Ксения не знала, что еще сказать. – Мы Вам, Андрей, очень сочувствуем и соболезнуем. Вам, наверное, тут придется задержаться, ведь формальности всякие будут с выдачей тела и так далее. Если в ближайшее время Вам помощь будет нужна, обращайтесь. Вот, Василий, может переводчиком быть с финского – если что.

–– Да в общем, тут кажется, английского достаточно, хотя, да, спасибо.

Ксения с Василием уже двинулись по направлению к своим насиженным местам, как Андрей окликнул их:

–– Извините, а когда вы дядю Юру, ну тело то есть, нашли на нем была такая сумка поясная?

–– Сумка?

–– Ну да, такая, что на поясе крепится. Дядя Юра с давнего времени привык так деньги и документы носить, называл эту сумку так смешно – бананкой. У него всегда такая сумка была еще с девяностых. Вроде талисмана, что ли. Как одна в негодность приходила, он новую, похожую покупал. Он вообще в талисманы верил. У него к сумке еще такой дурацкий значок был прикреплен, когда-то он начинал бизнес с ножек Буша, так он говорил, и там на значке куриные тушки были, летели по небу будто гуси или утки.

Васька уже открыл было рот, но Ксения больно наступив ему на ногу сказала:

–– Нет не видели мы сумки, когда его нашли. А что в ней было?

–– Да так – всякая мелочь дорожная, лекарства. Может, деньги. Хотя дядя вроде наличные с собой таскать не любил.

–– Ну что ж, – свернула диалог Ксения, – Удачи Вам, Андрей, у Вас сейчас много забот будет. И еще раз примите наши соболезнования.

Ксения за руку потащила Ваську к их стульям.

–– Баб, я че ты не дала про значок-то ему рассказать. Там ведь такие куры летящие и были, как он говорил.

–– Вась, ты думай головой-то. Ты значок нашел, а сумка где? Кто ее-то «нашел»? Не ты ли, мил друг?

–-Ты че, баб, ты че пургу-то какую-то несешь, ты думаешь, я его сумку что ли бомбанул?! Ну, бабуль, не ожидал от тебя! – Васька аж задохнулся от возмущения

–– Да я-то не думаю, я знаю, что это не ты, но другие-то вполне могут так подумать. Разве нет?!

–– Ну да, резон есть, сорян, бабуля. А это значит что? Кто-то до нас покойника нашел?

–– Может и так. А, может, он тогда еще и покойником не был.

–– Ты че, серьезно думаешь, что его убили?

–– Да не знаю, я, Вась, я же не Глеб Жеглов и даже не Володя Шарапов.

Увидев, что Васька с горящими глазами схватился за телефон, Ксения строгим преподавательским голосом приказала:

–-Ты смотри, не вздумай кому-нибудь все это в подробностях описывать, особенно наши с тобой дурацкие подозрения!

Глава восьмая

Васька с обиженным видом, ворча себе поднос «что я бэбик что ли», уткнулся в телефон, а Ксения призадумалась не на шутку.

Может, все эти ее детективные экзерсисы не так уж глупы были? Нет, про «Совуна» вымыслы и домыслы – чушь собачья, конечно, но ведь правда: и с этой Мариной ночной разговор какой-то подозрительный был, и с «профессором» Юрасов вроде спорил или даже ругался. И еще стюардесса смотрела на них так, что казалось сейчас шею себе свернет. И если Юру убили не в ее творческих фантазиях, а на самом деле убили, то все они безусловно подозрительны. Ну «секретаря», то есть племянника, можно убрать из списка…

А почему, собственно говоря, убрать? – возразила сама себе Ксения. – Ну бледный он, как смерть, так кто сказал, что убивать легко? Не оставил ли ему дядюшка огромного наследства, например? Тогда мотив налицо. Эх, не спросила, есть ли у Юры жена и дети, то есть прямые наследники. Ну ладно, к Андрею можно вернуться позже, а вот барышня, то есть дама эта, Марина, где она? Конечно, все что она, Ксения, про сутенерство «совуна» напридумывала, – бред сивой кобылы… Хотя кто его знает! Она ведь с Юркой последний раз пятьдесят лет назад виделась. Андрей рассказывал, что тот в девяностые на чем-то разбогател. Крышевание проституции было бизнесом доходным. Ей тут же вспомнился недавно прочитанный знаменитый в Скандинавии роман фиолетововолосой финской писательницы Софи Оксанен «Очищение», где девушек из России заманивали и переправляли в Европу в сексуальное рабство. А что, если Марина – одна из таких рабынь, а Юрасов начинал с подобного мерзкого бизнеса, а потом уж стал приличным и уважаемым человеком? И вот они в самолете встретились неожиданно, и в Марине все прежние обиды и унижения взыграли. Зашла в туалет, в темноте с Юрасиком столкнулась, он начал, например, что-то противное говорить, вспоминать ее дерьмовую молодость, может, за попу стал хватать. Она толкнула его – и амба!

Конечно, образ Юры из ее воспоминаний и из причитаний племянника не очень совпадал с этим амплуа торговца живым товаром, но, как Достоевский писал, «широк человек, недурно бы и сузить». Перевалив на седьмой десяток, Ксения Петровна иллюзии по поводу благородства человеческой натуры сильно порастеряла.

Ксения пошарила взглядом по залу, но обнаружила, что Марина опять сидит за барной стойкой и остекленевшим взглядом смотрит на стену. Кажется, она уже не один шот выпила или не один бокал – что она там предпочитает, Ксения не разглядела.

Между тем Марина сползла с барного стула и направилась к выходу. Ксения встала и зачем-то пошла следом за ней. Она услышала, как Марина по-английски спрашивает девушку в форме служителя аэропорта, где здесь можно покурить, а та ей что-то довольно долго объясняет.

Марина, кивнув головой, направилась влево по коридору, и Ксения последовала за ней. Маленькая курительная кабинка была полна народу. Дым так буквально стоял столбом. Ксения вспомнила, как дочь пересказывала ей роман финского писателя Кари Хотакайнена, в котором один противный персонаж – ненавистник курильщиков называл такие курительные «стаканы» прототипами ада. Марина, постояв полминуты у входа в кабинку, решительно развернулась и отправилась в двери, ведущей на улицу. «Наружа» по-прежнему не радовала: на улице было уже не совсем темно, но сумрачно, дождливо и очень ветрено. Один из рекламных билбордов упал на рядом стоящее дерево, обломав ветки, и ветер гонял их по привокзальной площади. К счастью, прямо у входной двери обнаружился маленький закуток, где можно было спрятаться от ветра одному, максимум двум людям. Марина встала прямо под надписью, запрещающей курение непосредственно возле двери, и достала из сумочки сигареты и зажигалку. Ксения попыталась вспомнить, сколько лет назад она последний раз курила. Давненько, да, но навык, наверное, не совсем утрачен. Если что, – не будет затягиваться. Она подошла к женщине и сказала: «Знаю, что звучит бесцеремонно, и что «овес нынче дорог»¹⁰, но рискну все же попросить у вас сигаретку». Тут же она подумала, что Марина не поймет насчет овса, – кто нынче читает Ильфа с Петровым, а тем паче Аверченко, которого те в «Двенадцати стульях» процитировали. Примет еще за сумасшедшую бабку. Но Марина, видать, была начитана, а, может, просто пропустила литературную «остроту» мимо ушей, потому что явно была погружена в какие-то свои собственные мысли. Она, даже не взглянув на стоящую рядом женщину, протянула ей сначала пачку, а потом и зажигалку. Ксения лихо закурила и даже затянулась. «Ага, помнят руки-то, помнят родимые», – прозвучало в голове с интонацией Юрия Никулина. «Господи, да отвяжись ты! – мысленно обратилась Ксения к этому поставщику цитат в своей голове. Цитаты роились там, как назойливые мухи, иногда изводя ее самое.

–– Меня Ксения Петровна зовут, – представилась она. – А Вас как?

Марина не ответила.

–– Я тоже не могу курить в такой толпе народа, как там, внутри, в кабинке. Никакого уже удовольствия, – снова попыталась завязать контакт Ксения.

–– А? Что? – слабо среагировала ее визави. – Да-да.

Они постояли молча. Ксения видела, что Марина вот-вот докурит свою сигарету и уйдет и решила идти ва-банк.

–– Вы слышали, что тут у нас, в туалете мужчина упал и насмерть расшибся. Жалко как, такая нелепая смерть. Я этого погибшего знала в юности.

Марина уже хотела выбросить остаток сигареты и идти назад в здание аэропорта, но остановилась с окурком в руке.

–– Что, что Вы сказали? Вы Юрия Юрьевича знали?

–– А Вы? Неужели тоже были с ним знакомы?

–– Я? Да, была когда-то, была знакома, да.

Глава девятая. Марина.

Не, ну хорошо же они жили в восьмидесятые. Отец, мать, старший брат Кира, Кирилл, – все было как у людей. Кирка иногда, конечно, давал младшей сестрице подзатыльник-другой, но это дома, а на улице наоборот всегда ее защищал. В их огромном квадратном дворе, который образовывали четыре серых девятиэтажки в новом районе, все это знали, никогда к ней не лезли. Однажды Вован-болван с соседней улицы, попытался мячом об нее постучать, как об стенку, но ему быстро нашептали «Кирюха…, сеструха» – он живо слинял, хорошо, что не обделался.

Что там в стране происходило, Маринке тогда пофиг было. Мать иногда звала ее в очередь постоять, чтоб не «в одни руки» получить мясные кости или масло. Маленькая Маринка прибегала, когда очередь уже к кассе подходила, – трудно что ли.

Есть дома всегда что-то было, кто там по телику бормочет по бумажке, – до фени. Родители смеялись иногда – опять «сиськи-масиськи по телевизору! Один «сиська-масиська»-дядька в телевизоре другим сменился, а тот – третьим. Чего Маринке на них смотреть – тут своя жизнь шла во дворе, а потом в школе. Она, кстати, довольно долго думала, что эти старые пни в телевизоре действительно о сиськах говорят, но ей «старшие товарищи» во дворе объяснили, что это про Брежнева такое в анекдотах рассказывали, типа так он слово «систематически» произносил. Когда она в школу пошла, там уже в телевизор залез чувак помоложе, тот выговаривал слова правильно, но болтал очень долго. Да и вообще одна говорильня пошла в телике, а взрослые прилипали к экрану так, что со двора домой позвать забывали.

Когда все начало рушится? Когда завод, на котором отец работал, закрыли, а маме на ее игрушечной фабрике зарплату стали выдавать «продукцией»? Вся Маринкина полкомната (за шкафом – «братская» половина детской) была засижена вислоухими грязно-коричневыми Чебурашками, пластмассовыми крокодилами в красных шапчонках и синеокими куклами «Русская краса» –приклеенная коса. Мама сначала пыталась продавать игрушки, ездила к автовокзалу и на трассу, но скоро бросила этот мартышкин труд: больше на транспорт уходило, чем зарабатывалось. Потом она пыталась всучить этих дебильных ген и чебурашек Маринкиным подружкам. Кое-что подразобрали, но все равно целые зеленые шеренги крокодилов стояли у стенки в Маринкиной половине, а перед ними растопырив негнущиеся ноги сидели русские красавицы в синих кургузых сарафанчиках. Маринке до того осточертело просыпаясь, утыкаться в них взглядом, что однажды поздним вечером она свалила всех этих игрушечных монстров в мешок и вынесла на помойку. Мать не протестовала, потому что ее тогда и дома-то не было месяцами: вместе с двумя товарками с фабрики она принялась челночить, поняв, что ни на родное государство, ни на родного мужа особой надежды нет. Отец сначала пытался куда-то сунуться, взялся было продавать посуду Цептер, потом герболайф, но, ясен пень, ни одной дорогущей кастрюли впарить не сумел, а с герболайфовых делянок его быстро выжили оборотистые бабки, хотя отец к тому времени так отощал, что мог бы быть ходячей рекламой таблеток для похудания. Пока мать была дома, он пил по-божески, по вечерам – по четным «с горя», по нечетным «с устатку»; но, когда жена занялась своим отъезжим промыслом, отец уже не отрывался от бутыля c какой-то вонючей жидкостью, которую покупал бог знает у кого. Однажды Маринка нашла его валявшимся в мокрых штанах у лифта, с пеной на губах. Она заорала, соседи вызвали скорую и папашу еле откачали.

Мать челночила, отец бухал, брат Кира редко появлялся дома, у него была своя веселая компания. Марина пару раз подходила – они сидели обычно с гитарой или кассетником на площадке перед лестницей на чердак – пыталась ныть и тащить Кирку за рукав домой, но ничего у нее не получилось: Кирилл был какой-то странный, с лихорадочным блеском в глазах, отмахивался от нее, как от назойливой мухи, а новый его друган прыщавый Вадик противно мусолил ее глазами.

Маринку к этому времени понимала уже что к чему, получила уроки секспросвета. Подруга Варвара, как-то вечером на лавке во дворе, переходя то и дело на возбужденный шепот, пересказала ей фильм «Эмануэль», который посмотрела «в одном месте» на видаке.

А ведь еще только полгода назад, они с Варькой – две дуры наивные – думали, что дети берутся от поцелуев; Варька утверждала, что не от всяких – а если парень тебе в рот язык засовывает. Маринке от одной мысли, что какой-нибудь Вован-болван или жирный Сева может ей в рот свой язык засунуть, блевать хотелось. Она тогда решила, что без детей проживет. Но потом подумала и спросила Варьку, а как же взрослые тетки такую гадость терпят, детей-то кругом вон сколько. Варька, подумавши, сказала, что взрослые, наверное, уже по-другому все чувствуют, им уже не противно. Однако довольно скоро обнаружилось, что языком дело не ограничивается, все гораздо гадостней.

А потом мать пропала. Вся их «игрушечная» бригада, уехавшая за шубами в Турцию, куда-то запропастилась. В милицию отец сходил, но там их послали в ту же Турцию или еще подальше – там и ищите, мол. Кирка тоже дома почти не появлялся, зато отец вдруг ожил и активизировался – у него нашелся приятель, работавший в типографии, а это теперь все равно, что раньше знакомый в мясном гастрономном отделе! В городе ввели талоны на все: на масло, на мясо, на сахар, на крупы, на мыло, на постельное белье, на трусы, и – главное-то! – на алкоголь. Вот эти талоны – на две пол-литры – каждый день в типографии штамповали не только для ЖЭУ, куда люди тащились по месту прописки. Отец продавал талоны таксистам и другим жаждущим, иногда и Маринке лавэ подкидывал на жвачку. А однажды пришел домой веселый, Маринка как раз смотрела по телеку «Любовь с первого взгляда». Папаша выключил телевизор, Маринка заныла: «Ну, пап, ну че ты, ну дай досмотреть, кто «романтическое путешествие» выиграет!»

–-Ты, ты выиграешь, доча!

Отец сел рядом на диван, обнял ее за плечи. Пахло от него алкоголем, но каким-то приятным, не вонючим.

–– Маринка, заживем теперь! И сыскаря наймем мамку искать, и Кирюху в университет пристроим! Все теперь у нас будет, как у людей, и даже лучше!

Но вышло совсем наоборот. Куда папаша влез, какой он бизнес хотел замутить на талонные деньги, Марина так никогда и не узнала. А сюжет нарисовался сто раз потом в сериалах обкатанный: поставили отца на счетчик, заставили продать квартиру. Кирюха, как всегда обдолбанный, за дозу все нужные бумаги подписал, на Маринку и мать они сами какие-то бумаги состряпали. Короче, чтоб не размазывать сопли по тарелке – вместо двушки в новом городском районе, отцу досталась развалюха в полузаброшенной деревне в 40 километрах от города. Отец опять погрузился в беспробудное пьянство, празднуя, как он причитал, размазывая по щекам пьяные слезы, – второе рождение.

–– Ведь могли прихлопнуть, как комара, а гляди – не убили! И даже – гляди, доча, – дом у нас есть! Хозяйство тут заведу, – откровенничал он с Мариной, пока еще язык во рту шевелился.

Маринка совсем не знала, что ей делать. В доме было холодно и убого даже в начале сентября, в деревне не было ни школы, ни магазина, только автолавка приезжала два раза в неделю. Однажды вечером Маринка пошарила по отцовским карманам, нашла только какую-то мелочь, и целую пачку талонов на алкоголь. Поехала в город, попросилась к подруге Варе переночевать. Тетя Света, Варькина мама, пустила, конечно, накормила, спать уложила на раскладушке. Варька перед сном, возбужденной скороговоркой рассказывала о парне из восьмого класса, который один раз с ней на перемене целых пять минут говорил. Она расписывала этого красавца из восьмого, а Маринка с тоской думала, что же ей дальше делать и как жить.

На следующий день она попыталась отыскать брата, долго тыкалась с расспросами к разным чувакам во дворе. Помог ей, как ни странно, Вован-болван, привел в подвал, где на каких-то жутких матрасах в пятнах и клочьях валялся Кира и девица в задравшейся юбке и драных колготах. Вован потряс Кирилла за ногу, за руку: «Кир, слышь, тут сеструха твоя пришла», но брат только на мгновение открыл глаза, посмотрел пустым невидящим взором сквозь Марину и снова отключился.

–– Да, видать, они вмазались не по-детски, ни хрена тебе тут не обломится.

–– Может, я подожду? – робко спросила Марина

–-Не, не советую. Потом сюда вся шобла привалит, будут догоняться, тебе тут не фиг делать. Правда, Маринка, ты иди лучше отсюда и подальше, – неожиданно перешел на человечий язык Вован.

На следующий день, в субботу, тетя Света с Варей собрались ехать копать картошку. В Политехе, где работала Варькина мать, всем – от профессора до лаборанта – раздали по участку на землях пригородного совхоза, чтобы посадили там картошку. По телевизору пугали возможным холодом и голодом, потому весной все добросовестно покидали клубни и глазки в борозды, сделанные совхозным культиватором, а потом, – кто приезжал поливать и окучивать, кто просто дожидался осени. Тетя Света с девчонками весь день ковырялись в глинистой земле лопатами, накопали, как тихо ругалась Варькина мать, чуть больше, чем посадили. Часов в пять приехал Варькин отец на козле знакомого мента, мешок картошки загрузили и повезли в город. Пересыпали в ящики на балконе и сели ужинать, «усталые, но довольные», как пишут в учебниках по русскому языку. Дядя Гера, выпив пару рюмок водки, стал буравить Маринку тяжелым взглядом. Хлопнув третью рюмку, спросил:

–– А ты, Марина, что делать собираешься? Где жить? В деревне, с отцом?

–– Да там ведь школы нет, учиться негде, – сказала Маринка. Не стала добавлять, что и жить в развалюхе зимой вряд ли возможно, да и еду непонятно, откуда брать.

–– Ну а где же еще? Не в гостях же жить? Дети должны проживать со своими родителями! – после этих слов дядя Гера хлопнул ладонью по столу, поднялся, с грохотом отодвинув стул, и направился в спальню. Довольно скоро оттуда раздался богатырский храп.

Марина сидела, опустив голову, а Варька вопросительно смотрела на мать.

–– Конечно, Мариночка, ты можешь сегодня еще ночь у нас переночевать и завтра, в воскресенье, еще у нас побыть. А я могу на следующей неделе узнать, куда твоему папе нужно обратиться насчет устройства тебя в новую школу. Тянуть-то нельзя, ведь учебный год уже начался, – приторным голосом сказала тетя Света.

Варька перед сном опять начала щебетать, перебирать школьные новости, но Марина не могла ее слушать. Слезы текли неудержимо, и она все силы тратила на то, чтобы не разрыдаться громко. Варька заснула на полуслове, а Марина еще долго смотрела на потолок, по которому закругляясь и исчезая, плыли полосы света от фар проезжающих по улице машин. Так ничего и не надумав, Марина провалилась в тяжелый ватный сон.

На следующий день, они с Варькой сходили в кино, погуляли в парке, потом подружка проводила ее до автостанции и сказав, «Ну пока, мне еще уроки делать!» побежала домой, напевая их любимую «Девчонка, девчоночка, темные ночи, Я люблю тебя девочка очень, Ты прости разговоры мне эти, Я за ночь с тобой отдам все на свете!».

До автобуса было еще полтора часа, Маринка ужасно уже хотела есть, а дома у них с отцом хоть шаром покати. Она зашла в автовокзал. В тамошнем буфете к вечеру оставался только хлеб и чай. Веселая компания девиц болтала за столиком, посреди которого стояло блюдечко с оплывшими горками светло-коричневой горчицы. Девушки намазывали ее на черный хлеб, припивая жидким желтоватым чаем из майонезных баночек. Одна из девиц, окинув взглядом трапезу, сказала: «Ну чисто стол для анализов в районной поликлинике!». Ее подруги покатились от хохота. Марина позавидовала их дружному веселью, но, пошарив по карманам, поняла, что денег у нее не осталось даже на хлеб с горчицей. Она уже совсем было решилась попросить чуть-чуть денег у жизнерадостных девушек, но тут нащупала в кармане пачку алкогольных талонов. Отец их таксистам продает. По пять рублей вроде, он как-то хвастал по пьяни.

Марина вышла на улицу, и тут же – вот счастье, – увидела машину с шашечками. Она изо всех сил замахала рукой. Такси притормозило, дядька – совсем уж старик на Маринин взгляд, спросил

– Куда тебе, дочка? А деньги-то у тебя есть?

–– Нет, мне не ехать, – решилась Марина. – Мне…, меня папа просил вот талоны продать, он сам не может, приболел.

–– Какие еще талоны?

–– Ну вот эти, на водку – Маринка показала пачку талонов, зажатых в руке.

Десять штук продаю. По пять рублей.

–-Ну ты хватила, по пять, – засмеялся дедок. – Разве что по два могу взять.

Маринка не знала, нормально это по два или совсем мало. Но таксист вдруг посмотрел на нее пристально, выглянул в дверь, и, оглядев пустую улицу, внезапно подобрел и предложил

–– Ну давай, по три возьму, раз такое дело, батя у тебя захворал. Только ты это, садись, мы немного тут проедем, я забегу за деньгами, тут неподалеку.

Маринка полезла в машину. Шофер был похож на пожилого вахтера из их школы и казался совсем не страшным, даже наоборот.

Они проехали минут десять, свернули в какой-то глухой переулок, шофер заглушил мотор и вдруг развернулся к Маринке и одной рукой больно схватил ее за маленькую грудь, а другой полез между ног. От дядьки воняло табаком и еще чем-то кислым, невероятно противным, он навалился ей на бедро своим жирным животом, вываливавшимся из-под ремня. Маринка забилась, задергалась, хотела крикнуть, но вместо того запищала, как резиновый утенок. Дядька наваливался на нее все сильнее, что-то бормотал, брызгая слюной. Маринка, барахтаясь под ним, зацепилась за что-то рукой – дверца открылась, и она вывалилась из машины наружу. То ли трусы, то ли юбка затрещали в руке шофера. Он схватил Маринку за волосы и потащил обратно в машину. От боли она заверещала, дядька стал ей зажимать рот шершавой ладонью. Маринка изо всех сил зажмурилась, как в детстве, когда казалось, что чего не видишь, того и нету.

Но вдруг рука, держащая Маринку за волосы, разжалась и кто-то подхватил ее, падающую, с наружной стороны машины.

Маринка ничего не понимала, ее била крупная дрожь, она хотела закричать, но голоса не было. Наконец она решилась открыть крепко зажмуренные от неизбывного ужаса глаза. Дядька шофер сидел в машине и глаза его тоже были полны ужасом. Он держал руки поднятыми и бормотал: «Не надо, не надо, ты чего мужик, я же это.. ничего.. это… малявке показалось чего-то сдуру». Скосив глаза влево, Маринка увидела чью-то руку с ножом, направленным на шофера. Другой рукой этот кто-то обнимал ее за плечи.

–– Вали отсюда, говно собачье, – услышала Маринка молодой мужской голос. – И запомни я тебя срисовал и тачку твою. Ты меня понял, мразь?

–– Понял, понял, это я.. это бес попу.. – мужик не сразу попал ключом в зажигание, но наконец газанул и уехал.

Спаситель развернул Марину лицом к себе и спросил:

–– Ну ты как? Он ничего тебе не сделал? Не обидел тебя?

–– Нет, – прохрипела Марина. – Только – она ощупала одежду – только юбку порвал и .. (трусы – хотела она сказать, но постеснялась).

Мужик бы не очень молодой, наверное, лет тридцати и даже больше, невысокий, лохматый, носатый. Пожалуй, его бы Маринка при встрече ночью больше испугалась, чем дедка в такси.

Ну вот так она и встретилась с Юр. Юром, Юрием Юрасовым.

Но ЮрЮром и даже Юрасиком Марина стала называть его много позже после того, как прижилась в его большом нелепом, но зато вместительном доме на окраине города. Раньше на двух этажах этой старой, но еще крепкой деревянной постройки размещались какие-то конторы скоропостижно скончавшихся предприятий. А теперь в этом то ли выкупленном, то ли арендованном доме жили все Юрасовы—сам Юрий Юрьевич, приветливая Полина со своим парнем и молчаливый, страшно худой Николай. Маринку поселили в маленькой комнатушке в конце коридора, к которой надо было пробираться, лавируя между коробками с унитазами и другой сантехникой. ЮрЮр нашел Маринкиного отца и, поняв, что надежды на того мало, отыскал тетю Любу, двоюродную сестру матери, уговорил ее как-то (кажется, не безвозмездно) прописать племянницу у себя. Так что Марина смогла вернуться в свою прежнюю школу, а жила то у тетки, то у Юрасовых. Сантехника из коридора исчезла, ЮрЮр переключился на куриные окорочка и, глядя на рекламу по телеку, где безголовые куры улетали клином в лучшее будущее, шутил: «Прям про меня. Но, надеюсь, башку мне все же не отстегнут»

Но это уже позже было, когда Маринка училась в девятом, а потом уехала в Питер, в медицинский колледж, там общежитие давали. Ну как «поступила», как «давали» – тот же ЮрЮр помог, подключил свои связи и деньгами первое время помогал. Потом у Маринки своя жизнь началась, нельзя сказать, чтоб райская и безоблачная, но все же, если вспомнить неизвестно где сгинувшую маму, папу, который замерз, отравившись спиртом «Рояль», Кирку, умершего от передоза, то можно сказать, что у Марины жизнь удалась. Не, правда, вполне себе удалась. С ЮрЮром они после отъезда в Питер были сначала на связи, встречались время от времени, но через какое-то время другие у Марины появились друзья, потом и вовсе муж, семья, бизнес. Встретив в самолете лысоватого носатого дядьку в очках, который вдруг стал ей говорить сомнительные комплименты, она вообще хотела послать его по известному маршруту, узнала не сразу. Потом, когда их усадили в этот зал ожидания, хотела подойти, поговорить, но Юрасов все беседовал с каким-то джентльменом, да еще не по-русски. А потом – взял и умер. И как ей Андрей рассказал, так нелепо умер – разбил голову об унитаз аэровокзального туалета. Не поговорили…

Глава десятая

–– Да, была знакома когда-то давно, – Марина ответила наконец на вопрос, который ее собеседница повторила, кажется, трижды. – Он мне очень помог, когда я была совсем мелкой, без него я, может, и вообще не выжила бы. Но мы уже сто лет не виделись, Я его и не узнала даже…

–– И я не узнала, – с горечью проговорила Ксения и почувствовала, как глаза ее наливаются слезами. Марина посмотрела на нее неподвижным взором и вдруг зарыдала бурно и неудержимо. Ксения обняла ее за плечи, прижала к себе, стала гладить по вздрагивающим плечам, приговаривая «ну, ну, успокойтесь, не надо, не плачьте», – чувствуя, однако, что и ее собственное лицо уже мокро от слез.

–– И такая нелепая, нелепая, неприличная какая-то смерть, – причитала Марина сквозь слезы.

–– А Вы откуда знаете, – поинтересовалась Ксения, отстранившись от Марины, и вытирая глаза салфеткой, которую сунула в карман еще в самолете.

–– Мне его племянник, Андрей, сказал. А вы сами-то откуда знаете? – вдруг исполнилась подозрительности собеседница.

Ксения, немного поколебавшись признала, что это ее внук нашел покойного Юрасова и позвал ее, – так что они первые оказались на месте преступления.

–– Преступления? Какого еще преступления? – чрезвычайно удивилась Марина.

–– Да нет, нет, скорее всего несчастный случай, как считают финны. Но все же есть что-то во всем этом странное и подозрительное.

–– А что именно Вы находите странным и подозрительным? – уже как-то напористо стала задавать вопросы Марина.

Ксения Петровна прокляла себя мысленно за невоздержанный язык в самых сильных выражениях. Сама ведь пошла за Мариной, считая ее возможной подозреваемой в убийстве (если вообще тут можно говорить об убийстве), и нá тебе – с ней же пустилась в откровения.

–– Вы что из полиции? Имеете отношение к полиции? – продолжала наседать Марина.

–– Нет, нет, что Вы, я доцент университета, А Вася, мой внук, тот и вовсе школьник, старшеклассник. А Вы, кстати кто по профессии, если позволите полюбопытствовать.

–– Я? – Марина на секунду задумалась, а потом вздохнула и сказала – Я врач. Диагност, если так можно сказать. Ставлю диагнозы задним числом, post mortem¹¹

–– Как так, post mortem? Посмертные диагнозы ставите? Вы что патологоанатом? – догадалась Ксения. – Это Вы значит, в полиции работаете?

–– Нет, я работаю в больнице, но пару раз приходилось участвовать в судебно-медицинской экспертизе.

–– А вот интересно, – загорелась Ксения, – если б Вы, а не мы с Васькой оказались на месте гибели Юры, Вы как специалист могли бы сказать, сам он упал и разбил себе голову или кто-то ему помог.

–– Ну вряд ли я могла бы дать точный и определенный ответ, разве что какие-то предположения высказать. Но что об этом говорить, меня ж там не было, и к телу меня не допустят. Может, его уже и унесли.

–– Это да, – сокрушенно согласилась Ксения Петровна.

Разговор о профессиях и их возможностях они вели уже на ходу, возвращаясь в зал ожидания. Ксения сразу заметила Ваську, который со своего стула на подиуме смотрел на дверь, вытянув голову на длинной шее, как птенец, который вот-вот выпадет из гнезда в ожидании кормящей матери.

При появлении в дверном проеме бабушки, Васька с таким облегчением выдохнул, что кажется даже значительно уменьшился в объемах.

–– Ну ты даешь, бабуленция, – начал возмущаться Васька, как только они приблизились. – Это, знаешь, не айс, так неожиданно и надолго линять куда-то. Я тут чуть кони не кинул, уже всякая херня стала в башку лезть.

–– Сорри, мадам, – вдруг включил вежливого мальчика Васька, заметив женщину, подошедшую вместе с Ксенией

–– Знакомьтесь. Это мой внук Василий!

– Да я поняла уже, – улыбнулась Марина.

–– А это Марина. Как Вас по отчеству?

–– Марина Петровна, но можно и просто Марина.

–– Представляешь, – продолжала Ксения, – Марина Петровна тоже была знакома с погибшим Юрием Юрьевичем.

– Да, была знакома, но очень-очень давно, – уточнила Марина.

–– И, представляешь, она работает патологоанатомом. Жаль, что ей нельзя уже взглянуть на тело Юрия.

–– А фото не проканает? – поинтересовался Васька

–– Какое еще фото? – нахмурилась Ксения? – У тебя фото есть? Ты фотографировал покойника? Ты, может, снимки уже куда-нибудь в Инстаграм или Тик-ток засунул, ах ты мелкий паршивец! – разъярилась Ксения.

Почти двухметровый мелкий паршивец немного сконфузился:

–– Да нет, баб, ты что, дебилоид я что ли. Никуда я их не заслал, а сфоткал сразу, как увидел. Ну так на всякий случай, вдруг че.. В общем решил, пусть будет.

Ксения и дальше продолжала бы возмущаться, но Марина прервала воспитательную работу, сказав: «Покажи фото!»

Глава одиннадцатая

Васька, бросив виноватый взгляд на бабушку, протянул айфон. На фото в странном каком-то потустороннем освещении, которое создавал эффект съемки в темноте со вспышкой, лежал человек, Ноги его казались непропорционально длинными, а голова напротив маленькой и далекой.

–– Это ракурс такой, я сфоткал сходу, откуда стоял, – влез с пояснениями Васька.

Марина увеличила фото. Голова, вывернутая вправо и прижатая затылком к не очень чистому основанию унитаза, заняла весь экран. Глаза были открыты, а рядом валялись, зацепившиеся дужкой за ухо большие круглые, «совиные» очки.

–– Да, тут мало что можно разглядеть. Он стукнулся виском или основанием черепа и довольно сильно. Конечно, можно, наверное, так неудачно упасть, но все же больше похоже на то, что его толкнули, придав хорошее ускорение, что и увеличило силу удара.

–– А я удивилась еще тому, что он лежит на спине. Если б сам поскользнулся и упал, то скорее всего лбом бы стукнулся, ведь так?

–– Ну точно мы с Вами сказать ничего не можем, тем более по фото и без осмотра тела прямо на месте происшествия.

Марина переместила фото так, что весь экран заняли теперь грудь и живот погибшего. Рубашка была перекручена и выбивалась из-под брюк.

–-Тоже выглядит как-то странно, – задумчиво произнесла Марина.

–– Так это… – начал Васька, но Ксения поспешно перебила его:

–– Да одежду как-то сильно перекрутило при падении.

Васька удивленно посмотрел на бабушку, но, видать, что-то уразумев, закрыл рот.

Марина вернула фото в исходный размер, еще раз посмотрела на мертвого ЮрЮра, нелепого, маленького, распростертого на кафельном туалетном полу с головой, прислоненной к унитазу, – тяжело вздохнула и сказала:

–– Чепуха все это – все наши подозрения и диагнозы по фото. Ничего мы не можем доказать, а главное – ничего уже не поправить. Его не воскресишь.

–– Ну если его убили, то тот, кто это сделал, должен быть найден и наказан, иначе совсем несправедливо! – возразила Ксения.

–– И что, мы с Вами займемся поисками преступника что ли? Это ж не в детективе, где надо выбрать из пяти подозреваемых в закрытой комнате. У нас тут сколько потенциальных убийц – под сотню? И еще работники аэропорта, которые входят и уходят, комната в общем-то не заперта.

–-Ну, допустим, из аэропорта сейчас уехать практически невозможно, пока непогода не кончится, – гнула свое Ксения.

–– И что? Вы сейчас начнете допрашивать каждого из этой разноязыкой публики? – ее собеседница устало усмехнулась. – Нет, все это бессмысленно.

Марина как будто на глазах старела за время их разговора, – бессонная ночь, выпитый алкоголь, пролитые слезы сделали свое дело: лицо осунулось, веки нависли и морщины у глаз проступили со всей очевидностью.

–– Я пойду посижу, напьюсь валерианки, может, подремать удастся, – Марина как-то вяло, безнадежно махнула рукой и отошла от них, не попрощавшись.

Васька, немного помолчав, спросил:

–-Я че, баб, ты ей про сумку, которую у покойника сдернули, не захотела рассказать? Думаешь, эта Марина Петровна при делах?

–– Да нет, вроде она ни при чем. Сама горюет. А почему не рассказала, сама не знаю. Сумка эта – наша единственная зацепка. Хотя, – перебила сама себя Ксения, – Марина, конечно, права, чтό мы знаем обо всех этих людях в зале, любой может иметь мотив, о котором мы и не подозреваем. Мы и об убитом-то ничего не знаем. Задача со всеми неизвестными.

Ксения обвела взглядом зал, где часть пассажиров спала или дремала, а остальные сидели, уставившись в телефоны или компьютеры. Кажется, только один читал бумажную книгу. Приглядевшись, Ксения поняла, что читает книгу сидящий неподалеку от них «профессор» всего-то пару часов назад разговаривавший у стойки бара с еще живым Юрасовым, которого она тогда со злой иронией именовала «Совуном». Ксения, пошарив в сумке, нашла очки для дали, нацепила их на нос и разглядела название книги – «профессор» читал недавно вышедший роман Виктора Пелевина.

–– Слушай, Василий, а вот Юрий Юрьевич, покойник то есть, с таким академического вида мужиком у бара тогда по-русски разговаривали?

–– Бабуля, ты уж в деменсухе что ли? Я ж говорил тебе – они шпрехали на немецком. Потому я и не понял ничего. Если б по-русски, я б тебе все содержание предыдущей серии пересказал, а так только усек, что про деньги и проблемы какие-то они трут.

Что ж, всех пассажиров не переподозреваешь, конечно, – права Марина, но вот на этого можно было бы обратить внимание, – снова проснулась в Ксении любопытная Варвара.

–– Интересно: он читает на русском, а с Юрасовым разговаривал на немецком, Странно. Хотя, может, читает хорошо, а говорит плохо, тоже бывает и даже нередко, – вслух высказала свои соображения Ксения.

–– Баб, а, может, он шпион, этот старпер пиджачный? Хотел завербовать нашего покойника, тот не дался и этот вот того и того…

–– «Этот того того, – ну ты и златоуст, Василий! И какие шпионы, какие вербовки в буфете! Насмотрелся всяких сериалов глупейших!

–– Да этих шпионов, может, в реальности побольше, чем в кино.

–– «Ну да. «И сшиты не по-русски широкие штаны. А в глубине кармана патроны от нагана И карта укреплений советской стороны»

–-Прикольно! Это ты че сейчас процитировала?

–-Да это песенка такая была в нашем детстве про коричневую пуговку, Сейчас-то при нынешнем техническом прогрессе зачем карты воровать. Да и кто их с собой таскает?!

–– Ну, может, это не простой шпионаж, а промышленный или там компьютерный.

–– Или, например, бизнес-конкуренция, – вовлеклась в игры воображения Ксения Петровна.

–-Точняк, этот конкурент хотел какие-то секреты у нашего выведать, тот не согласился, тогда немец ему по кумполу заехал и сумку с документами слимонил. Ну или флешка там в этой пидераске была…

–-Василий! – разгневалась Ксения.

–– Ну так называют эти сумочки, если они у мужиков, правда, баб.

–– Не знаю, кто называет, а чтоб от тебя я таких поганых слов больше не слышала! Да и все эти наши версии в общем вполне дурацкие. Будто в литкружке шпионский роман сочиняют.

Васька обиделся, надулся, как мышь на крупу, и демонстративно уткнулся в комп.

Ксения же, несмотря на только что высказанное «фе» продолжала наблюдать за «профессором». Тот книгу в руках держал, а страниц не перелистывал. Задумался о чем-то крепко.

Глава двенадцатая. Рихард.

Когда он был дошколенком, во дворе его дразнили «фрицем». В конце пятидесятых именоваться Рихардом было не слишком комфортно. Но дед в свое время настоял, чтобы внука назвали именем его погибшего закадычного друга – поволжского немца. После переезда в другой город мама стала называть его Артом, а соседи, услышав, подумали, что его имя Артем. Он так и в школе стал представляться. Артем и Артем, Арт. Но, когда отца, который был горным инженером, в 1965 послали на работу в ГДР, имя «Рихард» оказалось как нельзя кстати. Отец работал в совместном советско-гэдээровском предприятии «Висмут», на котором добывали и обогащали уран для советской атомной отрасли – не только мирной, наверное. Но об этом Рихард узнал уже много позже, а тогда ему было 12 лет, и что там отец на работе делал, его интересовало мало. А жизнь в городе Гера на «объекте» (так называли два дома, заселенные советскими специалистами и членами их семей) была просто отличная; Рихард потом не раз думал, что ему довелось пожить почти при коммунизме. Дома всегда была всякая вкусная еда, во дворе – прекрасная насыщенная жизнь: и волейбольная площадка, и городки, и стрелковый тир, а потом и бассейн еще построили. Для детей каких только кружков не было: от балетного до химического. Жены висмутовских специалистов не работали, вот и придумывали, чем себя занять, чтоб не только на кухне колготиться. По воскресеньям всех желающих возили или музеи, или в лес, или в театр – только запиши свою фамилию в список в Красном уголке. Рихардовых ровесников на объекте было пятеро – кроме него еще Серега, Алекс и две девчонки – Лена и Оля. Вообще говоря, детей было во дворе немало, но остальные или мелкота или наоборот, старшие, которые их в свои компании не принимали. В школу ходили в воинскую часть, недалеко, минут двадцать вниз по липовой аллее. Классы небольшие, а в группе немецкого языка и вовсе было только трое учеников. Остальные учили английский. Эту немецкую группу вообще не хотели организовывать, это Рихардов отец настоял – ходил к директору не раз и не два. С ним еще потом дядя Володя Катушев на эту тему «беседовал» и даже, по словам отца, грозился выслать в Союз, если тот будет продолжать скандалить в школе. Катушев был (это тоже Рихард понял только позже) гэбэшником, а походил на героев-богатырей из советских киносказок: кудри русые, глаза голубые, в плечах – косая сажень. А жена его, тетя Зоя, была приземистой, кривоногой, похожей на жабу. И еще орала бесконечно на своих детей. Старшая дочь и младший сын были мамашиными копиями, такие же жабята, зато средняя – Ольга – была красавицей – в отца. И Рихард, и Серега, и Алешка – все были в нее влюблены к бессильной зависти Ленки, которая тоже была ничего, симпатичная, но куда ей до Оли Катушевой! Вспоминая позже свои счастливые объектовские годы, Рихард задним числом предполагал, что жаба-Зоя наверняка женила на себе красавца Кадушева с помощью какой-то затейливой интриги или шантажа. Но тогда его это тоже мало интересовало и вообще непонятно, зачем в его воспоминания пролезло кадушевское семейство – дело совсем не в них. Дело в том, что благодаря настойчивости отца, Рихард очень неплохо выучил немецкий. Кроме школы с ним полулегально занималась папина переводчица – фрау Доротея, а еще время от времени ему удавалось поболтать с немецкими мальчишками, которые играли на пустыре рядом с «объектом». Общение обычно начиналось в того, что пацаны вопили: «Русски свиня!» и пытались убежать, но Рихард кричал им вслед по-немецки что-нибудь примирительное. Иногда они возвращались и удавалось даже вполне дружески побеседовать, хотя такие разговоры родителями не поощрялись (об этом, небось, тоже заботились Кадушев и Ко.). С одним парнем, которого звали хрестоматийно – Гансом, Рихард даже завел приятельские отношения. Ганс очень удивлялся, что Рихарда зовут не Иван, а Рихард.

В Союз возвратились как раз в год окончания Рихардом школы. Он без всякого труда и даже блата поступил на немецкое отделение ЛГУ. Потом в аспирантуре учился, писал диссер по Анне Зегерс, а параллельно и закончил двухгодичные курсы РКИ – преподавания русского как иностранного.

В средине восьмидесятых Рихард Сергеевич Смирнов, кандидат филологических наук, с женой и пятилетним сыном снова очутился в ГДР, недалеко от мест, где он провел детство: он получил должность преподавателя в Йенском университете им. Фридриха Шиллера Тридцать три года, иностранный университет, жена ждет дома с вкусным обедом, сына устроили в немецкий детский садик – жизнь удалась! А впереди маячила возможность выезда на конференции в ФРГ или, чем черт не шутит, в Вену там или Париж!

Но эта «Ода к Радости» играла недолго. Вслед за СССР и в Восточной Германии грянула своя перестройка, начались бесконечные дискуссии, демонстрации, мечты о социализме с приличным лицом, смена власти сверху донизу. Все понеслось и закружилось вихрем. В ноябре 1989 рухнула стена, летом 1990 жители Йены, пьяные от пива и счастья, приклеивали себе на лоб марки ФРГ, которые стали общей валютой, а в октябре Смирновы обнаружили, что живут уже не в ГДР, а в объединенной Германии. Эйфория была невероятная, особенно среди молодых; все устремили взоры вперед и вверх, будто ожидая, что сейчас с общего немецкого неба посыпется манна небесная.

Но университетским пришлось протрезветь раньше многих. Началась «санация» восточных университетов и институтов – вся гэдээровская гуманитарная наука оказалась под подозрением. Одно время даже всерьез рассматривалась идея продать Университет Гумбольдта в Берлине частному инвестору за одну марку, чтоб создать научно-образовательный фонд, который организует обучение по-новому и по-правильному. В Йене тоже заседали комиссии по «чистке», там западногерманские спецы давали политическую и профессиональную оценку каждому местному преподавателю. Обсуждались планы создания «зондерструктур». Речь шла о каких-то особых переходных институциях, но у Рихарда в памяти тотчас же возникали карательные зондеркоманды из советских фильмов про войну. Увольняли пачками. Те, кому было за 40, практически не имели шансов. Рихард помнит, как очень сдержанный, зло-ироничный профессор русского языка Юрген Флинк, владевший русским практически в совершенстве, вдруг зарыдал во время одной из совместных посиделок в гаштете. Его уволили и заведовать кафедрой пригласили молодого профессора из Бохума, который говорил с заметным акцентом и ошибками, но был, с точки зрения комиссии, более благонадежен и прогрессивен. «Какое советское идеологическое влияние они нашли в моих статьях о древнерусском языке, черт побери!» – рычал раньше всегда спокойный Юрген. Уходя из своего рабочего кабинета, Юрген набил три больших картонных ящика разномастными бутылками русской водки, которые привозили ему в течение многих лет советские коллеги. Малопьющий Флинк, иногда «проводил экскурсии по своей Ausstellung im Bücherschrank¹², но после увольнения нашел «экспонатам» практическое применение и довольно быстро умер от инсульта. Рихарда не уволили, – русский был популярен, но он почти полностью перешел на уровень преподавателя языковых курсов: кириллический, алфавит, «Это Петя и Коля. Они идут в магазин», «Это Ваня, он живет с Москве, он приветствует перестройку» Но что ж, как немцы говорят ”Dienst ist Dienst und Schnaps ist Schnaps»¹³.

От застоя в мозгах спасло то, что вторая его бывшая коллега, Кристина, которая занималась современной советской литературой, обладала талантом, как говорят держать нос по ветру или, если опять перейти на немецкий «Mantel nach dem Wind hängen»¹⁴. Она быстро поняла, как вписаться в новую жизнь, написала проект про новейшую русскую женскую литературу и заманила в него Рихарда. «Измени своей Анне Зегерс с Кристой Вульф, например!» – с циничным прагматизмом посоветовала Кристина. Мужчина в проекте с феминистским уклоном приносил «бонусные очки», под проект получили хороший грант и не один, и несколько лет Рихард сравнивал «Кассандру» Кристы Вульф с текстами разных старых и новых русских писательниц. Но искренний энтузиазм поклонниц фемкритики Рихард так и не научился разделять, заскучал, как-то завял в этом женском исследовательском цветнике.

Но тут его бывшие друзья и сокурсники, которые стали активно наезжать в Германию, стали звать назад, в новую Россию, в которой, по их словам, открывались невероятные возможности – люди взлетали из грязи в князи не за годы, за месяцы. Рихард засобирался назад на родину. Сын Борис (Бόрис теперь, конечно) к тому времени кончил немецкую школу, поступил в университет в Бремене, и Россию, хоть старую, хоть новую, родиной не считал. Неприятным сюрпризом для Рихарда стало то, что и жена, Лина, отказалась возвращаться. В ходе разговоров и скандалов выяснилось, что у жены давно уже роман с бизнесменом из Австрии, и она хочет развестись с Рихардом и уехать в Вену. Что-то такое Рихард подозревал, конечно, они уже давненько с Линой плыли разными курсами, но элемент неожиданности в таком развороте сюжета все же был, конечно.

Годы в Питере и Москве в начале нулевых вспоминать – это отдельная история. Мотался между Россией и Германией, иногда ему казалось, что он в самолете больше времени проводит, чем на земле. Женился на Бетине – она была культурологом и куратором выставок. Таскала его постоянно на всякие перформансы и инсталляции. Ленд-арт, стрит-арт, диджитал-арт…

Однажды сидели на перформансе, где на сцене пятеро крепких мужиков два часа скрепером прикрепляли один к другому куски белой бумаги. Рихард так измаялся, что его буквально затошнило. А Бетина была в восторге! «Ты не понимаешь, это же гениально. Они сделали искусством то, что так трудно уловить – скуку! Они заставили тебя пережить это так интенсивно, что тебя даже затошнило. Нет, гениальные ребята!» В этот момент Рихард понял, что ему и на перформансы ходить не надо: это интенсивное чувство скуки он давно уже испытывает рядом с женой, несмотря модные выставки, фуршеты и бесконечные разговоры на английском. От Бетины ему осталась на память фамилия. Рихард Обермайер звучало солиднее, чем Рихард Смирнов. Кстати, Борька его тоже взял фамилию второй жены, ему надоело отвечать, не из тех ли он Смирновых, которые претендуют на бренд Smirnoff. Теперь Боря–Boris Mehls, бывшая жена, с которой он давно потерял всякую связь, зовется Lina Holzer, а сам он Herr Richard Obermeyer¹⁵.

А Herr Boris Mehls раскрутился хорошо. Помог отцу купить небольшой домик в деревне недалеко от Дрездена, но не только из родственных чувств. Рихард ему много помогал как посредник, эксперт и переводчик в делах с российскими партнерами.

Но уже несколько лет Рихард живет жизнью немецкого филистера-пенсионера. Соседи и не знают, что он русский, да немного он с соседями и общается; так, когда выводит своего пса на прогулку, перекинется парой слов с другими собачниками. У Бориса начались проблемы, бизнес с русскими пошел наперекосяк, с отцом ему вести праздные разговоры некогда. Пару месяцев назад Рихард, совсем заскучав, сам поехал к сыну, но посидеть-поговорить, как он мечтал, не удалось. Чтоб чем-то занять некстати нагрянувшего фатера, Борис пригласил его на встречу с партнерами. Сидели в старинной пивнушке, говорили по-немецки и все о делах. Но потом большинство гостей разошлись, остались только носатый русский из кампании «Астра плюс», новый молодой помощник Бориса Петер или Петя – из русско-немецкой семьи и его дама. Юрий из «Астры» выпил к концу посиделок прилично и вдруг разговорился, пустился в воспоминания о своей пацанской питерской юности, о диком бизнесе девяностых, когда перли вперед, пока живы, и страшно было затормозить или хотя бы оглянуться. Питер слушал вполуха из вежливости, девушка не отрывалась от телефона, а Рихард вдруг почувствовал такую ностальгию что почти задохнулся, будто прострел испытал, только не в пояснице, а в душе. На каждое воспоминание носатого русского у него наплывало свое. Юрий заметил что-то, мотнул головой в его сторону, спросил пьяно:

–– А ты, немчура, что тут с нами сидишь скучаешь, ни хрена ведь, геноссе, не понимаешь!

–– Я понимаю,» – вдруг выговорил Рихард по-русски.

–– А-а, ты видать, как я в немецком: точно умный кобель – понимает многое, а сказать может только «гав-гав».

Рихард оценил самоиронию носатого, тот говорил по-немецки сносно, с ошибками, с акцентом, но мог вести беседу, особенно деловую.

–– Давай еще по одной, Херр…как тебя?

–-Обермайер. – напомнил Рихард и испытал вдруг страшное искушение совершить, как теперь говорят, каминг-аут, признаться, что он не немец никакой, что половина его жизни – лучшая половина – прошла в России, что он привык к своей немецкой натуре как к очень удобному, по росту, пальто, но иногда в этом пальто ему невыносимо душно и тяжело, хочется разоблачиться хотя бы до рубахи, которую можно «по-русски рвануть на груди».

Рихард подумал, вдруг, что давно, да, наверное, с отроческих лет, ни с кем не дружил, хотя приятелей, знакомых, соратников вокруг полно было, – а сейчас и они все куда-то сгинули. Он поймал себя на дурацком, детском желании сказать этому носатому Юрию – «Давай дружить!» Конечно, никаких идиотских предложений он делать не стал, выходить из своего немецкого «пальто» и полосовать на себе рубаху тоже не решился, а ограничился неопределенно-вежливой улыбкой. Юрий тоже пришел в себя, прекратил откровенничать и отодвинул рюмку. Все встали и разошлись по домам.

На следующее утро Рихард уехал, но о носатом очкастом русском вспоминал часто, самому смешно – будто в юности девушку мечты встретил, типа, в поезде, а адреса не взял, вот тоска и душит. Адрес Юрия, конечно, у Борьки был, но разве можно написать практически незнакомому человеку: «Помните, в гаштете с Вами сидел некто Обермайер. Так вот я не немец, а русский, я к Вам испытываю немотивированную симпатию и хотел бы дружить по переписке». Ясно, что, получив подобное письмо, Юрий только посмеялся бы над фриком вместе с коллегами и отправил послание в мусорную корзину.

Вот потому Рихард неимоверно обрадовался, когда при посадке в самолет увидел Юрия. Решил, что утром перед приземлением или в Хельсинки, где у него пересадка, подойдет, напомнит о себе, а там уж как получится. А тут вдруг эта гроза и остановка в Турку.

Юрий вспомнил его, и, кажется, не без удовольствия согласился выпить по рюмке. После дежурных вопросов: Как жизнь? Как бизнес Юрия? А как бизнес Бориса? и дежурных ответов, вдруг по какой-то неожиданной кривой попали на спортивную тему. И тут выяснилось, что они оба болельщики – и не какого-то там банального футбола, а оба фанатеют от волейбола. Заговорили о последнем Кубке ЕКВ. Рихард сокрушался, что «Берлин Ресайклинг» проиграл в четвертьфинале итальянцам, Юрий возражал, что и поделом, что «Третино» явно сильнее было. Рихард, защищая любимую команду, стал доказывать, что у немцев сейчас много проблем, а дело все в деньгах – спорт денег стоит, все сейчас денег стоит. Было видно, что Юрасову не хватает знаний немецкого для обсуждения деталей, Рихард твердо решил, что вот сейчас он сделает признание и они перейдут на родной язык и наговорятся досыта. Юрий, извинившись, вышел в туалет, а Рихард стал мысленно репетировать, как он огорошит Юрасова, когда тот вернется. Но Юрий будто сквозь землю провалился. А ту вдруг свет погас. Посидев еще немного и, устав ждать, разочарованный Рихард с фонариком пробрался на свое место, а потом вдруг началась какая-то суета у входа в туалет, по радио стали вызывать Андрея Юрасова, Рихард подумал, что ошиблись с именем, но, привстав, увидел, как к инфоцентру направился не Юрий, а молодой человек, который сидел с ним рядом в самолете. Молодые девицы, сидевшие по соседству, куда-то убежали, возвратившись, начали бурно по-английски обсуждать, как ловчее сообщить всему миру соцсетей о том, что они тут застряли в Турку и какой-то чувак прямо в туалете kick the bucket¹⁶. Жаль сфоткать удалось только издали, неразборчиво. Но все равно – новость же, грех такую не лайкнуть. Девицы были очень возбуждены и веселы, а Рихард понял, что они говорят о Юрии, что он и есть этот чувак, который «сыграл в ящик» Черт возьми, до чего нелепо-то все! Не поговорили…

Глава тринадцатая

Ксения сидела и от нечего делать продолжала изучать задумавшегося «профессора». Васька вяло полистал ленту в телефоне, а потом встал и, бросив: «Схожу на разведку!», решительно начал пробираться между стульями. Ксения хотела ухватить его за рукав куртки, но не успела. Василий приблизился к профессору и как бы ненароком задел книгу, которую тот продолжал держать в руках. Пелевин свалился на пол, «профессор» и Вася одновременно наклонились, едва не столкнулись лбами и обменялись какими-то фразами. Еще некоторое время они поговорили, а потом оба встали и направились к месту, где сидел бледный и удрученный Андрей Юрасов, постояли там втроем. «Профессор» остался рядом с Андреем, а Василий вернулся к бабушке, которая уже ерзала на стуле от нетерпения и тревоги за внука.

–– Ну что разведал, Штирлиц! Ты на каком языке с ним говорил-то?

–– Да чувачок русским оказался, прикинь! Я ему типа: «Извините, уронил Вашу книгу нечаянно», а он такой: «Ничего-ничего, я понимаю, все устали и раздражены». Я ему: «Да, еще этот случай с мужиком в туалете не прибавил оптимизма», а он такой: «А что произошло?» Я ему: «Так мужик какой-то там в сортире помер. Да Вы вроде с ним разговаривали тут в баре» Он такой: «Юрий? Он умер? Как? Почему?» Я ему: «А Вы друг его что ли? Вон его племянник сидит, Андрей, он, наверное, знает про дядю». Ну пошли к Андрею, тот представился Рихардом Отермайером, Обермайером, не расслышал точно, и стал Андрея пытать, что и как. Сказал, что знал Юрия, ценил-уважал, теперь весь в трауре, типа, поверить не в силах и все такое».

–– Русский, значит, – задумчиво произнесла Ксения Петровна. –Хм, а почему тогда они с Юрием по-немецки разговаривали?

–– А я знаю? Перед Юрием твоим он немца корчил, а теперь на фиг ему прикидываться? Баб, ты как считаешь, мог это Рихард твоего другана замочить?

–– Вася, но нельзя же так – «другана», «замочить». Ты ж не в стрелялки играешь, человек умер и хороший человек. Имей уважение все-таки.

–– Ну ладно, баб, сорян! Мог этот хмырь убить Юрасова? Он же у буфета сидел, совсем от туалета близко—быстренько зашел, толкнул, эту педе…, ну сумку эту сдернул и на свое место пролез.

–-Но мы-то с тобой тоже рядом сидели, вроде не слышали, как кто-то до тебя в туалет проходил.

–-Да мы ведь не сидели тогда на стреме, могли и не засечь. Ты Марину эту Петровну тоже подозревала, тогда не говорила, что вот, как же мы не услышали и все такое.

–– Все возможно, но Рихард-то даже не субтильная Марина, а высокий, крупный мужчина, как он мог мимо нас мышкой проскользнуть? Хотя если никто не заходил в туалет до тебя, то значит все мы нафантазировали насчет убийства, и Юра все же сам упал и разбил голову.

–-Ага! А сумка куда делась? Улетела, как эти куры безголовые что ли?

–-Да, это загадка. Ты-то точно ее не брал?

Васька аж покраснел весь и задохнулся от возмущения:

–– Ну бабуля, ну баба Ксеня, ну я даже…, – видно было, что он еле сдерживается, чтобы не сказать что-то совсем нецензурное.

–– Ну ладно, ладно, прости, старуху, не сердись, ерунду ляпнула, извини, извини дорогой, – Ксения положила внуку руку на плечо, Васька дернул плечом, засопел, – но уже примирительно, отворачиваясь от бабушкиных ласк.

–-Бабуль, смотри-ка, к Андрею и Рихарду этому еще Марина подошла, ну та, которая трупы потрошит. Там у них прям клуб знакомых покойника.

–– Наверное, и нам надо в этот клуб вступить, – приняла решение Ксения Петровна.

В это время по радио объявили, что в связи с длительной задержкой рейса, авиакомпания предлагает пассажирам скромный горячий ланч, который накрыт в соседнем зале. Все встали со своих мест, задвигали стульями, зашаркали ногами, устремляясь к заветным столам.

–– Пойдем быстрее, – Ксения схватила внука за руку и потащила по направлению к «клубу», все «члены» которого усаживались за один длинный стол. За ним оставалось, как по заказу, два места и Ксения Петровна, даже не успев спросить разрешения, опустилась на свободный стул. Вася плюхнулся рядом.

–– Добрый день, – сказала она, обращаясь ко всем сразу. —Хотя, кажется, он не очень добрый. Как Вы себя чувствуете, Андрей?

–– Да не сказать, чтоб хорошо, но стараюсь держаться, – ответил тот.

–– С Андреем мы знакомы, с Мариной тоже, а с Вами, Рихард, – так кажется, – только что мой внук Василий познакомился. А меня Ксения Петровна зовут. Вася сказал, что Вы тоже знали Юрия Юрьевича?

–– Тоже? – немного удивился Обермайер. – То есть и Вы были знакомы с господином Юрасовым?

–– Да была знакома, но тогда он еще господином не был, а был «трудным подростком» в стройотряде, где и я стройотрядничала на заре туманной юности. А Вы когда с ним познакомились?

–– Относительно недавно, года три назад. У его фирмы с моим сыном были какие-то совместные бизнес-проекты, на этой почве и познакомились.

–– Вы тоже бизнесмен? – влез с разговор Василий.

–– Да нет, я уже несколько лет влачу тихое пенсионное существование, но к сыну наезжаю, там и познакомился с Юрием Юрьевичем, и он показался мне очень симпатичным человеком, можно сказать, в некоторым смысле родственной душой. Хотел с ним поближе сойтись, и – надо же! – чудесным образом в одном самолете оказались. Пока тут из-за непогоды куковали, разговорились так душевно, и вот – какая неожиданная потеря. Андрей рассказал мне, что случилось. Что за нелепейшая смерть!

–– Да уж, – согласилась Марина. – А мы тут, оказывается, все – ну кроме молодого человека, – она кивнула в сторону Васьки, – знали Юрия Юрьевича, Он хорошим человеком был. Давайте помянем. У меня тут есть небольшая бутылочка коньяка, купила в такс-фри в подарок.

В это время стюардесса и парень-стюард подкатили к их столу сервировочный столик и начали ставить перед каждым алюминиевые касалетки с горячей едой, а также бумажные стаканы, предлагая выбрать сок или воду. Рихард попросил соку, но как раз на нем сок в пакете закончился. Стюардесса сказала несколько слов своему товарищу и тот отправился, вероятно, за соком.

–-Sorry, I've changed my mind, can I have some water, thank you¹⁷, – извиняясь, произнес Рихард.

–– Of course, please, sir¹⁸.

Бортпроводница налила в стаканчик Рихарда воду и отошла.

Стюардесса была та самая, которая, утром, побледнев, не могла отвести взгляда от разговаривающих Юрия и Рихарда. Но сейчас она смотрела на последнего абсолютно равнодушно, с дежурной сервисной улыбкой.

–– Ребята, кажется, по-польски говорили? – спросила Ксения.

–– Да, по-польски. Теперь на авиалиниях работает полный интернационал. Поляков много, венгерскую речь иногда можно слышать, да какую угодно, когда они между собой говорят. Но английский у всех хороший. Сейчас во всех странах для молодежи английский как второй родной.

–– Симпатичная девушка, – попыталась продолжить разговор о стюардессе Ксения Петровна. Но никто ее не поддержал. Все быстро выпили воду из своих стаканчиков, и Марина, не доставая бутылки из пакета, разлила всем понемногу коньяка. Васька тоже протянул было свой стакан, но под гневным взглядом бабушки, поставил его на место и надул губы.

–– Ну что, – сказал Андрей, – давайте выпьем в память дяди Юры. Он многим в жизни помог. Он казался иногда грубоватым и резким, но на самом деле был очень добрым и отзывчивым.

–– Это точно, мне он очень помог, без него, я, может, и не выжила бы, – сказала Марина.

–-И мне помог, – присоединилась Ксения.

–– Да, харизматичный и симпатичный был человек, – добавил Рихард.

Они выпили, не чокаясь, потом принялись за поостывшую, невкусную самолетную еду.

–– Андрей, – решила Ксения задать вопрос в открытую. –А сумку-то дядину нашли, ну эту «бананку»? Отдали Вам?

–– Нет, не нашли, отдали бумажник и паспорт, они были в кармане его куртки, а сумки не нашли.

–– А что там было в сумке, если не бумажник и не паспорт?

–– Ну я не знаю, – лекарства он всегда там держал и рецепты, чтоб под рукой были, пачка жвачек всегда была, зубная щетка с пастой. Дядя Юра зубы чистил после каждой еды. Кто-то, какая-то женщина сказала ему, что у него запах изо рта. Давно, еще в молодости, и он стал зубы чистить по нескольку раз в день. В привычку вошло.

–– А документы? Может, в сумке документы важные были?

–– Нет, документы он обычно там не носил. Ну еще там ридер был в таком красивом кожаном чехле в форме старинной книги. Зарядка там была. Ну что еще – наушники. Ну в общем мелочь всякая в дорогу. Я уже говорил Вам, что сумка эта была что-то вроде талисмана, она ему не очень и нужна была практически А почему Вы интересуетесь? – вдруг посмотрел подозрительно Андрей.

–– Да я так, – смешалась Ксения и, из старухиного любопытства.

–– Да, у бабушки и кликуха есть «Любопытная Варвара», – неловко попытался подыграть Василий.

Стюардесса принесла чай/кофе. Ксения опять внимательно посмотрела на Рихарда и Андрея – вдруг стюардесса проявляла какой-то специальный интерес к Юрасову или он к ней. Андрей ведь неотлучно находился при дяде, не мог не заметить. Но нет, ничего не отразилось на лицах.

Обед подходил к концу.

–– Андрей, – сказала Ксения, – у Вас тут, наверное, еще будут проблемы с телом, как его «получать», как везти. Давайте я Вам свой телефон дам и ваш запишу. У меня дочь с мужем уже несколько лет в Финляндии живут и знакомые у них тут есть, если что, найдут кого-то, кто может помочь, если будут вопросы или проблемы. Ксения полезла рукой в карман, выудила какую-то бумажку, вытащила из сумки карандаш, написала свой телефонный номер.

––Я еще телефон Кати, дочери моей напишу. А мне Вы позвоните, и я сразу добавлю Вас в контакты, а Вы меня. Вот тут мой номер, тот, который первым записан.

Андрей взял бумажку с номером и вдруг остолбенело уставился на нее.

–– Откуда это у Вас?

–– Что? – не поняла Ксения.

–– Ну вот это, Андрей совал ей в лицо бумагу, на которой она нацарапала цифры

–– А что не так?

–– Да это же рецепт дяди Юрин, электронный рецепт на его лекарство. Он-то как раз лежал в сумке, о которой Вы тут расспрашивали. У вас-то он откуда?

Глава четырнадцатая

Ксения Петровна почувствовала, как руки ее покрылись липким холодным потом, а ноги стали как ватные. Такой ужас, при котором буквально чувствуешь, как тело деформируется, расползается, как квашня, она, кажется, испытывала только один раз в жизни, когда в первом классе в контрольной по арифметике, за которую получила неважную оценку, подчистила бритвой цифру, переправила пятерку на тройку и потащилась к учительнице с претензией:

– Вот же у меня тут все правильно было, смотрите, это Вы ошиблись.

–– Так значит это я ошиблась, а не ты? – спросила Нонна Иосифовна с проступившим вдруг грузинским акцентом и посмотрела на маленькую Ксеню так, что та начала медленно оплывать под этим взглядом. Ей показалось, что она сейчас буквально провалится сквозь землю или растечется в лужу.

Но сейчас-то Ксения ничего не подчищала и не пыталась никого обмануть, а вся компания смотрела на нее глазами первой учительницы и только в одних, Васькиных, глазах видна была безумная растерянность и сочувствие.

Ксения повертела в руках неровно оторванную и грязноватую бумажку.

–– Разве это рецепт?

–– Ну не целый рецепт, половина листа оторвана, но – видите, часть букв фамилии сохранилась, да и лекарство именно дяди Юрино. Оно довольно редкое, так что это точно его рецепт. Вы говорили, что это Ваш внук нашел тело дяди? – Андрей смотрел на Ксению со все большим подозрением.

–– Да, это я нашел, – каким-то хриплым голосом вступил в разговор Васька, отвлекая, «уводя охотников» от тяжело дышавшей бабушки. – Но никакой сумки у него не было. Я зашел в туалет, а из-под инвалидной кабинки ноги торчат. Я дверь толкнул – а он там… Я даже не рассмотрел его толком, я сразу бабушку позвал, она сказала, что он уже дэдик, ну не живой то есть, и не велела ничего трогать. Там на полу только значок валялся, где безголовые куры по небу херачат. А сумки не было. На фиг нам эта сумка сдалась. Вы же сами сказали, что там ничего зачетного не было… Ну даже если б и было…, – совсем запутался Васька и замолчал.

Ксения во время Васькиного «броска на амбразуру», лихорадочно пыталась понять откуда в ее кармане оказалась эта бумажка. В туалете она точно ничего не поднимала… А, может, поднимала, но не помнит, может, маразм уже подкрался тихой сапой. Ну вряд ли… А потом что она делала? К Андрею они с Васькой подходили… Нет, еще она с Мариной сначала ходила курить. Стояли там на ветру. На ветру! Точно, это ж там ветром ее ногам бумажку прибило, она ее тогда подняла, чтобы выбросить по дороге, а выбросить забыла.

Ксения почувствовала, что потихоньку приходит в себя. Уже относительно спокойным и почти уверенным голосом она сказала:

–– Ни Вася, ни я сумку не брали, потому что, когда мы нашли мёртвого Юрия, сумки при нем уже не было. Как Василий сказал, на полу рядом с телом было вот это, – она достала и положила на стол значок с кадром из рекламы Союзконтракта. – А бумажку эту с рецептом ветром принесло, когда мы с Мариной Петровной на улице курили. Помните, Марина?

Марина кивнула.

–– Я ее подняла машинально, чтоб выбросить, даже не посмотрела, что это, и в карман сунула.

Андрей вертел в руках значок, на глазах его снова выступили слезы.

–– А значок почему спрятали?

–– Да тут такое дело, – Ксения решила: будь что будет, а больше врать и играть в прятки бессмысленно, даже если нет гарантий, что всем, сидящим за столом, можно безусловно доверять. – Финны считают, что произошел несчастный случай, что Юра сам упал и разбил голову об унитаз, ударился очень неудачно. Возможно, так и было. Но… Вася покажи фото из кабинки!

Васька покопался в айфоне и продемонстрировал фотографию лежащего на полу Юрасова.

–– Посмотрите, разве не странно, что он лежит лицом вверх, и стукнулся не лбом, а скорее затылком, ну, может, виском, не разглядеть здесь точно. Но главное – где сумка? Когда Андрей нам сказал, что этот значок с окорочками был прикреплен к бананке, то я сразу и подумала: значок, наверное, открепился и отлетел при падении, а сама-то сумка где, куда делась? Может, тот, кто ее взял и толкнул Юрия Юрьевича, то есть… убил его? – наконец решилась произнести это слово Ксения.

–– Андрей в ужасе распахнул глаза, а Рихард даже присвистнул.

–– Да, сильное предположение. И что теперь Вы собираетесь делать? Сообщить полиции?

–– Да как-то, честно сказать, боязно в полицию идти, – призналась Ксения, – они нас же и начнут прежде всего подозревать. А мы вот с внуком каждого из вас подозревали – вы все с покойным общались и, как нам показалось совсем не дружески. Вы, Рихард, с ним у барной стойки громко спорили и по-немецки к тому же, а потом заговорили на чистом русском. Вас, Андрей, как нам показалось, Юрий эксплуатировал, держал на побегушках.

Андрей и Рихард бурно и одновременно выразили свое возмущение и несогласие.

–– А я -то почему у вас на подозрении оказалась? – спросила Марина.

–– Да, – замялась Ксения, – я ночью слышала ваш с Юрасовым разговор у туалета. Мне показалось, что он к вам грубо пристает, а вы в ярости и гневе.

Марина грустно улыбнулась:

–– Ну Вы прямо мисс Марпл, Ксения Петровна, за всеми наблюдаете, всех выследили. Но, как видите, все ваши подозрения и выводы оказались напрасны. Так что следствие зашло в тупик.

–– Нет, – почти закричала Ксения – у нас есть еще один подозреваемый, вернее, подозреваемая. Вот эта польская стюардесса. Когда Рихард с Юрием у бара разговаривали, она шла с тележкой мимо и прямо шею вывернула, так на них смотрела неотрывно. И на лице ее был просто ужас, клянусь. Но ведь Вы, Рихард, незнакомы с ней, так?

–– Нет, впервые увидел, когда в самолет зашел, нет, нет, никогда с ней раньше не сталкивался.

–– Вот! Значит, ее что-то связывало с Юрием, что-то, что повергло ее в ужас. Может, у нее был мотив для убийства!?

–– Ну не знаю, – в замешательстве проговорил Андрей. – По-моему, дядя с ней тоже не был знаком. Она к нам в самолете несколько раз подходила, один раз дядя Юра ее даже специально вызывал, чтоб плед попросить. Дядя на нее смотрел вполне равнодушно, и на ее лице никакого ужаса не было – дежурная сервисная улыбка. Стюардесса как стюардесса, абсолютно ничего подозрительного.

Все сидящие за столом молчали. Ксения почувствовала страшную усталость, на нее навалилось какое-то тяжелое тупое безразличие. Надо выкинуть все глупости из головы, дождаться окончания непогоды, добраться до дочери, сходить в баню и проспать потом пару суток…

–– Are you finished? Can I clear the table?¹⁹ – к их столу подошла та самая «подозреваемая» бортпроводница.

–– Yes, of course! Thank you,²⁰ – ответил за всех Рихард.

–– What's your name?²¹ – вдруг добавил он с приветливой улыбкой.

–– Agnieszka²²

–– Czy jest pani Polką?²³ – спросил Рихард

–– Skąd wiedziałeś?²⁴

–– Rozmawiałeś po polsku z kolegą.Przepraszam, bardzo słabo mówię po polsku²⁵

–– Pięknie mówisz. Thank you! It was a pleasure to speak polish with you²⁶, – перешла стюардесса на английский. Она собрала использованную посуду и остатки еды в мусорный мешок и ушла.

–– Вы говорите по-польски, Рихард? – спросила Марина.

–– О, совсем немного, изучал когда-то. И в Германии были польские коллеги в университете, практиковался немного. Спросил ее, полячка ли она, она поинтересовалась, откуда я знаю, я сказал, что слышал, как она разговаривала по-польски с коллегой. Вот и все. Но как вы могли видеть, никакого ужаса эта Агнешка не выказала.

Все встали изо стола и вернулись в опостылевший уже зал ожидания.

Глава пятнадцатая

Надо, наверное, Катерине позвонить, – подумала Ксения Петровна, усаживаясь снова на свое пластмассовое неудобное сидение. – Но зачем? Что ей сказать нового? Прождем тут до морковкиных заговен. На улице вроде все то же – «Буря мглою небо кроет», – только вместо снега дождь хлещет и завывает, как зверь. Ксенией овладела тупая апатия, потянуло в сон.

–– Ну вот, уже и о Юре не вспоминаю и не горюю, – подумала она, задремывая.

Ей уже начало снится, как она бредет по щиколотки в какой-то каше из снега и грязи, ноги тяжелеют, увязают, каждый шаг дается с трудом, вокруг темнота и пустота. Она чувствует неизбывную тоску одиночества и вдруг ощущает, как кто-то невидимый касается ее руки и бормочет что-то. Она делает отчаянное усилие, чтобы разобрать… и понимает, что это Васька дергает ее за руку и говорит:

–– Бабуль, слушай, а не помнишь, этот Андрей говорил про какой-то старинный чехол у покойника в сумке?

Ксения, сделав последнее усилие, вынырнула из своего вязкого сновидения и переспросила:

–– Какой чехол старинный, о чем ты?

–– Ну вот, когда Андрей рассказывал, что в бананке этой гикнувшейся было, что он про чехол говорил?

–– А, чехол был на электронной книжке кожаный, дорогой в виде старинной книги.

–– Это какой? – Вася покопался в телефоне, – такой? Ну как варик?

–– Какой еще варик?

–– Ну такой? Как вариант? – Вася повернул в ее сторону экран компьютера, с фотографией коричневого кожаного футляра для ридера, на котором были оттиснуты витиеватые латинские буквы.

–– Откуда ж я знаю, я не видела, надо у Андрея спросить. Наверное, что-то в этом роде. А в чем дело-то?

–– Да походу я видел такую штуку недавно. Только не могу вспомнить, где.

–– Ну, может, у кого-то из пассажиров был ридер в похожем чехле.

–– Мейби, только вроде я особо пассажиров не разглядывал, на кой они мне сдались!

–– Ну, если вспомнишь, скажи!

Ксения угнездилась на своем стуле настолько удобно, насколько можно было, и опять впала в полусонное состояние. Но мозги продолжали медленно, как мельничные жернова, крутиться. Она стала думать о стюардессе. Кажется, польская девица единственная и осталась в подозреваемых. А что против нее? Ну вот этот, полный ужаса ее взгляд на парочку у стойки. Если Рихард не врет о том, что никогда ее не видел (а зачем ему врать-то?), значит она на Юру смотрела так, будто чудовище увидела. Чем бедный Юра мог ее так напугать? Интересно, у него в Польше были бизнес-партнеры? Если в Германии были, то почему не в Польше? Например, у этой, как ее… Агнешки отец был, допустим бизнесменом, выпускал… ну что выпускал? Допустим, какие-нибудь переходные муфты для труб с определенным разъемом. А Юрасов добился, чтоб все перешли на муфты с другим разъемом, и Агнешкин отец разорился и умер от инсульта или даже с собой покончил.

–– Господи боже мой, – проснулся внутренний голос, – какие муфты, какие разъемы, откуда они с твою головушку-то залезли, что ты в этом понимаешь, красавица?

–– Точно, ничегошеньки не понимаю, это мне бывший муж когда-то, лет сто назад что-то такое про муфты и разъемы впаривал, и вот на тебе – вдруг всплыло из глубин памяти. Чушь какая!

Но она все-таки встала, подошла к Андрею, который вел какую-то бурную переписку в компьютере, и отвлекла его вопросом про то, каким бизнесом занимался его дядя.

–– В последние лет десять он удобрениями занимался, а раньше не знаю, – многими вещами, по-моему.

–– А вот муфтами для соединения труб с разным диаметром не занимался? С разъемами, – зачем-то добавила Ксения.

–– Какими муфтами? Какими разъемами? – Андрей посмотрел на Ксению совсем ошалело. – Почему Вы спрашиваете? Это как-то со смертью дяди связано?

–– Нет, нет, извините, бога ради, это так, глупые мысли в голову залезли, извините, извините, что побеспокоила и от дела оторвала, – Ксения уже не знала, как и выйти из этой дурацкой ситуации. Она, мелко кланяясь, стала пятиться задом, потом развернулась и почти бегом припустила к своему месту, лавируя между стульями. Андрей провожал ее недоуменным взглядом.

–– Идиотка старая, сочинительница хренова, – проклинала себя Ксения, не передавая эту миссию внутреннему голосу. – Хотя, впрочем, сама по себе версия, если убрать из нее трубы, муфты и разъемы, не выглядит так уж безумно. Может, Агнешкин отец одни удобрения продавал, а Юрасов заполнил рынок другими, а дальше все то же – инсульт или петля. Дочь осталась сиротой и без денег, пошла работать стюардессой, а тут в Турку вдруг увидела Юрасова – виновника смерти отца и разрушителя всей ее жизни. Сидит довольный и мирно беседует, пивцо попивает. А папа ее в могиле.

–– А мама где? – встрепенулся внутренний голос.

–– Мама еще раньше умерла, до всех удобрений, – отмахнулась Ксения.

Если все примерно так обстоит, значит ли это, что польская бортпроводница зашла в туалет и со злости толкнула со всей дурью Юрасова. Он упал и разбил голову.

Ксения покрутила новую версию и так, и сяк, осмотрела ее со всех сторон и осталась ею весьма довольна. Она толкнула вбок Ваську, который во что-то играл в компьютере.

–– Чего тебе, баб, – недовольно пробурчал тот.

–– Послушай-ка, вот о чем я подумала – и Ксения изложила Василию свои многомудрые соображения.

–– Ну бред какой-то, честно говоря. Прям роман Дарьи Марининой или как ее. Этой Агнешки здесь и не было, экипаж где-то в другом месте отдыхает, у них там и туалет наверняка свой. Если б она мимо нас прошла в туалет, то как бы мы ее не заметили?

–– А когда свет погас? – не сдавалась Ксения.

–– Когда свет погас я сразу в туалет пошел, первый, ну то есть до этого никто мимо нас не проходил, Ты ж сама говорила, что если б прямо рядом с нами кто-то шел по направлению к сортиру, – как бы мы это могли зевануть?! Не баб, че-то по ходу невменоз у тебя. Да к тому же, покойник с этой стюрой еще в самолете друг друга видели, с какого перепугу ей тут впадать в ступор.

–– А вот ридер этот в форме старинной книги ты не у нее видел, припомни! –не сдавалась Ксения.

–– Да не могу я никак врубиться насчет этого ридера. Но не у нее – верняк! Когда у нее-то – во время обеда что ли? Так она с пустыми руками была, ну то есть на тележке еду везла, руки обе заняты были.

–– Да, – подумала Ксения, Агнешку эту тоже, наверное, надо исключить. И что значит—правы финны и это нелепый несчастный случай и ничего более?

Ксения замолчала и опять угнездилась на стуле.

–– Баб, я вспомнил, я вспомнил, где видел эту старинную хреновину? Это у бармена из-под стойки торчало. Ты когда ушла за Мариной, я хотел коки выпить, подошел к буфету, торчал там минут десять, наверное, но это еба…долбанутый бармен куда-то запропастился. Я пока стоял, от нечего делать все рассматривал, там точно торчал угол какой-то кожаной книжки с латинскими буквами. Я еще подумал тогда, что бармен наш какое-то пафосное фуфло читает. А это не книга была, а ридер, верняк, баб!

–– Бармен! – в один голос воскликнули бабушка и внук. Когда стюардесса в ужасе шею выворачивала, она могла же не на Рихарда смотреть и не на Юрасова. Там же был еще третий –этот высокий парень – бармен! Может, это на него Агнешка и смотрела. На него, на кого же еще!

Глава шестнадцатая. Агнешка.

Мама всегда гордилась тем, что мы живем в Томашуве. Показывала стихотворение Юлиана Тувима «За круглым столом»: A może byśmy tak, jedyna,

Wpadli na dzień do Tomaszowa²⁷ Слушала как Эва Демарчик голосом «черного ангела польской песни» поет Еszcze ci wciąż spojrzeniem śpiewam:„Du holde Kunst”…i serce pęka!²⁸ Да, как бы не так! Шуберт! «О ты, высокое искусство»! – и наш маленький пыльный скучнейший городишко! Я дразнила маму, говорила, что это Тувим не о нашем Мадзовецком Томашуве писал, а о другом, Любельском. Тот, правда, еще в три раза меньше – вовсе захолустье. Но и у нас никакого holde Kunst-а – разве что хваленные Niebieskie Zrodla²⁹ – ну да красиво: деревья, вода, но попробуйте погуляйте – комары сожрут и клещи с веток повалятся прямо вам за шиворот!

Мы, когда учились в школе, мечтали не в Томашув сбежать, а из Томашува, не могли дождаться, когда кончим эту проклятую школу. Училась я так себе, только по английскому были шестерки. У нас англичанка была классная, она в детстве в Австралии жила. Когда потом я бывала в Англии, меня иногда спрашивали – не из Австралии ли я приехала.

В лицее мы с подружками Лидкой и Касей старались на каждые викенд закатиться в Лодзь: прошвырнуться по Пьетрине³⁰ или зависнуть в Галерее³¹. Там могли целый день протолкаться, обсуждая, какие наряды себе купим, когда заведутся деньги. Но правда не очень понятно было, откуда они у меня вдруг могут завестись. Отца своего я не помню, а мама всю жизнь зарабатывала гроши в своей химчистке, а про людей с деньгами говорила, осуждающе кривя губы: Chcesz być bogatym, bądź siedem lat świnią³². Хотя, по мне, так эта народная мудрость давно уж устарела. Что-то не видно, чтоб мои богатенькие одноклассницы в хлеву росли.

Мама мечтала, что я буду учиться в университете, все пытала, что мне больше нравится, примеряла на меня разные замечательные профессии, но результат моей матуры³³ этим мечтам положил конец. Но матуся тогда уже болела, а я, дурочка, не понимала, насколько сильно, и после выпускного зачастила в Лодзь не только на викенды. Мама меня отпускала, даже отправляла, говорила: «Чего тебе со мной сидеть, «młodość płynie jako woda»³⁴.

Дядя Кшысь, мамин двоюродный брат, подарил мне деньги на окончание лицея; нам с Лидкой и Касей наконец исполнилось восемнадцать, и теперь мы могли легально тусоваться в ночных клубах на Пьетрине в Dom Since или– еще круче – в Lordi’s. У меня тогда уже парень был – Марек, ну не парень, а так – приятель скорее. Но с ним на дискотеках было спокойнее. Марек и познакомил нас однажды с двумя парнями. Они оба были студентами университета. Один поляк – такой малорослый, на фейсе у него была не борода, не щетина модная, а какие-то рыжие клочья и усы, тоже рыжие, пострижены неровно. Наверное, тупыми ножницами стриг и ими же брился! А другой – высокий симпатичный, а когда улыбался, высоко губу поднимал – как это лошади делают. Его представили как Янека, но он оказался финном. Так-то его звали Йоханнусом, но в Польше он был Янек. Он приехал в универ по обмену учиться – на HR менеджера. По-польски он только десяток слов знал в основном матерных, kurwa³⁵ и dupa³⁶ употреблял к месту и не к месту, но с английским ни у него, ни у меня проблем не было. Мне казалось, что финны – молчаливые, медлительные, нелюдимые, но этот Янек-Йоханнес был совсем другим. Иногда, правда, и он подолгу молчал, но потом скалил зубы и говорил много и всегда зло, но так, что невозможно было не засмеяться.

Несколько раз мы все вместе ходили в Lordi’s – Кася, Лидка, Марек с рыжим Войцехом и этот финский Янек. Мы танцевали до упаду, а когда уставали, плюхались на диван, где сидел Янек с бокалом и раздавал комментарии танцующим – такие беспощадные и точные, что мы валились со смеху. Правда, мне всегда казалось, что и для каждого из нас этот финский Ясь находит какую-то остроумную гадость. Но однажды у меня совсем не было настроения танцевать, как-то смутно на душе было, я подсела на диван к Янеку, мы забились с ним глубоко в угол, оказались как бы в пещере, даже музыка здесь не так по ушам била и можно было друг друга слышать. Йоханнус сразу заметил, что я не в духе и достал из кармана пару таблеток. Одну себе в рот закинул, а другую мне протянул, сказав: «Не бойся, это не dizzy-wizzy³⁷, не наркотик, просто немного расслабит, тебе станет легче! На, запей», – он протянул свой бокал, и я хлебнула чего-то холодного, но одновременно обжигающего и закашлялась.

Мы посидели молча, я почувствовала, что внутри меня как будто что-то разжалось и из меня потекли слова и слезы. Я стала рассказывать Янеку о матусе, которая умирает, но не хочет ложиться в больницу, говорит: «Раз пришла пора, то лучше в родных стенах – młody może umrzeć, a stary musi»³⁸. Мама любит эти пословицы чертовы, а какая она старая, почему она должна уже умирать! Янек приобнял ее, погладил по голове и сказал, что его мать – она акушеркой работает – нашла у себя в груди какой-то комок, но даже на маммографию идти не собирается, тоже твердит, что «раз пришла пора, то и пора». Говорит, что это лучше, чем, как дед доживать до древних лет в Доме для сдвинувшихся стариков. Дед никого не узнает, каждую санитарку принимает за покойную бабку и каждую упрекает: «Что ты орешь, как зверь Апокалипсиса?!»

–– А отец у тебя кто? – спросила я.

–– Жалкий алкоголик. Никто. Я тоже, наверное, буду «никто» – каким-нибудь говенным менеджером по персоналу. А хотел быть писателем. И еще хочу. Правда, когда я в четырнадцать лет прочитал «Братья Карамазовы», то решил повеситься.

–– Почему? – удивилась я

–– Да потому что понял, что этот русский мудак все уже написал, мне ничего не оставил. Ты Достоевского читала?

–– Нет, – призналась я.

–– Достоевский знал о человеке все, потому что он видел смерть, заглянул в нее. На свете только две вещи стоящие и есть – похоть и смерть. Как это по-польски будет?

–– Chuć i śmierć

–– Tak jest, moja mała kurvo³⁹

–– Nie jestem kurwą,⁴⁰ – возмутилась я, а Янек оскалил свои зубы и обнял меня крепче. Но тут подошли раскрасневшиеся от танцев Лидка и Кася, Янек снял руку с моего плеча, встал и, не попрощавшись, ушел.

В автобусе мы обсуждали финна. Подруги считали его просто нахальным выпендрежником, а мне он казался странным, но привлекательным, совсем не похожим на наших пацанов типа Марека или Касиного Томаша.

А через три дня матусе стало совсем плохо, таблетки уже не помогали, и она сначала стонала, а потом начала кричать, уже не могла сдерживаться. Я не знала, что делать, а потом взяла телефон и почему-то позвонила Йоханессу, у меня был его номер в адресах.

Когда услышала его голос, я зарыдала в трубку: «Моя мама… Она кричит, как зверь Апокалипсиса…»

–– Скажи адрес, я приеду, жди, – сказал он.

Я сидела рядом с матусей, она непрерывно кричала, а я, обхватив себя руками, раскачивалась из стороны в сторону.

Янек зашел, не постучав, посмотрел на нас и дал маме какую-то таблетку, сказал, что это должно подействовать, это сильное болеутоляющее. И, правда, мама затихла и заснула. Янек дал мне еще две таких таблетки, но сказал, что нельзя давать чаще, чем раз в день. Матуся просыпалась и начинала кричать, я ей давала таблетку, и она засыпала. И я засыпала на диванчике рядом. А после третьей таблетки она уснула и больше не проснулась, не кричала больше. Лежала спокойная такая, даже счастливая, как мне показалось.

Соседка Зося и дядя Кшысь помогли мне с похоронами. Пособие получила, и мама сама денег оставила на свои проводы. Она все приготовила, все лежало в шкафу в красивом пакете. А в другом пакете документы на квартиру, которую она на меня переписала и деньги – мне на житье. Поминки были скромные, соседи пришли, две мамины коллеги с работы, подружки мои. Кася и Лидка после поминок хотели со мной остаться ночевать, думали мне страшно будет одной, но мне наоборот хотелось одной остаться. Я сидела на маминой кровати напротив завешанного черным платком зеркала и тупо смотрела в пол, разглядывала облупившиеся половицы. Не плакала.

День был пасмурный, серый и вечером эта сумрачная серость полезла через окна в комнату, заполняя ее и меня. И вдруг опять без звонка и стука в комнату вошел Янек – Йоханнус. Не говоря ни слова, он сел рядом со мной на кровать. Так мы сидели молча долго, может полчаса. Потом он вдруг повернулся ко мне, снял с моей голову черную косынку и распустил мою косу. И потом он начал меня целовать и трогать везде, и на меня накатило вдруг такое желание, такая жажда – охота, похоть, что я сама на него накинулась. Так мы всю ночь и прокувыркались на кровати умершей матуси, Кровать тряслась так, что с зеркала упал платок и в отсвете уличных фонарей я увидела как в нем отражается какое-то извивающееся чудовище с четырьмя странно сплетенными ногами Мне никогда в жизни не было так сладко, так страшно и так стыдно. Под утро я заснула, точнее впала в обморок, а когда морок меня оставил, обнаружила, что лежу одна, Йоханнуса нет, только записка на столе Call me, moja mała kurvo⁴¹. Я слезла с кровати и встала голая перед зеркалом. Моя грудь, и живот и ноги были в синяках засовов и следах укусов, будто всю ночь кто-то бил меня и мучил.

Я позвонила ему уже вечером и стала жить от звонка до звонка, от встречи до встречи, а между встречами просто сидеть и ждать, проедая потихоньку деньги, которые матуся мне оставила. Она обо мне заботилась и с того света, а я даже на могилу к ней не ходила, сидела дома и ждала финского Яна, как бога, хотя он уж скорей дьяволом был, бесом.

Однажды он пришел очень поздно вечером, почти ночью и сказал: «Ну что, Агно (так он меня почему-то называл) похоти ты уже попробовала. Наелась уже? Сыта? – спросил, как всегда скаля зубы.

–– Я покачала головой.

–– Вот то-то – похоть, она ненасытна. И смерть ненасытна. Хочешь теперь смерти попробовать?

–– Я опять испуганно закачала головой.

–– Да не бойся, предлагаю только заглянуть к ней, поздороваться и назад. Хочешь?

–-А как это?

–– Пойдем со мной, увидишь и, если захочешь, сама попробуешь. А ты захочешь, моя курва, я знаю.

Я, конечно, пошла за ним, как коза на веревке. Или овца. Или овце веревки не надо, сама идет?

Мы пришли в какой-то полуподвал, там на топчанах сидели уже два парня и девушка. У каждого был пакет целлофановый. Один парень надел пакет на голову, а другой сзади его закрутил и держал до тех пор, пока первый не начал руками махать и пытаться пакет скинуть.

–-Подожди еще секунд 20, – скомандовал по-английски Янек.—Все отпускай. Тот, кто держал, отпустил руки, и первый сдернул пакет. Он был бледен до синевы, с выпученными глазами и дышал ртом, как рыба, выдернутая на берег.

Подождав немного, Янек спросил:

–– Ну как?

–– Кааайф! –выстукивая дробь зубами, произнес парень. Потом он поменялись ролями и все повторилось. Следующей на очереди была девушка. Как ее звали, я не знала, никто из нас своего имени не назвал. Янек надел ей на голову пакет и показал мне, как надо скрутить сзади концы и как держать крепко двумя руками. Я вцепилась в пакет и зажмурила глаза. Открыла их, только когда услышала команду Янека: «Отпускай!»

Я с трудом разжала пальцы и не сразу смогла их разогнуть. Девушка сняла пакет с головы, но вдруг стала валиться навзничь и упала прямо к моим ногам лицом вверх. А лицо у нее было бледно-голубое и глаза закатились так, что я сверху видела лишь белки. Смотреть на эти белые глаза на голубом лице было так страшно, что я закричала. Янек закрыл мне рот ладонью и приказал:

–– Замолчи, дура! Сними свою кофту, дай мне!

–– Зачем? пробормотала я.

–– Снимай живо!

Я протянула ему кофту, он свернул ее, положил под шею дивчинке. Присел рядом, проверил пульс и начал делать искусственное дыхание. Мы с пацанами стояли, как истуканы, и смотрели на все эти его манипуляции. Мне казалось, что цвет лица девушки становится более человеческим и что она начинает дышать. «Ее как зовут?» —шепотом спросила я у парня справа. «Бася», – еле слышно ответил тот.

Янек еще несколько минут давил Басе на грудь и пытался вдохнуть в нее жизнь своим ртом. Но потом распрямился и сказал:

–-Все, Another one bites the dust⁴²

–-Что? – переспросил один из парней

–– To koniec, bro⁴³ – сказал Йоханнус по-польски.

–– И что теперь делать? – сдавленным голосом спросил другой парень.

–– Ну что делать? – довольно спокойно ответил Янек. – Вынесем ее на улицу, и кто-то из вас вызовет скорую. Скажет, что шел, а тут девушка лежит.

–– Но ведь сразу поймут, что она задохлась, что ее задушили, – прошептала я.

–– Нет, она ведь жива была после пакета. Думаю, у нее сердце слабое было или что-то в этом роде. В общем смерть от естественных причин. Кто из вас ее «найдет» и позвонит?

Мы все трое промолчали.

–– Понятно, – оскалился Янек. – Смелые ребята. Ну помогите хотя бы вытащить ее в подъезд, а лучше бы на улицу. Агно, иди посмотри, чтоб никого не было.

Дом был небольшой, полу расселённый, на лестничной клетке внизу была только одна квартира, в которой никто уже не жил. Да и стоял дом в тупике, немного на отшибе. Так что парням удалось вынести бедную Басю на улицу без свидетелей.

–– Камер тут тоже нет, я проверял, – обнадежил Янек. – Идите теперь прочь, бравые ребята.

Пацаны, имен которых я так и не узнала, быстро пошли прочь—в разные стороны.

–– И ты иди, – сказал Ян, – Call me, moja mała kurvo.

Я пошла прочь на негнущихся ногах, потом побежала. Бежала и думала – ведь это я убила Басю, я держала этот проклятый пакет и глаза закрыла, даже не смотрела, как она там.

Я долго не могла попасть ключом в замок. Зайдя в дом, я села на матусину кровать, которая пропахла смертью и похотью, и тут меня вырвало прямо на подол платья. Я стянула с себя платье и все остальное, стянула белье с постели, завернула все в узел и снесла на помойку. Потом я собрала в сумку самые нужные вещи, достала из комода оставшиеся деньги, взяла мамин золотой кулон с камушком, который, кажется, мой исчезнувший отец ей подарил, нашла паспорт и другие документы, закрыла дверь на ключ и отправилась по ночному городу на вокзал пешком.

Я уже знала, что собираюсь сделать – я сяду на поезд в Катовице. Там, как недавно говорила Лидка, люди из Ryanair-а набирают девчат в школу стюардесс. Учат на stefka⁴⁴ и совсем бесплатно. Требуется только хороший английский. А не получится, попробую еще что-то. Главное убежать подальше от этого финского дьявола, от этой проклятой кровати, пахнущей похотью и смертью, от мыслей о полуподвале и белоглазой Басе.

У меня все получилось. Я стала стефкой, через какое-то время вернулась в Томашув и продала квартиру. Живу теперь недалеко от Гданьска, летаю. Машину купила. А парня никак не заведу, хотя, кажется, один появился на примете. Я почти смогла забыть проклятого Янека и полуподвал с мертвой Басей.

И надо же случиться этой дурацкой буре. Летели себе в Хельсинки, следующий мой рейс был в Гданьск, я строила планы на несколько дней отдыха. А сели в этом растреклятом Турку. Я повезла тележку со снаками для раздачи пассажирам и вдруг увидела за барной стойкой того самого злочастного Янека-Йоханнуса. Он, кажется, даже ничуть не изменился. Такой же стройный, с темно-коричневым ежиком волос – даже прическу не сменил. И скалился также. Я как увидела его, у меня ноги стали ватными, и я не могла от него оторвать глаз. Мне показалось, правда, что он меня не узнал. Я-то повзрослела, причёска у меня другая, никакой, конечно, косицы и вообще я теперь блондинка. Ну и форма очень меняет, маскирует. Так что я уже думала, что обошлось.

Но несколько часов спустя, я вышла покурить на улицу и вдруг сзади кто-то положил руку на плечо, и я услышала его голос:

–– Ну здравствуй, маленькая курва. Сбежала тогда, бросила своего дружка? Может, и забыла? Но я не забыл, все помню. Все. И вспоминаю тебя.

Я пыталась сдержать дрожь, пыталась убеждать себя, что он ничего мне сделать не может, что я вполне могу просто повернуться и уйти, сказав, что он обознался, что знать я его не знаю.

Но чувствовала, что нет, не могу – что я снова чувствую себя мухой в паутине или овцой, которая пойдет на убой и без веревки.

–– Да ты не бойся, Агно, я не буду просить тебя, например, провезти несколько пачек таблеточек, таких, как когда-то давал твоей мамочке. А таблеточки есть и даже рецепт имеется. Нет ничего легче, чем узнать, где ты летаешь и когда, встречать тебя и провожать. Могу, могу держать тебя, как рыбку на крючке. Но я стал старый и мирный, потому у меня к тебе одна просьба и самая простая – возьми вот эту сумочку, положи себе в чемоданчик и выброси в Хельсинки в любой мусорный бак. Вот и все.

–– А чья сумка? Это того пана, который в туалете голову разбил? Это ты его? – я засунула в рот кулак, чтоб не закричать. – Ты его убил и ограбил?

–– Да что там грабить-то было? В сумке лекарства с рецептами да зубная щетка. Да не бойся ты, я все эти бумажки с его именем порвал и выбросил, и лекарства выбросил, там ничего в сумке нет. Можно было бы и ее здесь выбросить, да вдруг наши полицейские идиоты все же начнут расследовать, копать, зачем оставлять им лишнее.

–– Так ты его убил? Зачем? Почему?

–– Да не убивал я этого длинноносого козла. Он просто под руку подвернулся, сам напросился. Я ведь пишу, ну то есть книги пишу, – помнишь ведь про мой план стать писателем. Забил на это говенное HR. Но эти задроты в издательствах и говнюки, которые гранты раздают, ни хрена не понимают в литературе. Им легко скормить всякое дерьмо, но я дерьмо не пишу. Вот приходится подрабатывать. Обслуживаю тут мудаков. Место спокойное, а сегодня навалило придурков полный зал. Этот русский хмырь сидит, качается на стуле, на скверном немецком с другим идиотом беседует. Пузо вываливается, плешь отсвечивает, в мозгах две извилины. И он мне: «Подай, поднеси, налей, братец». А сам чистый Федор Павлович, хоть очки нацепил, как у Джона.

–-Федор Павлович? Карамазов что ли?

–– Да ты никак прочитала Достоевского, киска? Хвалю, усвоила уроки. Ну вот этот очкастый Федор Павлович пива приказал налить, а сам в туалет пошел отлить. А тут свет погас. И я, веришь ли, крошка, сам не знаю почему, пошел за ним, вошел через служебную дверь из бара. Он мочился, даже дверь толком не закрыв. Я толкнул дверь и вошел, а он повернулся, и застегивая штаны, выматерил меня по-русски и рожу перекосил презрительно. Такая злость меня охватила, такое омерзение и к роже его, и пузу, которое вывалилось в полурастегнутые штаны, и к этому гадостному русскому языку, что я толкнул его в грудь со всей силы. Он хрясь башкой об унитаз и затих. И я, моя сладкая, не стал ему искусственное дыхание рот в рот делать, как той бедной птичке в подвале. Сумку сдернул и назад, тем более, уже кто-то к туалету подходил. А в сумке мышь на аркане, даже кошелька с кредитками не было или паспорта. Нелепо чувак сдох, но туда ему и дорога.

Я слушала его с ужасом, понимая, что возьму я эту сумку, сделаю, как он велит, вернусь в свой Гданьск и снова он будет ко мне в сны приходить и зубы скалить, все снова начнется, нет мне спасения.

Глава семнадцатая

Ксения аж вспотела, взволнованная догадкой про бармена.

–– Вась, а если это он, то почему он Юрия убил, какой у него-то был мотив? И как он в туалет зашел так, что мы и не заметили?

–-Баб, а, может, у них там в баре есть свой проход в сортир, надо бы проверить. А насчет мотива – хрен его знает. У нас же про этого халдея инфы по нулям. Но надо к нему присмотреться.

Но присмотреться они не успели, потому что в это время по радио объявили, что, к счастью для всех, погодные условия улучшились настолько, что они могут вернуться в самолет и продолжить рейс до Хельсинки. Все радостно зашевелились, потянулись к выходу. К Андрею подошел высокий финн и что-то сказав, остановился чуть поодаль. Юрасов-младший отключил и убрал в сумку компьютер и стал натягивать пальто. Ксения быстрым шагом приблизилась к нему, попрощалась, напомнила про то, что он всегда может обратиться за помощью к ее дочери и зятю, и, немного поколебавшись, обняла. Вслед за ней подошли попрощаться Рихард и Марина. Васька тоже пожал руку и даже вполне человеческим языком пожелал скорейшего разрешения проблем. Андрей взял одной рукой за ручку свой чемодан, другой рукой – чемодан покойного дяди и поплелся вслед за высоким финном. У выхода он еще раз оглянулся через плечо. Марина и Ксения помахали ему. Ксения Петровна прижала руку к уху – типа –«звони, если что», и тут же застыдилась этого дурацкого жеста. Еще бы рукой по невидимой бумажке стала водить – как делали раньше провожающие, поспешая за уходящим с перрона поездом.

В самолете Ксения потеряла из виду и Рихарда, и Марину. После посадки тут же раздался звонок и Катерина своим привычным бодро-оптимистическим тоном поведала, что они с Игорем давно уже тут ждут, томятся, давайте вы с Васькой быстрее двигайтесь, чтобы за лишний час парковки не платить. Лавируя в толпе, Ксения Петровна с Василием почти побежали к выходу.

В машине по пути в Тампере обсуждали капризы погоды, Катерина с бесконечными подробностями рассказывала о том, как они проводили время в хельсинском отеле, где все было хорошо, только матрасы неудобные, соседи за стеной шумели и лампочка в прикроватном светильнике мигала. А денег-то отель стоил немаленьких, да и найти было нелегко подходящий, наверное, многие неожиданно застряли. Непредвиденные обстоятельства.

Ксения Петровна почти не слушала дочь. Она думала о том, как непредвиденные обстоятельства свели ее с кратким дружком юности, с другими людьми; как все оказалось неожиданно и странно связано и переплетено. И для всех это было приключением, остановкой в пути, а для Юры – концом всего и таким нелепым. Как хрупка человеческая жизнь, как ничего мы не знаем о других, да и о себе самих, а все выдумываем, сочиняем какие-то истории, и убеждаем себя, что это-то и есть правда. Все надеемся на лучшее, верим, что будущее будет, что придет Волшебник, скажет: «Снип-снап-снурре, пурре баззелюре!» и все наладится.

--