Kitobni o'qish: «Романы Круглого Стола. Бретонский цикл. Ланселот Озерный.»

© Т. К. Горышина, Е. Н. Мальская, перевод на русский язык, 2023

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2023

Том I

I

В краю, сопредельном с Галлией и Малой Бретанью, правили некогда два брата, женатые на двух сестрах. Старший, Бан, был королем Беноика, Богор – королем Ганна. При начале этой повести Бан уже был в преклонных летах; а от королевы Элейны, ведшей свой род от Иосифа Аримафейского, имел он единственного сына, окрещенного под именем Галахад, но прозываемого всегда Ланселотом, в память о его предке¹.

Королевства Беноик и Ганн были под присягой у Малой Бретани, чей государь, известный под именем Арамон, но чаще Хоэль, простирал свое владычество в одну сторону до пределов Оверни и Гаскони, в другую – до земель, покорных Римлянам и их вассалу, королю Галлии. Также и Берри был подвластен Малой Бретани; но во времена Арамона король Клодас Буржский отозвал свою присягу и объявил себя вассалом короля Галлии, а тот был данником римского императора. Королей же галльских тогда выбирали. Когда Клодасу при помощи Галлов и Римлян удалось овладеть Беноиком, Арамон прибегнул к покровительству короля Великой Бретани, коего признавал сюзереном. Тогда-то Утер-Пендрагон и приплыл на материк, изгнал Клодаса мало того что из Бе-ноика, но и из Буржа, а землю Берри Бретонцы опустошили так немилосердно, что она утратила свое имя и стала называться Пустынной землей. Пощаду дали единственно только Буржу, ее столице, из благодарности за приют, полученный в ней Утер-Пендрагоном, когда Вортигерн вынудил его вдвоем с братом бежать из Великой Бретани².

Но после кончины Утер-Пендрагона Артуру довелось противостоять такому сонмищу врагов³, что он не смог уберечь наилучших своих вассалов на материке. Два королевства, Ганн и Беноик, оба бывшие вначале под скипетром короля Ланселота, оказались поделены между двумя его сыновьями. Пользуясь уходом островитян-Бретонцев, Клодас повторно затребовал помощи у Галлов и Римлян. Он вступил в Пустынную землю, занял сплошь земли Беноика и мало-помалу забрал все добрые города⁴ короля Бана. Он изъявил готовность отдать их при условии, что получит взамен вассальную присягу; но король Бан ни за что на свете не поступился бы верностью королю Артуру.

У короля Беноикского оставался теперь единственный замок Треб, который, будучи удачно расположен между рекой и прочными стенами, выстоял во всех набегах; однако он был беззащитен против голода или измены. Туда Бан увез королеву Элейну и их сына, младенца Ланселота. Скоро Клодас подступился под самые стены; осажденным не осталось никаких путей выхода и сношения с миром. Бан решил было, что скорее умрет, чем уступит притязаниям Клодаса;

но он не мог без жалости взирать на мучения королевы и своих рыцарей. Клодас неустанно убеждал его, что от голода ему не укрыться; что Артур не придет ему на помощь; что брат его, король Богор, слишком болен, чтобы ему посодействовать. Однажды он подал такую мысль: что якобы выпустит Бана, дабы тот отправился в Великую Бретань, при условии, что замок будет сдан, если он не вернется через сорок дней или же вернется, не раздобыв себе помощи. Бан колебался, и Клодасу, который не прочь был прибегнуть к услугам предателей, хотя и не любил их, удалось завлечь Алеома, сенешаля⁵ Беноикского, обещанием пожаловать ему это королевство, с тем чтобы взять от него вассальную присягу. В один из дней Бан призвал на совет верного рыцаря по имени Банен, своего крестника, и того самого сенешаля: он высказал им предложения Клодаса. Сенешаль всеми силами старался подать их в выгодном свете.

– Артур не откажет вам в помощи, – говорил он, – хотя и сильно занят Сенами⁶ и своими вельможными баронами. Гарнизон Треба выдержит до вашего возвращения, а при подходе Бретонцев Клодас снимет осаду и будет только рад убраться в Пустынную землю.

Бан уступил этим доводам. Он предупредил королеву, и, взяв с собою двух оруженосцев – одного, чтобы нести дитя, а другого – вести вьючных лошадей, нагруженных сокровищами Беноика, – они вышли за ворота, перешли опущенный мост и не встретили никого, кто пытался бы их остановить.

II

Но едва они скрылись в лесу, тянувшемся вдоль реки, как изменник-сенешаль помчался уведомить Клодаса, чтобы он высылал своих людей к воротам, которые они найдут открытыми. На его беду, Банен, бывший всегда начеку, видел, как он вернулся.

– Как! Сенешаль, – воскликнул он, – спозаранку уже на ногах! Откуда это вы?

– Я хотел убедиться, что Клодас ничего не затеет против нас, пока нет короля.

– Странный час вы выбрали для переговоров с врагом.

– Ну, так что же! Или вы сомневаетесь в моей верности?

– Нет, ведь если бы я такое заподозрил, я бы тут же бросил вам вызов.

Сенешаль взошел в башню, а вскоре послышался шумный людской и конский топот. Люди Клодаса были уже в замке и принялись его грабить. Чтобы отвести от себя подозрения, сенешаль поднял крик:

– К оружию! Измена, измена!

– Ах, предатель! Ах, мерзавец! – воскликнул Банен ему в ответ, – чтоб тебя постигла Иудина кара за твое двуличие!

Между тем в предместьях и в городе занималось пламя; дома, мельницы – все рушилось, и вот от Треба осталась одна лишь главная башня⁷. Банен заперся в ней с тремя верными стражами. Овладев испепеленным городом, Клодас начал ее осаду; но напрасно он утруждал свои камнеметы и катапульты, в башню войти он не смог и провел у ее стен времени никак не менее, чем до того перед целым городом.

Тогда-то Банену довелось сойтись с врагом страшнее Клодаса; это был голод. Река, что омывала башню с одной стороны, утоляла их жажду, но лишь иногда одаривала мелкой рыбешкой, которую они алчно делили меж собою. На третий день они отыскали между двух камней лесную сову, чье мясо показалось им восхитительным. Но как можно выстоять целый месяц? Однажды утром Клодас вызвал его на разговор:

– Банен, я признаю, что ты верный и доблестный рыцарь. Но к чему приведет твоя неподкупность? Ты хочешь, чтобы твои соратники умерли здесь голодной смертью? Сделай лучше вот что: из моих добрых коней возьми четырех, и выходите вместе из башни при всех доспехах и оружии. Ступайте, куда вам будет угодно; или, когда бы ты надумал со мною остаться, то Бог мне свидетель (он протянул правую руку к соседней часовне) ⁸, я бы возлюбил тебя превыше всех моих прежних друзей.

Несколько раз Банен отвергал эти предложения, но, наконец, нашел способ спасти свою честь, уступая мольбам трех своих товарищей, умиравших от голода.

– Я соглашусь, – сказал он им, – сдать башню на условиях, которые не будут для нас позорны.

Затем он вернулся к Клодасу:

– Сир, я внял совету своих друзей; мы выйдем из башни, и поскольку я почитаю вас за человека чести, я останусь с вами, но при одном условии: вы будете судить и рядить, во благо ли нам или во вред, не усматривая иных основ, кроме справедливости.

Клодас согласился; принесли святые мощи, договор скрепили клятвой, и двери башни распахнулись.

Банен много дней оставался при короле, у которого нашел любезнейший прием; однако предателю, сенешалю короля Бана, не терпелось получить воздаяние за свою измену. Король Клодас пытался выиграть время; он не то чтобы желал нарушить клятву, но надеялся найти способ от нее избавиться. Однажды Алеом в присутствии баронов Клодаса припомнил данное ему обещание, а поскольку король медлил с ответом, Банен поднялся с места и попросил слова.

– Король Клодас, – сказал он, – вы обещали мне правый суд и супротив меня, за обвинителей моих, и за меня, против тех, на кого я возложу вину. Я прошу у вас ответа за бывшего сенешаля Беноикского, коего обвиняю в клятвопреступлении и измене. Если он будет отпираться передо мною, я готов отстаивать это с оружием в руках, в тот день и в том месте, которые вам угодно будет указать.

Клодас испытывал тайную радость, слушая Банена.

– Алеом, – сказал он, – вы слышите, в чем вас обвиняют. Неужели я доверился предателю?

– Сир, – возразил Алеом, – я готов доказать сильнейшему рыцарю на свете, что никогда не держал против вас подлых умыслов.

Банен в ответ:

– Вот мой заклад⁹. Я докажу, что своими глазами видел измену, в которой он повинен перед своим законным сеньором.

– Так что же, сенешаль, – продолжил Клодас, – что вы намерены делать?

– Но, сир, это дело скорее ваше, чем мое. Единственное мое преступление в том, что я хорошо вам служил.

– Если вы невиновны, защищайтесь. Вы боец не менее сильный и отважный, чем Банен; правда на вашей стороне; чего же вам бояться?

И столько всего наговорил король Клодас, что пришлось сенешалю подвергнуться испытанию. Заклады были вручены королю, и, принимая их, он сказал:

– Сенешаль, я вас почитаю за рыцаря, столь же верного мне, сколь вы были верны вашему первому сеньору. Я жалую вам королевство Беноик со всеми рентами и доходами, от него зависимыми. И как только вы уличите вашего обвинителя во лжи, я приму у вас присягу. Но если вам придется уступить поле боя, королевство Беноик достанется не вам, а Банену.

Поединок состоялся через четыре дня на лугах Беноика, между Луарой и Арси. Банен утвердил свою правоту в деле об измене сенешаля, чья голова скатилась на траву, окропленную кровью. Когда он явился забирать свой заклад, Клодас принял его с почетом; ибо он, хотя и водился нередко с изменниками, никогда не питал к ним доверия. И с тем он предложил победителю честь владения королевством Беноик.

– Сир, – ответил Банен, – я оставался у вас до нынешнего дня в надежде утвердить справедливость и покарать изменника, сдавшего вам замок Треб. Слава Богу, я исполнил этот долг; ничто более не держит меня при вас. Я по-прежнему принадлежу королю Бану и в вас могу видеть только врага; присягнуть вам значит вырвать сердце из собственной груди.

– Ваше решение для меня прискорбно, – сказал Клодас, – но я вас отпущу, раз вы того желаете.

Услышав такой ответ, Банен велел подать своего коня и уехал из Треба, не дожидаясь исхода дня.

В другой ветви романа мы встречаем его при дворе короля Артура, где он берет призы на конных турнирах и на кентенах¹⁰, удостаивается чести быть принятым в среде рыцарей Королевы, Круглого Стола и Стражей, или королевской охраны. В своих войнах с королем Клодасом, говорит романист, он добыл довольно трофеев, чтобы стать приметным лицом среди бретонских рыцарей. Но Артур, узнав, что свое имя Банен получил от короля

Беноикского, впал в глубокое и горестное раздумье; ибо это имя напоминало ему, что смерть короля Бана не отомщена. Банен, _{добавляет наша книга}¹¹, «был у всех на устах и связал свое имя со множеством дивных приключений¹²; но они рассказаны в «Повести об Обычном» ¹³, где вернее будет о них прочесть» ¹⁴.

III

Вернемся к королю Бану, которого мы покинули, когда он с королевой, младенцем и верным слугой выезжал из малых ворот замка Треб. Они ехали целый час, пока не стало смеркаться, и так добрались до леса, по которому им предстояло дойти до рубежа королевства Ганн.

Там высилась гора, откуда взорам открывалась вся страна.

Заря угасала; Бан не мог устоять перед соблазном бросить последний взгляд на свой любимый замок. Он оставил королеву у подножия холма и верхом не без труда поднялся до вершины. Но как же больно было узреть стены в зловещих отблесках огней, разрушенные храмы, пожары, бушующие тут и там, воздух, до того раскаленный, что пламя, поднимаясь до небес, словно бы стремилось сплавить их с землей! Треб – его последняя надежда; что же ему оставалось? Молодая жена, взращенная в роскоши, а ныне доведенная до крайней нужды; та, чьи предки восходили к царю Давиду¹⁵, будет униженно взывать к людской жалости и питать свое дитя горьким хлебом изгнания. А он, несчастный старик, некогда богатый друзьями и угодьями, почетный гость на любом пиру, как сможет он вынести столь несходную участь? И от всех этих дум сердце его преисполнилось такой горечи, что рыдания стеснили ему горло, и он без памяти упал на землю, простертый недвижимо. Когда же он пришел в себя, то промолвил:

– Ах, Господи Боже мой! Благодарю Тебя за кончину, ниспосланную мне по милости Твоей. Ты и сам претерпевал нужду и муки. Я не умел прожить в миру без великих грехов; молю, отпусти мне их. Ты, снизошедший, дабы искупить нас своею кровью, не погуби мою душу. За мои прегрешения покарай меня на этом свете, а ежели душе моей уготованы муки на том, дозволь мне все же соединиться с Тобою в день, сколь угодно близкий или далекий. Ах! Отче небесный, пожалей жену мою Элейну, из царственного рода, Твоею рукой приведенного в сие смятенное королевство; вспоминай о моем сыне, бедном слабом сиротке; ибо Ты покровитель бедных, и Тебе пристало их брать под защиту прежде всех прочих.

Вымолвив эти слова, славный король принялся бить себя в грудь, проливая слезы раскаяния; он сорвал три травинки и вложил их в рот во имя Святой Троицы; потом сердце его сжалось в последний раз, в глазах помутилось, он упал навзничь, жилы сердечные лопнули, и он испустил дух со скрещенными руками, устремленным к небу взором и головой, обращенной к Востоку.

Между тем конь, перепуганный шумом от падения короля, пустился вскачь до самого подножия горы. Королева, увидев, что он вернулся один, приказала оруженосцу, которому велено было держать в седле младенца Ланселота, принести ей дитя и пойти посмотреть, что могло задержать короля. Внезапно она услышала пронзительные вопли слуги, когда он дошел до места, где его господин был простерт бездыханный. Объятая ужасом, королева положила дитя на траву и стала взбираться на холм. Скоро она встретила оруженосца, приведшего ее к телу ее драгоценного супруга. Какое горе! Она припала к нему, разодрала на себе одежды, стала бить свое прекрасное тело и царапать лицо; и гора, и долина, и ближнее озеро – все вторило ее стонам и причитаниям.

Потом ей пришла мысль о дитяти, оставленном рядом с лошадьми: «Ах! Мой сын!» – и она, вся истерзанная, спустилась обратно к подножью горы; вот она ищет лошадей; а они отошли к озеру напиться. На берегу она видит своего сына на руках у некой девы, которая нежно жмет его к груди, целуя ему ротик и глазки.

– Милая моя, – говорит ей королева, – ради Бога, верните мне мое дитя. Довольно с него несчастий, он уже потерял отца и наследство.

На все эти речи дева не отвечала ни слова; но когда она увидела, что королева подходит ближе, она поднялась с младенцем, обернулась к озеру, сомкнула стопы и скрылась под водой.

При этой новой напасти королева устремилась в озеро следом за девой; но вовремя подоспевший слуга удержал ее силой; она упала на траву, сотрясаясь от рыданий. В этот час случилось проходить неподалеку аббатисе со свитой из двух монашек, капеллана, послушника¹⁶ и двух стражей. Когда вопли достигли ее слуха, она повернула туда, откуда они доносились. Увидев королеву, она сказала:

– Да пошлет вам Бог радость, госпожа!

– Увы, не в Его силах утешить самую несчастную женщину в мире. Нет у меня более ни радостей, ни почестей.

– Но кто же вы, госпожа?

– Страдалица, которая зажилась на этом свете.

Тут капеллан сказал, тронув аббатису за покров:

– Поверьте мне, матушка, эта дама – королева.

Аббатиса не могла удержаться от слез.

– Ради Бога, госпожа! – сказала она, – прошу вас ничего не таить от меня, я знаю, что вы королева.

– Да, да, королева в великой печали¹⁷, – отвечала Элей-на. – Кем бы я ни была, возьмите меня в монахини, ничего другого я не желаю.

– Со всею охотой, госпожа, но поведайте же нам причину ваших горестей.

Собравшись с духом, королева рассказала, как они вышли из Треба, как король не мог пережить зрелища пожара в своем замке; как его нашли бездыханным и, наконец, как некий демон в облике девы похитил ее дорогое дитя.

– Теперь вы видите, – добавила она, – есть ли у меня причина возненавидеть свет. Велите забрать весь драгоценный груз золота, серебра и посуды, навьюченный на эту лошадь, и пустите на постройку монастыря, где будут непрестанно молиться за душу монсеньора короля.

– Ах, госпожа! – сказала аббатиса, – вы не знаете, сколь тяжела монастырская жизнь. Это труд телесный и невзгоды душевные. Оставайтесь с нами, не принимая пострига; будьте всегда госпожой королевой; наш дом – это ваш дом, ведь основали его предки монсеньора короля.

– Нет, нет; отныне мир для меня ничто: я прошу вас принять меня в монахини, а если вы откажетесь, я убегу в эти дикие леса и там загублю вскоре и тело свое, и душу.

– Если так, благодарение Богу, что он дарует нам общество столь доброй и столь родовитой дамы.

И, не медля более, аббатиса отрезала ей косы; нетрудно было увидеть, что, несмотря на глубокую печаль, Элейна была прекраснейшей в мире женщиной. Из поклажи вьючных лошадей, ведомых стражами аббатства, достали черное сукно и покровы, которые ей отныне уже не придется снять. И когда оруженосец из Треба увидел королеву так преображенной, он сказал, что не оставит ее; его облачили в рясу послушника. Прежде чем последовать за ними, капеллан, два послушника и два оруженосца взялись перевезти короля в аббатство, не столь далеко расположенное. Его отпели по-королевски достойно; тело его с почестями предали земле до того времени, пока на горе, где он скончался, не достроили монастырь, о коем просила королева. Туда и перенесли тело, а королева пожелала жить в келье при монастыре вместе с двумя другими монахинями, двумя капелланами и тремя послушниками. Каждое утро после мессы она приходила на берег озера, где у нее похитили сына, и читала там псалтырь, орошая его обильными слезами. Когда стало известно, что королева постриглась в монахини, местные жители прозвали монастырь Королевским, и туда подались благороднейшие дамы той страны, из любви к Богу и к королеве.

IV

Между тем Клодас покорял страну Ганн, как прежде покорил королевство Беноик. Богор пережил брата всего на несколько дней и оставил двоих детей, Лионеля и Богора, еще в колыбели. Местные бароны защищались, пока могли; королева укрывалась в Монтеклере, своем последнем замке, и тут узнала, что Клодас идет брать его приступом. Боясь попасть к нему в руки, она покинула замок, переправилась через реку, омывавшую его стены, и с двумя детьми и несколькими верными слугами добралась до леса неподалеку от того аббатства, где приняла постриг ее сестра, королева Элейна.

Когда она проезжала по этому лесу, ей повстречался рыцарь, который долго и верно служил королю Богору, но был лишен наследства и изгнан за человекоубийство; ибо сей государь был великим поборником справедливости, как и брат его, король Бан. Этот рыцарь, по имени Фарьен¹⁸, некогда взял под начало наемников короля Буржского и от него владел добрыми землями. В тот самый час, когда через лес ехала королева Ганнская, король Клодас охотился в нем на кабана, и рыцарь, его сопровождавший, стоял на краю большой рощи, как вдруг увидел, что едет королева с детьми. Он бросился к поводьям лошадей и велел спустить колыбель, в которой спали дети. Не спрашивайте, пронзил ли ужас королеву; она припала к своему коню, и ее с трудом удержали. А рыцарь, охваченный глубокой жалостью, сказал ей:

– Госпожа, король Богор Ганнский причинил мне немало зла; но я не так жесток, чтобы выдать вас вашему врагу, моему нынешнему сеньору. Я не забыл, что мое изгнание вас огорчило и что вы тогда избавили меня от смерти. Позвольте мне проводить вас до края этого леса и доверьте мне опеку ваших детей. Я буду заботиться о них, пока они не войдут в возраст, когда им дозволено будет носить оружие; и если они вернут себе наследство, то я не сумею им помочь, но от души порадуюсь этому.

Дама, поколебавшись немного, ответила рыцарю, что она верит в его преданность и оставляет на его попечение самое дорогое, что у нее осталось на свете. Он велел своему слуге доставить обоих детей к нему в дом. Сам же он, проводив королеву до лесной окраины, где было аббатство и где ей дали приют, простился с нею и вернулся к Клодасу в тот самый миг, когда гонец принес весть, что замок Монтеклер не может долее держаться. Клодас тотчас направился к замку, и ворота перед ним распахнулись.

С того времени он стал неоспоримым владетелем старинных уделов королей Бана и Богора.

Монастырь, куда препроводили королеву Ганнскую, был невдалеке от избранного королевой Беноикской. Обе сестры скоро встретились, и нетрудно понять радость и печаль их свидания, когда они услышали рассказы о недавних своих злоключениях. Аббатиса, подойдя к королеве Ганнской, остригла ее длинные волосы и дала ей покров, который та испросила, чтобы вполне укрыться от докуки и посягательств Клодаса. Мы оставим обеих сестер в их благочестивом уединении, чтобы узнать, что стало с младенцем Ланселотом.

V

Дама¹⁹, увлекшая Ланселота на дно озера, была фея.

В те времена феями именовали всех женщин, которые занимались колдовством и ворожбой. «Им была ведома, – говорит сказание бриттов, – сила слов, камней и трав; они постигли тайну, как сберечь себя юными, прелестными, дивно всевластными. Особо водились они в обеих Бретанях²⁰ во времена Мерлина, обладавшего всею мудростью, коей дьявол может наделить человека». В самом деле, Мерлин у бретонцев считался то святым пророком, то божеством. А от него-то Владычица Озера и получила премудрость, вознесшую ее над всеми женщинами ее времени.

Несомненно то, что Мерлин был зачат женщиной от одного из злокозненных духов, кои часто посещают наш мир и настолько одержимы нечистым пылом, что стоит им бросить взгляд на женщину, как они теряют силы для воплощения своих дурных умыслов. Тем же умозрительным пылом обладали они еще прежде своего ослушания и прежде сотворения Евы. Пьянясь обоюдным восхищением, они довольствовались одним взором, чтобы вознестись на вершину взаимного счастья. Однако же одному из них Мерлин был обязан своим рождением²¹. На границе Шотландии жил некий вавассер весьма скромного достатка; у него была дочь, которая, войдя в брачный возраст, заявила, что никогда не разделит ложе с мужчиной, увиденным ею собственными глазами. Родители делали все возможное, чтобы истребить в ней это странное отвращение; она же всегда отвечала, что, если ее выдадут замуж против воли, она сойдет с ума или наложит на себя руки. Не то чтобы ей недоставало любопытства узнать, в чем состоит тайна супружеского союза; но только ей претило видеть того, кто придет открыть ей эту тайну. Отец, не имея других детей, не хотел перечить ее решимости; но после его кончины демон, обо всем осведомленный, явился к девице ночью и стал нашептывать ей на уши слова нежные и льстивые.

– Я молодой чужеземец, – добавил он, – здесь я никого не знаю; мне говорили, что вы не желаете видеть того, кого могли бы полюбить; я пришел сказать вам, что и я некогда принял то же решение.

Девица позволила ему подойти и обнаружила, что он превосходно сложен из плоти и кости; ибо, хотя демоны – это просто духи и телесных форм не имеют, они могут создавать из воздуха подобие той материи, которой им недостает. Так была обманута эта девица: она с превеликой страстью приняла незнакомца, не видя его, и не отказала ему ни в малейшей его прихоти.

Пять месяцев спустя она почувствовала себя в тяжести, а когда настал срок, тайно произвела на свет дитя, нареченное Мерлином по указке того, кто его породил. Его не крестили; и было ему двенадцать лет, когда его доставили ко двору Утер-Пендрагона, как о том свидетельствует его жизнеописание.

После смерти герцога Тинтагельского, надоумив Утер-Пендрагона, как обмануть герцогиню²², Мерлин удалился, чтобы жить в дремучих лесах. У него были вероломные и лживые склонности его отца, и он обладал, ничуть не менее того, всеми тайнами человеческого познания. А на окраине Малой Бретани жила девица превеликой красоты по имени Вивиана; Мерлин воспылал к ней страстной любовью; он явился в места, где она обитала, и бывал у нее и днем, и ночью. Она была умна и примерно воспитана; устояв перед его посягательствами, она сумела выведать у него все его премудрости.

– Я готова, – сказала она ему, – сделать все, что вы от меня хотите, если вы меня обучите малой толике ваших тайн.

Ослепленный любовью, Мерлин согласился передать ей из уст в уста все, что она пожелает узнать.

– Научите меня вначале, – сказала она, – как мне силою слов замкнуть такую ограду, никем не зримую, из которой было бы невозможно выйти. А потом, как мне удерживать человека спящим так долго, как я захочу.

– Но для чего, – спросил Мерлин, – нужны вам подобные тайны?

– Чтобы употребить их против моего отца; ведь если он узнает однажды, что вы или кто другой разделил со мною ложе, он меня убьет. Видите, как важно мне знать способ усыпить его.

Мерлин поведал ей и одну тайну, и другую, а она поспешила записать их на пергаменте; ибо она была обучена грамоте. После она как будто бы уступала желаниям Мерлина; но всякий раз, когда он к ней приходил, она чертила ему на коленях два волшебных слова; он погружался в сон и упускал любую возможность похитить у нее сладкое имя девственницы. А когда рассветало и она будила его, ему мнилось, что он обрел все желаемое; ибо в силу того, что оставалось в его природе человеческого, он был подвержен тем же заблуждениям, что и прочие из нас; и дама не могла бы его обмануть, если бы он был демоном всецело. Демоны, как известно, всегда бодрствуют; они не знают сна, и для них это одна из величайших пыток.

Наконец, дама вызнала у Мерлина столько всего, что заперла его в гроте в погибельном Дарнантском лесу, что подступает к Корнуэльскому морю и к королевству Сорелуа. С тех пор Мерлина более не видели ни разу, и никто не мог указать то место, где он заключен.

Дама же, обманувшая Мерлина, была та самая, что унесла в озеро Ланселота; и никогда еще, смеем уверить, не было матери нежнее и заботливее к своему чаду. В избранном ею месте она жила не одна: ей составляли общество рыцари, дамы и девицы. Вначале она отыскала хорошую кормилицу; а когда дитя возросло до того, чтобы без нее обойтись, то выбрала наставника, дабы научить его всему тому, что ему положено было знать, чтобы держать себя в миру как подобает. Его называли то Прекрасным найденышем, то Сироткой-богачом; но дама звала его не иначе как Королевичем. В восемь лет он обладал силой и умом отрока и уже выказывал немалую страсть к бранным утехам. Однако он никогда не выезжал из леса, простертого от того места, где король Бан испустил последний вздох, до самого взморья. Что же до озера, в которое якобы увлекла его дама, это была одна лишь видимость и колдовской морок. В лесу возвышались красивые дома, струились ручьи, полные лакомой рыбы; но от чужих глаз все было скрыто обманчивой зыбью озера, разлитого над всем.

Здесь история покидает Владычицу Озера и юного Ланселота, чтобы поговорить о двух его кузенах, Лионеле и Богоре, сыновьях короля Богора Ганнского.

VI

Фарьен не забыл наставлений доброй королевы Ганнской; обоим детям он обеспечил пропитание, особо стал заботиться о старшем, а младшего отдал на попечение своему племяннику Ламбегу. Однако он не открыл тайну рождения этих детей никому, кроме того племянника и своей жены, молодой и прекрасной дамы, которая позднее обманула его доверие и уступила любовным притязаниям короля Пустынной земли. Словно бы искупая свою вину, Клодас облек Фарьена чином сенешаля страны Ганн²³. Но случилось так, что Ламбег узнал о дурном поведении дамы, и с того дня он воспылал непримиримой ненавистью к королю, навлекшему позор на его род. Фарьен, извещенный Ламбегом, едва мог поверить в свое несчастье, ибо он полагал, что любим своею супругой не менее, чем сам ее любил. Однажды, когда Клодас отослал его с неким наказом, он повиновался для виду, но с наступлением ночи вернулся к себе домой, где и застал короля. В первом порыве ярости он ринулся, чтобы сразить его; но Клодас его упредил, выпрыгнув из дома через окно. Коль скоро виновник ускользнул, Фарьен счел за благо притвориться; назавтра он пришел во дворец и сказал, отведя Клодаса в сторону:

– Сир, я ваш верноподданный, и мне нужен ваш совет. Прошлой ночью я застал со своей супругой одного из ваших рыцарей.

– Кого же? – живо спросил Клодас.

– Не знаю; жена моя отказалась назвать его; но он из вашего дома. Что мне делать? И если бы такое приключилось с вами, что бы делали вы?

– По правде говоря, Фарьен, – ответил Клодас, – если бы я застал его на месте, как оно, видно, и было у вас, я бы убил его.

– Стократ вам благодарен, сеньор!

Но король так говорил лишь для того, чтобы вернее избежать подозрений Фарьена.

Придя домой, сенешаль не проронил ни слова упрека или жалобы, но взял жену за руку и отвел ее в домовую башню. Одной старой матроне велено было заботиться о ее пропитании и обо всем, что ей понадобится. Дело это долго держалось в тайне; наконец, дама нашла способ уведомить Клодаса, который, выехав за несколько дней до того поохотиться в Ганнском лесу, послал к Фарьену оруженосца, чтобы передать ему, что приедет к нему отобедать. Сенешаль принял известие с притворной радостью; страждущую пленницу он вывел из башни и холодно предупредил, чтобы она хорошо приняла короля. Затем он выехал королю навстречу, поблагодарил его за оказанную честь и отдал дом в его распоряжение. Когда встали из-за столов, он вышел, а Клодас уселся возле дамы на прекрасном и богатом ложе²⁴. От нее он услышал, что Фарьен его узнал и что с той поры она заперта в башне, где влачит жизнь, плачевнее которой на свете не бывает.

– Вам нетрудно будет вызволить меня и отомстить Фарьену. Он уже три года держит при себе двоих детей короля Богора, как видно, для того, чтобы помочь им вернуть свое наследство, когда они возмужают.

– Благодарю вас за совет, – сказал Клодас, – и уж я сумею им распорядиться.

Он попрощался с Фарьеном, ничем не обнаружив злого умысла. Среди его баронов был один близкий родич того рыцаря, которого Фарьен убил во времена короля Богора, за что и был лишен своих наделов. Клодас призвал его к себе.

– Я не прочь, – сказал он, – дать вам способ отомстить Фарьену. Он тайно растит сыновей Богора; обвините его в измене, а если он будет отпираться, потребуйте доказать это в поединке с вами. Я вам обещаю чин сенешаля после боя.

Большего и не понадобилось, чтобы уговорить рыцаря. Когда Фарьен вновь явился ко двору вместе с Ламбегом, они нашли у короля добрый прием. Но на другой день рыцарь, выйдя от мессы, подошел к Клодасу и сказал ему во всеуслышание:

– Сир, я требую призвать к ответу Фарьена, вашего сенешаля. Я обвиняю его в измене. Если он это отрицает, я докажу, что он тайно приютил двоих детей короля Богора Ганнского.

Тогда Клодас обернулся к Фарьену:

– Сенешаль, вы слышите, что говорит этот рыцарь в укор вашей чести. Я не могу поверить, чтобы вы так отплатили за мое доверие.

– Прошу дать мне время, – ответил Фарьен, – чтобы посоветоваться.

– Кто запятнан изменой, – возразил рыцарь, – тому нет нужды просить совета. Или уж взять веревку да надеть себе на шею, или оспорить обвинение. Если вы невиновны, чего вам бояться? Верность придает мужество тем, у кого его нет; но и самый лучший рыцарь окажется худшим, если дело его неправое.

Тут Ламбег ринулся вперед:

– Выставляю себя гарантом и шампионом²⁵ в защиту чести моего сеньора и дяди.

– Нет, Ламбег, – холодно ответил Фарьен, – я никому не позволю взяться за щит, чтобы отстаивать мое право вместо меня. Вот мой заклад: я готов доказать, что никогда в жизни не совершал измены.

– Вы, стало быть, не растили втайне сыновей Богора?

– Э! – сказал Ламбег, – что за важность, приютил он их или нет? Воспитывать двух детей – разве это измена?

– Однако в этом и состоит обвинение, – возразил Клодас. – Пусть он опровергнет это или признает.

– Ну, вот что! – снова начал Ламбег, – если скажут, что в этом есть измена, я готов это оспорить. Посмотрим, найдется ли кто-нибудь, кто будет настаивать, что дать приют сыновьям своего бывшего сеньора – это вероломство!

Рыцарь не отвечал, видя, что все собрание рукоплещет речам Ламбега.

– Как! – воскликнул Клодас, – вы вздумали пойти на попятный?

Тогда рыцарь выложил свой заклад, Фарьен вручил свой, и они пошли облачаться в доспехи. Но прежде чем выйти на ристалище, сенешаль велел Ламбегу не мешкая вернуться домой и увезти обоих детей в аббатство, где пребывала в монашестве их мать Элейна²⁶. Ламбег повиновался и уже был с обоими детьми на пути в Королевский монастырь, когда Фарьен сразил рыцаря-обвинителя и заколол его.

Когда он с победой выезжал с ристалища, Клодасу доложили, что детей уже нет в доме Фарьена. Он подозвал сенешаля.

– Отдайте мне сыновей короля Богора, – сказал он, – я позабочусь о них и готов поклясться на святых, что, как только они возмужают до рыцарского звания, я им отдам во владение все их наследство. И королевство Беноик в придачу: ведь мне донесли, что сын короля Бана уже умер, и я о том весьма сожалею; в мои годы пора подумать о спасении души. Я лишил престолов их отцов, поскольку те не желали быть моими вассалами; дети же, приняв от меня наследство, не откажутся мне присягнуть.

Принесли святых, и Клодас при всех баронах поклялся на мощах печься и радеть о сыновьях короля Богора и вернуть им вотчины во владение, когда они войдут в рыцарский возраст. Выслушав клятву Клодаса, Фарьен сей же миг поскакал за своим племянником. Он нагнал его, когда тот уже был в виду Королевского аббатства, и вместе с ним вернулся в Беноик, где Клодас оказал детям наилучший прием.

Однако он предпочел запереть их в одной из башен своего дворца, не разлучая их с обоими наставниками, Фарьеном и Ламбегом. «Ибо на их жизнь могут покуситься, – говорил он, – уместнее держать их под надежной охраной до того дня, когда мы посвятим их в рыцари и дадим им в надел их старинное наследие».

VII

Так оно и вышло, что Клодас, гроза всех соседей, долгое время держал в мире три королевства – Бурж, Ганн и Беноик. У него был сын пятнадцати лет отроду, на лицо миловидный, но грубый, надменный и столь дурных наклонностей, что король не спешил возвести его в рыцари, дабы не давать ему свободу, коей бы тот злоупотребил.

Клодас был более всех земных владык необуздан и мятежен, но менее всех великодушен. Он никогда не отдавал того, что мог удержать. С виду он был осанист и высок; лицом широк и темен; брови густые, глаза глубоко сидящие и широко расставленные; нос короткий и вздернутый, борода рыжая, волосы темные с рыжиной, рот широкий, зубы неровные, шея толстая. Плечами и станом он был сложен безупречно. Это было смешение дурных и добрых свойств. По причине тревожного нрава он питал недоверие к любому, кто мог сравниться с ним в могуществе; среди своих рыцарей он выискивал тех, кто победнее, чтобы у них первых спросить совета. В церковь он ходил охотно, но оттого не умножал благодеяний людям нуждающимся. Он вставал и завтракал рано поутру, в шахматы и прочие настольные игры играл довольно редко. Но он любил лесную охоту, а у реки скорее пускал сокола в полет, чем сети в намет²⁷. Будучи нетороплив в исполнении обетов, он всегда надеялся, что сумеет от них избавиться, не нарушив слова. Единственный раз в жизни он любил истинной любовью; а когда его спрашивали, почему он отрекся от нее, он говорил: «Потому что я хочу жить долго. Влюбленному сердцу вечно неймется жить, всех превосходя в доблести и каждодневно бросая вызов смерти. Но если бы тело могло угодить всему, чего взыскует сердце, я не прекратил бы любить ни на единый день моей жизни и превзошел бы все, что сказывают о лучших рыцарях».

Так говорил Клодас прилюдно, и он говорил правду: в пору своей любви он творил чудеса храбрости; его превозносили вплоть до самых отдаленных окраин. Вот уже два года он мирно правил в двух королевствах, Ганне и Беноике, когда ему вздумалось приплыть в Великую Бретань, чтобы увидеть, верно ли все то, что говорят о щедрости, доблести и учтивости короля Артура. Если бы слава эта представилась ему ложной, если бы короля Артура не окружали те неустрашимые рыцари, о коих толковал весь свет, он решился бы объявить ему войну и потребовать присяги от Великой Бретани. Он взошел на корабль, прибыл в Лондон и там прожил несколько месяцев, переодетый чужеземным наемником. Это было в пору войны Артура против короля Риона, против Агизеля Шотландского, против короля земель, лежащих за Галоном²⁸. Клодас видел, как Артур одолел вражескую силу благодаря Всевышнему и тем витязям, что стекались к нему отовсюду, прослышав о его щедрости и доблести. Язычники, Сарацины, что ни день приходили испросить крещения из любви к Артуру и на глазах у него творили чудеса храбрости. У Клодаса было довольно времени, чтобы узреть его благородную стать, его блистательный двор, всю меру его могущества. Он возвратился в Галлию вполне уверенный, что сын Утер-Пендрагона – государь, не имеющий себе равных, и что было бы столь же безумно, сколь и бесчестно пытаться обратить его в короля-вассала.

Однако вернемся теперь к Ланселоту.

VIII

Дама, принявшая на себя заботу о первых годах сына королевы Беноикской, отдала его вначале, как мы видели, под особое попечение одной из своих девиц. Он был не по летам высок и крепко сложен, а потому на четвертом году вышел из-под женского присмотра и был передан наставнику, чтобы обучиться всему, что должен знать сын короля. Поначалу ему дали в руки маленький лук и легкие стрелы²⁹, которые он пускал в ближние цели. Когда рука его стала вернее, он целился в зайцев и птиц. Потом он стал ездить на низкорослой лошадке, не выходя за зримое пространство озера и всегда в обществе приятных спутников.

Он обучился настольным играм и шахматам и скоро многих превзошел в этом искусстве. Приведем теперь описание его наружности для тех, кто любит слушать рассказы о красивых детях.

В плоти его лица счастливо сочетались краски белая, смуглая и алая. Оттенок румянца разливался и угасал, не исчезая, на фоне млечной белизны, которая умеряла чересчур живое его горение и избыточный жар. У него был изящный, хорошо очерченный рот, губы свежие и полные, зубы мелкие, белые и сомкнутые, нос с малой горбинкой, глаза голубые, веселые, когда он не имел повода сердиться; ибо тогда они уподоблялись горящим углям, а кровь, казалось, вот-вот брызнет из щек; он хмурился, сопел, словно лошадь, стискивал зубы и ломал все, что было у него в руках. У него был высокий лоб прекрасной формы, брови темные и густые, волосы тонкие, светлые, от природы блестящие. С возрастом они изменили оттенок и стали рыжеватыми, сохранив блеск и курчавость. Руки его были длинны и жилисты, кисти белы, как у дамы, хотя пальцы не столь истончены и более мясисты. Не бывало еще стана, лучше сложенного, ног, крепче и лучше слепленных. А что сказать о его шее, грациозно несомой на широких плечах? Быть может, только грудь была чуть шире и объемнее, чем можно бы желать для совершенства целого. Что ж, это было единственное, в чем нашли бы его упрекнуть, справедливо или нет. Многие люди, отдавая должное его несравненной красоте, говорили, что она была бы полнее, когда бы верх его тела был не столь обилен. Но достопочтенная королева Гвиневра, чье мнение об этом спрашивали впоследствии, говорила, что Бог, должно быть, указал госпоже Природе снять мерку груди по широте его сердца; ибо при обычной соразмерности оное сердце неизбежно погибло бы. Она добавляла: «Бу_{дь я} самим Всевышним, я бы не могла ничего ни прибавить, ни убавить в Ланселоте».

Он славно пел, когда ему хотелось, но такая охота приходила ему редко, поскольку он был по натуре серьезен и спокоен. Однако если находился верный повод для веселья, никто не мог сравниться с ним в живых, игривых, забавных речениях. Не думая вовсе о том, чтобы набить себе цену и хвалиться своими доблестями, он говорил без тени сомнения, что тело его, наверное, сможет дать ему все, что востребует сильный дух. И вера эта позволила ему совершить те великие деяния, о которых у нас речь впереди. Правда, некоторые люди, слыша от него такие слова, склонны были обвинять его в гордыне и дерзости. Но нет: все дело в том, что он лучше кого бы то ни было знал силу своих рук и мощь своей воли.

Не только за телесную красоту он был достоин награды; обычно вы не нашли бы в целом свете дитя милее и добросердечнее, хотя подлецы полагали, что он обойдет в подлости любого. Щедрость его не знала границ: он отдавал гораздо охотнее, чем получал. Обходительный и ласковый с добрыми людьми, он выказывал природную склонность ко всем, кого не имел особых причин презирать. Он умел разбираться в людях и вещах; у него был верный глаз, и это здравомыслие заставляло его держаться однажды предпринятого, что бы ему ни говорили, пытаясь отвратить его от этого.

Как-то раз на охоте он погнался за косулей; вскоре он опередил своих спутников. Наставник хотел его догнать, но конь его, терзаемый шпорами, внезапно скинул его на землю. Ланселот между тем рыскал по лесу, настиг косулю и пронзил ее стрелой у въезда на мощеную дорогу. Затем он спешился, уложил добычу в тюк и снова сел верхом, держа у передней луки седла гончую, наведшую его на след. Когда он возвращался к своим спутникам, ему повстречался пеший ратник, ведший в поводу коня³⁰, полумертвого от усталости. Это был юнец с едва пробившейся бородой: блио перетянуто поясом, капюшон откинут на плечи, шпоры покраснели от конской крови. Смутясь оттого, что его застали в столь плачевном виде, юноша опустил голову, проходя мимо отрока.

– Кто вы, – спросил Ланселот, – и куда направляетесь?

– Любезный господин, – ответил незнакомец, – да приумножит Бог вашу честь и славу! Я несчастный человек, а буду и того несчастнее, если Богу не наскучит испытывать меня. Однако по отцу и матери я родовит; но от этого мне только горше: ведь простолюдин терпит, не будучи несчастным, по своей привычке терпеть.

Ланселот проникся состраданием.

– Как! – воскликнул он, – вы человек благородный, и вы сетуете на злую долю! Если это не потеря друга или несмываемый позор, пристало ли сердцу мужчины так сокрушаться?

По таким речам юнец уразумел, что дитя это знатного рода.

– Сир, – ответил он, – я не плачу об утраченном добре или нанесенном бесчестии; но меня призвали ко двору короля Клодаса, где я должен сразиться с изменником, который из-за женской интриги застиг у себя в постели и убил без вызова доблестного рыцаря из моей родни. Вчера вечером я выехал из дома вместе со многими друзьями; изменник этот выследил меня в лесу, где мне предстояло проезжать; вооруженные люди вышли из засады, напали на нас врасплох и ранили моего коня, которому все же достало сил вынести меня из этой западни. Один встречный, добрый человек, отдал мне этого; но я его так усердно пришпоривал, чтобы вовремя успеть, что теперь он отказывается идти. Вот и выходит: я видел, как умирали мои товарищи, и не отомстил за них, а завтра меня не будет при дворе короля.

– Но если бы у вас был добрый конь, – спросил Ланселот, – вы могли бы прибыть вовремя?

– Разумеется, даже если последнюю треть пути я пройду пешком.

– Тогда не будет вам позора из-за какой-то лошади.

Он спешился и отдал юноше своего прекрасного скакуна. Утешенный и счастливый, юноша вскочил в седло и уехал, едва успев поблагодарить. А Ланселот переложил убитую косулю на круп своего нового коня и побрел за ним пешком, ведя гончую на поводке.

Он прошел совсем немного, когда встретил вавассера на рысистом коне, с хлыстом в руке и двумя борзыми на смычке. Это был человек уже на склоне лет, и Ланселот поспешил его приветствовать.

– Бог вам в помощь и возмужание, любезный господин! – ответил вавассер. – Чей вы?

– Из местных.

– Дитя мое, вы столь же прекрасны, сколь и хорошо воспитаны. Не скажете ли, откуда вы идете?

– С охоты, как видите; если пожелаете, я поделюсь с вами добычей; думаю, ей не нашлось бы лучшего применения.

– Милое, славное дитя, благодарю от души! Подарок, сделанный столь добросердечно, отвергать не следует. К тому же этот дар придется очень кстати: сегодня я выдал замуж свою дочь и вышел на охоту в надежде принести угощение собравшимся на свадьбу; но возвращаюсь, ничего не добыв.

Тут вавассер спешился, отвязал косулю и спросил у отрока, которую часть он намерен ему дать.

– Сир, – сказал Ланселот, – разве вы не рыцарь? Забирайте косулю целиком, ей не найти места лучше, чем на девичьей свадьбе.

Вавассер был очарован столь великодушными словами.

– Ах, милое дитя, не поехать ли вам со мной? Неужели вы не дадите мне случая отблагодарить вас за такую любезность?

– Мои спутники, – отвечал Ланселот, – уже беспокоятся теперь, что со мною стало. Оставайтесь с Богом!

И он отъехал от вавассера, который, провожая его взором, все пытался угадать, кого напоминают ему черты юного охотника.

– О! Да, – вдруг сказал он себе, – на короля Бана, вот на кого он похож!

И, повернув обратно, он вскоре нагнал Ланселота, которого едва тянул его бедный рысак.

– Милое дитя, – обратился он к нему, – извольте сказать мне, кто вы такой: вы мне напомнили одного благородного человека, прежнего моего сеньора.

– Кто был этот человек?

– Это был король Бан Беноикский, и край этот зависел от его земель. У него их отняли, а его юного сына лишили наследства.

– И кто же его лишил?

– Соседний король по имени Клодас из Пустынной земли. О! Если вы сын короля Бана, ради Бога, не скрывайте этого от меня. Во мне вы найдете вернейшего слугу, рыцаря, всей душою жаждущего вас охранять.

– Сир, – сказал Ланселот, – я вовсе не сын короля; однако бывает нередко, что меня так зовут, и мне приятно, что вы мне это напомнили.

Вавассер продолжал:

– Дитя, кем бы вы ни были, вы, несомненно, из знатного рода. Взгляните на этих двух борзых, лучше них нет в целом свете. Возьмите одну, я вас прошу.

Ланселот сказал, глядя на борзых:

– Буду только рад и благодарю вас за это; но дайте мне самую лучшую.

Вавассер улыбнулся и вложил ему в руку цепочку от борзой.

Немного погодя отрок догнал своего наставника и троих спутников; они удивились, увидев его на тощей кляче, с двумя собаками на поводках, с луком на шее и колчаном у пояса.

– Это не ваша лошадь, – воскликнул наставник, – а куда делась ваша?

– Я ее отдал.

– А эта, где вы ее взяли?

– Мне ее отдали.

– Ничему этому я не верю; ради вашего долга перед госпожой, скажите, что вы наделали?

Ни за что на свете не желая преступить долг, Ланселот поведал об обмене лошадьми, о встрече с рыцарем и о подаренной косуле.

– Как же вы могли, – сурово промолвил наставник, – отдать доброго скакуна, когда он не ваш, и добычу из лесов моей госпожи?

– Не сердитесь, учитель; эта борзая стоит двух добрых скакунов.

– Вот вам святой крест! Вы поступили глупо, и чтобы отбить у вас охоту еще раз…

Он не докончил, но замахнулся рукой и тяжко обрушил ее на дитя, сбив его с коня. Ланселот поднялся, не издав ни крика, не проронив ни жалобы.

– И все-таки эта борзая, – повторил он, – мне дороже двух таких скакунов.

Наставник, еще пуще разозлясь, схватил один из тех гибких прутьев, что называют еще розгами, и стал им хлестать по бокам бедную борзую, а та отвечала протяжным воем. Ланселот стерпел от своего учителя пощечину, но когда увидел, что бьют его собаку, он пришел в дикую ярость и, ринувшись на наставника, так ударил его древком лука, что оголился череп, и оттуда брызнула кровь. Лук переломился; он подобрал его обломки, вернулся к наставнику и вдобавок отходил его по рукам и плечам. Напрасно трое спутников пытались его удержать: он обернулся к ним, вынул из колчана три стрелы и угрожал пронзить их насквозь, если они посмеют подойти. Они сочли за благо отступить; тогда, сев на одну из их лошадей, он поднял борзую, усадил ее впереди себя, а свою гончую позади, и так они доехали до края пустоши, где паслось стадо ланей. Первым его движением было поднять руку и взяться за лук; но, не найдя его, он воскликнул:

– А! Будь проклят этот мэтр! Не дал мне подстрелить одну из этих ланей!

И, все еще жалея, что упустил столь прекрасный случай, он добрался до озера, въехал в ворота, сошел с коня, приветствовал свою госпожу и с гордостью показал ей прекрасную борзую, которую он привел. Но наставник, истекающий кровью, уже донес ей свою жалобу.

– Королевич, – сказала дама, пытаясь казаться разгневанной, – как вы посмели так оскорбить наставника, заботам которого я вверила вас?

– Госпожа, – ответил Ланселот, – он пренебрег своей службой, ведь он вздумал упрекать меня за доброе дело. Я стерпел, когда он ударил меня, но я не мог видеть, как он бьет мою чудную борзую. Наставник этот учинил и еще кое-что: он не дал мне убить прекрасную лань, которую я бы с превеликой радостью вам принес.

Дама слушала все это с тайным удовольствием; но тут она увидела, что он выходит, метнув на наставника угрожающий взгляд, и призвала его обратно:

– Как вы могли отдать коня и дичь, когда они не ваши? Как у вас не дрогнула рука избить наставника, которому вы должны во всем повиноваться?

– Госпожа, я сознаю: пока я у вас под опекой, мне придется многое брать на себя. Но если Богу будет угодно, то, может быть, я однажды вновь обрету свободу. Чую я, что сердцу мужчины тяжело долго пребывать под чужой опекой: иногда он должен поступаться тем, что сделало бы ему честь. Я не желаю больше иметь наставника; наставника, я говорю, а не сеньора или госпожу. Но горе тому королевичу, который, по доброй воле отдавая свое, не может отдать чужое!

– Как! – воскликнула дама, – вы думаете, я говорила правду, называя вас королевичем?

– Да, госпожа, я сын короля и хочу, чтобы меня таковым почитали.

– Дитя мое, кто вам сказал, что вы сын короля, тот явно заблуждался.

– Весьма сожалею, ибо в душе я чувствую, что вполне достоин быть им.

Он ушел опечаленный; дама снова призвала его и, отведя в сторонку, поцеловала его в глаза и рот с материнской нежностью.

– Успокойтесь, сынок, – сказала она, – я разрешаю вам впредь раздаривать коней, добычу, все, что вам вздумается. Будь вам сорок лет, а не двенадцать, вы и тогда были бы достойны похвал за то, что щедро отдавали все, что имели. Отныне будьте самому себе сеньором и наставником: вы умеете выбирать между добром и злом. Если вы и не сын короля, то, по меньшей мере, у вас королевское сердце.

Здесь рассказ ненадолго покидает Ланселота, чтобы вернуться к его матери-королеве и к королеве Ганнской, его тете, пребывающим в печали и смирении в Королевском монастыре.

IX

Каждый день после мессы королева Элейна Беноикская ходила молиться на ту гору, где король Богор отдал Богу душу; потом она спускалась и печально сидела у озера, где у нее похитили дитя. Однажды, когда глаза ее, полные слез, были обращены к этой обширной водной равнине, ее приметил некий священник, ехавший верхом с единственным провожатым. Он был одет в длинную узкую сутану и закутан в черную мантию. Уйдя в свое горе, дама не видела и не слышала его приближения. Но он сказал ей, откинув капюшон на плечи:

– Госпожа, дай вам Бог радости, вами утраченной!

Элейна, вначале немного обеспокоенная, ответила на приветствие, ибо все в этом монахе выдавало человека добропорядочного: высокий рост, черные волосы, тронутые сединой, большие черные глаза, широкие плечи, крупные, угловатые кисти рук со вздутыми венами, голова и лицо, изборожденные шрамами.

– Извольте-ка разъяснить мне, госпожа, – продолжал он, – как это, служа Господу, вы можете предаваться такой скорби. Кто принял постриг, тому не пристало более сокрушаться ни о чем, разве только о грехах, совершенных еще в бытность вашу в миру.

– Сир, – ответила королева, – не утрата земных благ печалит меня, пусть я и звалась долгое время королевой Беноикской; но утрата моего сеньора короля и моего юного ^{сына, к}оторого на моих глазах унесла прямо отсюда в пучину озера некая дама или, быть может, дьяволица. Я прихожу сюда каждый день молиться за плоть от плоти моей, как говорит Святая Церковь, и надеюсь, что слезы мои вернее склонят ко мне милость Божию. Стоит мне подумать, что Богу было угодно в один и тот же час лишить меня и супруга, и сына, и я трепещу от мысли, что, сама того не желая, дала ему повод меня ненавидеть.

Добрый человек отвечал:

– Вижу, госпожа, что у вас немалая причина для слез; но вы не должны горевать сверх меры. Раз уж вы облачились в монашеские одежды, вам лучше предаваться вашей скорби в аббатстве, укрывая слезы в своей келье. Да простит Господь короля, которого вы потеряли! Но не беспокойтесь о судьбе вашего сына: он жив и здоров.

– Сир, да что вы говорите? – воскликнула королева, вскочив на ноги.

– Клянусь своей сутаной, ваш сын Ланселот в таком добром здравии, какое только возможно.

– А откуда вы знаете?

– От тех, кто с ним заодно. Он был бы с вами, а вы еще были бы госпожой Беноикской, если бы в том доме ему не было лучше.

– Но, сир, где он, этот дом? Если я уже не могу надеяться обрести своего сына, нельзя ли мне хотя бы взглянуть на те места, которые его пленили?

– Нет, госпожа, я обещал хранить тайну, доверенную мне, а вы же не хотите, чтобы я нарушил клятву.

Королева не стала настаивать, но пригласила доброго человека проводить ее до аббатства. Там он, возможно, встретит дам, чьи имена ему окажутся знакомы. Добрый человек на это согласился.

Когда они пришли в Королевский монастырь, многие дамы его узнали и устроили торжество в его честь. Оказалось, что, подвизаясь долгое время среди бравых рыцарей в миру, он, наконец, отринул земную славу, чтобы посвятить себя служению Богу в одной обители, преображенной в монастырь устава Святого Августина. Дамы умоляли его разделить с ними трапезу; но он ответил, что еще рано; ибо, согласно уставу своего ордена, он вкушал пищу лишь единожды в день.

– Эта высокородная дама, – сказал он, – внушила мне сострадание, и я благодарю Бога, что он дал мне случай отплатить ей за прежние милости. Однажды в день Богоявления король Бан, упокой Господь его душу, собрал большой двор. Рыцарей щедро одаривали одеждами; но когда я прибыл туда, в самый канун праздника, раздавать было уже нечего. Заметив меня, королева сказала, что такого благородного мужа, каким я выглядел, не годится принимать хуже других. У нее было заказано сюрко³¹ из драгоценного шелка; она велела подогнать его по моей мерке и подарила его мне, так что во всем собрании я был одет богаче всех. Разве это не была великая любезность с ее стороны? Потому и я желал бы услужить ей своими трудами и речами. Ко мне не раз склоняли слух великие государи, и я намерен вновь обратиться к тем, кто может помочь делу ее сына и племянников. Прискорбно видеть земли Ганна и Беноика в руках Клодаса; наследственным правам от этого ущерб, а сюзерену позор. Завтра же я поеду за море и принесу жалобу королю Артуру.

Прежде чем проститься, достопочтенный муж повидался с королевой Ганнской и уведомил ее, что не стоит опасаться за жизнь обоих детей; что они хотя и пребывают вкупе с наставниками у короля Клодаса, но Клодас боится посягать на их жизнь, опасаясь множества друзей, по-прежнему верных им. Несколько дней спустя он уже был в городе Лондоне, где нашел короля Артура после битвы с Агизелем, королем Шотландии, который принужден был просить мира. Артур заключил и перемирие с королем Чужедальних земель вплоть до самой Пасхи. Когда он сидел за трапезой в окружении своих баронов и рыцарей, достопочтенный муж вошел в залу и, подойдя к подножию обширного стола³², заговорил громко и уверенно:

– Король Артур! Да хранит тебя Бог как храбрейшего и лучшего из королей, за упущением одной малости.

– Святой отец, – ответствовал король, – заслужил я или нет ваших упреков и похвал, но благослови вас Бог! Но скажите, по крайней мере, что мешает мне быть добрым королем.

– Со всею охотой, сир. Да, ты благородная опора рыцарства; ты снискал великую честь перед Богом и людским светом; но уж больно ты медлишь с местью за свои обиды; и позор, учиненный твоим вассалам, падает на тебя. Ты забываешь тех, кто служил тебе верой и правдой и кто утратил свои земли, не желая признать над собою иного сюзерена.

Король зарделся от смущения, слушая эти слова. Рыцари вокруг него прервали трапезу, ожидая, что еще добавит достопочтенный муж; но коннетабль Бедивер сказал, подойдя к незнакомцу:

– Святой отец, дождитесь хотя бы, когда король выйдет из застолья. Разве вы не видите, что ваши речи омрачают пир и что благородным рыцарям никак невозможно его продолжать?

– То есть, – возразил святой отец, – вы решили не дать мне высказать то, в чем может быть великая польза для короля, чтобы иметь довольно времени набить и насытить бурдюк, в коем и лучшие яства станут нечисты и смрадны! Упаси меня Боже промедлить с оглашением того, что ему будет во благо услышать! Кто вы такой, чтобы закрыть мне рот? Или вы более храбры и уважаемы, чем Хервис Ринельский и Каэй Каорский, сенешали короля Утера, упокой Господь его душу³³? Уж они бы не стали прерывать того, кто пришел просить о помощи!

При этих словах Хервис Ринельский сошел вниз от стола, где он прислуживал, ибо у короля Артура старые рыцари несли службу, как и молодые. Он подошел к достопочтенному мужу, распахнув объятия, и долго прижимал его к груди; затем он обратился к королю:

– Сир, верьте тому, что вам скажет этот достойный муж; ибо сердце его всегда озаряла доблесть. Это Адраген Смуглый, брат славного рыцаря Мадора с Черного острова, давний соратник нашего доброго короля Уриена.

Бедивер смутился; а когда король Артур позволил Адрагену Смуглому продолжать, старый рыцарь сказал.

– Сир, я говорю, что упрекнуть вас можно лишь в одном. Вы не взяли на себя дело короля Бана Беноикского, который умер в пути, идя к вам за подмогой. Любезная королева Элейна лишилась удела; ее сына, милейшее на свете дитя, у нее отобрали. И небрежение ваше столь преступно, что я не знаю, как вы можете смотреть добрым людям в глаза, не краснея. Что может быть постыднее, чем бросить верного вассала на милость его врагов? Я приношу вам жалобу по делу благородной королевы Беноикской, ушедшей в монастырь, дабы спасти свою честь. Ибо трепет, внушаемый королем Клодасом Пустынным, столь велик, что никому другому в той стране не достало смелости явиться сюда и напомнить о правах тех, кого он ограбил.

Артур ответил:

– Адраген, ваша жалоба верна: я знал, что король Бан умер, но по сию пору не нашел времени помочь его сыну. Мне пришлось воевать со многими могучими врагами, посягавшими на мою собственную корону. Но поверьте, я знаю, к чему обязывает звание сюзерена; и помяните мое слово, как только я смогу, я пойду за море и приду на помощь сыновьям королей Бана Беноикского и Богора Ганнского.

Засим Адраген простился и вернулся за море, спеша передать королевам то, что обещал король Артур. Но пройдет еще немало времени, прежде чем король Клодас вернет детям их наследство. На этом мы оставим Адрагена Смуглого и вновь обратимся к двум сыновьям короля Богора, заточенным в башне Ганна.

X

Владычица Озера не забыла, что говорил ей Адраген о двух сыновьях короля Богора: что они сидят в Ганнской башне взаперти. Она искала и нашла тайный способ их оттуда вызволить; и когда она узнала, что на день Магдалины Клодас собирает большой двор, празднуя годовщину воцарения, она отвела в сторонку одну девицу из своей челяди, ту, которой она доверяла.

– Сарейда, – сказала она, – поезжайте в Ганн; а оттуда вернитесь с обоими сыновьями короля Богора.

И после она научила ее проделкам³⁴, которые помогли бы ей исполнить наказ.

Сарейда отправилась в путь с двумя оруженосцами, ведшими на поводках двух борзых. К Третьему часу³⁵ она выехала из леса, и один из оруженосцев, посланный разведать, доложил ей, что король Клодас недавно уселся за стол. Верхом на породистом коне девица подъехала к воротам дворца; она велела обоим слугам ожидать ее и прошла вперед, держа борзых на серебряной смычке. Клодас восседал среди своих баронов, а напротив – его сын Дорен, наконец-то возведенный им в рыцари. По сему случаю, вопреки своему обыкновению, он рассыпал щедроты; ибо путешествие ко двору Артура дало ему ощутить все выгоды щедрости.

Внезапно в залу вошла Озерная девица. Она миновала ряды, отделявшие ее от престола Клодаса.

– Король, – промолвила она, – храни тебя Бог! Меня прислала к тебе сиятельнейшая в мире госпожа; до сего дня она ценила тебя наравне с самыми великими государями; но придется мне сказать ей, что ты даешь более поводов для порицаний, чем для похвал, и что ты и наполовину не так умен, отважен и любезен, как она мнила.

– Милости прошу, сударыня! – ответил Клодас. – Даме, пославшей вас, верно, наговорили обо мне лестного более, чем во мне есть; но если бы я знал, в чем она обманулась, я приложил бы все старания, чтобы исправиться. Скажите же мне ради того, что вам дороже всего на свете, чем я заслужил ее немилость.

– Вы меня так заклинаете, что придется мне сказать. Да, моей госпоже говорили, что никому не превзойти вас умом, добротой, учтивостью; она послала меня, дабы убедиться в истинности этих донесений; я же вижу, что этих-то трех великих добродетелей благородного мужа вам и недостает: ума, доброты и учтивости.

– Если у меня их нет, то вы совершенно верно полагаете, сударыня, что остаток будет скуден. Возможно, мне и случалось вести себя как глупцу, злодею, невеже; но я что-то этого не припомню.

П. Париса).

– Значит, надобно вам напомнить. Разве не правда, что вы держите в плену двух детей короля Богора; притом всем известно, что они никогда не чинили вам зла? Это ли не явное злодейство? Дети особо нуждаются в опеке, ласке, снисхождении; как может быть добросердечен тот, кто обходится с ними жестоко и несправедливо? И ума у вас не более, чем доброты: ибо, когда заходит речь о сыновьях короля Богора, вы наводите на мысли, что склонны сократить их дни; и за это их жалеют, а вас ненавидят. Разумно ли это – давать всем честных людям повод обвинять вас в преступном деянии? А будь у вас хоть капля учтивости, эти двое детей, превзошедшие вас родовитостью, сидели бы здесь, на первых местах, и с ними обходились бы по-королевски. Тогда бы все превозносили благородство, подвигнувшее вас растить этих сирот в чести, пока они не возмужают до обретения законного наследства.

– Боже сохрани! – воскликнул Клодас, – признаю, что до сей поры я следовал дурному совету, но отныне все изменится к лучшему. Ступайте-ка, мой коннетабль, к обоим сыновьям короля Богора и приведите их сюда вместе с наставниками, да придайте им свиту из рыцарей, пажей и слуг. Я хочу, чтобы с ними обошлись, как с королевичами.

Коннетабль повиновался; он появился в каморке у обоих детей, когда они еще пребывали в волнении от превеликой смуты, учиненной Лионелем. Лионель был сущее дитя, самое неуемное, каких только видывал свет; недаром ведь и Галеот, доблестный правитель Дальних островов, назвал его Необузданное сердце в тот день, когда его посвятили в рыцари³⁶.

Накануне оба брата, сидя за ужином, ели с отменным аппетитом и, по обыкновению, из одной миски, как вдруг Лионель метнул взгляд на Фарьена, своего наставника, и увидел, как тот отвернулся, скрывая слезы.

– Что с вами, дорогой учитель, почему вы плачете? – спросил он.

– Не волнуйтесь, – ответил Фарьен, – ни к чему об этом говорить.

– А я все же хочу знать и прошу вас как верноподданного сказать мне.

– Ради Бога, – сказал Фарьен, – не вынуждайте меня говорить о том, что вас только огорчит.

– Ах, так! Я не буду есть, пока не узнаю.

– Что ж, я вам скажу: я думал о былом величии вашего рода; о тюрьме, в которую вы заточены; о большом сборе двора, созываемом сегодня там, где вам пристало бы созывать свой.

– Кто это посмел созывать свой двор там, где положено быть моему?

– Это король Клодас Пустынный; он ныне правит в этом городе, главнейшем из вашего наследия. Сегодня он посвятил в рыцари своего сына, и для меня великое горе – видеть, как унижен именитый род, к коему Господь до сего времени так благоволил.

Слушая Фарьена, юнец почувствовал, как сердце его возбухает; он ударил ногой по столу, опрокинул его и поднялся с багровыми глазами, с пылающим лицом, как будто щеки его насквозь прожигала кровь. Чтобы унять свою боль, он вышел из каморки, поднялся наверх и, облокотясь, приник к оконцу с видом на луга. Вскоре к нему подошел Фарьен:

– Сир, ради Бога, скажите, что с вами; зачем так покидать нас? Вернитесь за стол, вам нужно поесть; хотя бы сделайте вид ради вашего брата, ведь он один не прикоснется к миске.

– Нет, оставьте меня, я не голоден.

– Ладно же, тогда и мы не станем есть.

– Вот еще! Разве вы не мои люди – мой брат, его наставник и вы? Я хочу, чтобы вы вернулись за стол, а сам я есть не буду, пока не исполню то, что задумал.

– Скажите мне, что вы задумали; вы должны довериться тем, кто может подать вам совет.

– Не скажу.

– Ну, так я ухожу с вашей службы; с того дня, как вы перестали просить у нас совета, от нас проку нет.

Фарьен отступил на шаг назад, и Лионель, нежно его любивший, воскликнул:

– Э! Учитель, не покидайте меня: я без вас умру; я вам все скажу. Я не хочу садиться за стол, пока не отомщу этому королю Клодасу.

– И как вы надеетесь это исполнить?

– Я вызову его поговорить со мной, а когда он придет, я его убью.

– А когда вы его убьете, что потом?

– Разве люди этой страны не мои подданные? Они придут мне на помощь, а если не придут, со мною будет милость Божья, ведь Он заступник правого дела. И смерть окажется во благо, если я приму ее, отстаивая мое право! Не лучше ли с честью умереть, чем уступить кому-то свое наследство? Разве это не облегчит мою душу; а тот, кто лишает наследства королевского сына, не отнимает ли у него нечто большее, чем жизнь?

– Нет уж, дорогой сир, – отвечал Фарьен, – не делайте этого: так вы потеряете жизнь прежде того, кого вознамерились убить. Подождите, пока вы возмужаете; тогда у вас будут друзья, защитники вашего права.

И столько уговаривал его Фарьен, что Лионель согласился отложить свои мстительные замыслы до лучших времен.

– Только сделайте так, – сказал он, – чтобы я не видел ни Клодаса, ни его сына; при них я не сумею сдержаться.

Он лег в постель, а Фарьен не мог уснуть, зная, что ничто не может отвратить Лионеля от его намерения. Назавтра наставнику вновь пришлось прибегнуть к уговорам, чтобы убедить обоих братьев не изнурять себя постом. Они сидели за столом, когда прибыл коннетабль короля Клодаса. Как благородный и учтивый рыцарь, он преклонил колени перед Лионелем и промолвил:

– Сир, вас приветствует монсеньор король. Он призывает и просит вас с братом и с вашими наставниками прибыть ко двору; он намерен принять вас, как подобает королевским сыновьям.

– Иду! – тотчас воскликнул Лионель, встав и просияв от радости. – Дорогой учитель, уделите время этим благородным сеньорам, пока я отлучусь ненадолго в соседнюю комнату.

Он выбежал, позвал камергера и потребовал у него богато отделанный нож, подаренный ему для забавы. Пока он прятал его под платье, Фарьен, обеспокоенный тем, что он затеял, вошел, увидел клинок и выхватил у него из рук.

– Если так, – сказал Лионель, – я отсюда не выйду; я вижу, вы ненавидите меня, раз отбираете мое имущество, мою грядущую радость.

– Но, сир, – возразил Фарьен, – вы хорошо подумали? Зачем вы хотите взять с собою это оружие? Дайте его мне, я сумею его спрятать лучше вас.

– А вы отдадите мне его, когда я потребую?

– Да, если вы употребите его только по моему совету.

– Я не намерен делать ничего зазорного и ничего, что обернулось бы вам во вред.

– Вы обещаете?

– Послушайте-ка, дорогой учитель: нож у вас, вот и храните его; может быть, вам он пригодится больше, чем мне.

XI

Они вернулись в залу и вскоре пустились в путь; дети верхом на двух рысистых лошадях, их наставники позади на крупах. При их приближении все придворные вышли поглядеть на них. На них взирали с любопытством, плакали, молили Бога вернуть им когда-нибудь их владения; оруженосцы старались наперебой, помогая им сойти на землю. Они взошли по ступеням, держась за руки. Среди рыцарей короля Клодаса немало было тех, кто прежде служил королям Ганна и Беноика и теперь не без опаски провожал глазами прекрасных отроков, подвластных королю Пустынной земли. Лионель выступал, подняв голову, гордо оглядывая залу, как юный отпрыск высокого и знатного рода.

Клодас же восседал под балдахином на богато украшенном троне. На нем было то самое платье, в котором его венчали на Буржский престол. Перед ним на серебряном поставце сияла королевская корона, а на другом, подобном канделябру³⁷,– ясный и разящий меч и золотой скипетр, усеянный драгоценными камнями.

Он любезно принял сыновей короля Богора и, казалось, был особо поражен благородным видом Лионеля. Он сделал ему знак подойти; отрок стал рядом с мечом и короной. Дабы оказать ему честь, король протянул ему свой кубок, предлагая испить из него. Но Лионель будто не слышал: он не отводил глаз от дивно сияющего меча. «Вот будет удача тому, – думал он, – кто сможет ударить этим мечом!». Клодасу подумалось, что одна лишь робость не дает ему принять кубок; и в этот самый миг к детям подошла Озерная девица и сжала руками щеки Лионеля:

– Пейте, милый королевич, и положитесь на меня!

С этим словами она надела на головы обоим детям венки из душистых цветов, а на шеи пристегнула золотые пряжки, украшенные самоцветами.

– А теперь, – сказала она Лионелю, – пейте, милый королевич.

– Да, но за это вино заплатит другой.

И вот они оба во власти буйного упоения; ибо чары цветов, сила камней пронзают их неутолимым пылом. Лионель хватает кубок.

– Разбей его о землю, брат, – говорит Богор.

Лионель поднимает кубок обеими руками и ударяет Клодаса в лицо со всею силой, и бьет, и бьет его по глазам, по носу, по губам. Осколком кубка он рассекает ему лоб, а после, притянув к себе оба канделябра, опрокидывает скипетр и меч, бросает на пол корону и топчет ее ногами, так что камни брызжут из нее. И тотчас дворец наполняется криками, все бегут из-за стола, одни – чтобы схватить детей, другие – чтобы их защитить.

Король обмяк и сполз со своего престола, залитый кровью и вином. Дорен ринулся отомстить за него; Лионель ухватился за меч, а Богор с большим скипетром в руке подоспел ему на помощь. Когда бы не сочувствие, питаемое к детям многими из собравшихся рыцарей, от их отваги было бы мало толку; вот уже их можно брать без боя, обессиленных и усталых, а Клодас, придя в себя, поклялся, что они от него не уйдут. Тогда Сарейда, благоразумная девица, повлекла их к дверям; Дорен погнался за ними. Лионель обернулся, собрал весь остаток сил и обеими руками ударил его своим разящим мечом. Дорен хотел было отразить удар левой рукой, но клинок отсек ему руку, прошелся по щеке и раскроил горло; а Богор, подняв добытый скипетр, проломил ему зияющую рану во лбу. Дорен упал, издал последний вопль и умер. Тут уж и грома Господнего было бы не услыхать. Клодас напустился на детей; Сарейда вовремя припомнила наставления Владычицы Озера, произнесла некое слово, и силою заклятия дети приняли облик двух борзых, а борзые – двух детей. Ослепленный яростью, Клодас замахнулся мечом; Сарейда метнулась вперед и прикрыла детей, отчего стальное острие задело ее и рассекло лицо над правым глазом. Бровь ее навеки сохранила этот шрам. При виде крови, заливающей лицо, она испугалась и воскликнула:

– Ах! Король Клодас, я уже сильно жалею, что явилась к вашему двору; что вам сделали эти красавцы борзые, которые со мною?

Клодас смотрит и не видит перед собой никого, кроме борзых. Мнится ему, что от него убегают дети; он гонится за ними, настигает, заносит острый меч, но тот ударяет о дверной брус и разлетается в куски. «Слава Богу! – сказал он тут сам себе, – оружие мое разбилось прежде, чем коснулось детей короля Богора Ганнского. У меня при дворе ни одна душа не оправдала бы меня, если бы я убил их. Они умрут, но после приговора суда, чтобы никто не мог меня упрекнуть». Потом, отбросив обломок меча, он схватил обоих детей и отдал их под стражу самым верным своим слугам.

И если король Клодас скорбел о своем сыне, то и два наставника, Фарьен и Ламбег, горевали ничуть не менее. Они были уверены, что оба их юных сеньора попали во вражьи руки, и не сомневались, что их обрекут на смерть. Но тут пора вернуться к Озерной девице.

XII

Сарейду не особо занимала ее рана, как бы глубока она ни была. Она обернула себе лицо широкой перевязью и вернулась к оруженосцам, стоявшим у ворот Ганна. Двое детей, все еще в облике борзых собак, шли за нею. Но перед тем как вступить в лес, где ее ждали оруженосцы, она сняла чары, и Лионель с Богором вновь предстали такими, какими и были на самом деле.

Сарейда удостоилась похвалы Владычицы Озера, к которой она привела обоих детей. В час ее прибытия Ланселот был на охоте, а когда вернулся, Владычица Озера его осведомила, что нашла для него двух славных друзей. Он взглянул на них, протянул им руку и почувствовал к ним живейшую приязнь. С первого же дня все трое стали есть из одной миски и спать на одном ложе.

XIII

Клодас между тем отдавал последние почести праху своего сына. Он причитал над ним долго и горестно, не подозревая о новой грозе, которая собиралась над ним.

Весь город Ганн был не на шутку растревожен, узнав, что оба сына их законного сеньора схвачены и предстанут перед судом баронов Пустынной земли. Рыцари Ганна и городские жители взялись за оружие, а Фарьен, лишь только вернулся в башню со своим племянником Ламбегом, непримиримым врагом Клодаса, созвал всех своих друзей, чтобы держать с ними совет. Все они поклялись умереть, но не дать Клодасу погубить детей. Башня была в их руках; они заперли выходы из нее и запаслись провизией. Когда они узнали, что Клодас созывает воинство Пустынной земли, боясь грядущего бунта Ганнских горожан, они его упредили и взяли в осаду в собственном дворце.

– У нас, – говорил Фарьен, – народу больше, чем может собрать король Клодас. Право на нашей стороне, ведь дело идет о жизни наших сеньоров; защищая их, мы обретем и честь земную, и награду небесную; ибо долг велит идти на верную смерть, спасая жизнь законного властелина. Погибнуть за него – все равно что погибнуть в бою с Сарацинами.

Рыцари, слуги, горожане и дети горожан собрались вокруг дворца числом более тридцати тысяч. Завидев их, король Клодас невозмутимо потребовал доспехи. Он надел кольчугу, подвязал шлем, повесил на шею щит и укрепил с левого боку отточенный меч. Затем он показался в окне, держа в руке большую боевую секиру.

– Фарьен, – спросил он у сенешаля, заметив его в толпе, – что такое, чего хотят все эти люди?

– Они требуют вернуть своих законных сеньоров, сыновей короля Богора.

– Как, Фарьен! Разве они не мои люди, как и вы?

– Сир король, мы пришли сюда не для того, чтобы пререкаться. У меня были на попечении двое сыновей короля Богора; вы должны вернуть их нам. После этого требуйте, что вам угодно, вы увидите, что мы готовы уважить ваше право; но если вы откажетесь выдать нам детей, мы сумеем их отнять; среди тех, кого вы тут видите, все как один готовы умереть, только бы защитить их от вас.

– Что ж, пусть каждый поступает, как может. Если бы не ваши угрозы, возможно, я согласился бы по доброй воле на то, в чем теперь вам отказываю.

Приступ начался: напряглись луки и арбалеты, закружились пращи. Тысячами взвились камни, стрелы, арбалетные болты. Затем запалили огонь и начали метать его из пращей. Вот Клодас велит открыть главные ворота и выезжает с тяжелой секирой в руке. Дротики сыплются на него дождем, пронзают кольчугу; он держится стойко, и горе тому, кто отважится подойти слишком близко! Но, наконец, Ламбег раздвигает толпу, пробирается к нему и пронзает верх его плеча острием своей глефы³⁸. Король не удержался на коне; чтобы не упасть плашмя, он приник к стене и с превеликим усилием извлек окровавленное железо. Ламбег вновь принялся за дело; и вот, продержав оборону изрядное время, Клодас пошатнулся и упал без памяти. Тот придавил его коленом, отвязал шлем и уже поднял руку, чтобы отсечь ему голову, когда подъехал Фарьен, весьма кстати, чтобы вырвать жертву у него из рук.

– Ты что собрался делать, племянничек? Ты хочешь убить короля, которому дал присягу? Даже если бы он лишил тебя наследства, ты был бы обязан защитить его от смерти.

– Как! сын непотребной матери, – воскликнул Лам-бег, – вы хотите уберечь бесстыжего изменника, который опозорил вас, а нынче угрожает жизни наших законных сеньоров?

– Племянник, выслушай меня: никому не дозволено домогаться смерти своего сеньора, не отозвав у него прежде свою присягу. Что бы ни делал Клодас, и что бы ему ни вздумалось делать еще, мы его люди и обязаны беречь его жизнь. Мы восстали против него единственно ради спасения детей нашего первого сеньора, отданных нам на попечение.

Говоря все это, Фарьен ухватил шлем Клодаса за наносник и приоткрыл ему лицо. А король, который прекрасно слышал его слова, промолвил:

– Ах! Фарьен, да воздастся вам за это! Возьмите мой меч, я отдаю его самому верному из рыцарей. Я верну вам обоих детей; но им нечего было опасаться, даже если бы я запер их в башне Буржа.

Фарьен немедленно отдал приказ прекратить осаду. Он возвестил жителям Ганна, что король Клодас согласен вернуть детей и что близок час, когда они их увидят. Затем он вошел во дворец вместе с Клодасом; двух борзых собак, всеми признаваемых за сыновей короля Богора, привели и отдали в руки наставникам. Показав их народу, собравшемуся под стенами замка, Фарьен увел их обратно в башню. Многие бранили его за то, что он уберег короля Клодаса от смерти, а пуще всех кипел от ярости Ламбег, памятуя, какой случай он упустил. Но в башне царило веселье по случаю вызволения и возвращения детей.

Когда настала ночь, в тот самый час, когда девица Сарейда развеяла чары, на месте Лионеля и Богора вновь очутились борзые. Вообразите же себе изумление, горе, возмущение рыцарей Ганна!

– Клодас нас обманул! – вскричали они. – Давайте же вернемся к нему, растерзаем его на тысячу клочьев, все предадим огню и крови!

Из них более всех горевал Фарьен. Он заламывал руки, раздирал свои одежды, царапал себе лицо, рыдал и испускал вопли, слышные издалека. Поднялся такой вселенский шум, что и Клодас, наконец, уловил его отголоски. Он спросил, откуда доносятся эти возгласы.

– Из большой башни.

Он послал туда стражника, и скоро тот вернулся, объятый ужасом.

– Ох, сир! – воскликнул он, – садитесь на коня, бегите. Весь народ собирается, чтобы разнести дворец, а вас зарубить до смерти. Они говорят, что вы убили обоих сыновей их старого короля, а взамен дали всего-то двух борзых.

Клодас никак не мог уразуметь, чего от него добиваются; однако он потребовал доспехи, хоть и был изнурен ранами, полученными в прошлом бою.

– Ах! – воскликнул он горестно, – королевства Ганн и Беноик, сколько же мук вы мне приносите! И как тяжко грешит тот, кто отнимает чужое наследство! Нет для него более ни мира, ни сна. Есть ли на свете дело труднее, чем править народом, чье сердце к тебе не лежит? Увы! госпожа природа всегда берет верх, подданные всегда возвращаются к своему истинному сеньору. Притом нет горше пытки, чем видеть, как другой упивается почестями, твоими по праву, царит там, где царить пристало бы тебе самому; никакая боль не сравнится с болью изгнания и утраты надела.

Так говорил и думал Клодас в кругу своих вооруженных рыцарей, стоя у дворцовых ворот. Уже спустилась ночь, а соседние улицы были так озарены факелами и фонарями, что впору было принять ее за ясный полдень. В первом ряду Фарьен, прежде чем подать знак, во весь голос произносил поминальную речь о детях, и тут король Клодас обратился к нему:

– Фарьен, скажите мне, чего хотят все эти люди? Собрались ли они на благо мне или на погибель?

– Сир, – ответил Фарьен, – вы должны были вернуть нам двух сыновей короля Богора, а вместо них подкинули двух собак. Вы будете это отрицать? Вот они перед вами.

Клодас посмотрел с видом удивленным и озадаченным. Поразмыслив немного, он сказал:

– А ведь это те борзые, которых нынче утром привела девица. Это она, должно быть, подменила детей. Но, милейший мой Фарьен, не вините меня: я готов поклясться перед всеми вашими друзьями, что свое слово сдержал, а за то, что случилось, бранить надо не меня. Я согласен даже стать вашим пленником до тех пор, пока не разузнают, что стало с детьми.

Фарьен поверил словам короля; ибо он видел, как девица вела борзых на поводках и надевала детям венки. Но намерение короля побыть у него в плену вызвало у него другое опасение. Он знал лютую ненависть своего племянника Ламбега и предвидел, что жизнь Клодаса окажется в немалой опасности, если тот возьмет его под стражу. Ламбег бросит королю вызов или убьет без вызова; ему же самому придется дважды мстить: Клодасу – за оскорбление, которое тот нанес ему, похитив любовь его жены; Ламбегу – за убийство того, кто вверился его попечению. И потому он ответил королю, что, при всем доверии к его словам, он не может обещать, что так же легко будет убедить людей Ганна.

– Позвольте мне переговорить с ними, прежде чем решиться на что-либо.

Он вернулся к баронам и горожанам Ганна, которые ждали его с нетерпением, в подвязанных шлемах и со щитами, перевешенными на шею³⁹.

– Король Клодас, – сказал он, – не признает за собой измены; он верил, что отдал королевских детей, и готов пребывать у вас в плену, пока не раскроется тайна сего злоключения. Он хочет довериться мне; но я не согласен взять его под стражу, если вы мне не обещаете не посягать на него никоим образом, пока не узнаете, что стало с детьми.

– Как! Дядюшка, – заговорил тут Ламбег, – вы взаправду можете предлагать себя в охранители убийцы наших законных сеньоров? О! если бы люди знали, сколько сраму вы от него натерпелись, вас бы уже не слушали и не принимали ни в одном придворном суде⁴⁰.

– Милый племянник, твои речи не удивляют меня; нельзя требовать большого ума от того, кто сердцем дитя. Ты не раз доказывал свою храбрость, но тебе нельзя еще не сверяться с зерцалом безупречной честности. Позволь мне передать тебе толику разума, которого тебе недостает. Пока ты значишься среди юнцов, будь скромнее в советах; не говори, пока не выскажутся старшие. В битве тебе не должно дожидаться ни молодых, ни старых: бросайся вперед среди первых, руби лучше всех, коль умеешь. Но на совете отрокам пристало подождать зрелых мужей; и если прекрасно умереть на поле боя, то постыдно заговорить не в свой черед, чтобы изречь неразумное слово. Все, кто мне внимает, лучше тебя умеют отличить, где ум, а где глупость. Кое-кто, быть может, все же потребует голову Клодаса; но как мы тогда избежим поношения за то, что убили без суда своего законного сеньора? По доброй ли воле или против, но разве мы ему не присягали и не клялись в верности, смыкая руки? А единожды приняв обязательство, разве не должны мы охранять его особу от всех и вся? Величайшая измена – поднять руку на своего сеньора, и мы знаем это. Если он дурно обошелся со своим вассалом, тот должен представить жалобу в суд, который вызовет его по истечении двух недель, дабы он доказал свое право. Если же сеньор откажется возместить причиненное зло или признать таковое, пусть вассал отзовет свою присягу, но не втайне, а при всем собрании баронов.

Но и отвергнув присягу, вассал еще не возымеет права убить своего прежнего сеньора, по меньшей мере, если тот не нападет первым. Вот теперь, сеньоры и горожане, если вы заверите меня в том, что королю Клодасу нет причины вас опасаться, пока он под моей охраной, я согласен держать его у себя в плену; если же вы откажетесь, пусть тогда каждый поступает, как ему угодно! Но я хотя бы не погублю свою душу, а на этом свете свою честь, потворствуя казни без суда того, кто был моим законным сеньором.

Фарьен удалился, чтобы дать им вволю посовещаться. Верх взяли юнцы с первым пушком на щеках, подстрекаемые Ламбегом, настояв на том, что не станут разоружаться, если Клодас не сдастся без условий и без ходатайства к другим судьям. Они изъявили это Фарьену, и он немедленно пошел к королю Клодасу.

– Сир, защищайтесь, как только можете: они не желают внимать рассудку, они требуют, чтобы вы сдались им без всяких условий.

– А вы, Фарьен, что вы мне посоветуете?

– Стоять насмерть; правда от них отвернулась и обратилась к вам, и каждый из ваших людей, поверьте, будет стоить двоих с их стороны. Как ваш вассал, я отмежевался от тех, кто желает вашей погибели; но, сир, поклянитесь мне на святых, что вы ничего более не замышляете против сыновей короля, моего прежнего сеньора, что они оба живы и что вы не намерены их казнить. Не то чтобы я сомневался в вашей честности; но лишь ради того, чтобы ваша клятва облегчила мне душу и позволила мне утверждать перед любым судом, что я вернулся к вам единственно из чувства долга.

Клодас подал ему левую руку и, вытянув правую к монастырю, видному невдалеке, произнес:

– Клянусь святыми сего монастыря, что дети короля Богора Ганнского не убиты и не ранены моею рукой; я не ведаю, что с ними стало, и будь они в Бурже, у них бы не было причин опасаться меня, хоть они и доставили мне величайшее горе.

Осада дворца началась повторно. Клодас защищался, как лев; Фарьен не желал наставлять свою глефу ни на одного рыцаря земли Ганнской; но довольствовался тем, что защищал особу короля, разоружая тех, кто подступался слишком близко. Ночь вынудила осаждавших отойти, не успев проделать в стенах ни малейшей бреши. Один малопочтенный рыцарь, шателен Отмюра, предложил обратиться к совету Фарьена и дать слово не посягать на жизнь Клодаса, пока тот пребывает у Фарьена под стражей.

– Мы с Ламбегом, – сказал он, – не дадим от себя такого слова: нас не будет среди тех, с кого возьмет клятву Клодас. Тем самым мы останемся вольны отомстить злодею-королю за все.

Если рыцари и горожане Ганна и не желали преступить клятву, им вовсе не претило увидеть, как от нее уклоняются другие. Они послали к Фарьену сказать, что сговорились дать слово не посягать на жизнь Клодаса, если Клодас согласится остаться в плену. Фарьен передал сказанное королю, предвидя все же, что Ламбег и шателен Отмюра едва ли смогут обуздать свою злую волю.

– Сир, – сказал он ему, – я довожу до вас то, что предлагают жители города; но в любом случае надобно оградиться от измены; коль скоро вы под моей охраной, то на меня и падет вечный позор, если вас постигнет несчастье. Я вовсе не люблю вас, вы это знаете; напротив, я вас ненавижу и только жду законного случая, чтобы отомстить за мое личное оскорбление; но я никому не дам права усомниться в моей честности. Мой вам совет: облачите в ваши доспехи одного из двух рыцарей, готовых разделить с вами плен.

– Фарьен, – ответил Клодас, – я вам доверяю, я сделаю все, что вам угодно будет мне посоветовать.

Вместе с королем Фарьен вышел к жителям города:

– Господа, я переговорил с нашим сеньором королем. Он согласен пребывать у меня в плену, полагаясь на слово, даваемое мне вами, не пытаться вырвать его из-под моей охраны. Подойдите, сир король Клодас: обещайте стать моим пленником с того часа, какой я укажу.

Король поднял руку и дал требуемую клятву.

– Я хочу также, чтобы при вас были два самых высокородных барона из ваших земель, к примеру, владетели Ша-тодона и Сен-Сира. Венценосному королю не пристало быть в неволе в обществе бродяг или нищей челяди.

Клодас вернулся назад и без труда уговорил пойти за собою двух баронов, названных Фарьеном; он пришел с ними вместе, но прежде обменялся доспехами с сеньором Сен-Сиром. Фарьен взял с них слово не выходить из темницы, пока он им не позволит; затем обратился к людям Ганна:

– Почтенные сограждане, теперь клянитесь никоим образом не посягать на жизнь и безопасность трех моих пленников.

Все, кто его слышал, произнесли клятву, и толпа разошлась, явно довольная. Фарьен и двенадцать рыцарей, в числе которых были Ламбег и шателен Отмюра, повели Клодаса и двух его сообщников в большую Ганнскую башню. Когда они преодолевали последнюю ступеньку, Ламбег подошел вплотную к рыцарю, одетому в доспехи Клодаса, и вонзил ему в грудь свою пику. Рыцарь, сраженный смертельным ударом, упал к ногам Фарьена, а тот, кипя от возмущения, схватил секиру, висящую на стене залы, и набросился на племянника.

– Как! – вскричал Ламбег, – вы хотите меня убить, чтобы я не мог покарать этого мерзавца Клодаса? Хотя бы дайте мне время покончить с этим.

Не отвечая, Фарьен обрушил на него секиру; Ламбег хоть и укрылся щитом, но лезвие рассекло кожу под умбоном⁴¹, угодило в левую руку и вошло в ее плоть по самую плечевую кость. Ламбег упал, обливаясь кровью, а Фарьен указал на копье и меч, стоящие в станине⁴²:

– Защищайтесь, сир король; я с вами против этих негодяев; пока мне хватит жизни хоть на единый вздох, они не прикоснутся к вам.

Из десяти рыцарей, пришедших с Ламбегом и Отмюром, ни один не шевельнулся, чтобы им помочь; Фарьен вторым ударом секиры расправился с сеньором Отмюром; он обернулся к своему племяннику, намереваясь прикончить его, когда вдруг та, кому воистину было за что ненавидеть Клодаса, венчанная супруга Фарьена, выбежала вся простоволосая из камеры, где так долго сидела взаперти, и кинулась между дядей и племянником.

– Ах! Милый Фарьен, – вскричала она, – не убивайте лучшего в мире рыцаря, сына вашего брата! Вы всю жизнь будете стыдиться и жалеть об этом. Если он так ненавидит короля Клодаса, то вы ведь знаете, это из любви к вам, желая отомстить за ваш позор. Меня одну вам следует убить; я этого заслужила больше, чем он.

Фарьен замер при виде этой женщины, которая порывалась заступиться за своего беспощадного обвинителя; потом, не отвечая, набросился на сеньора Отмюра, едва вставшего на ноги. Прочие десять рыцарей подоспели на защиту своего сподвижника, напали на сенешаля и вскоре иссекли его кровоточащими ранами. Он бы погиб, если бы Ламбег не поднялся на ноги и не принял немедленно сторону дяди. Обе стороны опустили мечи и глефы; десять рыцарей сошли вниз по ступеням башни, а дама, не теряя времени, уняла кровь и перевязала раны Фарьена. Слезы Ламбега смешались с кровью, струившейся из его ран; мало-помалу злоба Фарьена утихла, он переводил взор с жены на племянника; прослезившись, он протянул к ним обе руки. Ламбег узнал от него, что убил вовсе не Клодаса, и искренне раскаялся в своем вероломном нападении. Здесь повествование оставляет Фарьена и его пленников, чтобы вернуться к детям, которых приняла к себе Владычица Озера.

XIV

Добрый прием, оказанный детям короля Богора Владычицей Озера и Ланселотом, не заставил их забыть Фарьена и Ламбега. Они плакали, бледнели и словно таяли на глазах. Дама заметила это и хотела бы узнать, чего им недостает; но на все расспросы они отвечали упорным молчанием. Ланселот был более удачлив: он выведал, кто они такие, и что они делали, и как они были заперты в башне Ганна, и как явились перед Клодасом, и об опасности, избегнутой благодаря девице с двумя борзыми; и о смертельном ударе мечом, доставшемся Дорену; и, наконец, об их тревоге за судьбу обоих наставников. Слушая их, Ланселот чувствовал, что любит их еще сильнее; а поскольку он имел над ними немалую власть, сам того не желая, то вот что он сказал им:

– Будьте всегда такими, какими вы были у Клодаса: не пристало королевичу жалеть тех, кто его обобрал; королевич должен доблестью превосходить всех прочих.

Что же до Владычицы Озера, она рассудила, что пора соединить наставников с детьми. Но Фарьену пришлось обороняться от горожан Ганна, которые на сей раз взяли в осаду его самого за то, что он якобы переметнулся от них на сторону Клодаса и погубил сыновей Богора. Владычица Озера отрядила одну из своих девиц, чтобы та направилась в Ганн и забрала оттуда Фарьена. Когда она выезжала, Лионель передал ей два пояса: свой и брата.

– Как только они их узнают, – сказал он ей, – они последуют за вами немедленно.

– Но не привозите никого, – добавила Владычица Озера, – кроме двух наставников. Нельзя, чтобы другие разгадали тайну моего укрытия.

Приехав в Ганн, девица стала расспрашивать, кто среди горожан самый уважаемый. Ей указали на Леонса Паэрнского, близкого родича Бана, который не владел от Клодаса ничем и оставался верен наследникам обоих королей, Ганн-ского и Беноикского. Не возбуждая подозрений у жителей, Леонс вошел в башню, где сидели в осаде Фарьен и Ламбег. Вообразите радость обоих наставников, когда они узнали в руках девицы пояса своих учеников, которые, мол, ничего так не жаждут, как только увидеть их вновь!

– Госпожа моя, – сказал Фарьен, – вы знаете, как озлоблены люди в городе: они обвиняют нас в измене и не поверят мне на слово, ежели я буду говорить, что оба юных наследника в полной безопасности; они пожелают их увидеть.

– В этом я не сумею им помочь, – сказала девица. – Я могу лишь проводить вас к ним, и безо всяких попутчиков.

Фарьен обратился к воинам и горожанам Ганна:

– Почтенные сограждане, послушайте добрые вести о наших сеньорах, сыновьях короля Богора. Они не у Клодаса. Если вы не верите мне, выберите самого надежного из вас; его проводят с Ламбегом в дом, где укрывают детей. Когда эти двое скажут вам, что видели наших сеньоров Лионеля и Богора и что оставили их в добрых руках, вы признаете, сколь мало обоснованы ваши подозрения, и позволите нам уйти.

Хоть и сомневаясь, радоваться им этой вести или опасаться некоей каверзы, жители Ганна приняли предложение Фарьена и выбрали в спутники Ламбегу Леонса Паэрнского.

Они вышли и пересекли долину Нокорранж у начала Бриокского леса⁴³. Казалось, что к лесу этому примыкает озеро, шириною равное протяженности поместья Владычицы Озера. Но прежде чем продолжить путь, девица предупредила Леонса Паэрнского, что не может позволить ему сопровождать их далее.

– Повремените немного, и я обещаю вернуться за вами или привести ваших воспитанников, смотря по тому, что мне прикажут; видите вон там замок Тараск, по соседству с замком Брион; пожалуйста, располагайтесь там, пока я не вернусь.

Леонс последовал этим наставлениям и повернул к Тараску, а Ламбега девица повела туда, где виднелось озеро. По мере их продвижения вода словно бы отступала, и вот они очутились у больших ворот, которые раскрылись перед ними, и Ламбегу так и невдомек было, что же стало с озером.

Богорден⁴⁴ бурно радовался встрече со своим дорогим учителем; но Лионель, не видя Фарьена, был сильно раздосадован и ушел в другую комнату, не говоря ни слова. Там он увидел девицу, которая вывела их из Ганна. Сарейде перевязывали рану, полученную ею, когда она кинулась между Клодасом и Лионелем. Он явно удивился при виде ее изъяна; ведь когда они выходили из королевского дворца, была ночь, и он ничего не заметил.

– Э, сударыня, – сказал он, – эта рана изрядно вас обезобразила!

– Правда, Лионель? А вы не думаете, что тому, из-за кого я ее получила, стоило бы поблагодарить меня?

– Он должен ценить вас превыше себя самого. Он должен отдать вам все, что вам угодно будет потребовать.

– А если бы меня так изуродовали из-за вас?

– Тогда бы я любил и слушался вас больше всех на свете.

– Ну что же, я очень рада, ведь это был удар от меча Клодаса, когда я бросилась между ним и вами, выходя из его дворца.

– О! сударыня, можете положиться на меня: вы куда более заслуживаете быть моей наставницей, чем Фарьен; ведь я его так любил, а он ко мне не пришел, хотя и мог догадаться, как грустно мне без него. Да, стань я владыкой целого мира, пусть бы он правил им наравне со мною. Но теперь я вас одну хочу любить и слушаться, ведь вы подвергли опасности свою жизнь, чтобы уберечь мою.

Растроганная девица не могла сдержать слез. Она обняла дитя и расцеловала его в лоб, в глаза, в губы. В этот миг Ламбег открыл дверь и преклонил колени перед Лионелем:

– Дорогой сир, как вы тут жили с тех пор, как мы потеряли вас из виду?

– Плохо, – ответил юнец, – но теперь мне хорошо; я забыл все свои печали.

Девица все еще держала его в объятиях.

– Любезный сир, – продолжал Ламбег, – поклон вам от моего дяди, вашего наставника.

– Он мне больше не наставник. Вот вы к нам вернулись, вы и впрямь наставник моего брата Богордена; а я теперь повинуюсь этой госпоже. Но расскажите все-таки, как живется Фарьену.

– Слава Богу, сир, он в добром здравии; но ему пришлось нелегко.

И тут он поведал обо всем, что с ними случилось со дня их разлуки: об осаде башни, о бунте баронов и горожан Ганна, о пленении Клодаса.

– А Дорен, – спросил Лионель, – он отошел от удара, нанесенного моим братом?

– Отошел, – засмеялся Ламбег, – туда, откуда на него уже не пожалуется.

– Он умер, вы говорите?

– Да, я видел его тело в гробу, окоченелое и безжизненное.

– О! если так, я уверен, что верну свое законное наследство. Дай Бог Клодасу прожить подольше, чтобы он успел уразуметь, какова расплата за похищение чужих земель!

Всех изумили эти гордые слова. Затем Ламбег разъяснил юноше, что Фарьен не может выйти из башни, пока не убедит жителей Ганна, что их юные сеньоры укрыты от преследований Клодаса. А Владычица Озера, подойдя, спросила Лионеля, не хочет ли он съездить повидаться с ним.

– Госпожа, я сделаю то, что посоветует мне моя наставница.

– И как это она взяла такую власть над вами?

– Посмотрите, – ответил он, приоткрыв рану на лице девицы, – посмотрите, разве мало она заплатила за право приказывать мне?

– Воистину, – промолвила Владычица Озера, – ее труды не пропали зря; если вы доживете до возраста мужчины, она еще услышит о вашем благородстве.

Владычица Озера пожелала сама проводить обоих детей и Ламбега до Тараска. В это самое время появился Ланселот, только что ото сна, ибо он поднялся чуть свет и все утро охотился. Все принялись ужинать; Ланселот, по своему обыкновению, отрезал для госпожи от первого кушанья и сел напротив нее, прочие же домочадцы ждали и не садились по местам, пока он не занял свое. На голове его был венок из алых роз, оттенявший красоту его волос. Хотя был уже месяц август, когда розы перестали цвести, но, говорит предание, пока он жил у Владычицы Озера, не проходило и дня, летом ли, зимой ли, когда бы отрок, просыпаясь, не находил у изголовья своего ложа убор из свежих алых роз; не бывало этого лишь по пятницам, в канун больших праздников и во время поста⁴⁵. Он никак не мог увидеть, кто его приносит, хотя часто караулил, чтобы его изобличить. С тех пор как оба сына короля Богора стали его приятелями, он делал из этого убора три венка и делился с ними.

Он выехал в Тараск. При нем был один рыцарь, к которому он был особенно привязан, и один подручный, везший его лук и стрелы. То и дело он метал в диких зверей и птиц копье, которое держал в руке, ибо никто не умел прицелиться и бросить так верно, как он. Они прибыли к замку, где их ожидал Леонс Паэрнский; он узнал обоих детей и преклонил перед ними колени, плача от радости.

– Ах, госпожа! – сказал он, – вы приютили сыновей короля и самого доблестного из людей, если не считать короля Бана, его брата; тот, несомненно, снискал еще бульшую славу среди рыцарей. Вы, наверное, наслышаны не хуже нас обо всем величии их рода; а еще благороднее они по матери, ибо они от той крови, которую удостоил воплощением Своим Царь небесный⁴⁶. И если правду говорят пророчества, один из сыновей королей Бана и Богора будет тем, кто завершит времена превратностей в Великой Бретани.

Слушая эти слова, Лионель краснел, бледнел и заливался слезами.

– Что с вами, Лионель? – спросила его новая наставница, взяв за подбородок, – вы уже решили меня покинуть? Вам уже наскучила моя опека?

– О, нет! милая сударыня, я оплакиваю землю моего отца, которая доныне остается в чужих руках. Не имея подданных, как я смогу отвоевать свою честь?

Ланселот сказал, глядя на него с презрением:

– Фу, дорогой кузен, фу! Плакать из-за потери земли! Если вам хватает смелости, хватит и земель. Станьте мужчиной, так добьетесь их мужеством, мужеством же и удержите.

Все, кто слышал эти слова Ланселота, подивились столь возвышенной мудрости в столь нежном возрасте; а Владычицу Озера, казалось, поразило лишь это прозвание «дорогой кузен», данное им Лионелю. Слезы подступили к ее глазам от самого сердца; но, обратясь к Леонсу Паэрнскому, она пояснила ему, что дети нигде не могут быть в большей сохранности, чем у нее.

– А вы, Ламбег, – добавила она, – возвращайтесь к вашему дяде Фарьену и приведите его к нам. Не спрашивайте, кто я; довольно вам знать, что моим замкам не страшны никакие посягательства Клодаса. Я пошлю кого-нибудь проводить вас по закоулкам этих укреплений; и вы возьмете сюда только Фарьена и Леонса Паэрнского.

Все то время, пока Леонс гостил у Владычицы Озера, он непрестанно вглядывался в нежное и миловидное лицо Ланселота. По пути, когда они подъезжали к Тараску, он сказал Ламбегу:

– Вы заметили, какие речи вел друг наших сеньоров? Никогда еще столь гордые слова не звучали из детских уст. Он был в высшей степени прав, назвав Лионеля своим кузеном.

– Как, – возразил Ламбег, – разве они могут быть в родстве? Мы знаем, что у короля Бана был всего один сын, и сын этот умер в тот же день, что и он сам.

– Поверьте мне, это Ланселот; это сын короля Бана. Я хорошо присмотрелся к нему и узнал черты, взгляд, походку короля Беноикского. Сердце мне так подсказало; и ничто не помешает мне видеть в нем монсеньора Ланселота.

Но Владычица Озера после отъезда Леонса и Ламбега привела детей к себе во дворец. Она тут же отозвала Ланселота в сторону и спросила, пытаясь придать голосу суровость:

– Как вы посмели назвать Лионеля своим кузеном? Разве вы не знаете, что он сын короля?

– Госпожа, – ответил юнец, покраснев, – это слово пришло мне на язык, и я не удержал его.

– Так скажите, ради вашего передо мною долга, кого вы считаете благороднее, себя или Лионеля?

– Госпожа, я не знаю, такого ли я знатного рода, как он; но зато уж никогда я не стану плакать о том, что у него исторгает слезы. Мне часто говорили, что прародители всех людей – один мужчина и одна женщина; тогда я не пойму, как может быть в людях больше или меньше благородства, помимо того, что происходит от чести. Ежели человека делает благородным сила духа, то мне верится, что я из числа благороднейших.

– Это еще будет видно, – возразила Владычица Озера, – но, по крайней мере, я уже могу сказать, что если вы всегда будете столь же великодушны, вам не стоит бояться, что слава вашего рода оскудеет.

– Вы тоже в это верите, госпожа?

– Разумеется.

– Благослови вас Господь за то, что вы оставили мне надежду достичь наивысшего благородства. Я не корю себя за то, что до сих пор мне прислуживали два королевских сына, ведь когда-нибудь я могу сравняться с ними и даже превзойти их.

Владычицу Озера все более и более восхищал здравый ум Ланселота: ее нежность к нему не знала предела; но к трепету ее души примешивалось сожаление. Скоро дитя достигнет возраста посвящения в рыцари; тогда она не сможет его удерживать долее. Ей останется Лионель, но и Лионель покинет ее в свой черед, а за ним и Богорден. Тогда, по крайней мере, думалось ей, она будет следить за ними издалека; она приложит все усилия, чтобы предвидеть и отвращать от них опасности, передавать им предостережения и советы. Чувства переполняли ее; все ее счастье состояло в любви, питаемой ею к трем этим чадам, а _{более вс}его к Ланселоту.

XV

Возвращаясь к жителям Ганна, дабы успокоить их по поводу судьбы сыновей Богора, Ламбег и Леонс Паэрнский полагали, что Фарьена отпустят на волю; Фарьен и сам в это верил и уже вознамерился передать королю Буржскому трех взятых у него заложников. Но горожане не желали выдавать этих заложников, боясь, что Клодас скоро нападет на город; и чтобы не бросать их, Фарьен вынужден был покориться и остаться с ними взаперти.

Клодас и вправду не мог забыть, что смерть его сына взывает к отмщению. Вскоре он подошел к стенам Ганна с огромным войском. Тогда горожане пришли на поклон к Фарьену и умоляли его употребить свое влияние на короля Буржского, дабы унять его гнев.

– Я готов к нему пойти, – сказал Фарьен, – и от души надеюсь его смягчить. Но поскольку предвидеть нужно всякое, и поскольку в людях никогда не бывает ровно столько добра или зла, сколько ожидаешь, поклянитесь мне, что если я не вернусь, вы отомстите за мою смерть смертью трех заложников.

Бароны поклялись на святых, Фарьен облачился в доспехи и сел на коня. Завидев его издали, Клодас кинулся к нему с распростертыми объятиями и хотел расцеловать в уста.

– Сир, – сказал Фарьен, отстраняясь, – прежде всего я хочу знать, что вы намерены делать. Вы пришли осаждать город, где находятся мои близкие и друзья; я поручился перед ними, что вы их пощадите. Если вы не оправдаете моих слов, позор падет на меня.

– Как! – ответил Клодас, – разве Ганн не мой город, а вы все не мои подданные? По какому праву вы закрываете передо мною ворота?

– Сир, когда люди видят, что надвигается войско, благоразумнее будет готовиться к обороне. Успокойте горожан; скажите, что намерения у вас добрые, что вы не помышляете о мести, и наши ворота для вас откроются.

– Не надейтесь на это! – возразил Клодас, – я намерен совершить правый суд, и притом немедленно, как только войду.

– Повторяю вам, сир, люди Ганна сейчас под моим поручительством; я вас прошу как ваш вассал, не посягайте на мою честь. Если они поступили с вами дурно, выслушайте их; они готовы возместить урон.

– Я ничего не желаю слушать. Убийство моего драгоценного сына Дорена взывает к мести; если я не исполню ее, то буду посрамлен в глазах баронов Пустынной земли.

Тогда Фарьен промолвил:

– Сир Клодас, пока вы нуждались в моих услугах, я вам в них не отказывал; ныне, когда вы уже не внемлете моим советам, я объявляю, что возвращаю вам ваш надел; в ином положении я, пожалуй, буду лучше услышан. А вы, господа бароны Пустынной земли, готовые возомнить, что король ваш осрамится, если удостоит прощения своих подданных из Ганна, посмотрим, велика ли ему от вас будет помощь. Не так вы разговаривали, когда у самых ворот его дворца я остановил меч, едва не сразивший его насмерть. Слава Богу, у нас в городе довольно рыцарей, чтобы принять вас как подобает. А пока, если кто-то здесь утверждает, что бароны Ганна недостойны прощения, я его вызываю и готов заставить его сознаться в обратном.

Никто не ответил на вызов.

– Король Буржский, – продолжил он, – я вам больше не вассал, я свободен от любого долга перед вами. Да услышат меня ваши бароны: отныне у вас не будет злейшего врага, чем я. Но прежде чем вернуться к моим друзьям, я должен вас кое о чем уведомить: вы дали мне королевское слово, что станете моим пленником, как только я этого потребую; я этого требую сегодня; вы пойдете за мной, дабы не оказаться клятвопреступником.

О! – ответил Клодас, – я это понимал не так. Я давал слово одному из моих верноподданных, а не тому, кто из подданства вышел.

– Если вы не держите свою клятву, пусть этот позор падет на вас! Вы не достойны более носить корону. Я вправе забыть, что вы некогда были моим сеньором; если представится случай, я сражусь с вами, я убью вас, не боясь никакого приговора суда. А если я умру раньше вас, то пропади моя душа, если я не приду с того света, чтобы погубить вас⁴⁷. А пока молитесь за души троих ваших заложников, но не за тела их; ибо, прежде чем я вернусь, наши катапульты метнут их головы прямо ко входу в ваш шатер.

С этими словами он пришпорил коня и ускакал во весь опор; более двадцати рыцарей бросились за ним в погоню с глефами наперевес. Его едва не нагнали, когда он был у самых городских ворот; но тут он услышал голос Ламбега:

– Дядюшка, неужели вы вернетесь, не проучив этих наглецов?

Тогда Фарьен обернулся к ближайшему преследователю; нацелив глефу, он вонзил ему в тело железо по самое древко и низверг его замертво под ноги своему коню. Затем он взялся за рукоять меча и ринулся на тех, кто догонял его. Ворота города отворились; сотня рыцарей во главе с Ламбе-гом пришла ему на помощь, тогда как на противной стороне Клодас, вооружась жезлом, взывал к своим людям:

– Негодники! Вы что, поклялись меня опозорить? Кто вам позволил нападать на посланника?

При нем был только меч у пояса да легкий кольчужный наголовник. Ламбег узнал его и ринулся, наставив глефу, но тот внезапно повернул назад, уводя своих людей.

– Клодас! Клодас! – кричал ему Ламбег, – вы бежите: вы не хотите отведать, какова закалка моего меча.

Заслышав эти угрозы от врага в полных доспехах, когда сам он без кольчуги, глефы и шлема, Клодас ощутил, как его пронзает дрожь; он до крови вонзил шпоры в конские бока.

– Предатель! Клятвопреступник! Подлец! – вопил Лам-бег без устали, – наберись-ка духу меня дождаться! Не сбегай, как последний трус!

Таких оскорблений король стерпеть не мог; и, предпочтя смерть позору бегства, он поднял правую руку, перекрестил себе лицо и тело, а потом с мечом в руке развернул коня.

– Ламбег, не спеши, – ответил он, – все знают, что я не предатель; а теперь ты увидишь, можно ли меня назвать трусом.

Никогда еще так не радовался Ламбег. Он первый поразил Клодаса своею длинной пикой в самый верх груди. Чуть бы пониже, и тот бы погиб. От тяжкой раны король покачнулся в седле, потом распрямился, и когда Ламбег поравнялся с ним, не успев еще вынуть меч взамен поломанной глефы, Клодас угодил ему мечом прямо в лицо; острие проникло сквозь петли забрала и откинуло его на заднюю луку. В глазах его все померкло; но и Клодас, изведя в этом выпаде последние силы, замер и поник на передке седла. Ламбег очнулся первым; и когда он увидел, что Клодас недвижим и впился обеими руками в конскую гриву, то нанес удар мечом, норовя отсечь ему голову; но в ту самую минуту конь его вздыбился так, что удар пришелся на маковку наголовника. Король грузно упал на землю; его едва не настиг последний удар, но тут подоспели его люди и, заслонив своего сеньора, вынудили Ламбега снова заградить щитом грудь. Однако он и не помышлял о бегстве; в слепой ярости он чуть было не ринулся в самую их гущу; как вдруг появился Фарьен, взял его коня за поводья и развернул обратно к городу. Они вошли, заперли ворота, опустили решетки и спешно поднялись в башню, где совлекли с себя разбитые щиты, порванные кольчуги, помятые шлемы. По тому, как струилась и запекалась кровь на их ранах, видно было, что пришли они не с увеселительной прогулки.

Три заложника Клодаса, запертые в камере, ключ от которой хранился у Фарьена, слышали, как они вернулись, и их приход не возвещал им ничего доброго.

– Сир дядя, – сказал Ламбег, немного отдышавшись, – ради Бога! позвольте мне наказать их за вероломство Клодаса.

– Нет, милый племянник, злодеяние их сеньора – не их злодеяние; король Клодас в жизни своей лишь однажды навлек на меня позор, о коем мне следует умалчивать; а эти добрые люди за него не в ответе.

Пока он в который раз усмирял гнев Ламбега, внезапно явился оруженосец с известием, что Клодас желает говорить с ним под стенами города. Он сел на коня, подъехал к воротам и увидел перед собою короля, простертого на носилках. Один из рыцарей сделал ему знак подойти.

– Фарьен, – сказал ему Клодас, – дайте мне знать о моих заложниках: они еще живы?

– Да, сир.

Лицо короля просияло при этом ответе.

– Послушайте, Фарьен⁴⁸, вы отозвали у меня свою присягу, не имея на то особых причин. Я вам предлагаю дать ее снова, а если вы отказываетесь, то я вправе, по меньшей мере, доверить вам моих заложников. Но согласитесь вернуться ко мне, и я готов соблюсти данное вам обещание.

– Сир, как вы себе это мыслите?

– Я давал слово своему вассалу и должен держать ответ перед ним, а не перед человеком, мне чуждым. Если вы не хотите оставаться при мне и вернетесь в Ганн, мне от вас не понадобится более ни добрых советов, ни дурных. Укажите только десяти первейшим людям города, пусть придут поговорить со мной.

Фарьен вернулся в город и тотчас передал Леонсу Паэрнскому и девяти знатнейшим баронам, чтобы те подошли к носилкам Клодаса. Увидев их, король заговорил:

– Вы мои люди; когда бы я судил по справедливости, я бы не простил городу нанесенную мне обиду. Но я не намерен обойтись с ним со всею жестокостью, хотя вы знаете, равно как и я, что вся ваша оборона бесполезна. Фарьен пришел говорить со мною о мире; но он мне больше не вассал, и я не мог поладить с ним. Итак, вот мои условия, к которым я надеюсь вас склонить; ручаюсь святыми вашего города, если вы их отвергнете, вам не будет от меня пощады! Поклянитесь, что вы никоим образом не причастны к убийству моего сына Дорена, и выдайте мне одного из вас, дабы я поступил с ним по своей воле.

Эти слова Клодаса внушили баронам и радость, и печаль: радость надежды на близкое примирение, печаль от мысли, что ценою его будет жертва одного из них.

– Сир, – сказал Леонс Паэрнский, – мы выслушали ваши слова и, возможно, согласимся с ними, когда узнаем имя рыцаря, которого должны вам выдать.

– Скажу вам: это Ламбег.

– Ах! Сир, этого быть не может; мы не выдадим лучшего рыцаря королевства. Не дай Господь, чтобы мир был выкуплен столь дорогой ценой! Даже если все пойдут на это, я все же буду против.

– А вы, остальные, – спросил Клодас, – вы позволите опрокинуть кверху дном свой город и погубить всех его обитателей, и рыцарей, и горожан, чтобы не выдать одного-единственного человека?

– Мы все, – отвечали они, – поступим по совету Леонса Паэрнского.

– Что ж, уходите, откуда пришли, и не ждите от меня ни мира, ни перемирия.

Они вернулись в Ганн, преисполненные самой глубокой печали.

– Какие новости? – спросил у них Фарьен.

– Скверные. Не будет нам мира, если мы не согласимся выдать Ламбега.

– И что вы ответили?

– Что не в моих обычаях, – сказал Леонс, – приносить в жертву рыцаря, лучше всех оборонявшего нас.

Тогда Фарьен собрал жителей города, и все не колеблясь одобрили отказ Леонса Паэрнского.

– Нам никогда не поставят в укор, что мы купили себе спасение такой ценой. Надо выйти и напасть на войско Клодаса; уж если так, да поможет нам Бог, мы дорого отдадим свои жизни!

Тронутый таким изъявлением верности, Фарьен поблагодарил их и вновь поднялся на башню. Там, уныло прислонясь к зубцам, глядя на луг, усеянный шатрами Клодаса, он осознал еще яснее, что оборона будет тщетной, что силы людские в городе чересчур малы, но и чересчур велики для тех скудных запасов провизии, что у них остались. Слезы текли у него ручьем, вздохи распирали грудь. В это самое время Ламбег заметил, как он причитает, опершись о стену; он побоялся его тревожить и подошел осторожно, чтобы слышать его, оставаясь невидимым.

– Ах! – говорил Фарьен, – славный город, издавна чтимый, приют для стольких честных людей, столица и дом короля, прибежище радости, обитель справедливости, столь богатый доблестными рыцарями, добрыми и храбрыми горожанами! Как не печалиться, видя твое падение! Ах! почему Клодас не потребовал мою жизнь, а не Ламбега: я уже столько прожил, что мог без сожаления отдать остаток моих дней; ибо можно ли старику желать лучшей смерти, чем та, что обернется спасением для его сородичей, его собратьев?

Рыдания помешали ему продолжить. Поспешно подойдя, Ламбег сказал:

– Сир дядюшка, не горюйте так. Клянусь моим долгом перед вами, для спасения города за мною дело не станет, и мне от того будет великая честь. Я пойду и предамся Клодасу в руки без страха, без сожаления.

– Ламбег, – сказал Фарьен, – я вижу, ты меня слушал; но ты меня не понял. Ты молод, еще не совершил своих деяний, и я не хочу, чтобы ты умирал. Бог нам поможет, будь уверен; предпримем набег и, возможно, обманем все надежды Клодаса.

– Нет, милый дядюшка, об этом теперь и речи нет; в обмен на меня город сможет обрести мир; нельзя допустить, чтобы за него погиб кто-то другой.

– Как! Ламбег, неужели ты бы решился отдаться в руки Клодасу?

– Конечно, дядюшка; я ведь слышал от вас: будь вы на моем месте, вы бы сдались по своей воле. А разве я могу убояться позора за то, на что вы бы сами охотно пошли?

– Увы! Ламбег, я вижу, что ты идешь на смерть, и ничто не может тебя уберечь; но, по меньшей мере, ни один рыцарь не найдет кончины более почетной, ибо твоя погибель будет спасением целому народу.

Теперь надо было преодолеть упорство всех баронов и горожан, которые ни за что не желали выменивать свои жизни на храбрейшего своего рыцаря. Наконец, Ламбег убедил их отпустить его, и Фарьен, обняв его, сказал:

– Милый племянник, вы идете на самую славную смерть, какую только может пожелать рыцарь; но вы должны готовиться к ней перед Богом так же усердно, как и перед людьми. Исповедуйтесь, прежде чем отдать Господу свою прекрасную душу.

– Ах! дядюшка, – ответил Ламбег. – Умереть я не боюсь; мне ли не знать, что если Бог даст вам выжить, то смерть моя будет отомщена. Но ведомо ли вам, что меня гнетет и гложет? Это, признаюсь, надобность простить моего злейшего врага. Вот оно, мое мучение, горше любой пытки.

– Так надо, милый племянник.

– Если вам так угодно, придется мне пойти на это, ибо я хочу, дядюшка, оставляя вас с Богом, сохранить благоволение и Его, и ваше.

Тогда призвали епископа, и Ламбег ясным голосом поведал обо всем, что могло тяготить его совесть. Потом он потребовал свои доспехи.

– Зачем они вам? – спросил Фарьен. – Не лучше ли будет просить пощады?

– Да Боже упаси, чтобы я просил пощады у того, кто от меня бы ее не дождался! Я иду к нему не как челядин к своему барону, а как рыцарь, в закрытом шлеме, со щитом на шее и с мечом в руке; этот меч я ему отдам. Не бойтесь за меня, милый дядюшка: я не собираюсь ни убить его, ни препятствовать тому, чтобы он убил меня.

Как только его облачили в доспехи, он сел на коня и, препоручив их Богу, удалился с лицом ясным и безмятежным. Вскоре он прибыл к шатру Клодаса. Король Буржский, зная свой неукротимый нрав, был во всеоружии и поджидал его среди своих баронов. Ламбег подошел, взглянул на Клодаса и не сказал ни слова; он медленно извлек свой меч из ножен, тяжело вздохнул и бросил его к ногам Клодаса. Потом он снял с себя шлем, измятый щит и тоже уронил на землю. Король поднял меч, осмотрел его и замахнулся, будто собираясь обрушить его на голову Ламбега. Все, кто видел это, содрогнулись; один Ламбег остался бесстрастным; он не шевельнулся, не выдал ни малейшего движения чувств.

– Снимите с него кольчугу и железные шоссы⁴⁹! – приказал Клодас.

Оруженосцы тотчас окружили его и сняли последние доспехи. И вот он уже в простой котте⁵⁰ серого сукна, без бороды и усов, но превосходно сложенный телом и прекрасный лицом. Он стоял перед королем, но не удостаивал его взглядом. Пришлось Клодасу нарушить молчание:

– Ламбег, как это тебе достало духу сюда явиться? Ты ведь знаешь, что я ненавижу тебя больше, чем кого бы то ни было.

– А ты, Клодас, разве не знаешь, что я вовсе не боюсь тебя?

– Ты мне еще угрожаешь, теперь, когда твоя жизнь в моих руках!

– Я нисколько не боюсь смерти; сдаваясь тебе, я прекрасно знал, что она мне уготована.

– Признайся: ты думал, что будешь иметь дело с сердобольным врагом.

– Нет, с самым жестоким, какого видывал свет.

– А с какой стати я бы питал к тебе хоть малейшую жалость? Разве ты пощадил бы меня, имей я несчастье попасть в твои руки?

– Богу не угодно было оказать мне такую милость; но за то, чтобы видеть твою смерть от моей руки, я отдал бы все на этом свете и свой жребий на том.

Клодас усмехнулся и, протянув левую руку, взял Ламбега за подбородок:

– Ламбег, – сказал он, помолчав немного, – кто с вами заодно, тот может похвалиться, что с ним рядом самый стойкий, самый бесстрашный потомок Евы из тех, что проснулись нынче поутру. Да, если бы ты дожил свой век, ты бы, верно, стал храбрейшим из рыцарей. Чтоб мне не видать Божьей помощи, если я хоть за все царство земное соглашусь предать тебя смерти! Правда, нынче утром ничто другое так не согревало мне душу, как моя месть; но она во мне остыла; прежняя моя решимость иссякла при виде того, как ты, еще такой юный, отдаешь собственную жизнь ради спасения твоих друзей и сородичей. И хоть я был бы рад избавиться от столь лютого врага, мне все же следует воздержаться от этого ради приязни к Фарьену, твоему дяде, который спас мне жизнь, когда ты едва не отнял ее у меня.

Тут он велел принести один из самых богатых своих нарядов в дар Ламбегу, но тот отказался его взять.

– Будем друзьями, – сказал ему король, – согласись остаться при мне и прими от меня наделы.

– Нет, Клодас; я уж подожду идти к тебе в вассалы, пока мой дядя к тебе не вернется.

Тогда король послал рыцаря за Фарьеном, который стоял у ворот Ганна в подвязанном шлеме, с глефой в руке и мечом на поясе, полный решимости дождаться Клодаса и убить его, как только узнает, что его племянник погиб.

Когда посланный привел его, Клодас сказал:

– Фарьен, я расквитался с вами: я простил Ламбега. Спору нет, ваша дружба была бы мне дороже всего на свете. Не откажите мне в этом; возобновите вашу присягу и возьмите обратно земли, которыми владели от меня; знайте, что я готов прирастить их любыми, какие вам и Ламбегу будет угодно просить.

– Сир король, – отвечал Фарьен, – я благодарен вам как одному из лучших королей за все, что вы совершили и еще совершите впредь. Я не отвергаю ни службы вашей, ни даров; но я поклялся на святых мощах, что не приму земель ни от кого, пока не получу добрых вестей о детях моего сеньора, короля Богора.

– Ну что ж! – промолвил Клодас, – берите ваши земли, не присягая мне; бродите сколько вам угодно в поисках детей; если вы их найдете, привозите сюда, и я вам отдам во владение их наследство, пока им не подойдет время носить оружие. Они дадут мне присягу, признают меня своим сюзереном, а вы последуете их примеру.

– На это мне идти не подобает, – сказал Фарьен, – может такое случиться, что я вынужден буду вторгнуться в ваши земли, и даже если отложить мою присягу, это будет супротив моего долга ленника. Я предлагаю вам другое: будут ли дети найдены или нет, но я обещаю не присягать никому иному, не известив вас.

– О! – воскликнул Клодас, – теперь я вижу, почему вы не хотите остаться при мне: и верно, вы же говорили мне, что не любите меня и никогда полюбить не сможете.

– Сир, сир, – ответил Фарьен, – я говорил вам чистую правду. Однако вы сделали для меня более, чем я могу сделать для вас; а потому, где бы вы ни были, вам нет нужды остерегаться ни меня, ни моего племянника. Позвольте же проститься с вами и начать наши поиски.

Клодас, видя, что настояниями ничего не добьется, отпустил их, как они того и просили. Ламбегу вернули его доспехи; когда он сел на коня, король сам преподнес ему глефу с острым железом и крепким древком; ибо он пришел без копья. Так дядя с племянником вернулись в город, обретший благодаря им желанный мир; но они не остались там даже на одну ночь и, препоручив Богу рыцарей и горожан, принялись искать своих юных сеньоров.

Владычица Озера еще прежде отдала одного из своих подручных в услужение Ламбегу. И потому они без труда попали в то отрадное убежище, где уже пребывали сын короля Бана и его кузены, сыновья короля Богора.

Здесь повествование довольно бегло описывает добрый прием, оказанный новым гостям.

Фарьен скончался спустя недолгое время, а жена его провела свои последние дни в покаянии о прежних блуднях с королем Клодасом. Оба их сына, Эгис и Тарен, выросли доблестными и верными рыцарями, а обе почтенные королевы, Ганнская и Беноикская, окончили свою смиренную жизнь в тех двух монастырях, в которые они удалились. Из снов и откровений они узнали о славной участи своих детей; и потому лишь об одном они жалели, возносясь в Рай небесный: что так и не повидали Ланселота, Лионеля и Богора, прежде чем смежились их веки.

XVI

Ланселот оставался под опекой Владычицы Озера до восемнадцати лет. Видя, что он так хорош собою, так ладно сложен телом, так щедр и благороден душой, дама с каждым днем убеждалась все более, что грешно ей откладывать срок, когда пора будет отпустить его. Вскоре после Пасхи он ездил охотиться в лес, и ему удалось убить оленя, столь упитанного, хотя до августа месяца было еще далеко, что ему захотелось тут же отослать его Владычице Озера. Двое подручных принесли оленя и сложили к ее ногам, а сам он устроился под лесным дубом, чтобы отдохнуть от полуденного зноя. К вечеру он снова сел на гончего коня⁵¹, а когда вернулся домой, то нашел привычных сотрапезников владелицы этих угодий в полном сборе вокруг роскошной добычи. Ланселот был одет в короткую лесную котту, на голове убор из листьев, а к поясу приторочен колчан. Увидев его въезжающим во двор, дама ощутила, как слезы подступают к глазам от самого сердца; и, не дожидаясь его, она поскорее ушла в большую залу и села там, укрыв лицо руками.

Ланселот подошел к ней; она убежала в соседнюю опочивальню. «Что с моей госпожой?» – подумал юноша. Он стал искать ее, нашел и увидел распростертой на широком ложе, утопающей в слезах. На его приветствие она не ответила – она, которая обыкновенно первая подбегала к нему обнять и расцеловать.

– Госпожа, – спросил он, – что с вами? Если вас кто-то огорчил, не таитесь, ведь пока я жив, я не потерплю, чтобы вас посмели обидеть.

Поначалу она в ответ удвоила рыдания и слезы; но потом, видя его во все большем недоумении, сказала:

– Ах! Королевич, уходите, если не хотите, чтобы мое сердце разбилось.

– Что ж, госпожа, я уйду, раз мое присутствие только досаждает вам.

Он вышел, забрал свой лук, повесил его на шею, приладил к поясу колчан, оседлал и взнуздал своего рысака и вывел во двор. Между тем дама, которая любила его без памяти, спохватилась, что обидела его; она встала, вытерла свои опухшие глаза и вышла во двор в тот самый миг, когда он ставил ногу в стремя. Она ухватила коня за узду:

– Куда вы собрались, отрок?

– В лес, госпожа.

– Слезайте, вы не поедете.

Он промолчал, спешился, и коня увели обратно в стойло.

Тогда она взяла его за руку, повела в свои покои и усадила возле себя на кушетку, или лежанку.

– Во имя вашего передо мною долга, скажите, куда вы хотели уехать?

– Госпожа, вы как будто на меня сердиты; вы не желаете со мною говорить; я подумал, что мне тут больше нечего делать.

– Но куда вы хотели уехать, милый королевич?

– В то место, где я бы нашел, чем утешиться.

– И что это за место?

– Дом короля Артура, который мне называли средоточием всех благ. Я пошел бы в услужение к одному из его благородных рыцарей, а он бы потом посвятил в рыцари меня.

– Как! королевич, так вы хотите стать рыцарем?

– Этого я желаю более всего на свете.

– Ах! вы заговорили бы иначе, если бы знали обо всем, чего требует рыцарское звание.

– Но почему же? Разве рыцари – люди другой породы, чем все прочие?

– Нет, королевич; но если бы вы узнали, какие на них возложены обязанности, ваше сердце не сдержало бы трепета, при всей своей отваге.

– Но ведь, госпожа, все обязанности рыцаря не превыше человеческого мужества?

– Нет; но Господь Бог отнюдь не поровну разделил отвагу, доблесть и учтивость.

– Как же дурно надо судить о себе, чтобы трепетать от мысли обрести рыцарское звание; ведь все мы должны стремиться стать наилучшими; одна лишь лень сдерживает в нас душевные добродетели; они зависят от нашей воли, а вовсе не от добродетелей телесных.

– А в чем же разница между добродетелями душевными и телесными?

– Госпожа, мне сдается, что все мы можем быть мудрыми, учтивыми и щедрыми; это свойства души; но мы не можем придать себе высокий рост, силу, красоту, приятный цвет лица; это свойства тела. Их человек выносит с собою из чрева матери; а дары душевные достаются тому, кто сильно желает их иметь: любой может стать добрым и отважным, но не станет, если послушает советов небрежения и лени. Вы часто мне говорили, что благородного мужа созидает сердце; скажите же мне, будьте добры, каковы эти рыцарские обязанности, которые вы назвали столь устрашающими.

– С удовольствием, – ответила дама, – не обо всех, но о тех, о которых мне дано было узнать.

При начале своем рыцарство было не более чем забавой: тогда не смотрели на сановитость или знатность рода, ибо все мы уродились от одного отца и одной матери; и до того времени, когда зависть и вожделение стали проникать в мир, потеснив справедливость, между всеми царило полное равенство кровей. Когда же слабейшие стали во всем опасаться сильнейших, то пришлось учредить стражей и защитников, чтобы дать опору одним и воспрепятствовать насилию других.

Для этого избрали тех, кто выказывал себя самым сильным, самым рослым, самым ловким, самым красивым, если притом они сочетали с этими дарами дары душевные – верность, доброту, отвагу. Их назвали рыцарями оттого, что они первыми садились на коней⁵². Им надлежало быть учтивыми без низости, благосклонными без оглядки, отзывчивыми к несчастным, щедрыми к неимущим, всегда беспощадными к убийцам и ворам; всегда готовыми судить без ненависти и приязни, выбирать скорее смерть, чем малейшее пятно на чести. Им надлежало неотступно защищать Святую Церковь, коей не пристало утверждать свое право оружием и подобает подставить левую щеку тому, кто ударит ее по правой.

Все вооружение, носимое рыцарем, имеет особое назначение. Щит, висящий у него на шее, напоминает, что он должен стать между матерью Святой Церковью и теми, кто вознамерится нанести ей удар. Кольчуга, всецело покрывающая его тело, указует ему воздвигать неусыпную преграду против врагов Веры. Шлем блистает на его голове, ибо ему следует неизменно быть в первых рядах защитников правого дела, и подобен сторожевой башне на стенах, укрытию недремлющего часового. Глефа, длины достаточной, чтобы нанести первый удар, дает ему понять, что он должен внушать ужас злодеям, всегда готовым растоптать невинных. Меч – из всех родов оружия самое благородное. Он обоюдоострый; он колет и рубит святотатцев, разбойников, врагов справедливости.

Что же касается коня, он воплощает собою народ, коему следует поддерживать и нести на себе рыцаря, снабжать его всем, в чем у него может быть нужда. Рыцарь, в свой черед, должен направлять его и заботиться, как о себе самом.

Рыцарю надобно иметь два сердца: одно твердое, подобно магнитному железу, и обращенное к предателям и отступникам; другое – мягкое и гибкое, как воск, открытое добрым людям, бедным и страждущим.

Таковы обязанности, возложенные на рыцарство. Пренебречь ими нельзя, не погубив свое доброе имя на этом свете и свою душу на том. Ибо, становясь рыцарем, воин клянется защищать Святую Церковь и хранить ей верность; а в миру честные люди не потерпят меж собою того, кто окажется клятвопреступником перед своим Создателем. И потому любой, кто пожелает стать рыцарем, должен прямодушием и чистой совестью превосходить тех, кого не вдохновляет столь высокий сан. Лучше провести жизнь оруженосцем без рыцарского звания, чем потерять честь земную и царствие небесное, предав забвению свой долг.

Вдумчиво все это выслушав, Ланселот спросил:

– Госпожа, с самых первых дней рыцарства нашелся ли хоть один рыцарь, который бы сочетал в себе все названные вами добродетели?

– Разумеется; и Святое Писание тому порукой. Прежде сошествия Иисуса Христа были Иоанн Гиркан⁵³ и Иуда Маккавей⁵⁴, ни разу не обратившие спину к безбожникам; а еще были Симон, брат Иуды, царь Давид и многие другие. А после страстей Господних назову Иосифа Аримафейского, благородного рыцаря, который снял с креста Иисуса Христа и упокоил в гробнице. Назову и сына его Галахада, короля страны Офелизы, названной в память о нем страной Галлией. Таковы же и король Пель Листенойский, и брат его Ален Толстый, неустанно соблюдавшие себя в чести и славе в делах мирских и перед Богом⁵⁵.

– Ну что же, – сказал Ланселот, – если столько мужей были преисполнены всевозможных добродетелей, разве не будет подлым малодушием, если кто-то не осмелится притязать на рыцарское звание, сочтя, что все эти добродетели для него слишком высоки? Я не упрекаю тех, у кого нет душевных сил, чтобы на это решиться; но что до меня самого, то если найдется кто-нибудь, согласный посвятить меня в рыцари, я не откажусь из опасения, что рыцарство мне не по плечу. Быть может, Бог вложил в меня больше добродетелей, чем я осознаю; или в будущем одарит меня тем разумом и мужеством, коих мне недостает сегодня.

– Милый королевич, если уж ваше сердце по-прежнему жаждет этого рыцарства, ваша воля вскоре исполнится, и вы будете довольны. О! я догадывалась об этом; вот отчего я недавно проливала слезы. Дорогой мой королевич, я вложила в вас всю любовь, какую только может питать мать к своему чаду; и я с великой горечью предвижу, что вы меня скоро покинете; но уж лучше мне страдать от разлуки с вами, чем лишить вас чести быть рыцарем: честь эта будет как нельзя более уместна. Скоро вы примете посвящение от руки лучшего и вернейшего государя наших дней, я говорю о короле Артуре. Мы выедем уже на этой неделе и прибудем самое позднее в пятницу перед воскресным днем Святого Иоанна.

Ланселот выслушал эти слова с безмерной радостью. Тотчас же дама собрала все потребное в дорогу: белую кольчугу, крепкую и легкую; шлем, украшенный пластинами серебра; белоснежный щит с серебряным умбоном; большой меч, острый и легкий; острую железную пику с толстым и прочным древком сверкающей белизны; могучего коня, быстрого и неутомимого. А сверх того, для рыцарского облачения, котту из белого атласа, платье из белого шелка и плащ, подбитый горностаем.

Они пустились в путь во вторник той недели, что была накануне недели Святого Иоанна. В свите были пять рыцарей и три девицы, Лионель, Богор и Ламбег, множество оруженосцев и слуг, одетые в белое и на белых конях.

Они прибыли на взморье, взошли на корабль и высадились в Великой Бретани, в гавани Флодеэг⁵⁶, в воскресенье вечером: их известили, что король Артур желает праздновать день Святого Иоанна в Камалоте. Прибыв в четверг вечером к замку Лавенор, отстоящему от Камалота на восемьдесят миль, или английских лье, они наутро пересекли лес, выходивший к городскому лугу. В пути Владычица Озера была задумчива и молчалива, всецело во власти печали от близкой разлуки.

XVII

Как о том и доложили Владычице Озера, Артур стоял в Камалоте, где собрался праздновать Святого Иоанна. В пятницу накануне праздника он выехал из города через Уэльские ворота, чтобы поохотиться в лесу со своим племянником, монсеньором Гавейном, с Ивейном, Уриеновым сыном, с Кэем-сенешалем и многими другими.

В трех полетах стрелы от леса они увидели, как к ним приближаются носилки, бережно несомые двумя лошадьми. На носилках лежал рыцарь в полных доспехах, но без шлема и щита. Тело его было пронзено остриями двух копий с еще уцелевшими древками; в голову вклинился меч, обагренный кровью; и притом не похоже было, что он при смерти.

Носилки остановились перед королем; раненый рыцарь приподнялся немного и промолвил:

– Храни тебя Бог, сир король, лучший из государей, прибежище отвергнутых!

– А вам дай Бог здоровья, которого у вас, я вижу, маловато! – ответил Артур.

– Сир, я ехал к вам, чтобы просить вас извлечь у меня этот меч и эти копейные жала, терзающие меня.

– Буду только рад, – сказал король, протянув руку к древкам.

– О! – вскричал рыцарь, – не спешите: не так вам придется меня от них избавить. Вначале надо дать слово отомстить за меня каждому, кто провозгласит, что более меня любит того, кто меня ранил.

– Сир рыцарь, – ответил Артур, – вы требуете чересчур опасную услугу: у того, кто ранил вас, может быть столько друзей, что нельзя и надеяться когда-нибудь с ними покончить. А еще раньше явится родня: и как с нею быть? Но я соглашусь отомстить вашему противнику, насколько это зависит от меня: а если он из моих людей, то при дворе у меня найдется немало других рыцарей, кто протянет вам свою руку взамен моей⁵⁷.

– Сир, вовсе не этого я прошу у них и у вас: я сам убил врага, ранившего меня.

– Этой мести с вас будет довольно, и я не намерен склонять никого из моих рыцарей, чтобы они обещали вам сверх того.

– Сир, я-то думал найти в вашем доме помощь и поддержку; я обманулся в своих ожиданиях. Однако я не теряю последней надежды: быть может, какому-нибудь рыцарю, взыскующему похвал, достанет смелости согласиться исцелить меня.

– Сомневаюсь, – возразил король, – но впрочем, ступайте по дороге, ведущей ко дворцу, и располагайтесь там в ожидании рыцаря, который вам сгодится.

Рыцарь сделал знак своим оруженосцам, чтобы они проводили его в Камалот; когда его внесли во дворец, он выбрал самую людную залу; ибо никто при дворе Артура не посмел бы закрыть двери перед рыцарем; никто не упрекнул бы его за то, что он выбрал лучшую из незанятых постелей.

Король между тем углубился в лес, обсуждая недавнюю диковинную встречу.

– Возможно, – сказал Гавейн, – раненый рыцарь найдет в Камалоте смелого бойца, которого он ищет.

– Не знаю, – ответил король, – но я не похвалил бы того, кто возьмется за столь безрассудное дело.

Проведя на охоте весь день до вечерней зари, Артур вернулся на торную дорогу и вдруг увидел, как впереди показался красивый и длинный кортеж. Впереди шли два юнца, погоняя двух белых вьючных лошадей: одна везла полог или легкий шатер, другая – две смены платья для рыцаря-новобранца. На каждой лошади было по сундуку, где лежали белая кольчуга и железные шоссы. За этими слугами ехали на белых рысаках два оруженосца, тоже одетые в белое. Один вез серебряный щит, другой – шлем, сверкающий белизной. Затем еще двое: один держал глефу с белым наконечником и древком и меч в белых ножнах, висящих на белом ремне; другой вел по правую руку красивого рослого жеребца. Следом шли во множестве оруженосцы и слуги, все в белых коттах; три девицы в белом, два сына короля Богора и, наконец, Владычица Озера и ее драгоценный Королевич, с которым она, казалось, вела приятную беседу. Она была одета в дивную белую парчу, в котту и мантию, подбитую горностаем. На ее белом коне, резвом и доброй выучки, была узда из чистого серебра, а нагрудник, шпоры и седло изукрашены узорами тонкой работы с фигурами дам и рыцарей; приступок седла свисал до земли⁵⁸, как и парчовые полы мантии, облекшей даму. При виде Артура она ускорила шаг своего белого иноходца и, оказавшись во главе кортежа, ответила на приветствие, которым встретил ее король; затем, опустив пелену⁵⁹, скрывавшую лицо, промолвила:

– Сир, благослови вас Бог как лучшего на свете короля! Я еду из дальних краев испросить у вас дар, который вы могли бы мне дать не в ущерб себе.

– Сударыня, даже если он будет мне дорого стоить, я вам не откажу. Какого же дара вы просите?

– Вашего соизволения вручить этому юному красавцу его собственные доспехи и оружие, когда он вас об этом попросит.

– Весьма благодарен, сударыня, что вы привели к нам такого молодца; конечно, я посвящу его, когда он попросит. Но вы сказали, что дар этот не будет мне в ущерб; а все же стыдно мне будет изменить своему обычаю – оделять оружием и платьем тех, кто принимает от меня звание рыцаря. Дар от меня – доспехи и оружие; от Бога – все прочее: я разумею доблесть и верность.

– Возможно, – возразила дама, – у вас и вправду в обычае одаривать оружием новых рыцарей; но вас, пожалуй, до сей поры и не просили поступить иначе⁶⁰. Я же настаиваю на том, чтобы этот отрок носил оружие, приготовленное мною. Согласитесь, сир, посвятить его на этом условии; если вы откажетесь, я обращусь к другому королю или уж лучше посвящу его сама, чем оставлю без рыцарского звания, которое ему не терпится получить.

Тогда слово взял мессир⁶¹ Ивейн:

– Сир, уступите просьбе этой госпожи: не стоит отказывать юноше такой ладной наружности.

И потому Артур обещал, а дама, поблагодарив его, велела юному красавцу оставить себе двух вьючных лошадей, превосходного ездового коня и четырех оруженосцев. Затем, простившись с королем, она повернула обратно, вопреки его настоятельным просьбам остаться погостить.

– Ради Бога, – спросил Артур, – извольте нам сказать, по крайней мере, как вас называть?

– Сир, меня называют Владычицей Озера.

Этого имени король никогда и ни от кого не слышал. Он простился с прекрасной незнакомкой, которую юный красавец проводил довольно далеко. Прежде чем с ним расстаться, она сказала:

– Королевич, вы потомок лучшего в мире рода. Покажите же себя достойным своих предков. Будьте столь же высоки духом, сколь вы прекрасны телом: было бы слишком досадно, если бы ваша красота превзошла вашу доблесть. Завтра же вечером просите у короля Артура посвящения в рыцари; приняв доспехи, не оставайтесь под его кровом ни единой ночи: обойдите всю страну в поисках приключений; это способ обрести себе цену. Как можно менее пребывайте на одном месте; и избегайте называть свое имя, пока другие его не раскроют и не вынудят вас признать его. Если будут настаивать, отвечайте, что вы его не знаете и что в этом неведении держала вас дама, воспитавшая вас. Наконец, будьте готовы к любым превратностям и никогда не уступайте другим чести завершить дело, начатое вами.

Затем дама сняла с пальца и надела на палец юноше кольцо, обладавшее свойством развеивать чары.

– Что мне еще добавить, Королевич? – сказала она, – вы призваны положить конец чудеснейшим приключениям; а те, что оставите, завершит только рыцарь, еще не рожденный на свет. Оставайтесь с Богом; сердцу моему не хватает слов. Прощайте, прекрасный, славный, желанный, всеми любимый!

Юноша проводил ее взором, плача и сожалея о друзьях, оставленных в озерном доме, а более всего о Лионеле и Богордене. Король Артур тут же отдал его под опеку монсеньору Ивейну Уэльскому, и тот проводил его к себе домой. Наутро, проснувшись, юноша стал просить монсеньора Ивейна замолвить слово перед королем, чтобы тот посвятил его в рыцари, как обещал.

– Как! друг мой, вы хотите так рано принять посвящение? Сначала вам лучше бы поучиться военному мастерству.

– Нет, сир, я не намерен больше ходить в подмастерьях.

– Ну, тогда будь по-вашему.

Ивейн пошел к Артуру:

– Сир, ваш юнец требует от вас посвящения в рыцари.

– Какой юнец?

– Тот, что прибыл вчера вечером, а вы его отдали под мою опеку.

В это время в залу вошла королева Гвиневра с монсеньором Гавейном.

– Как! – переспросил король, – он уже хочет быть рыцарем?

– Да, сир, и прямо завтра.

– Вы слышите, Гавейн, – сказал король, – этот вчерашний юнец хочет, чтобы завтра я его посвятил в рыцари.

– Сир, – ответствовал Гавейн, – или я неправ, или рыцарство придется ему впору. Он хорош собою, все в нем выдает благородную кровь.

– О каком юнце вы толкуете? – спросила королева.

– Госпожа, – ответил Ивейн, – о таком красавце, каких вы еще не видывали.

– Любопытно было бы на него взглянуть.

– Ну что же! – сказал Артур, – сходите за ним, Ивейн, и пусть он приоденется, как только может; похоже, в платьях у него недостатка нет.

Мессир Ивейн вернулся к юноше; он велел ему нарядиться в самые красивые одежды и повел его ко двору сквозь многолюдную толпу, жаждущую увидеть прекрасного отрока, о чьем прибытии уже было объявлено и кому предстояло принять облачение и звание рыцаря.

Они спешились у ступеней парадной залы; король с королевой ожидали их и вышли навстречу мессиру Ивейну, взяв его под руки с обеих сторон; они усадили его на роскошное ложе, а юноша стал перед ними на зеленой траве, устилавшей залу. Все взирали на него с превеликим удовольствием, а его нарядные одежды еще умножали приятное впечатление от его наружности.

– Дай ему Бог стать человеком чести! – воскликнула тут королева, – а красоты в нем столько, сколько может быть отмерено смертному.

Королева смотрела на него так долго, как только можно смотреть, не привлекая внимания; да и он не упускал случая взглянуть на нее, не постигая, как могли в одной женщине сойтись воедино столь дивные черты. До того дня в его помыслах ни одна не могла сравниться с Владычицей Озера; однако же какое несходство между нею и королевой! И в самом деле, госпожа Гвиневра была всем дамам дама, тот родник, откуда, чудилось, проистекает все, что способно чаровать взоры; а если бы он уразумел все благородство ее сердца, всю доброту ее души, он был бы очарован еще более.

– Как зовут этого юного красавца? – спросила она.

– Госпожа, – ответил мессир Ивейн, – я ничего о нем не знаю. Догадываюсь только, что он из страны Галлии, такой у него говор.

И вот королева склоняется к юноше, берет его за руку и вопрошает, из какой страны он родом. Услыхав этот нежный голос, ощутив прикосновение этой руки к его руке, юноша вздрогнул, как будто внезапно пробужденный. Он уже не помнит, о чем его спросили, он не ищет ответа. Королева видит его смятение, причину которого, быть может, отчасти уже подозревает; но, чтобы немного привести его в чувство, она поднялась и, сама не особо заботясь о том, что говорит, проронила:

– Этот юнец, похоже, недалекого ума; или сдается мне, по меньшей мере, что он дурно воспитан.

– Госпожа, – возразил мессир Ивейн, – кто знает, вдруг ему не велено называть свое имя?

– Может быть и так, – сказала королева; и она удалилась в свои покои.

В час Вечерни мессир Ивейн проводил юношу к ней; они вместе спустились в сад, простершийся до берега моря. Чтобы туда попасть, надо было пройти большую залу, где покоился раненый рыцарь. В саду они нашли короля, баронов и тех, кому назавтра предстояло посвящение.

На обратном пути им снова пришлось пересечь большую залу. Язвы раненого рыцаря источали такое зловоние, что вблизи него все зажимали носы полами плащей и спешили поскорее выбраться вон.

– Отчего, – спросил юноша, – те, кто впереди нас, прикрывают себе носы?

– Это из-за одного тяжко изувеченного рыцаря, – ответил Ивейн, – чьи язвы смердят.

И он расказал, как этот рыцарь явился требовать того, на что никак невозможно было согласиться.

– Я бы не прочь увидеться с ним, – сказал юноша, – подойдем поближе.

– Сир, – спросил он его, – кто вас так изувечил?

– Один рыцарь, которого я убил.

– Почему вы не даете извлечь у вас железо?

– Потому что я еще не нашел никого настолько смелого, чтобы за это взяться.

– Не позволите ли мне попробовать?

– Разумеется, на тех условиях, что я оговаривал.

Юноша на миг задумался.

– Пойдемте, – сказал ему Ивейн, – не вам мечтать о подобных подвигах.

– Отчего же?

– Лучшие храбрецы двора отказались от этого, а кроме того, вы не рыцарь.

– Как! – воскликнул раненый, – разве он не рыцарь?

– Нет, но нынче же утром станет им; видите, он уже нарядился⁶².

Юноша не проронил более ни слова и последовал за мессиром Ивейном, напоследок послав приветствие раненому рыцарю, а тот в свой черед пожелал, чтобы Бог дал ему стать человеком чести.

Столы было расставлены и скатерти расстелены; они сели за трапезу, а после нее мессир Ивейн вернулся с юношей домой. С наступлением ночи он отвел его в церковь, где тот бдел до рассвета. Затем мессир Ивейн, ни на миг его не покидавший, снова привел его в дом и уложил спать до самого часа великой мессы, которую ему надлежало прослушать вместе с королем. Ибо в торжественные дни Артур имел обыкновение присутствовать на божественной службе в самом высоком храме города. Прежде чем пойти туда, приготовили доспехи, которые королю предстояло раздать тем, кто примет посвящение. Возвратясь из церкви, Артур удостоил удара⁶³ каждого из них и принялся препоясывать мечами.

Но юноша, вместо того чтобы после мессы последовать за королем, как прочие, прошел в большую залу и сказал раненому рыцарю:

– Я готов дать ту клятву, которую вы просите, и попытаюсь избавить вас от железа.

И не дожидаясь ответа, он отворил окно, простер руку к церкви и на глазах у рыцаря поклялся мстить за него каждому, кто провозгласит, что превыше его любит того, кто его ранил.

– Благослови вас Бог, дорогой сир! – воскликнул раненый в порыве радости. – Вы можете вынуть мое железо.

Тогда юноша возложил руку на меч, вонзенный в голову рыцаря, и извлек его без усилий; затем взялся за оба древка и вынул их с той же легкостью.

Один слуга тут же помчался в залу, где король уже начал прилаживать мечи новоявленным рыцарям; он доложил мессиру Ивейну, как раненый был избавлен от железа. Не помня себя, мессир Ивейн вбежал в большую залу в то самое время, когда раненый приговаривал:

– Ах! добрый рыцарь, дай Бог тебе стать человеком чести!

– Как! – воскликнул мессир Ивейн, – это правда, что вы ему удалили железо?

– Разумеется; мог ли я не посочувствовать тому, кто так страдал?

– Вы поступили глупо, – ответил мессир Ивейн, – и никто вас за это не похвалит. Вы еще не знаете, что к чему, а беретесь за дело, от которого отступились самые отважные и именитые! Вы рветесь навстречу смерти, вместо того чтобы дождаться лучшего случая заставить говорить о себе.

Продолжая так бранить его, Ивейн привел его в опочивальню короля, и тот воскликнул, метнув суровый взгляд на Уриенова сына:

– Как вы допустили, чтобы этот отрок, отданный вам под опеку, поступил столь опрометчиво? Неужели вам не жаль видеть такого юнца перед лицом подобных опасностей?

– Ах, сир, – промолвил юноша, – мой малый возраст скорее уж говорит в мою пользу. Не лучше ли вам будет узнать о моей гибели, чем о гибели заслуженного рыцаря? Я еще ничего не совершил, так чего же я стою?

Король не ответил и поник головой. За ним и королева вздохнула украдкой, узнав о трудном подвиге, взятым на себя Юным Красавцем; сам же король посреди своих сожалений забыл, что еще не препоясал его мечом, как прочих новопосвященных.

XVIII

В день Святого Иоанна король Артур восседал под пологом у большого стола в окружении тех, кого посвятил накануне. Едва подали на стол, как в залу вошел рыцарь в полных доспехах, кроме шлема, с забралом⁶⁴, откинутым на плечо. Он подошел к королю:

– Сир, да сохранит Господь тебя и всех твоих ближних! Меня прислала моя госпожа, владелица Ноана, чтобы уведомить тебя, что король Нортумбрии объявил ей войну и осадил один из ее замков. Король этот требует исполнить некое обещание, якобы данное ему моей госпожой, о чем она ни малейшего понятия не имеет. Обе стороны положились на суд духовенства и рыцарей; те решили, что если король не отзовет своих притязаний, то пусть госпожа моя доверит защиту дела одному, двум или трем своим рыцарям против рыцарей Нортумбрии. Биться будут один на один, двое на двое или трое на трое, как она сама укажет. И потому госпожа прибегла к тебе, своему законному сеньору, дабы испросить у тебя рыцаря, способного ее защитить.

– Рыцарь, – ответствовал Артур, – правда твоя, я обязан помочь госпоже Ноанской, и даже если бы земли ее не были под моей короной, она столь мила и любезна, что грех не поддержать ее против всех и каждого, кто затеет с ней неправедную войну.

Рыцарь собрался выйти из залы, но его повели к другому столу, накрытому для него. Когда скатерти были убраны, Юный Красавец подошел к королю и сказал, преклонив колено:

– Сир, вчера вы меня посвятили, и я благодарю вас за это; сегодня же я прошу у вас один дар: возложите на меня труд оказать помощь госпоже Ноанской.

– Друг мой, – ответил король, – вы сами не знаете, чего просите: в ваши юные годы такое бремя не по плечу. У короля Нортумбрии отборные рыцари, и поддержать его дело поручат лучшему из них. Не хотел бы я доверить биться с ним тому, кто вчера еще ходил в простых оруженосцах. Не скажу, что вам невозможно когда-либо сравняться в доблести с самыми славными героями; но, поверьте мне, только возраст придаст вам сил и решимости, которых вам, должно быть, еще недостает. И потом, вы уже приняли обязательство, и избавиться от него вам будет стоить немалых хлопот.

– Сир, – возразил Юный Красавец, – это моя первая просьба, обращенная к вам со дня обретения мною рыцарства. Ваш отказ покрыл бы позором нас обоих; ведь скажут, что вы отдали доспехи тому, кого не сочли способным на дела, посильные другому.

Тут мессир Гавейн и Ивейн Уэльский принялись уговаривать короля, чтобы он не настаивал на своем отказе.

– Если уж вы такого мнения, – сказал Артур, – подойдите, друг мой: я поручаю вам оказать помощь госпоже Ноанской; дай вам Бог вернуться оттуда с честью и хвалой!

Пока Юный Красавец возвращался в дом монсеньора Ивейна, чтобы собраться в путь, посланник госпожи Ноанской пришел проститься с королем.

– Я направил к вашей госпоже, – сказал ему Артур, – совсем юного рыцаря, и будь моя воля, я выбрал бы другого, более бывалого. Но он испросил этой чести в дар новопосвященному, и я не мог ему отказать. Я все же весьма надеюсь, что дело, которое он берется отстаивать, отдано в смелые руки. Впрочем, если госпожа усомнится в исходе столь неравного поединка, я всегда готов послать ей одного, двух или трех других рыцарей, стоит ей только пожелать.

Между тем Юный Красавец облачался в доспехи.

– Ах! монсеньор Ивейн, – вдруг воскликнул он, как если бы что-то забыл, – как же я оплошал! Я не простился с королевой.

– Ну что же! – сказал Ивейн, – еще не поздно это сделать. Едем к ней прямо сейчас.

– Вот и прекрасно. Вы, оруженосцы, поезжайте вперед меня с рыцарем-посланником; я догоню вас у края леса.

Они с мессиром Ивейном вернулись во дворец, миновали покои короля и вошли в покой королевы. Подойдя, Юный Красавец преклонил колени и молча потупил взор. Мессир Ивейн понял, что говорить придется за него:

– Госпожа, вот отрок, вчера посвященный королем в рыцари; он пришел проститься с вами.

– Как! он нас уже покидает!

– Госпожа, он избран в помощь владелице Ноана.

– О! напрасно король назначил его; он и без того уже много взял на себя.

– Это верно; но не мог же монсеньор король отказать в первом даре новопосвященному.

Тогда королева взяла его за руку:

– Встаньте, любезный сир; я не знаю, кто вы такой; возможно, вы так же родовиты, как мы, или даже более, тогда я и вправду неучтива, позволяя вам стоять передо мною на коленях.

– Госпожа, – ответил он вполголоса, – простите мне глупость, совершенную мною.

– Какую глупость?

– Я выехал из дворца, не прощаясь с вами.

– О! милый друг, в вашем возрасте позволительно совершить столь тяжкий грех.

– Госпожа, если вы согласны, я буду с этого дня называть себя вашим рыцарем.

– Разумеется, мне это очень приятно.

– Премного благодарен, госпожа! А теперь позвольте оставить вас.

– Прощайте, милый мой друг; ступайте с Богом!

С этими последними словами королева протянула ему руку, и когда рука эта коснулась его оголенной кожи, он едва не впал в бесчувствие от избытка чувств. Кое-как он встал и вышел, махнув на прощание, не глядя на дам и девиц, стоявших в другом конце залы; и так возвратился домой с монсеньором Ивейном, который завершил его облачение. Но когда осталось лишь подвязать меч, мессир Ивейн воскликнул:

– Бог ты мой! вы же не рыцарь: король не препоясал вас мечом! Скорее к нему, попросим об этом.

– Мессир Ивейн, – ответил Юный Красавец, – я оставил свой меч у оруженосцев, поеду возьму его, прежде чем явиться к королю; ведь другого меча мне не надо.

– Как вам угодно; я буду ждать вас у короля.

Но ждать ему пришлось бы долго; вовсе не от короля хотелось юноше принять меч. Наконец, прождав больше часа, Ивейн сказал королю:

– Сир, этот юнец обманул нас. Он, как видно, направился по дороге в Ноан, не дожидаясь, пока вы ему вручите меч.

– Возможно, – добавил мессир Гавейн, – ему стало обидно, что он не получил его заодно с другими рыцарями.

Мнение Гавейна разделили и королева, и все присутствующие.

У края леса Юный Красавец догнал своих оруженосцев и рыцаря-посланника из Ноана. Они долго ехали сообща, а поскольку жара была сильна, он снял шлем, отдал его оруженосцу и предался вольному потоку своих дум. Он был до того ими поглощен, что не спросил, почему рыцарь из Ноана свел их с прямого пути на узкую тропу, и заметил это, только ударясь лбом о древесный сук.

– Что такое, – сказал он своему провожатому, – почему мы ушли с прямой дороги?

– Потому что она небезопасна.

– Чем же?

– Я не намерен вам объяснять.

– Но я хочу знать.

– Ничего вы не узнаете.

Юноша выхватил свой меч из рук оруженосца:

– Говорите, или вы умрете!

– Умру? – ответил тот с усмешкой, – о, меня убить не так-то легко! Но полагаю, что вам надо поберечь себя для моей госпожи. Раз уж вам так угодно, вернемся на прямую дорогу, и скоро вы увидите, были ли у меня причины не ехать по ней.

Они вернулись на прямую дорогу и вскоре доехали до каменной плиты⁶⁵ у родника. Отсюда был глазом различим красивый шатер, раскинутый посреди обширного луга.

– Знайте же, – промолвил тут посланник из Ноана, – что в том шатре, что перед вами, сидит девица превеликой красоты, которую там держит некий рыцарь, сильнее и выше ростом на полпье⁶⁶, чем самые дюжие рыцари. Он не боится никого, он беспощаден к тем, кого побеждает. Вот потому-то я хотел избегнуть встречи с ним.

– А я, – ответил Юный Красавец, – как раз и хочу наведаться к нему.

– Как вам угодно; но я за вами идти не намерен.

– Ну, так оставайтесь!

С этими словами Юный Красавец соскочил с коня, взял в одну руку пику, в другую шлем, сам направился к шатру и попытался открыть вход. Большой рыцарь сидел в высоком кресле.

– Кой черт вас сюда принес? – спросил он.

– Я пришел посмотреть на девицу, которую вы держите взаперти.

– О! Я не показываю ее первому встречному.

– Первый я встречный или нет, но я ее увижу.

И он снова попытался открыть шатер.

– Постойте, любезный сир! Девушка спит, подождите, пока она проснется. Если вам так неймется ее увидеть, я не стану вас за это убивать; невелика мне будет с того честь.

– Почему это вам невелика будет честь?

– Ну, по правде говоря, вы такой недомерок, такой малолеток, что не стоите моих ударов.

– Сквернословие ваше меня, право же, мало волнует, если вы мне покажете девицу, когда она проснется.

– Это я вам обещаю.

Юноша стал прохаживаться в ожидании; он подошел к валлийской хижине, перед которой стояли две нарядные девицы.

– Какой красавец-рыцарь! – сказала одна из них.

– Да, – ответила вторая, – но, как видно, трус изрядный, если из страха перед Большим рыцарем упускает случай увидеть первую красавицу в мире.

– Может быть, вы и правы, сударыни, что так говорите, – вымолвил юноша.

И он вернулся обратно, но рыцаря уже не было в кресле. Шатер был открыт, он зашел и не увидел ни дамы, ни девицы: все вокруг безмолвствовало.

В досаде он направился обратно к плите, где оставил своих спутников.

– Что вы делали и что видели? – спросил у него посланник из Ноана.

– Ничего; девица скрылась от меня; но я не двинусь отсюда, пока ее не найду.

– Постойте, вы забыли об услуге госпоже Ноанской?

– Нет; о ней я подумаю после того, как увижу девицу; времени у меня предостаточно, ведь день битвы еще не назначен. Езжайте дальше, если вам угодно; приветствуйте от моего имени вашу госпожу и передайте, что она может на меня положиться.

Посланник из Ноана уехал, оставив Юного Красавца с его оруженосцами. На исходе дня некий рыцарь во всеоружии остановился и спросил, куда он едет.

– По своим делам.

– По каким делам?

– А вам что за важность?

– О! я знаю, вы желаете видеть прекрасную деву, которую сторожит Большой рыцарь. Что ж, я могу исполнить ваше желание; но не нынче вечером, а завтра утром. Отсюда, если вам угодно, я вас проведу к другой деве, столь же прекрасной. Но надо вам сказать все как есть: дева эта сидит на лужайке посреди озера, сикомора⁶⁷ укрывает ее от солнечных лучей. Каждую ночь, едва стемнеет, являются два рыцаря, переплывают озеро, уводят ее и наутро возвращают туда, откуда забрали. Чтобы ее освободить, надобно двум рыцарям отважиться бросить вызов тем, кто ее пленил, а они славятся своею доблестью. Хотите испытать это приключение? Я вам предлагаю в сподвижники себя.

Юный Красавец не колеблясь последовал за незнакомцем. Они подъехали к озеру, когда начало смеркаться, и скоро услышали шаги двух рыцарей.

– Вот они, – сказал незнакомец, – берите скорее меч и глефу и прикройтесь щитом.

Юный Красавец подвязал шлем и выхватил глефу из рук оруженосца. Меча у него не было, и даже щит он забыл забрать впопыхах. И вот два девичьих стража приняли вызов. С первого удара один из них угодил Юному Красавцу прямо в кольчугу; а тот, хоть и покачнулся изрядно, нацелил острие и нанес удар с такою силой, что сбил соперника наземь. Но наконечник завяз в петлях кольчуги; тогда подоспел незнакомец, его напарник, и предложил ему свою глефу.

– Я возьму ее при одном условии: вы позволите мне сразиться с обоими.

– Не стоит, – сказал тогда рыцарь, выбитый из седла, – вот мой меч, дружище, возьмите его, мы не намерены продолжать.

– Значит, вы нам отдаете красавицу?

– Разумеется. Вы ранены, вам надо отдохнуть; в новом поединке ваша жизнь была бы под угрозой, а вы так отважны, что будет жаль вас погубить.

С этими словами рыцарь достал ключ, перекинул его на лужайку и окликнул:

– Сударыня, вас завоевали! Отвяжите челнок и пригоните его сами к берегу.

Девица повиновалась: она вошла в лодку, отомкнула цепь, державшую ее у сикоморы, и приплыла к рыцарям. Бывшие стражи передали ее Юному Красавцу, распрощались и уехали. Тогда слуги рыцаря-незнакомца растянули под деревьями прекрасный шатер и расставили в нем сочные яства. После трапезы девица велела слугам приготовить три ложа.

– Почему три? – спросил с улыбкой Юный Красавец.

– Одно вам, другое этому рыцарю, а третье мне.

– Но разве я вас не завоевал, сударыня?

– Да, я вам принадлежу; как прикажете, так и будет.

– О! сударыня, у вас нет передо мною никаких повинностей.

И все трое спали врозь до самого утра.

На рассвете Юный Красавец подошел к незнакомому рыцарю:

– Поедем же, вы знаете куда.

– Буду рад; но обещайте предоставить даму мне, если вы ее завоюете.

– Ладно!

Они сели верхом и вернулись к первому шатру. Незнакомец сказал ему:

– Подвяжите к поясу меч и не забудьте про свой щит, как вчера.

– Я возьму щит и копье; что же касается меча, я не могу им препоясаться, пока мне не будет велено, и притом не вами.

– Но разве я не предупреждал, что ваш противник – из числа опаснейших?

– Это мы поглядим.

И вот со щитом на груди, с копьем в руке, Юный Красавец подступился вплотную к Большому рыцарю.

– Сдержите ли вы данное мне слово, – спросил он, – показать мне красавицу?

– Да, но после поединка.

– Согласен: вооружайтесь поскорее, у меня важное дело еще в одном месте.

– Боже мой! Что за великая нужда мне вооружаться против вас?

Однако он взял щит, меч и глефу. И вот, ринувшись вперед, они осыпают друг друга множеством крепких ударов; но копье ломается в руке Большого рыцаря, и в тот же миг он чувствует, что копье Юного Красавца глубоко вошло ему меж ребер и выбило его из седла.

– Теперь я увижу девицу? – спросил юноша.

– Да, и будь проклят час, когда я взял ее под стражу!

Шатер открылся, оттуда вышла девица и протянула руку победителю, а тот подвел ее к своему спутнику со словами:

– Вот теперь вы господин этих двух прекрасных дев.

– Нет; они достойны лучшего господина, чем я: вы один их завоевали, вам одному ими и владеть.

– Вы забываете о нашем соглашении.

– Ну, так что же! Что я, по-вашему, должен с ними делать?

– Отвезите их ко двору короля Артура и подарите госпоже королеве от имени юнца, посланного в помощь госпоже Ноанской. А после попросите ее прислать мне меч, чтобы дать мне право называться рыцарем.

Велико же было удивление незнакомца, когда он узнал, что победитель обоих рыцарей, из шатра и с озера, был посвящен столь недавно.

– Где я вас найду, чтобы уведомить о моей миссии?

– В Ноане.

Прибыв ко двору, незнакомец доложил королеве обо всем, что совершил на его глазах Юный Красавец. Госпожа Гвиневра этому порадовалась и тотчас отыскала превосходный меч, который она вложила в роскошные ножны и добавила перевязь, обильно изукрашенную эмалью. Получив этот дар, незнакомец поспешил в Ноан. Надо ли говорить, с какой радостью схватился Юный Красавец за меч королевы;

он тут же препоясался им, а привезшему его рыцарю передал тот, что оставила ему Владычица Озера.

– Благодарение Богу, – воскликнул он, – и госпоже королеве! Теперь я рыцарь.

Начиная с этого момента, наше повествование перестанет называть его Юным Красавцем; но по причине сияющей белизны его доспехов наречет Белым рыцарем.

Памятуя о том, что поведал о нем посланник госпожи Ноанской, его по прибытии приняли как нельзя лучше, даже не особо отметив его дивную красоту.

– Монсеньор король, – сказал он госпоже, – прислал меня защищать ваше право. Я готов.

Но дама, увидев его разорванную кольчугу, вынудила его сознаться, что ему сильно поранили плечо.

– Сир рыцарь, – сказала она, – не нужно ли первым делом перевязать ваши раны?

– О! госпожа, не такие они тяжкие, чтобы помешали мне сослужить вам службу.

– Надо хотя бы снять с вас доспехи, тогда и рассудим.

Рана загноилась так, что закрыться не могла. Призвали искусного лекаря, и дама вверила ему Белого рыцаря, объявив во всеуслышание, что не назначит день поединка, пока рана не заживет окончательно. Его проводили в дальний покой, откуда он согласился не выходить до совершенного исцеления.

Между тем при дворе разошелся слух, что госпоже Ноанской по сию пору не оказана помощь. Кэй пришел к королю и сказал:

– Сир, как могли вы доверить подобный труд столь юному рыцарю? Надо было выбрать человека достойного. Если вы не возражаете, поеду я.

– Согласен.

И Кэй пустился во весь опор и прибыл поспешно в ту пору, когда госпожа Ноанская беседовала с Белым рыцарем, чья рана, наконец, затянулась.

– Госпожа, – сказал ей мессир Кэй, – монсеньор король прислал меня, чтобы я был вашим шампионом. Ему бы сразу выбрать человека достойного; но сей новоявленный рыцарь требовал как первого дара чести, чтобы назначили его. И когда король узнал, что помощь вам еще не оказана, он понял, как вы нуждаетесь во мне.

– Премного благодарна моему сеньору королю и вам, – ответила дама, – но новый рыцарь вовсе не отказывал мне в защите, а с первого дня стремился к бою. Я ему не позволяла, пока не узнала, что его излечили от раны, которой он пренебрегал. Нынче он уже готов отстаивать мои права.

– Госпожа, – возразил Кэй, – так быть не может. Поскольку я здесь, я и буду вас защищать; иначе мне выйдет позор, да и монсеньору королю немного чести.

Тут вступился Белый рыцарь:

– Сир Кэй, госпожа сказала правду: я был готов с первого дня; а раз я первым прибыл, мне первому и биться.

– Не может такого быть, дружок, – сказал Кэй, – если уж я приехал.

– Правда ведь, что шампионом госпожи должен быть лучший из рыцарей.

– Разумные слова, – ответил Кэй.

– Так вот, давайте сначала сразимся друг с другом; а госпожа Ноанская выберет того, кто лучше.

– О! я согласен.

– Есть и другой способ вас помирить, – сказала госпожа Ноанская. – Я могу предложить битву один на один или двое на двое. Стоит мне уведомить короля Нортумбрии, чтобы он назначил двух рыцарей, и вы оба сможете показать свои умения.

Когда условия согласовали с обеих сторон, дама выбрала день, и бой состоялся на Ноанской равнине. Кэй и первый рыцарь Нортумбрии разом сломали копья и продолжили бой на мечах. Белому рыцарю острие соперника попало по верху щита, а сам он, точнее нацелив удар, угодил тому в щит над умбоном, пронзил его, пригвоздил к руке и груди щитоносца, и тот полетел через конский круп кувырком. Но глефа надломилась, когда он попытался вызволить ее; и пока сбитый рыцарь поднимался с превеликим трудом, Белый рыцарь приблизился к Кэю:

– Займите мое место, мессир Кэй, и пустите меня на ваше.

Кэй не ответил и, как умел, продолжил начатый бой. Белый рыцарь вернулся к тому, кого выбил из седла, с мечом в руке и щитом над головой; он умерял свои удары, стараясь не победить первым. Но все же он наступал, и кто за ним следил, тот ясно видел, что исход боя в его руках. Во второй раз он обратился к мессиру Кэю, когда тот вставал, разъяренный тем, что оказался на земле:

– Уступите мне ваше место, – сказал он, – и займите мое.

Пристыженный этим призывом, Кэй ответил:

– Оставайтесь где вы есть, я не нуждаюсь в помощи.

Белый рыцарь еще медлил умышленно, не принуждая соперника сдаться. Наконец, король Нортумбрии, свидетель двойного поединка, поспешил предотвратить неминуемое поражение своих шампионов и запросил перемирия. Он поклялся ничего более не требовать от госпожи Ноанской и вернулся в свои пределы со всем воинством, которое привел.

Избавясь тем самым от притязаний могущественного врага, госпожа Ноанская изъявила благодарность обоим рыцарям, присланным Артуром. Мессир Кэй принял эти заверения так, будто он единственный их заслужил, и помчался к Логру расписывать королю Артуру свои подвиги, не забыв, однако, и того, что совершил Белый рыцарь. А тот согласился побыть в Ноане еще несколько дней, и когда он, наконец, простился, то дама, не сумев удержать его, дала ему в провожатые нескольких своих рыцарей, и среди них того, кто привез меч от королевы.

– Сделайте милость, простите меня, – сказал он Белому рыцарю, склонясь перед ним.

– Но за что же?

– Сир, это я уготовил вам в пути все опасности, которые вы столь счастливо преодолели. Вы потому бились с двумя рыцарями, что я уговорил госпожу Ноанскую испытать вас и поглядеть, на что вы способны. Такова же была и встреча с Большим рыцарем, прозванным так за его доблесть. По имени же он Антрагес; он первый вызвался взять госпожу под защиту; но прежде чем дать согласие, госпожа пожелала, чтобы он померился силами с бойцом, присланным королем Артуром. Отсюда и все испытания, какие выпали на вашу долю.

– Не вижу в этом ни малейшей обиды, – ответил Белый рыцарь, – а если бы она и была, я на вас не сержусь.

– Благодарю вас, сир! И если уж так, позвольте мне отныне говорить, что я принадлежу вам.

– Согласен. Прощайте, с Богом!

И они расстались наилучшими друзьями.

XIX

Простившись с госпожой Ноанской, Белый рыцарь направил коня к монастырской обители, прозванной Гробница Люкена⁶⁸, ибо там покоились мощи крестника Иосифа Аримафейского, некогда избранного хранителем Святого Грааля.

В этом аббатстве он остановился на ночь, а поскольку далее собирался ехать без спутников, чтобы вернее остаться неузнанным, он оставил в этом месте своих оруженосцев, наказав им ждать его в течение месяца.

Граница земель госпожи Ноанской пролегала по реке; Белый рыцарь направился к Броду Королевы, называемому так с того дня, когда королева Гвиневра первой перешла его, а Кэй-сенешаль собственноручно убил двоих из семи королей Сенов, гнавшихся за ними⁶⁹.

Он спешился, сел на свежую траву и уже предался грезам, когда с того берега прискакал некий рыцарь, пустил своего коня через брод и окатил его брызгами воды.

– Сир рыцарь, – сказал Белый рыцарь, – вы досадили мне вдвойне. Вы намочили мне доспехи и оторвали меня от мыслей, которыми я себя услаждал.

– А что мне за дело до ваших доспехов и ваших мыслей?

Не удостоив его ответом, Белый рыцарь сел на коня и пустился вброд. Тот остановил его:

– Здесь нет прохода! Я защищаю его именем королевы.

– Какой королевы?

– Супруги короля Артура.

Услышав эти слова, Белый рыцарь удержал коня на берегу; но самозваный охранитель брода метнулся к нему и схватил коня за узду.

– Он мой, – сказал он.

– Почему?

– Потому что ступил на переправу.

Белый рыцарь собрался было сойти, но, покидая стремя, усомнился.

– Но скажите, рыцарь, от чьего имени вы пришли?

– От имени королевы.

– Она это на вас возложила?

– Нет, раз уж вы так настаиваете; я тут сам по себе.

– Тогда вы не получите моего коня. Отпустите узду!

– Нет.

– Отпустите узду, или вы пожалеете.

– А вот это мы еще посмотрим.

С этими словами он бросил узду, перевесил щит на грудь, поднял глефу и устремился на Белого рыцаря, но тот его встретил и выбил долой из седла. А после сказал, ухватив коня за отпущенный повод:

– Берите его обратно⁷⁰, мне и вправду жаль, что я сбил вас.

– Но хотя бы ответьте мне, – сказал тот рыцарь, не в силах скрыть досаду, – кто вы такой.

– Вовсе не намерен.

– Что ж, тогда начнем сначала.

– О нет, у вас слишком высокое покровительство.

– Но говорю же вам, я не из рыцарей королевы, и я желаю знать ваше имя.

– А я не собираюсь вам его говорить.

– Так защищайтесь!

Схватка возобновилась и на сей раз длилась дольше; наконец, пришлось незнакомцу просить пощады, чтобы спасти себе жизнь.

Это был Алибон, сын вавассера Брода Королевы. Отдавая оружие, он снова тщетно просил победителя сказать свое имя:

– Но позвольте мне, по крайней мере, выспрашивать его у тех, кто не может не знать его.

– Как вам будет угодно.

Алибон подался в Карлион, где были в то время король с королевой.

– Госпожа, – сказал он, – не изволите ли сказать мне имя одного рыцаря, в белых доспехах и на белом коне?

– Почему вы об этом спрашиваете?

– Потому что он всецело вам предан.

И поведав все, что случилось между ними, он добавил:

– Если бы я вашим именем потребовал у него коня, он бы мне его отдал сей же час.

– И напрасно, – ответила королева, – ведь вам не доверено было ни охранять брод, ни отбирать у него коня. Впрочем, я об этом рыцаре ничего не знаю, кроме того, что монсеньор король посвятил его нынче в день Святого Иоанна и что о нем уже много толков. Он в добром здравии?

– Да, госпожа.

– Я очень этому рада⁷¹.

XX

Спустя несколько дней Белый рыцарь увидел, что к нему подъезжает девица в слезах. – Храни вас Бог, сударыня! – сказал он ей. – Кто вас так опечалил?

– Ах, сир! Смерть моего друга, одного из лучших на свете рыцарей. Его убили у ворот замка, чьи пагубные нравы он думал искоренить. Будь проклята душа того, кто их установил!

– Нельзя ли попробовать их отменить, сударыня?

– Да, если преодолеете все испытания; но для этого надобно превосходить всех, кто силился сделать это до сих пор.

– И каковы же эти испытания?

– Если вам непременно хочется узнать о них, ступайте этой дорогой; она ведет к замку.

Девица уехала, все так же опечаленная, а Белый рыцарь прибыл к замку. Он был возведен на дикой скале, длиннее и выше полета стрелы из лучшего арбалета. С одного бока скалу омывала река Хамбер; у другого сливались в единый поток более сорока близко расположенных родников. Замок носил имя Скорбный Оплот, по причине дурного обхождения со всеми, кто томился в его плену.

Он был выстроен между двух стен, и у обоих его ворот стояли на страже по десять рыцарей. Прежде чем там оказаться, предстояло сразиться с каждым из них. Когда иссякали силы у первого, он вызывал второго; тот – третьего; так же и прочие. Судите сами, легко ли было выйти победителем из этой череды сражений. На воротах второй стены силою заклятия была воздвигнута статуя рыцаря-великана с преогромной секирой, поднятой обеими руками. Статуя эта должна была рухнуть в тот самый миг, когда притязающий на взятие замка проникнет до второй стены, убив или вынудив сдаться десятерых первых стражей. Но прежде чем развеять чары, коим были подвержены пленники, надлежало пробыть в замке сорок дней и сорок ночей. Вдоль реки Хамбер тянулось предместье, где путник мог обрести приятное и удобное пристанище.

Белый рыцарь прилагал тщетные усилия, чтобы отворить первые ворота, когда явилась и подошла его приветствовать девица, укрытая пеленой и длинным плащом.

– Сударыня, – сказал он ей, – не разъясните ли вы мне нравы этого замка?

– Скажу кое-что, по крайней мере. Прежде чем гадать, как их искоренить, надо одолеть и повергнуть первых десять рыцарей; если вы верите мне на слово, не беритесь за это дело.

– О! не затем я сюда пришел, чтобы уйти без единого удара. Я разузнаю тайну этого замка, а если не узнаю, то разделю судьбу стольких честных людей, томящихся тут в заточении.

– Что же, Бог в помощь! – отвечала девица; и она притворилась, что уходит.

День уже клонился к закату, когда над воротами появился человек и спросил Белого рыцаря, что ему нужно.

– Войти в замок.

– Вы же не знаете, чего вам будет стоить войти.

– Нет; но все-таки откройте мне, день уже на исходе.

Послышался звук рога. Из проема в воротах показался вначале один вооруженный рыцарь и тут же сел на рослого боевого коня, подведенного ему.

– Сир, – обратился он к Белому рыцарю, – здесь нам не развернуться; сойдем с холма, чтобы ловчее было сражаться.

Они сошли к подножию холма, на ровное место: в тот же миг, со щитами на груди, с копьями наперевес, они ринулись друг на друга. Глефы остриями вперяются в щиты; у бойца Скорбного Оплота ломается древко; но у Белого рыцаря глефа цела, и, угодив тому в щит выше умбона, он продирает кожу, разбивает дерево в щепы и разрывает кольчугу. Сыплются кольчужные петли, железо вонзается в плоть, и боец покидает седло, чтобы более не встать: он мертв.

Полагая, что он еще жив, Белый рыцарь спустился с коня, чтобы добить его или помиловать как пленника; но тут он слышит второй призыв рога; он поспешно вынимает глефу из кровоточащей раны, готовясь достойно встретить другого бойца. Тот целит мимо и принимает жестокий удар прямо в щит: кольчуга его цела, но на обратном ходу путь ему прегражден; вот его берут поперек, приподнимают и кидают через конский круп. Белый рыцарь сошел, сорвал шлем и уже собрался отрубить ему голову, но внял мольбе о пощаде; он его помиловал. Снова звучит рог: выходит третий боец; Белый рыцарь вновь берется за глефу и с первого удара вонзает ее в бок неприятелю, сбитому с коня; но наконечник застрял, обломясь у древка. Вот раненый встает, Белый рыцарь сходит; и между ними вновь разгорается лютая битва. Раненый слабеет все более, отступает, колеблется и падает с воздетым мечом, извещая тем самым дозорных, чтобы трубили в рог. Это был знак, которого ожидал четвертый, с виду сильнее и опаснее прочих. Однако Белый рыцарь не отпускал свою жертву.

– Оставьте его, оставьте! – окликнул его вновь прибывший, – бейтесь со мною, я вышел ему на замену!

Тогда вместо своего разбитого копья Белый рыцарь схватил копье последнего из поверженных и сел на коня в ожидании. С первого раза он кладет четвертого на луку седла и могучим ударом в конскую грудь повергает коня и всадника в струи одного из родников, бьющих из большой скалы. А между тем приподнялся третий; он двинулся к нему, напустил на него коня и заставил вновь распластаться по земле. Четвертый выходит из воды и возвращается с мечом в руке; Белый рыцарь повернул к нему, сбил его с ног и проехал конем по его телу туда и сюда.

– Пощады! – возопил тот, – помилуйте меня, мы ваши пленники.

Но вот звучит рог; пора выходить против пятого, не имея иного оружия, кроме меча; вторая глефа в его руках переломилась в прошлом поединке. На счастье, вновь прибывший сломал свою с первого удара, хотя и пробил ею щит и разорвал кольчугу Белого рыцаря. Однако тот по-прежнему крепко держится в седле; с размаху он рассекает шлем и забрало, взрезает щеку и проникает мечом до сочленения плеча. Оглушенный столь жестоким напором, пятый упал без чувств, обливаясь кровью. Но день угас, настала ночь, рог умолк, дверь уже не открывалась, и перед ним опять появилась девица, говорившая с ним накануне.

– Рыцарь, – сказала она, – на сегодня вы покончили с этим; но завтра придется начать сначала. Я отведу вас туда, где вам дадут приют.

Он последовал за нею в предместье замка вместе со своими пленниками; они вошли в красивый дом, где девица сама пожелала снять с него доспехи. В залах висели три щита, укрытые чехлами; девица их приоткрыла. На них начертаны были: на первом – одна косая перевязь, на втором – две, на третьем – три перевязи алого цвета ⁷². Пока он разглядывал их с любопытством, девица сняла плащ, приспустила пелену, и взору его предстали тонкий стан, нежное и миловидное лицо. Зала была освещена множеством свечей, и ему не составило труда узнать ее.

– Ах! милая моя сударыня, – воскликнул он, раскрывая объятия, – я рад вас видеть! Как поживает моя госпожа, ваша хозяйка?

– Прекрасно! Она послала меня сюда, чтобы передать вам эти три щита и разъяснить их достоинства. Первый, с одной полосой, придает носящему его силу двух рыцарей. Второй вдвое сильнее, нежели первый, а третий вдвое сильнее, нежели второй. Берите щит с одной полосой, как только ощутите, что силы ваши убывают; когда вам придется противостоять непомерному множеству, смените его на второй; если же понадобится свершить деяния, превосходящие силы человеческие, прибегните к помощи третьего. А нынче, дабы завоевать Скорбный Оплот, вам не следует вести счет тому, что вы уже совершили: по-прежнему десять рыцарей будут ожидать вас у первых ворот и десять – у вторых. Вам предстоит выдержать это двойное испытание за один-единственный день, между восходом и заходом солнца. И если ничто не устоит перед вашей доблестью, замок вам покорится. Но вам многое придется испытать, и никому иному не дано завершить это приключение, будь он даже, подобно вам, под покровительством моей госпожи.

Когда забрезжил день, Белый рыцарь потребовал свои доспехи и коня. Один воин в полном облачении, кроме шлема, ждал его у подножия холма и спросил, чего он хочет.

– Хочу попытать счастья с этим замком.

– Но прежде вы должны вернуть вчерашних пленников.

– За этим дело не станет! Но могу ли я положиться на ваше слово?

– Сир рыцарь, мы здесь для того, чтобы преградить вам вход; но если бы не клятвы, связывающие нас, мы первые пришли бы вам на помощь: уж очень долго тут царит этот пагубный уклад.

Пленных передали, и зазвучал рог. Пока первый боец спускался с холма, Белый рыцарь успел изготовиться встретить его. Они помчались во всю прыть своих коней; боец из замка первым ударом попал по верху щита, так что обруч его с силой хлестнул Белого рыцаря в висок. Тому же достался удар такой мощи, что рассек кольчугу, и глефа, пронзив толщу плеча, заставила его выпустить поводья; он скатился на землю. Пока он слабым голосом просил пощады, девять рыцарей построились перед воротами замка, и один из них начал спускаться с холма, чтобы занять место первого. Копья разбились в щепы, но противники усидели в седле.

– Будь проклят тот, кто выдумал глефы! – воскликнул Белый рыцарь. – Они ломаются, когда они нужнее всего.

И пока он вынимал меч, спешенный им противник встал и попытался пуститься наутек.

– Нет уж! – вскричал Белый рыцарь, налетев на него и во второй раз опрокинув наземь острием меча.

– Но что же вы, – спросил второй прибывший, – хотите сражаться сразу с двумя?

– Я вызываю двоих, троих, всех оставшихся разом; а вы поступайте, как знаете, и защищайтесь, как можете.

Сойдясь со вторым, он сбил его наземь, прежде раскроив ему надвое лицо. Он сошел с коня, осведомился, не желает ли тот сдаться в плен, и, не услышав ответа, нанес смертельный удар. Однако его начала одолевать усталость; щит его, пробитый со всех сторон, уже не держался на основе.

– Сир, – сказала Озерная девица, подоспев к нему, – возьмите этот щит с алой перевязью.

И она навесила щит ему на шею. Едва лишь он прикрылся им, как почувствовал себя бодрым, будто на рассвете. Спеша употребить восполненные силы, он погнал коня к вершине холма, не дожидаясь, пока выедет новый боец на замену последнему побежденному. И вот он могучей рукой раскалывает шлемы, рассекает кольчуги, разносит вдребезги щиты. Рыцари, ему противостоящие, отступают или бегут вниз по холму, стремясь избежать его грозного меча; но пока он теснит одних, другие следуют за ним по пятам. Миновал уже Шестой час, близился Девятый; тогда вновь появилась девица и незаметно для него накинула ему на шею серебряный щит с двумя перевязями. В той же мере, в какой ощутил он двойной прилив сил, у рыцарей противной стороны сил поубавилось; одному он срубил голову, другого раздавил копытами коня, прочие взмолились о пощаде и сдались беспрекословно. С высоты городских стен жители возгласами приветствовали его подвиги; а владелец замка, печальный свидетель поражения своих рыцарей, хотя и желал бы сойти с холма и биться с ними заодно; но предустановленный обычай, который преступить было нельзя, не разрушив силу заклятия, велел ему воздержаться от помощи. Когда обратился в бегство последний боец, раздался оглушительный грохот; ворота замка со скрипом отворились, и Белый рыцарь увидел перед этими первыми воротами десять новых рыцарей во всеоружии. Тут он почувствовал, как Озерная девица развязала его шлем и заменила его другим, не столь помятым и разбитым; потом забрала второй щит и навесила ему на шею третий.

– Вы что же, – воскликнул он, – хотите умалить честь моей победы? Даже второй ваш щит, и тот был ни к чему.

– Вовсе нет, бравый рыцарь; но отвоевать вторые ворота нужно поскорее. Час близится, и вам нельзя терять времени. Возьмите эту глефу, у нее древко покрепче, а железо поострее. Мы знаем, как вы орудуете мечом; мы хотим, чтобы вы поладили с копьем. Но взгляните-ка сейчас на эти первые ворота.

Он послушался и увидел, как огромная медная статуя покачнулась, накренилась и рухнула, раздавив своею тяжестью одного из новых бойцов, призванных его остановить. Белый рыцарь налетел на них; он сбил одного, сразил насмерть другого, а прочие, охваченные ужасом от падения статуи, не стали его дожидаться и бросились искать укрытия под вторыми воротами. Застигнутые им, одни молили о пощаде, другие разбегались, опустив копья и не думая обороняться. И как только Белый рыцарь вступил за ворота, он увидел, что его приветствует толпа горожан, дам и девиц с ликующими возгласами:

– Довольно! у вас пока не осталось уцелевших врагов.

Одна девица вручила ему ключи от замка.

– Должен ли я сделать нечто еще, чтобы завершить это приключение?

– Да; будьте уверены, сеньор замка выйдет на последний поединок.

– Я готов встретиться с ним; но где его найти?

– Сир, – сказал подоспевший слуга, – он не придет. Он бежал во весь опор, со злобой и отчаянием в сердце.

Эта весть повергла в уныние обитателей замка. Сеньор шателен единственный знал тайну заклятия, и лишь он один мог избавить своих узников от пыток, от ужасов, с коими денно и нощно жизнь представлялась им хуже смерти. Тем временем они проводили Белого рыцаря на кладбище, устроенное с противной стороны. Он вошел и увидел поверху стен множество замкнутых шлемов, и под каждым шлемом у подножия той стены гробницу, где была начертана надпись, гласящая: «Здесь покоится имярек, голову же его узрите наверху». На гробницах, не увенчанных головами, значились лишь первые слова: «Здесь упокоится…» Среди прочих были там и несколько рыцарей от двора короля Артура. Посреди кладбища на широкой надгробной плите из металла, изукрашенной эмалью и драгоценными камнями, были такие слова: «Плиту эту не поднимет сила никого из смертных, разве только того, кто завоюет сей замок; здесь он обретет свое имя».

Много раз пытались приподнять плиту, и всегда напрасно; владельцу же замка особенно хотелось узнать имя того, кого ему следовало так опасаться. Белый рыцарь увидел надпись и без труда прочел ее, ибо был обучен грамоте у Владычицы Озера. Оглядев со всех сторон плиту, так крепко вмурованную, что и четверым силачам ее было бы не сдвинуть, он взялся руками с самой тяжелой стороны и легко ее приподнял. И тогда он заметил на дне письмена, которые гласили:

ЗДЕСЬ УПОКОИТСЯ ЛАНСЕЛОТ ОЗЕРНЫЙ, СЫН КОРОЛЯ БАНА БЕНОИКСКОГО

Он прочитал и поспешно опустил надгробие; но Озерная девица, стоявшая рядом с ним, тоже прочитала письмена. Она спросила, что он видел.

– Ах! сударыня, не спрашивайте.

– Не буду; ведь я это видела так же ясно, как и вы.

И она шепнула имя ему на ухо. Чтобы его утешить, она обещала не говорить об этом никому.

С кладбища обитатели замка повели его в ту часть, где жил сеньор Скорбного Оплота. Это было крыло, обустроенное всем, чем только возможно ублажить душу благородного рыцаря. Девица пожелала сама снять с него доспехи, умыть его и оставаться при нем. Но долго еще придется ждать, прежде чем падут все заклятия, держащие в плену столько храбрых рыцарей и столько прекрасных и знатных дам. А потому мы можем пойти посмотреть, что происходит при дворе Артура.

XXI

Когда был взят Скорбный Оплот, то в нем пребывал оруженосец, брат Эглиса Долинного, рыцаря Артурова двора; он счел, что короля эта весть обрадует, и помчался в Карлион, где располагался двор.

– Сир, – сказал он, входя к королю, – храни вас Бог! Я принес самую необычайную весть, какую только слыхивали в вашем доме: Скорбный Оплот завоеван; врата его преодолел некий рыцарь, имени которого никто не знает.

– Вот уж в этом ты меня так запросто не уверишь.

– Сир, я говорю то, что видел своими глазами.

В этот миг вошел мессир Эглис Долинный и, увидев своего брата коленопреклоненным перед королем, спросил, что привело его ко двору.

– Эглис, – сказал Артур, – этот юнец приходится вам братом?

– Да, сир король.

– Тогда я, пожалуй, поверю ему; ибо в вашем роду не лгут. Какие же доспехи носил тот удачливый рыцарь?

– Сир, белые доспехи; и конь у него был тоже белый.

– Не сомневайтесь, сир, – сказал Гавейн, – это новый рыцарь, тот, кого вы посвятили в его собственных доспехах.

Среди баронов поднялось великое волнение, и каждый стал просить незамедлительно ехать к Скорбному Оплоту. Гавейн полагал, что королю было бы лучше выслать впереди себя десять рыцарей, чтобы разведать, как такое приключилось. Вот имена тех, на кого это было возложено: Гавейн, Ивейн Большой, Галегантен Уэльский, Галесконд – сын Аре, Карадок Короткорукий, Ивейн Побочный, Госуэн Эстрангорский, Мерожис и Эглис Долинный.

По пути эти рыцари повстречали монаха-послушника верхом на муле, облаченного в синюю рясу.

– Вы знаете, – спросили они, – дорогу к замку Скорбный Оплот?

– Да. К чему вы спрашиваете?

– Мы хотим туда поехать. Не угодно ли вам проводить нас?

Послушник узнал Гавейна и согласился указать им дорогу. Они подъехали к холму и взошли на него. Ворота Скорбного Оплота были открыты; вход никто не охранял. Но вторые ворота были на запоре, и на дозорном посту стоял один стражник, пожелавший узнать имена тех, кто просил прохода.

– Я Гавейн, племянник короля Артура; а это рыцари Круглого Стола.

– Сир, – сказал стражник, – вам придется провести ночь в предместье; возвращайтесь завтра.

Гавейн не настаивал, и пока они направлялись в предместье, стражник пошел сказать Белому рыцарю, что монсеньор Гавейн с еще девятью рыцарями появился у вторых ворот. Белый рыцарь не хотел, чтобы кто-то вошел туда прежде королевы; он запретил открывать им, не получив его позволения.

И вот наутро, чуть свет, монсеньор Гавейн подъехал ко вторым воротам.

– Мне еще не велено вам открывать, – сказал дозорный, – но ежели кто-то среди вас обучен грамоте, вам стоит поглядеть, что есть за первыми стенами.

Вместо ответа Гавейн указал на брата-послушника, и стражник тут же спустился, вышел через боковую дверь второй ограды и повел рыцарей на кладбище. Там были во множестве надгробия, каковые владелец замка испещрил подложными письменами, с тем чтобы весть о них дошла до короля Артура, государь этот явился бы и был пленен, силясь отомстить за своих друзей⁷³. Послушник вновь и вновь перечитывал: «Здесь покоится имярек, и вот образ его». На стене, осенявшей ряды могил, они явственно видели столько же шлемов, не иначе как от тех рыцарей, чьи тела покоились ниже. Это были рыцари королевского дома; но они в большинстве своем были еще живы.

Пока десять рыцарей скорбели о них, брат-послушник остановился перед одной плитой, положенной посреди кладбища. Надпись на ней гласила: «Здесь покоится лучший из лучших, тот, кем завоеван Скорбный Оплот».

– Ах! – воскликнул Гавейн, – это тот новобранец, о чьих подвигах поведал нам брат Эглиса.

И они пролили новые слезы о печальной судьбе того, кто затмил бы славу всех рыцарей Круглого Стола, останься он в живых.

XXII

Гавейн не усомнился в гибели рыцаря, победителя Скорбного Оплота. В унынии ехал он обратно со своими спутниками, как вдруг ему повстречался барон средних лет, благородной наружности, и спросил у них, кто они такие.

– А зачем, – сказал Гавейн, – вам уж так понадобилось это знать?

– Чтобы, возможно, оказать вам добрую услугу.

– Ну что же, я Гавейн, племянник короля Артура.

– И что вас так опечалило?

– Гибель многих наших друзей, о которой мы нынче узнали.

– Этот край и вправду стал небезопасен с той поры, как шателен Скорбного Оплота был вынужден покинуть свой дом. Он поклялся, что отплатит всему миру за свои невзгоды; но располагайтесь у меня: мой замок не боится никаких набегов, там вы будете надежно укрыты. Кроме того, должен сказать, что вас обманули и что я могу вам устроить встречу с друзьями, чьи могилы вам показали.

– Чтобы с ними увидеться, – воскликнул Гавейн, – я готов пойти на край света.

– Так пойдемте со мною.

Они ехали некоторое время берегом реки Хамбер и остановились напротив острова, на котором возвышался замок. Причаленный к берегу челнок послужил им для переправы; незнакомый барон провел их в башню, где оруженосцы подошли совлечь с них доспехи, принеся взамен нарядные платья, отороченные мехом. Затем им предложили осмотреть замок; они поднялись наверх, на последний этаж. Вдруг они увидели, что окружены рыцарями во всеоружии, и те, подняв мечи, велят им не сопротивляться. Да и как бы они противились? они ведь были безоружны. Гавейн дал связать себе руки; но Галегантен Уэльский, не столь покладистый, бросился на одного из латников, повалил его и отнял у него меч. Двадцать других напали на него, сбили с ног и нанесли ему тяжкие раны. И вот всех их связали и спустили вниз по лестнице, до самого входа в кухню, где торопливо ел сеньор шателен.

– Предатель! – бросил ему Ивейн Побочный, – такой ли приют вы нам обещали?

– Именно, – ответил шателен, – разве вы не в одном из самых надежных домов Великой Бретани? Я вам говорил о ваших спутниках, коих вы полагали увидеть на том свете; вы их увидите нынче.

Он отдал приказ своим людям отвести и запереть новых пленников в глубокое подземелье, где давно уже томились король Идер, Гиврет Ламбальский, Ивейн Лионельский, Карадок Кармезинский, Каэдин Малый, Кэй Эстрауский, Грифлет – сын До Кардуэльского, Додинель Дикий, герцог Талас, Мадор Привратник и Лохольт, сын короля Артура и прекрасной Лизамор Карадиганской⁷⁴. Это преисполнило великой радости и великой печали сердца всех наших добрых рыцарей; радости свидания, печали оттого, что они оказались всецело во власти подлейшего из людей.

XXIII

Но вернемся к Белому рыцарю. Он овладел Скорбным Оплотом, но не овладел тайной заклятий, которые длили в нем богопротивный уклад. Он обосновался в парадных залах вместе с Озерной девицей, принесшей ему три щита. Сидя за столом, уставленным превосходными яствами, он услышал сетования другой девицы; проходя скорым шагом под стенами, она в плаче поминала Гавейна, Ивейна и их спутников; она шла по дороге в Уэльс. Белый рыцарь отодвинул стол и затребовал свои доспехи.

– Куда вы собрались? – спросила Озерная девица, – разве не положено вам оставаться здесь сорок дней?

– Я хочу пойти на поиски монсеньора Гавейна и монсеньора Ивейна, моего наставника.

– Я с вами.

– Нет, сударыня; во имя вашей госпожи, в то же время и моей, извольте подождать тут моего возвращения; надеюсь, оно не слишком запоздает.

С этими словами он пришпорил коня и нагнал заплаканную девицу. Приветствовав ее, он спросил:

– Ради Бога! что вы такое говорили про монсеньора Гавейна?

– Ах! – воскликнула она, – я вас узнала; благословен ваш приход, Королевич! Мне было велено доставить вам послание; но у входа в замок мне возвестили о вашей гибели и показали вашу могилу; я возвращалась в безутешном горе, когда в довершение бед узнала, что монсеньор Гавейн с девятью рыцарями сидит в плену у Брандуса⁷⁵. Обманщик увел их в свой Островной замок, недаром называемый Скорбной Темницей, и вы один их можете вызволить оттуда.

– А скажите, сударыня, какое у вас было послание?

– Моя госпожа велела мне напутствовать вас, чтобы вы берегли свое сердце от любви, вас недостойной; ибо она не даст вам возвыситься. Достоинство рыцарей растет или падает соразмерно достоинству дамы, которую они клянутся любить.

Белый рыцарь не ответил, но позволил проводить себя на берег в виду острова, где Брандус держал в плену десять рыцарей. По совету девицы он остановился в лесу, выходящему на реку Хамбер, чтобы, оставаясь незамеченным, видеть прибывающих на остров. Вскоре из одной ладьи сошли пятнадцать латников и направились по дороге к Скорбному Оплоту. Закрывая грудь щитом с тремя алыми полосами, Белый рыцарь устремил вперед своего коня; люди Брандуса переполошились, повернули вспять, наперебой спеша взобраться на судно. Запоздавших Белый рыцарь бил наповал, обагряя кровью; но Брандус на сей раз отделался испугом, взошел на ладью и убрался прочь.

Белый рыцарь в унынии вернулся в Скорбный Оплот через потайную дверь⁷⁶. Войдя, он услышал, что королева и король жаждут узнать, правда ли, что Скорбный Оплот завоеван; они прибыли в предместье и не могут себе уяснить, почему ворота столь упорно держат на замке⁷⁷. Он поспешил указать страже, чтобы впустили короля с королевой. Но Артур нередко впадал в раздумья, из которых выводить его не смели. Вот и в этот день, в начале Третьего часа, он сидел в своем шатре, склоня голову, витая в грезах, и среди них забыл направить людей в Скорбный Оплот. Напрасно обитатели замка, возлагая и на него надежды на избавление, взывали к нему с высоких стен: «Король Артур, час проходит, час проходит!» Он не слышал ничего. Королева, обладая более чутким ухом, пожелала узнать причину этих воззваний; она подошла к воротам в то самое время, когда Белый рыцарь возвращался в замок, навестив шатры, расставленные в предместье. Он узнал ее и вполне овладел собою, чтобы вымолвить:

– Госпожа, благослови вас Бог!

– И вас тоже, – ответила она.

– Вы желаете войти сюда?

– Разумеется, сир рыцарь.

– Открывайте! – крикнул он стражнику; но, сам уже не зная, что творит, он погнал в проем своего коня; стражник сомкнул за ним створки, и королева осталась у ворот. А он, не говоря ни слова, поднялся на дозорный пост и в некоем упоении созерцал королеву, которая никак не могла постичь нанесенную ей обиду. Наконец, услышав грохот закрываемых ворот, король Артур очнулся от своих грез и подозвал мессира Кэя.

– Сенешаль, – сказал он, – пойдите и поглядите, откроют ли нам, наконец.

Кэй встретил королеву, еще взволнованную случившимся. Она рассказала ему о своем приключении, и сенешаль, заметив на дозорном посту Белого рыцаря, крикнул ему:

– Сир рыцарь, подло с вашей стороны так шутить над королевой!

Тот ничего не слышал, но та Озерная девица, что провожала его к Скорбной Темнице, сказала, подойдя к нему:

– Вы оглохли? Разве вы не слышите упреков этого рыцаря?

– Какого рыцаря?

– Вон того, что перед вами.

– А! Сенешаль, что вам угодно?

– Я вас обвиняю в том, что вы дважды нанесли оскорбление: госпоже королеве, оставив ее позади ворот, и мне, не соизволив ответить.

Эти речи горечью своей ранили Белого рыцаря, и он принялся за стражника:

– Несчастный! Разве я не приказывал тебе открыть госпоже королеве? Когда бы не твои седины, я пригвоздил бы тебя к воротам этим мечом. С этих пор отворяй всем, кто явится.

Стражник повиновался, задрожав всеми своими членами. И вот входят бароны, рыцари, дамы и девицы, в одно время с королем и королевой. Вначале их привлекло к себе кладбище. Артур туда вошел и велел своим писцам прочесть слова, начертанные на гробницах: Здесь покоится мессир Ивейн, Здесь покоится мессир Гавейн, и прочие. Какое горе! Он поклялся отомстить за любимого племянника, покинул это угрюмое место и подошел ко вторым воротам, полагая, что найдет их также открытыми. Но стоящий на страже известил его, что новый сеньор замка не давал ему приказа открывать и что ему положено ждать этого приказа. С тем Артур и возвратился в свой стан, немало досадуя на эту заминку, причину которой понять не мог.

XXIV

Анаш Белый рыцарь, дабы смягчить обиду королеве, вновь направился к Скорбной Темнице. Выйдя из леса, он увидел, как из челнока сходит на берег отшельник, перебирая четки. Это был достопочтенный муж, некогда добрый рыцарь, коего скорбь о смерти своих детей побудила удалиться от света.

– Брат мой, – сказал Белый рыцарь, приветствуя его, – откуда вы идете?

– Из Скорбной Темницы, куда я ходил причастить двух рыцарей, лежащих при смерти. Один из них – Галегантен, другой – Лохольт, сын короля Артура, из них двоих более недужный. А вы, я полагаю, тот, кто завоевал Скорбный Оплот и пришел выручать мессира Гавейна? Так вот, по слухам, нынешней ночью Брандус с полутора сотнями своих людей предпримет набег на королевский лагерь. Вы можете спасти короля, предупредив его о грозящей опасности; Брандуса легко одолеют, и ради того, чтобы сохранить себе жизнь, он готов будет выдать своих пленников.

Белый рыцарь поблагодарил отшельника и проводил до его жилища. Это был укрепленный дом на холме, окопанном рвами на валлийский манер. Приметив, что он может ему весьма пригодиться, он вернулся в окрестности острова, полный решимости самому расстроить планы Брандуса, не известив о том короля. Когда сгустилась ночь, он услышал шорох, производимый вооруженными людьми, которые сошли на берег и направились к Скорбному Оплоту. Он проследовал за ними до края леса; и когда они сошли с коней, чтобы подтянуть подпруги, набросился на них с криком: «Бей! Бей предателей!». Им померещилось, что здесь их караулили все королевские рыцари, и они в ужасе разбежались кто куда, одни пешком, другие верхом. Никто и не помышлял об обороне; и когда шум достиг часовых, выставленных перед шатрами, в стане подняли тревогу. Заслышав возгласы и конский галоп, люди Брандуса отступили в лес. В лунном свете Белый рыцарь узнал Брандуса; он настиг его широким взмахом меча и повалил на конскую гриву. Вторым ударом он сбросил его наземь и затоптал копытами своего коня; он собрался отсечь ему голову и уже отвязывал шлем, когда Брандус взмолился:

– Пощады! Не убивайте меня, если вам дорог король Артур!

– Вы сдаетесь?

– Да, но если вы не заключите меня в Скорбный Оплот.

– Там-то я и намерен вас держать.

– Э, нет, я предпочту умереть, а вы, ежели меня убьете, лишите себя всякой возможности вызволить монсеньора Гавейна.

– Чтобы вызволить мессира Гавейна, я готов на что угодно; садитесь на круп позади меня, мы поедем не в Скорбный Оплот, а в обитель Плесси.

Брандус поднялся с превеликим трудом и сел на коня Белого рыцаря. Но, прежде чем добраться до Плесси, они встретили рыцарей короля, которые возвращались после погони за людьми Брандуса. Мессир Кэй заметил их первым и обратился к Белому рыцарю:

– Именем монсеньора короля, я желаю знать, кто вы.

– Я рыцарь, этого с вас довольно; а тот, кого я везу сзади, – мой пленник.

Кэй присмотрелся и узнал прежнего и нового владельцев Скорбного Оплота.

– Ого! – воскликнул он, – да это вы, рыцарь, тот самый, кто вчера захлопнул ворота перед носом госпожи королевы. А тот, кого вы везете сзади, – враг нашего господина короля Артура. Я как верный слуга короля совершил бы измену, если бы не вытребовал его; позвольте мне сопроводить его к монсеньору Артуру.

Белый рыцарь ответил:

– Не родился еще тот, кто у меня его отнимет.

– Это как раз я и буду!

– Не троньте его, или от вашей руки останется пенек.

– Ах, так! Пусть ваш пленник слезает, и поглядим, кто будет достоин его охранять.

– Не стоит того; я его прекрасно защищу и не спуская на землю.

И тут они берут разгон и мчатся друг на друга с глефами на упоре. Но Кэй ломает свою о щит Белого рыцаря; а тот досягает его повыше седла, вонзает железо ему в бедро и тяжко роняет его наземь. И прежде чем уйти, говорит:

– Мессир Кэй, вот и скажите теперь, нуждался ли в вас шампион госпожи Ноанской, чтобы ее защитить.

Люди короля, бывшие свидетелями схватки, подняли мессира Кэя и на щитах отнесли в его шатер. А Белый рыцарь доехал до Плесси и заставил Брандуса поклясться на святых у алтаря, что тот выдаст ему пленных. Брандус немедленно послал к своему сенешалю с приказом привести в обитель всех рыцарей, заключенных на острове. А когда они прибыли, он сказал Белому рыцарь:

– Сир, отдаю вам этих пленников, но требую в свой черед, чтобы вы сдержали слово.

– Брандус, – ответил Белый рыцарь, – вы свободны.

– Это что же, – подивился отшельник, – вы позволите Брандусу уйти?

– Да; я дал такое слово.

– Ох, это разнесчастное слово! Один только Брандус мог искоренить богопротивный уклад Скорбного Оплота; и едва ли вам выпадет подобный случай рассеять эти чары.

Белый рыцарь, однако, не желал, чтобы пленники Брандуса предстали перед королем Артуром прежде, чем в Скорбный Оплот войдет королева. Он упросил их остаться в обители до его скорого возвращения и вернулся в Скорбный Оплот. В той части дворца, которую он избрал для себя, оставались две девицы, присланные Владычицей Озера: одна – та, что передала ему три щита, другая – та, что привела его в Скорбную Темницу.

– Сир рыцарь, – сказала первая, увидев его снова, – долго же вы заставили себя ждать.

– Милая моя, потерпите немного, я отпущу вас не раньше, чем освобожу монсеньора Гавейна. Это будет совсем скоро.

Промолвив это, он пошел спросить у стража вторых ворот, приходил ли туда король.

– Да, сир.

– Ну что же, охрана снята. Позвольте войти королю, королеве и всем, кто этого просит.

Артур, выйдя из привычных своих раздумий, только что послал рыцаря ко вторым воротам. Когда ему доложили, что охрана снята, он сел верхом, а за ним и королева, и целый сонм придворных. Мессира Кэя везли на носилках, поскольку раны, которые он получил, пытаясь отбить Брандуса, не позволяли ему усидеть в седле.

Вторые ворота со скрипом отворились. Перед ними высились огромные и горделивые строения, прекрасные дома в изобилии. То, что называли тогда замком, было в то же время и городом, выстроенным вокруг замка или позади него. Они увидели двойной ряд лож, или наружных галерей, заполненных дамами, рыцарями, девицами и городским людом; все они горько плакали, но не проронили ни слова. Король вошел, прошелся по залам; повсюду та же тишина.

– Несомненно, мы видим тут, – сказал он королеве, – жертв некоего заклятия, и мы не в силах угадать, кто их расколдует.

Но когда Белый рыцарь выходил из замка, чтобы ехать за мессиром Гавейном, он услышал, как пленники издали громогласный вопль:

– Король, удержите его! Король, удержите его!

На этот внезапный шум король и королева выглянули в одно из окон; их заметил Белый рыцарь, невольно остановился взглянуть на них и отвесил поклон. Король спросил, ответив на приветствие:

– Скажите, рыцарь, отчего все эти люди кричат мне, чтобы я вас удержал?

– Нет, сир, я сам этого не знаю; но спросите их, чего они от меня хотят; не думаю, чтобы им было за что меня упрекнуть.

Король пошел к ним и спросил, зачем они хотят удержать рыцаря.

– Затем, что через него искоренится здешний пагубный уклад.

Но когда король вернулся, рыцарь уже выехал за первые ворота; и удрученный тем, что ничего не понял в слышанных воплях, король загрустил более, чем когда-либо.

Белый рыцарь скоро достиг обители, где оставил Гавейна и других пленников Брандуса.

– Завтра утром, – сказал он, – вы сможете войти в Скорбный Оплот; приветствуйте от меня монсеньора короля и госпожу королеву. Но не спрашивайте, кто я; довольно вам знать, что я рыцарь.

Он простился и направился оттуда в монастырь Гробницы Люкена, где наказывал своим оруженосцам ждать его, прежде чем отправился на взятие Скорбного Оплота. Между тем в пресловутый замок прибыли монсеньор Гавейн, монсеньор Ивейн и прочие пленники Брандуса. Велика же была радость короля Артура, когда он расцеловал своего любимого племянника и всех его соратников.

– Что же с вами приключилось? – спросил он их.

– Сир, мы не знаем доподлинно. Некий вероломный рыцарь привел нас к себе в замок и взял в плен после того, как нам помогли сложить оружие. Некий неведомый рыцарь освободил нас, наказав от его имени приветствовать короля и королеву. Можем лишь сказать, что он носит серебряный щит с тремя алыми перевязями.

– Стало быть, это тот рыцарь, – сказала королева, – который выехал из замка вчера и которого просили вас удержать люди, заточенные здесь. Вы видели его без доспехов?

– Нет, госпожа; он не пожелал снять шлем – для того, понятное дело, чтобы его не узнали.

– Теперь у меня нет ни малейшей причины оставаться здесь долее, – сказал король.

– Как! сир, – живо возразила ему первая Озерная девица, – и вы можете уехать, не постигнув тайну злоключений этого замка?

– Не вижу способа ее постигнуть, – ответил король, – но если бы я знал способ вызволить вас, меня бы не удержала никакая опасность. Скажите, что надобно для этого сделать.

– Сир, меня никто не может вызволить, кроме рыцаря, которому вы позволили уйти.

– Так вы его знаете? – воскликнул мессир Гавейн.

– Разумеется.

– Тогда вы можете нам сказать, кто он такой?

– Я обещала об этом молчать; я могу только помочь вам дознаться до этого.

– Ну так я клянусь, что не оставлю этого, пока не дознаюсь⁷⁸.

Эта клятва не обрадовала короля; ибо перед тем, как удалиться, Гавейн напомнил ему, что принц Галеот, сын Великанши и владыка Дальних островов, вознамерился в скором времени принудить бретонских баронов и самого их короля признать его сюзереном⁷⁹, и что надо не теряя времени остановить его на рубежах Галора.

– Ах, милый племянник, – сказал король, – как это вы надумали нас покинуть?

– Сир, я дал клятву; а ведь вы, верно, не меньше моего желаете познакомиться со здешним новым сеньором. Скоро я сумею вам в этом помочь, не сомневайтесь.

На том они и расстались; король был весьма обеспокоен отъездом, который мог отнять у него в грядущей войне самого лучшего рыцаря.

XXV

Мы видели Белого рыцаря, когда он, оставив Гавейна у отшельника в Плесси, отправился за своими оруженосцами, ожидавшими его у Гробницы Люкена. Несколько дней он провел в пути без приключений, пока не услышал в гуще леса, куда он углубился, сильный шум, а затем увидел рыцаря, который тянул за конским хвостом человека в одной рубахе: глаза завязаны, руки сомкнуты за спиной, на шею подвязана за волосы окровавленная женская голова. Он проникся к нему великой жалостью.

– Кто вы? – спросил он у несчастного, влачимого так немилосердно.

– Я подданный королевы Великой Бретани.

– Сир, – тотчас обратился Белый рыцарь к тому, кто держал поводья, – разве так подобает обращаться с христианином?

– Ему придется еще и похуже, – ответил тот, – если ему воздадут по заслугам. – Он опозорил меня с моею законной женой, с той, чья голова на нем висит.

– Ничему не верьте, рыцарь! Никогда у меня к его жене и мыслей подобных не было.

– Коль скоро он отпирается, рыцарь, почему бы вам не обвинить его при дворе, а не карать собственноручно? Или вы боитесь королевы, его госпожи?

– Нет такой королевы, которая не дала бы мне отомстить за мой позор.

– Тогда я сам буду его защищать; беру его под свою охрану.

Тем временем он сорвал повязку с глаз страдальца; рыцарь отъехал, взял разгон, и острие копья пронзило ему живот, замертво сбросив под ноги коня. Спутники его разбежались, а Белый рыцарь сказал, подводя добытого коня к тому, за кого отомстил:

– Садитесь и следуйте за мной.

– Сир рыцарь, если вы не возражаете, я бы заглянул домой, чтобы мне пустили кровь и поставили банки, прежде чем я вернусь к королеве. Но как мне назвать ей моего избавителя?

– Опишите ей мой щит, и этого довольно.

Они расстались, и когда спустя несколько дней королева узнала из уст рыцаря, что с ним приключилось, она без труда угадала, что его избавителем был все тот же победитель Скорбного Оплота.

Был месяц август, и стояла великая сушь. По пути Белый рыцарь глубоко погрузился в мечты, и нам нет нужды говорить, каков был предмет его грез. Его конь, уже не чуя узды, ступил в подсохшее болото, ногами угодил в глубокую промоину, запнулся, упал и подмял его под себя. Подбежавшие оруженосцы нашли его придавленного конским боком. Его насилу извлекли, коня подняли; и когда он снова сел в седло, ему повстречался монах, у которого он спросил дорогу к ближайшему дому.

– Послушайте доброго совета, – сказал святой отец. – Никогда не ездите верхом в субботу после Девятого часа; иначе с вами случится больше дурного, чем доброго.

Он повел их в аббатство, где сам он жил отшельником; Белый рыцарь оставался там десять дней; его отмыли, попользовали банками, но не излечили. Покидая тот дом, он сменил свой серебряный щит с тремя алыми перевязями на другой, червленый с белой перевязью, не желая ни в чем более зависеть от сверхъестественной силы первого щита.

В тот же день он встретил вооруженного рыцаря, который спросил, кому он служит.

– Королю Артуру.

– Скажите уж, самому вздорному из королей. Его дом – сборище пустозвонов всех родов. Недавно один увечный рыцарь заставил одного из завсегдатаев того двора поклясться отомстить за него любому, кто скажет, что более любит ранившего его, чем его самого; клятва эта весьма неразумна: сам Гавейн не мог бы с честью выполнить ее.

– А вы, сир рыцарь, не из тех ли, кто менее любит увечного, чем того, кто его ранил?

– Да, несомненно.

– А я и есть тот, кто дал клятву, упомянутую вами. Признайте, что увечный вам дороже.

– Я не солгу ни за что на свете.

– Тогда защищайтесь.

Они разошлись, устремились навстречу друг другу и ударили во всю мощь; седла под ними погнулись; но глефа Хворого рыцаря пронзила щит, разорвала кольчугу и завязла в ней вместе с древком. Они разом упали с коней; Хворый рыцарь поднялся первым и бросился на того с поднятым мечом. Но он нашел лишь бездыханный труп; душа уже отлетела.

С превеликим трудом он водрузился на коня и понемногу добрался до леса. Его оруженосцы набрали сучьев и веток, сделали из них носилки и обернули их чудесной шелковой тканью, подаренной Владычицей Озера. Бережно уложив своего сеньора, они впрягли в носилки двух красавцев-рысаков и медленно двинулись в путь.

XXVI

Мессир Гавейн между тем начал свои поиски. Проблуждав две недели и не узнав ничего о рыцаре, завоевателе Скорбного Оплота, он встретил одну девицу, у которой не преминул осведомиться о том, кого искал. Это была та самая прислужница, посланная Владычицей Озера к Белому рыцарю, чтобы указать ему дорогу к Скорбной Темнице.

– А! – сказала она, – вы монсеньор Гавейн, покинувший нас в Скорбном Оплоте!

– Не в моих силах, сударыня, было вызволить вас оттуда. Но все-таки, что нового слышно о нашем рыцаре?

– Ступайте своей дорогой; возможно, вы кое-что о нем узнаете.

С этими словами она оставила Гавейна на опушке леса.

Выйдя из него, он увидел луг, покрытый множеством шатров, а невдалеке – двух лошадей, медленно везущих носилки Хворого рыцаря. Он подъехал спросить оруженосцев, чьи это носилки.

– Одного сильно израненного рыцаря; он только что уснул.

Гавейн не настаивал и повернул к шатрам на лугу. Вскоре он увидел двух рыцарей, едущих в лес прохладиться. Он их приветствовал и узнал, что это шатры Короля с Сотней Рыцарей. Государя этого иначе и не звали, потому как он выезжал всегда с такой свитой⁸⁰. Он был кузеном Галеота, а подвластная ему земля Эстрангор лежала у границ Норгаллии и Камбеника.

Пока они удалялись, Гавейн увидел на той же дороге двух оруженосцев, несущих гроб. Их сеньор, сказали они, был недавно убит за то, что настаивал, будто он менее любит увечного, чем того, кто нанес ему раны.

– А какие были доспехи на том, кто убил вашего сеньора?

– Щит червленый с белой перевязью наискосок; поглядеть на него, так он и сам-то был хворый.

«О! – подумалось Гавейну, – это не иначе как тот, кого я ищу и кто избавил от железа раненого рыцаря при дворе короля». Он собрался въехать в лес, но тут заметил невдалеке ограду из воткнутых копий вокруг богатого шатра, перед которым сидел Элен Белый⁸¹, один из лучших рыцарей Круглого Стола.

– Милости прошу, монсеньор Гавейн! – сказал Элен, приподнимаясь, – куда это вы таким резвым шагом?

– Ищу одного рыцаря, которого возят на носилках.

– Но уже смеркается; вряд ли вы его найдете, когда стемнеет; отложите свои поиски до завтра.

Гавейн согласился и вошел в шатер.

С него уже собрались снять доспехи, когда снаружи послышался сильный шум. Это была кавалькада с дамой, ехавшей верхом под балдахином, который несли четыре рыцаря, укрывая ее от лучей закатного солнца. На ней была горностаевая мантия поверх алого атласного платья. Двадцать человек из свиты Короля с Сотней Рыцарей выехали навстречу и обратились к ее спутникам.

– Сеньоры, – сказал первый из них, – наш король желает, чтобы вы проводили эту даму к нему в шатер.

– Нам нет дела до вашего короля.

– А нам лучше знать, как вас заставить.

Завязалась битва, и победа бы досталась Сотне Рыцарей, не вмешайся тут Гавейн.

– Я берусь, – сказал он, – проводить эту даму в шатер вашего короля и вывести ее оттуда.

Это была госпожа Ноанская, и ехала она на Ассамблею Галорских Рубежей⁸²; ибо в те времена высокородные дамы появлялись в таких собраниях, дабы вдохновлять тех, кто выступал на турнирах⁸³. Король с Сотней Рыцарей вышел даме навстречу и был бы не прочь ее удержать, если бы Гавейн не взялся проводить ее обратно до своих. Доведя ее, он вернулся в шатер Элена; но это промедление на одну ночь помешало ему нагнать Хворого рыцаря.

А тот поутру велел сгрузить себя на землю под большим вязом, чтобы освежиться и попробовать уснуть. Мимо случилось проезжать даме с роскошной свитой; она пожелала взглянуть, кто этот спящий рыцарь, спешилась, склонилась, открыла ему лицо и, заливаясь слезами, признала в нем того, кто спас ее от домогательств короля Нортумбрии.

– Ах! – сказала она оруженосцам, – он излечится?

– Мы надеемся на это.

Пробудясь от шума, больной напрасно старался отвернуться; она обняла его лицо ладонями и покрыла поцелуями его рот и глаза.

– Милый мой сеньор, – говорила она, – не таитесь, я вас узнала; я покорнейше прошу вас согласиться на то, чтобы дождаться у меня вашего полного исцеления; вам нет нужды бояться ни малейшей нескромности; а мы позаботимся о вас, как только можем.

Это была, как вы уже догадались, все та же госпожа Ноанская, и Хворый рыцарь не мог воспротивиться тому, чтобы поехать с нею. Носилки двинулись в путь; они миновали Скорбный Оплот, не заходя туда, и остановились в одном из замков дамы, в десяти лье от Ноана. Рыцарь пробыл в нем до полного своего исцеления.

Мы не будем следовать за Гавейном во всех перипетиях его поисков; не будем говорить и о том, как он встретил вероломного Бреуса Беспощадного, брата Брандуса; как он защищался от его злобных проделок и как, наконец, узнал имя завоевателя Скорбного Оплота. Эти многочисленные и довольно путаные приключения легко могут быть изъяты из книги о Ланселоте.

XXVII

Как только раны его закрылись, наш рыцарь поблагодарил госпожу Ноанскую и простился с ней. В тот же вечер он встретил оруженосца, скачущего во весь опор.

– Кто вас так торопит? – спросил он, проезжая мимо.

– Я ищу того, кто единственный может избавить нас от мук; госпожа королева в Скорбном Оплоте, и люди в замке клянутся держать ее до тех пор, пока не вернется доблестный рыцарь, его завоеватель. Королева разослала гонцов по всем дорогам, чтобы разузнать о нем и просить его вернуться и освободить ее.

– Друг мой, – сказал Рыцарь, – отпустят ли госпожу королеву, если тот, о ком ты говоришь, приедет в замок?

– Разумеется.

– Тогда поворачивай и скажи госпоже королеве, что он приедет сегодня ночью или завтра утром.

– Но у меня приказ не возвращаться, пока я не увижу этого рыцаря.

– Доложи, что ты его видел.

– Значит, вы тот, кого я ищу?

– Э! Ты заставляешь меня сказать лишнее.

Он въехал в Скорбный Оплот вместе с оруженосцем. Все улицы были освещены свечами и факелами.

– Где же королева? – спросил он оруженосца.

– Я провожу вас к ней; но надобно пройти через подземелье, запертое железной дверью.

Прежде чем переступить порог этой двери, Рыцарь снял шлем; он вошел, а оруженосец протянул ему пучок свечей⁸⁴, указав, что зажечь их надо, когда он закроет за собою дверь; но сам тотчас же запер ее снаружи и исчез. Не слыша его более, рыцарь догадался, что он обманут, что не видать ему королевы и не выйти из этого подземелья, разве только по милости Божией. Ночь пришла и ушла. Рано утром он заметил неверные проблески света, и послышался женский голос:

– Сир рыцарь, вы видите, вы беззащитны; пора поторговаться, чтобы выйти оттуда, где вы есть.

– Что от меня требуют?

– Чтобы вы принесли мир этому злополучному замку.

– Но королева, где она?

– Далеко отсюда; она велит вам быть ее заложником. Вашими трудами сгинут чары Скорбного Оплота.

– И каким же образом?

– Делайте то, что в ваших силах и что предполагает сие приключение.

– Обещаю это.

В вышине свода высветилось окно, и в нем стали видны святые мощи; на них Ланселот поклялся не отступать ни перед какими препятствиями.

Тогда железная дверь повернулась на петлях и вновь отворилась; снаружи он нашел обильную трапезу, в коей весьма нуждался. Голос возвестил ему:

– Теперь перед вами выбор: оставаться ли в замке сорок дней или попытаться завоевать два волшебных ключа.

– Я предпочту второе, – сказал он.

Снова взяв оружие, сложенное у входа, он перекрестился и двинулся вперед. Вначале вокруг него царил глубокий мрак, потом он увидел, как вдали в дверном проеме забрезжил свет. Он шагает в эту сторону, проходит через дверь и внезапно слышит сильный шум; он продвинулся еще, преодолевая такой неимоверный грохот, что он готов подумать, будто рушатся своды. Стены, притолока – все словно валится на него; он изо всех сил цепляется за стену, добираясь до второй сводчатой двери. Ее охраняли два рыцаря из обливной меди⁸⁵, и у каждого в руках был преогромный меч, какой едва под силу поднять двоим. Они непрестанно кружили ими, так что никто не мог пройти, не будучи изрублен на куски.

Выставив щит, рыцарь бросается меж мечей, и они пронзают петли его кольчуги до самого плеча, откуда брызжет кровавая струя; он ускользает от них, падая на руки; презрев боль от падения, он поднимает меч, отлетевший вперед, и идет все дальше со щитом на груди. Так он добрался до третьей двери, прегражденной колодцем⁸⁶ длиною и шириною по семь пье, откуда извергался смрад и адский шум. У двери стоял великан-эфиоп, изрыгая изо рта языки синего пламени, а глаза его метали горящие угли. Завидев рыцаря, чудовище двумя руками воздело громадную секиру, примерясь ударить, как только сможет до него достать.

Рыцарь замешкался на миг, ведь и один колодец представился ему неодолимой преградой. Однако он припомнил данную клятву, вложил меч обратно в ножны, взял щит за конец ремня и метнул со всей силы в лицо эфиопу; секира расколола щит, но и сама засела в нем. Могучим прыжком Рыцарь преодолел колодец, вытянул руки и сомкнул их на горле эфиопа. Тот прилагал все силы, чтобы извлечь свою секиру, а Рыцарь в это время душил его за горло и бил стиснутыми кулаками по лицу. Тот поневоле выпустил свое оружие, пошатнулся, упал навзничь; упав с ним заодно, Рыцарь поднялся, схватил его за ноги и бросил в бездну.

Тогда он огляделся вокруг. Медная женщина, покрытая чудесной эмалью, держала в правой руке два волшебных ключа. Намереваясь забрать их, он подошел к медному столбу, воздвигнутому посередине залы. Письмена, вырезанные на металле, гласили: Большой ключ отмыкает столб, малый – сундук. Он отпер столб и увидел сундук; но едва он коснулся второго ключа, как услыхал столь жуткий грохот, столь пронзительный рев, что и сам столб от него поколебался. Он перекрестился, отпер сундук, и тридцать медных труб исторгли тридцать ясных голосов, один печальнее другого. Вот откуда исходили все чары, тяготившие замок. Завихрились могучие вихри и черные дымы, а после раздались такие леденящие вопли, словно там собрались все дьяволы ада. Их там и вправду было преизрядно. Рыцарь почуял, что силы его на исходе; он упал у столба без памяти; когда он пришел в себя, то столб, медная статуя, колодец, два рыцаря-стража у первых дверей – все пропало. Подземелье было отперто, и он вышел, держа в руках два волшебных ключа. Проходя через кладбище, он не нашел там более ни могил, ни надписей, ни шлемов. Он преклонил колена в часовне, положил ключи на алтарь и вошел во дворец.

Как живописать радость, осветившую все лица, как перечесть изъявления благодарности, им услышанные! Тут он узнал, что королеву вовсе не держали в неволе и что его сговорились обмануть, чтобы тем побудить вернуться в Скорбный Оплот. Он оставался там не более одной ночи и наутро распростился с теми, кого избавил от жестокого дьявольского наваждения.

С этого дня город, предместье и замок стали называть не иначе как Оплот Радости; мы о нем поговорим еще не раз.

XXVIII

На другой день наш рыцарь, проезжая берегом реки, заметил на другом берегу высокую башню с галереей, которая защищала пояс палисадных стен. Думая в ней заночевать, он перешел брод с той девицей, что так долго ждала его в Оплоте Радости. Страж, завидя их, открыл подъемную дверь⁸⁷ и впустил оруженосцев и девицу. Но когда дело дошло до Рыцаря, он опустил дверь.

– Брат, – спросил его Рыцарь, – почему ты оставляешь меня снаружи?

– Потому что, прежде чем войти, вы должны сказать мне, кто вы.

– Я из дома короля Артура; этого с тебя довольно.

– Довольно, чтобы дверь осталась закрыта.

– Выпусти хотя бы моих оруженосцев и мою девицу.

На это ответа не последовало, и наш бравый рыцарь, вне себя от досады, медленно перешел брод; между тем хозяйка башни сняла чехол со щита, принесенного оруженосцами. При виде серебряного герба с черной полосой⁸⁸ она торопливо открыла окно и позвала:

– Вернитесь, вернитесь, рыцарь! Ради того, что вам дороже всего на свете, извольте остановиться в нашем доме на ночлег!

Рыцарь повернул обратно. На сей раз перед ним подняли дверь; его провели в верхний покой, где оруженосцы сняли с него доспехи. Дама сполна могла налюбоваться на его телесную стать и ловкость его повадок. Протрубили к обеду, и тут явился владелец башни.

– Ах, сир, – сказала дама, совлекая с него доспехи, – у вас гость, тот отважный боец, о котором вы мне говорили, победитель ассамблеи.

– Госпожа, – сурово заметил бравый рыцарь, – вы поступили невежливо, когда раскрыли щит, укрытый мною.

– Простите, сир, мое любопытство; но оно нам позволит воздать вам все почести, какие вы заслужили.

– В самом деле, – в свой черед проговорил хозяин дома, – вы тот человек, с которым я более всего желал бы познакомиться. Не скажу, что вы по-доброму со мною обошлись во второй ассамблее; вы сбили нас обоих, меня и моего коня, одного поверх другого; и у меня чуть сердце не разорвалось.

Они сели за трапезу. Когда убрали скатерти, бравый рыцарь спросил хозяина, что заставило его выйти из дома в доспехах.

– Я ходил караулить на мосту, надеясь, что там проедет тот, кто обещал увечному сразиться с любым, кому милее виновник его увечья. Этот увечный был мой смертельный враг, ведь он убил брата моей матери; вы же понимаете, что я жизнь готов отдать, чтобы отомстить за эту смерть.

Эти слова повергли бравого рыцаря в отчаяние, он горько сожалел, что спросил об этом. Он скрыл свое волнение; постели были приготовлены, они пошли на покой. Но он не мог уснуть: всю ночь он стенал и плакал, будучи вынужден, дабы не стать клятвопреступником, бросить вызов тому, кто оказал ему столь любезный прием.

Рано утром он предстал перед хозяином в полных доспехах, кроме шлема и перчаток.

– Дорогой сир, – сказал он, преклонив колено, – вы оказали мне великую любезность; я прошу вас об одном даре на то время, пока я остаюсь в вашем доме.

– Сир, встаньте; нет ничего на свете, кроме моей чести, в чем я бы вам отказал.

– Премного благодарен! Так признайте же, что любите увечного превыше того, кто его ранил.

– Святая Мария! Так вы и есть тот рыцарь, который клялся отомстить за него?

– Именно так, как вы сказали.

Шателен на время потерял дар речи. Наконец, он произнес:

– Сир, уходите отсюда; увечный мне милее смерти.

Бравый рыцарь отбыл с девицей и оруженосцами. Но вскоре он увидел, как владелец башни скачет к нему во всеоружии.

– Рыцарь, – промолвил он, – смерть мне милее, чем увечный. Я не мог отказать вам в обещанном даре, пока вы были моим гостем; но теперь мы в чистом поле.

Тщетно пытался наш рыцарь смягчить его. Они берут разгон; встречный удар до того силен, что оба покидают седла и падают под ноги своим коням. Они встают, бросают щиты, вздымают мечи и наносят удары невиданной мощи. Владелец башни первым выбивается из сил; он пятится, а соперник, все так же наступая, умоляет признать, что тот более любит увечного.

– Не дай Господь, чтобы я отрекся от того, что у меня на сердце!

Бравый рыцарь уже не так щадит его; он теснит его к реке и снова просит уступить в том, чего он домогается.

– Никогда!

Последним ударом он повалил его плашмя, поставил колено ему на грудь и развязал шлем:

– Вы еще можете спасти себе жизнь.

– Лучше умереть!

Чтобы не добивать его мечом, бравый рыцарь ухватил его, поднял и бросил в воду. После чего он удалился, жалея о клятве, которая заставила его убить благородного мужа, уделившего ему хлеб, соль и кров.

XXIX

Победив и вопреки своей воле погубив вавассера, у которого он нашел столь любезное гостеприимство, Рыцарь до вечера печально бродил, не находя приключений. Ночь он провел у одной вдовицы на краю леса, прилегающего к Камалоту, а наутро вновь пустился в путь, сопровождаемый все так же Озерной девицей и двумя оруженосцами. Вскоре он повстречал юнца верхом на рослой гончей лошади.

– Эй, малый, – окликнул он его, – какие новости?

– Госпожа королева прибыла в Камалот.

– Какая королева?

– Королева Гвиневра, супруга короля Артура.

И с этими словами юнец ускакал.

Полный раздумий, бравый рыцарь доехал до Камалота. Он бросил поводья и предоставил коню брести куда попало, пока не очутился перед укрепленным домом. У окна его сидела дама в простой сорочке и сюрко⁸⁹, распустив по плечам пряди волос; взоры ее блуждали в лугах и лесах. Внезапно очнувшись от своих грез, бравый рыцарь вглянул на нее и сдержал коня, чтобы созерцать ее подолее.

В это время случилось проезжать мимо рыцарю в полных доспехах, и тот спросил его, на что он так загляделся. Он не расслышал и ничего не отвечал.

– Я спрашиваю, куда вы смотрите, – повторил незнакомец, толкнув его рукой.

– Туда, куда мне угодно; а вы невежа, коли так отрываете меня от моих раздумий.

– А я вас все-таки спрашиваю, ради того, что вам всего дороже, кто эта дама, на которую вы так залюбовались?

– Это госпожа королева.

– Где уж вам знать, какова королева! Сдается мне, что вы туда уставились, только чтобы не разговаривать со мной. Ну, так что же, хватит у вас духу за мной поехать?

– О! – ответил бравый рыцарь, – если вы собрались туда, куда мне не хватит духу, можете хвалиться, что вы храбрее всех на свете храбрецов.

– Это мы еще посмотрим.

Незнакомец продолжил свой путь, а бравый рыцарь последовал за ним.

– Любезный сир, – сказал незнакомец, – переночуйте у меня, а завтра утром мы направимся туда, куда я говорил.

Бравый рыцарь позволил привести себя в дом на берегу реки; а на другой день рано утром он облачился в доспехи и выехал вместе с хозяином, сказав девице и своим оруженосцам, что вернется за ними, как только завершит оное приключение. Чтобы вернее остаться неузнанным, он навесил на шею старый закопченный щит взамен того, что носил накануне. Все так же следуя вдоль реки, они прибыли ко входу в Камалот. И стены, и башни, и мельницы напомнили нашему рыцарю день его посвящения. Он остановил коня, пропустил того рыцаря вперед и дал ему первому подъехать к дому короля, обращенному к реке, как и прочие имения Артура. На галерее стояла дама; это была все та же королева, которая взором провожала короля, отбывающего на охоту. Она подняла пелену, укрываясь от утренней свежести, а одета была в простое сюрко. Когда мимо проезжал первый из двух рыцарей, она приспустила пелену, и тот спросил ее:

– Госпожа моя, не изволите ли сказать, вы королева?

– Да; а чего ради вы об этом спрашиваете?

– Госпожа, ради одного рыцаря, самого безрассудного из рыцарей.

– Это вы о себе такое говорите?

– О! нет.

– О ком же тогда?

На этот вопрос он отвечать не стал, боясь навредить спутнику, которого упустил из виду, и поехал своей дорогой. Немного погодя бравый рыцарь показался напротив дома короля. На реке женщины стирали белье.

– Вы не видели, – спросил он у них, – здесь проезжал один рыцарь?

– Не, мы вот только пришедши.

Но королева, расслышав и вопрос, и ответ, снова опустила пелену:

– Сир рыцарь, – громко окликнула она, – тот, кого вы ищете, уехал в лес. Не теряйте ни минуты, если хотите его догнать.

Он поднял глаза и узнал королеву. Когда прозвучало Не теряйте ни минуты, он дал коню шпоры, ни слова не говоря, но не отрывая глаз от лица королевы. Тогда конь, не ведомый более всадником, поддался искушению утолить жажду и вошел в реку. Дно было глубокое, и потому он окунулся и поплыл к другому берегу, прегражденному стенами дворца. Конь повернул обратно, он выбился из сил; вот он задыхается, вот он тонет вместе с седоком; но тут королева, следя за рыцарем глазами почти столь же неотрывно, воскликнула:

– Матерь Божия, помогите!

Мессир Ивейн Уэльский выезжал вдогонку королю.

– Ах! мессир Ивейн, – позвала она, – видите этого рыцаря; он погибнет, если его не спасти.

В тот же миг Ивейн направил коня в воду и доплыл до рыцаря, чьи доспехи уже не раз захлестывали волны; он вывел его на берег.

– Э! любезный сир, – сказал он, – как это вы не сдержали своего коня?

– Видите ли, сир, я пустил его напиться.

– Скорее уж вы пустили его утонуть, и вас утопить заодно. Куда же вы ехали?

– Я собрался следом за одним рыцарем.

Ивейн узнал бы его без труда, если бы у того было опущено забрало и при нем был тот же щит, что он носил в последней ассамблее. Но щит, выбранный им с утра, мало что говорил о нем. Ивейн спросил, намерен ли он все же догнать своего спутника.

– Разумеется.

– Тогда перейдите реку вброд немного выше, а в лесу поедете по дороге, которая будет прямо перед вами.

С этими словами он его оставил, а бравый рыцарь, не в силах отвести глаз от королевы, не стал искать брода, а поехал вдоль домов, сам не зная куда. Вскоре появился Даго-нет, рыцарь-недоумок, и спросил, чего он ищет; не получая ответа, он ухватил коня за узду и повел его, не встретив ни малейшего отпора.

– Безусловно, – сказала королева Ивейну, – этот рыцарь обязан вам жизнью; он бы утонул, если бы не вы.

– И это было бы прискорбно, – ответил Ивейн, – несмотря на его закопченный щит, видно, что он молод и хорошего рода.

– Но посмотрите: там кого-то взяли в плен, это не он ли опять? Ступайте, разузнайте, прошу вас, мессир Ивейн.

Ивейн повиновался, узнал Дагонета и, посмеиваясь, привел их обоих к королеве.

– В самом деле, госпожа, вы угадали; наш рыцарь попал в плен к Дагонету.

– Да, – сказал недоумок, – я его встретил у брода; я с ним заговорил, а он не отвечал; я схватил его коня за повод, а он не противился, и вот я привел вам его как пленника⁹⁰.

– Прекрасно, Дагонет, – сказал мессир Ивейн, – если хотите, он останется под моим присмотром.

– Согласен, – сказал недоумок, – но вы отвечаете за него?

– Об этом не волнуйтесь.

Все это от души повеселило королеву и дам и девиц из ее окружения, ибо Дагонета знали как самого последнего труса, какого можно себе вообразить.

Между тем королева разглядывала бравого рыцаря. От нее не укрылись его благородная наружность и ладная выправка.

– Знаете ли вы, Дагонет, – спросила она, – как зовут вашего пленника?

– Нет, госпожа, я не смог вытянуть из него ни слова.

При звуке голоса королевы бравый рыцарь, державший копье за середину древка, поднял голову и разжал пальцы: наконечник, падая, порвал шелковую мантию королевы. В крайнем удивлении она промолвила вполголоса:

– Кажется, этот рыцарь не отягощен всей мудростью мира.

– Если бы у него было ее хоть немного, его не привел бы сюда Дагонет. Ну так, рыцарь, кто же вы?

– Кто я? Рыцарь.

– Это я вижу; а что вам нужно?

– Не знаю.

– Вы кого-то или чего-то ждете?

– Право, не знаю, что сказать.

– Госпожа, – сказал Ивейн, – я обещал Дагонету присмотреть за ним; но если вам угодно будет за меня поручиться, я отпущу его, пожалуй.

– О! я могу, не слишком себя обременив, отвечать за него перед Дагонетом.

Мессир Ивейн поднял копье, вручил его пленнику Дагонета, свел его вниз по лестнице и сказал, указав ему на брод:

– Любезный сир, вот дорога, по которой ехал тот, кого вы хотели догнать.

На сей раз пленник Дагонета переправился через брод и углубился в лес; а в это время мессир Ивейн, любопытствуя, что же с ним приключится, сел на коня, не надев шпоры, и последовал за ним в отдалении. Он увидел, как тот приблизился к холму, где трепетало знамя. Это был стяг того рыцаря, след которого он потерял и который как раз спускался с холма на их стороне.

– А! сир, – сказал ему пленник Дагонета, – наконец я вас догнал. Чего вы хотели от меня, когда позвали за собой?

– Первым делом я хочу узнать, велика ли ваша доблесть.

– Это я вам покажу с охотой.

Рыцарь отдаляется немного, берет свой щит и копье и бьет Дагонетова пленника, но тот встречает его как должно и отправляет кувырком через луку седла. Потом, беря коня за повод, отдает его побежденному:

– Заберите его обратно, – говорит он, – а у меня есть дела получше, чем уводить у вас коня.

– Нет, так не пойдет; вы меня сбили, но в рукопашной вам меня не одолеть.

– Вы этого хотите? Ладно, увидим.

Он тоже сходит с коня, выставляет щит вперед, обнажает меч и поджидает рыцаря. Звенят удары о щиты и шлемы; пленник Дагонета напирает, теснит и заставляет того отступить; и тот говорит, признавая, что силы его иссякли:

– Отдаю вам мое оружие; вы можете поехать со мною; здесь недалеко.

– Буду только рад.

Они оба сели на коней и двинулись вперед, а мессир Ивейн за ними следом; ибо то, что он уже увидел, пробудило в нем желание видеть дальнейшее.

Проехав некоторое время, побежденный рыцарь сказал:

– Тут поблизости от нас логово двух великанов. Никто не смеет к ним подойти, если не желает объявить себя врагом короля Артура и королевы Гвиневры. Вот тропа, ведущая к ним; ступайте по ней, если вам угодно.

Пленник Дагонета не ответил, но дал обе шпоры, копье на упоре, щит на груди. Один из двоих великанов тотчас заметил его и взревел:

– Рыцарь, если ты ненавидишь короля Артура и королеву Гвиневру, подойди, и милости просим! Но если ты их любишь, подойди и прими смерть.

– Честью клянусь! Я их люблю, а тебя проучу за то, что ты их не любишь.

Великан двинулся вперед, поднял тяжелую палицу; но он был до того велик и длиннорук, что удар ее пришелся позади коня Дагонетова пленника; она грянула оземь, а в это время наш бравый рыцарь острием копья свалил его замертво перед собою. Тут явился другой великан, взмахнул громадной палицей и обрушил ее на круп коня; конь упал, переломав задние ноги. Пленник Дагонета выбрался наверх; и вот, накрываясь щитом, он идет на великана, который вновь заносит палицу. Она бьется о щит, ломает его и разносит вдребезги. Но, описав глефой полукруг, пленник Дагонета отрубает кулак, держащий палицу; когда же великан поднял другую руку, чтобы убить его одним ударом, то самого его достало лезвие меча и, пропоров ему живот, соскользнуло на стопу и отсекло ее от ноги долой. Он согнулся и рухнул с высоты своего роста, не в силах продолжать битву. Победитель не удостоил его последнего удара. В этот миг перед глазами Дагонетова пленника показался Ивейн, и тот заговорил, узнав его:

– Вы видели, как эти разбойники убили моего коня? Меня злит, что я оказался пешим.

– Успокойтесь, рыцарь; вот вам мой конь, прошу садиться на него; скажите только рыцарю, побежденному вами, чтобы он подвез меня на крупе до Камалота.

– Благодарю за любезность, сир! А вы, рыцарь, слезайте; уступите седло монсеньору Ивейну и садитесь позади на круп.

Вот так мессир Ивейн и въехал в Камалот. Он прибыл туда, когда королева возвращалась из монастыря об руку с мессиром Гавейном. В зале дворца их ожидало многолюдное собрание; Ивейн спешился внизу у ступеней, отпустил восвояси побежденного рыцаря и сказал, подойдя к Гавейну:

– Сир, много толкуют о приключениях у Камалота; но не думаю, чтобы среди них бывали чудеснее тех, что видел я.

– Так раскажите нам о них, – сказал мессир Гавейн.

Ивейн поведал о том, как пленник Дагонета вынудил сдаться другого рыцаря; как он напал на двух великанов, одного убил, другого обезвредил.

– По правде говоря, – промолвил тут мессир Гавейн, – пленником Дагонета, победителем великанов, не может быть никто иной, как новый сеньор Скорбного Оплота.

По сему случаю Дагонет поднял несусветный шум:

– Победитель Скорбного Оплота и Галорской ассамблеи, покоритель великанов – мой пленник! Сам мессир Гавейн в жизни не одерживал такой победы. Я первейший рыцарь в целом мире!

XXX

А рыцарь, покоритель великанов, на выезде из леса встретил вавассера, едущего с охоты с превосходной косулей, привязанной к лошади одного из оруженосцев. Этот вавассер предложил ему кров:

– Вас встретят как нельзя лучше, а косулю эту вы отведаете на ужин.

Рыцарь возражать не стал и заночевал в этом доме. На другой день, прослушав мессу, он облачился в доспехи и простился с вавассером.

Спустя несколько дней он подъехал к мощеной дороге длиною в одно лье, проложенной по сырой и болотистой земле. При входе на нее стоял вооруженный рыцарь, с которым не миновать было поединка, стоило ему назваться врагом короля Артура и носителя обета биться со всеми, кому не так мил увечный, как виновник его увечья. Напрасно наш рыцарь заклинал его отречься; пришлось помериться силами и убить его, дабы не стать клятвопреступником. Эта встреча потом ему дорого стоила. Когда он по мощеной дороге подъезжал к городу, именуемому Пюи де Малеот, его обогнали два оруженосца; один вез шлем недавно убиенного, другой его щит. Как только сам он въехал в ворота Малеота, за ним их заперли; он услышал нестройные громкие выкрики и тут же оказался в окружении разъяренной толпы рыцарей, оруженосцев и слуг, которые скопом набросились на него и в первый же миг убили его коня. Он живо извернулся и долго держал вне досягаемости сорок с лишним глеф, на него наставленных; наконец, он отошел к ступеням ближнего укрепленного дома и там продолжал свою безысходную оборону. В изнеможении он упал на колени, когда к нему спустилась владелица дома и предложила забрать его как пленника.

– Что я такого сделал, госпожа, чтобы забирать меня в плен?

– Вы убили сына моего сенешаля, и вы иначе не избегнете мести его родных и друзей.

Он протянул даме свой меч; толпа остановилась, и он позволил увести себя в застенок, или тюрьму, обустроенную в одном из концов большой залы. Застенок этот имел ширину в два туаза, а длину в бросок камня. Стены его сближались по мере того, как доходили до конька крыши. Два застекленных окна, обращенные на эту сторону, позволяли пленнику видеть все, что делалось в зале⁹¹. Туда и заперли нашего рыцаря.

XXXI

Повествование оставит его здесь в его темнице, чтобы вновь перенести нас к королю Артуру, которого только что уведомил посланник одной дамы из числа его подданных⁹², что Галеот, сын Великанши, правитель Дальних островов, готовится перейти рубеж с войском в сто тысяч латников.

– Скажите даме, которая вас прислала, – отвечал король, – что я выступлю нынче ночью или самое позднее завтра. Боже упаси, чтобы я промедлил хоть на день, когда кто-то смеет ступить на нашу землю!

И, не слушая увещеваний своих рыцарей, он отбыл рано поутру, а с ним от силы семь тысяч воинов. Что была эта ничтожная горстка против Галеотова воинства? И все же, благодаря невиданным подвигам мессира Гавейна, Королю с Сотней Рыцарей не единожды пришлось отступать; но принц Галеот, не снизойдя до поединка с врагом, столь слабо подкрепленным, наконец, вынудил Бретонцев трубить отход. Между двух станов была лютая битва; невзирая на множество ран, Гавейн остановил неприятеля у первых заграждений; но едва отошли нападавшие, как сам он упал без памяти, истекая кровью, и по войску разнесся слух о его смерти. Ничто не в силах передать, как горевала королева и все, кто стоял за честь короля.

Стан Бретонцев тянулся вдоль реки, где-то в семи лье от города Малеота. Молодая и богатая дама, державшая Бравого рыцаря в плену, некогда лишилась своего барона; но все приближенные любили ее, а когда у местных обитателей спрашивали, что они думают о ней, они отвечали: «Это королева всех дам».

Как мы уже видели, Бравый рыцарь мог из застенка, где сидел взаперти, видеть и слышать все, что творилось в большой зале. Многие вассалы, возвратясь после боя, данного Бретонцам Галеотом, не скупились на рассказы о великих подвигах и опасных ранах монсеньора Гавейна. Тогда Бравый рыцарь подал знак тому из них, чье слово казалось более весомо для госпожи Малеотской.

– Умоляю вас, – сказал он, – попросите вашу госпожу, чтобы она оказала мне любезность побеседовать со мною.

Добрый человек внял просьбе и вскоре пришел вывести пленника из застенка, чтобы доставить в верхние покои.

– Дорогой сир, – сказала дама, – что вам угодно от меня?

– Чтобы вы назначили за меня выкуп, госпожа. Я бедный рыцарь; но среди людей короля Артура немало найдется тех, кто охотно меня выкупит.

– Любезный сир, – отвечала дама, – я держу вас в плену отнюдь не в надежде на выкуп, но по долгу справедливости перед моим сенешалем, у которого вы убили сына.

– Я сделал это, госпожа, не желая стать клятвопреступником; но, поверьте мне, если вам угодно будет назначить за меня выкуп, вы о том не пожалеете. Я узнал, что завтра полки короля Артура и принца Галеота сойдутся снова; позвольте мне принять участие в ассамблее, и я обещаю, что вернусь той же ночью в вашу темницу, если мне достанет сил до нее добраться.

– Рыцарь, я буду рада пойти на это, но при единственном условии: вы скажете мне ваше имя.

– Увы! этого я сделать не могу.

– Тогда вы не поедете на ассамблею.

– Я готов обещать выполнить ваше условие, как только смогу.

– Ну что ж, отправляйтесь сегодня ночью, если вам угодно.

– Благодарю вас, госпожа.

И его снова отвели в застенок.

Тем временем войско Бретонцев усилилось, и Галеот счел возможным, не навлекая на себя укора, бросить вызов честь по чести королю Артуру. Он доверил Первопокоренному королю (прозванному так за то, что он прежде других дал клятву верности) вести первый полк, числом в сорок тысяч воинов. Полк этот занял берег реки Хамбер, супротивный стану Артура. Не успели Бретонцы вооружиться, как явился рыцарь от госпожи Малеотской верхом на дюжем боевом коне и в доспехах алого цвета, приготовленных для него госпожой Малеотской. Он стал напротив воинства Первопокоренного; но вместо того, чтобы устремить взор вперед, он обратил его на галереи башенки, которую король Артур велел соорудить неподалеку от брода, чтобы вернее следить за всеми перипетиями своих бойцов. На галереях была королева с придворными девицами, а в глубине башенки – монсеньор Гавейн, обреченный на праздность недавними своими ранами. И вот Первопокоренный король пускает своего коня через брод, дабы иметь честь нанести первый удар; но Алый рыцарь, опершись на глефу, словно бы и не думает его встречать. Герольды и оруженосцы бретонской стороны дивятся, чего ради вышел этот латник, столь неторопливый на поле боя.

– Рыцарь, – зовут они, – разве вы не видите Первопокоренного; вы не пойдете на него?

Он их не слышит. Самый дерзкий бесстыдник подскочил к нему, сорвал щит и повесил себе на шею, а наш рыцарь, похоже, этого не заметил. Другой нагнулся, поднял комок сырой земли и запустил в переносицу шлема, крикнув:

– О чем замечтался, бездельник?

Когда влага попала ему в глаза, Бравый рыцарь очнулся и увидел Первопокоренного короля, уже ступающего на бретонский берег. Он налетел на него с копьем наперевес и получил первый удар; но, хотя и не было щита, кольчуга была доброй закалки и не порвалась. Король обломал об ее петли копье, а сам, приняв удар более жестокий, грузно упал на землю. Первый удар весьма удивил герольдов, которые вначале так дурно судили о Бравом рыцаре; а тот, кто завладел щитом, вернулся к нему со словами:

– Сир, возьмите обратно ваш щит, вам от него будет больше пользы.

Не удостоив его взглядом, Бравый рыцарь позволил водрузить щит себе на шею; а между тем многолюдное воинство Первопокоренного короля, видя своего сеньора в опасности, перешло целиком на другой берег. Первым прибывшим дорого стоило их нетерпение: затем подошли полки короля Артура, и битва захватила всех. На сей раз удача была не с теми, кто брал числом, благодаря немыслимым подвигам Алого рыцаря, который ломал копья, повергал наземь коней и всадников, рубил головы и руки, рассекал груди. Одни лишь сумерки смогли остановить это побоище. Бойцы Первопокоренного короля отошли в немалой сумятице, а бойцы короля Артура все почести этого дня воздали Алому рыцарю. Но он исчез, и никто не мог сказать, что с ним стало.

Галеот узнал от Первопокоренного, что король Артур употребил в бою все войско, какое привел, и что победой своей Бретонцы обязаны несравненной доблести одного-единственного рыцаря. На другой день он послал Короля с Сотней Рыцарей и Первопокоренного короля в стан Бретонцев. Артур принял их с великим почтением.

– Сир, – сказал первый, – нас прислал к вам Галеот, правитель Дальних островов: он удивлен, видя, сколь малое войско стоит на защите земель, от которых он требует присяги. Он дарует вам год перемирия, чтобы вам успеть собрать всех ваших рыцарей. Когда этот срок пройдет, сочтите себя уведомленным, что на продление надеяться не следует; и знайте, наш сеньор Галеот ручается, что удержит на своей стороне Алого рыцаря, коему вы обязаны победой в первой ассамблее.

С этими словами посланцы удалились; король Артур остался доволен дарованным ему долгим перемирием, унижен тем, что вынужден его принять, а пуще всего обеспокоен угрозой отнять у него Рыцаря с алым щитом.

XXXII

А тот поспешил вернуться к госпоже Малеотской. Изнуренный усталостью, он приехал, бросился к себе на ложе и не притронулся к яствам, приготовленным для него. Госпожа Малеотская узнала о возвращении рыцаря, посланного ею в войско Артура, своего сюзерена, и первым делом поспешила узнать новости этого дня. Ей сказали, что между Бретонцами и воинами Первопокоренного короля была битва, самая что ни на есть смертельная, и что наилучшую долю в победу внес некий рыцарь в алых доспехах. Услышав это, дама взглянула украдкой на свою кузину, которой она препоручала заботы по дому; и как только смогла говорить без свидетелей, сказала ей:

– Милая кузина, не наш ли это рыцарь? Мне хотелось бы в этом убедиться. Если он столько сражался, это должно быть заметно по его доспехам и ранам.

– Вам так уж хочется это знать? – спросила кузина.

– Нет слов, как хочется; но сделайте так, чтобы никто об этом не догадался.

Тогда кузина нашла способ удалить из дома всех, кто его охранял, и, набрав целую горсть свечей⁹³, они обе спустились в конюшню и увидели коня Ланселота с израненной головой, шеей, ногами, лежащим возле яслей, к которым он не притронулся.

– Боже тебя сохрани, славный конь! – воскликнула госпожа Малеотская, – сдается мне, ты в руках достойного мужа. Что вы об этом думаете, кузина?

– О! я думаю, как и вы сами, что трудов ему выпало поболее, чем отдыха; но это не тот конь, которого брал ваш пленник.

– Похоже на то, – сказала дама, – что он потерял их несколько; пойдем посмотрим его доспехи; мы сможем судить, хорошо ли они послужили.

Они поднялись в каморку, где были сложены доспехи; кольчуга была помята, порвана на руках, плечах и в иных местах. Щит был расколот, изрезан и пронизан в двух десятках мест такими дырами, что в них легко проходил сомкнутый кулак. Шлем погнулся и был весь исполосован, наносник оторван, а обод свисал до земли, еле держась на последнем кривом гвозде.

– Посмотрите, кузина, – сказала дама, – что вы скажете об этих доспехах?

– Что носивший их не сидел сложа руки.

– Скажите лучше, что их носил самый доблестный из людей.

– Раз вы так говорите, госпожа, уж наверно, так оно и есть.

– Пойдемте, пойдемте, – увлекла ее дама, – надо на него взглянуть. Говорят же: не увидишь – не поверишь.

Они подошли ко входу в камеру, который оставался приоткрытым. Дама взяла свечи в руку, просунула голову в дверь и увидела рыцаря простертым на ложе без одежд: покрывало натянуто до пояса, руки от жары обнажены, глаза плотно сомкнуты. Она разглядела, что лицо его распухло, в шею вдавлены следы от петель кольчуги, нос ободран, плечи иссечены длинными порезами, руки сплошь синие от полученных ударов, кулаки вздутые и багровые от крови.

Тогда, обернувшись к кузине, она сказала:

– Ваш черед, взгляните, и вы увидите чудеса.

С этими словами она вошла в застенок, а кузина сунула голову в дверь и не могла наглядеться. Дама дала ей подержать свечи и прошла вперед, слегка приподняв платье.

– Боже мой! что вы хотите делать?

– Я не успокоюсь, если уйду, не дав ему поцелуя.

– Ах! госпожа, что вы? Воздержитесь от этого: если вдруг он проснется, он о нас плохо подумает, о вас, обо мне и обо всех женщинах сразу. Не теряйте голову до того, чтобы так забываться.

– Какого же позора можно бояться, отдаваясь столь достойному мужу?

– Возможно, и никакого, если он это примет благосклонно; но если он отвергнет ваш дар, это будет двойной позор. Ведь и лишенный сердечной доброты может обладать всеми телесными совершенствами; и, быть может, вместо того, чтобы счесть вашу добрую волю милой забавой, он увидит в ней дурную и недостойную дерзость. И так, по своей же вине, вы потеряете все плоды вашего усердия.

И столько наговорила ей юная кузина, что она увела ее, так ничего и не сделав. А возвратясь в свои покои, они только о рыцаре и говорили, хотя кузина делала все, что могла, чтобы пресечь о нем беседу; ибо она подозревала, что сердце пленника уже недоступно.

– Этот рыцарь, – сказала она, – уж наверное думает о совсем ином предмете, чем вы полагаете.

– Касательно его дум, – возразила дама, – я предвижу, что они самого возвышенного свойства. Господь, создав его наилучшим и храбрейшим, не мог не обратить его сердце к тому, что есть на земле самого великого и совершенного.

Очевидно, чтобы вознести его высоко, ему и выпало совершить столько великих ратных подвигов.

Но это сердце, в какой ларец он поместил его? Сколь многое она отдала бы за то, чтобы стать его хранительницей! А если он уже распорядился им, то, по крайней мере, она поклялась себе приложить все усилия, чтобы узнать, кто им обладает.

Так провела она много дней, питая тщетные надежды и не зная, как навести пленника на то, чтобы он открыл ей свои помыслы. Однажды она велела во второй раз вывести его из застенка и доставить к ней; он собрался сесть у ее ног; она этого не потерпела и предложила ему равновеликое кресло.

– Сир рыцарь, – сказала она, – я держу вас в заточении, дабы угодить моему сенешалю; но, насколько в моих силах, я смягчила тяготы вашего плена; и если ваша доброта сравнима с вашей доблестью, будьте мне хоть немного признательны.

– Разумеется, госпожа, – ответил пленник, – считайте меня вашим рыцарем в любое время, в любом месте и в любых ваших нуждах.

– Премного благодарна! Итак, вот воздаяние, которого я прошу: скажите мне, кто вы и к кому обращены ваши помыслы. Если вы желаете, чтобы это осталось в тайне, я обещаю никогда об этом не говорить.

– Госпожа, я не могу этого сказать ни вам, ни кому-либо иному на свете.

– В самом деле? Тогда вам придется остаться взаперти до ближайшей ассамблеи принца Галеота с королем Артуром. Вместо того чтобы ждать без малого год, вы обрели бы свободу с нынешнего дня, если бы захотели. Но я найду способ узнать то, что вы желаете скрыть.

– Как вы это сделаете?

– Я поеду ко двору короля Артура, где это непременно должны знать.

– Госпожа, не смею вас удерживать.

Она отослала его с разобиженным видом, от чего, впрочем, на деле была далека, ибо, напротив, с каждым днем возрастала склонность, ее к нему влекущая. Она скоро приготовилась к отъезду и, прежде чем покинуть Малеот, сказала своей кузине:

– Я еду к королю Артуру; и хоть я выказала рыцарю немалую досаду оттого, что не смогла узнать его имя, я прекрасно знаю, что не в силах его ненавидеть. Поэтому, пока меня не будет, прошу вас, кузина, предупреждайте все его желания; особо же берегите его самого, ради его и вашей чести.

Девица обещала, и госпожа Малеотская направилась в Лондон, где тогда пребывал король Артур; и он, и королева приняли ее со всевозможными почестями. Не было никого среди ее рыцарей и дам, кто не получил бы роскошных даров. Королева даже пожелала, чтобы той отвели покои не иначе как в ее доме: до того ей были благодарны за помощь, присланную к последней ассамблее.

На другой день король пожелал узнать, что побудило ее пуститься в дорогу.

– Сир, – ответила она, – у меня есть кузина, чьей вотчине угрожает сосед, опасный собственной своей отвагой и обилием родни; никто не дерзает помериться с ним силами, и я приехала просить вас дать мне шампионом того Рыцаря в алых доспехах, который, помнится, творил столько чудес на поле боя.

– Милая моя, – ответил король, – пускай за меня порукой будет королева, дороже которой мне нет никого на свете: я ничего не знаю об этом рыцаре. Он не из моего дома и не из моих земель, и более всего я желал бы его увидеть и оставить при себе.

Тут госпожа Малеотская не могла сдержать улыбки; королева это заметила и сказала ей:

– По правде говоря, я думаю, вы лучше нас знаете, кто этот рыцарь.

– Нет, госпожа, и я вам скажу, клянусь моим долгом перед вами и моим законным сеньором королем, что я приехала сюда лишь для того, чтобы раздобыть о нем сведений. Но теперь ничто меня более не удерживает, и я прошу позволить мне удалиться.

Настоятельные просьбы королевы не дали ей отбыть раньше, чем на третий день; но ей не терпелось вновь увидеть прекрасного рыцаря, своего пленника, которого столь многие желали иметь при себе. Едва возвратясь, она велела вывести его из застенка и заговорила с ласковым видом:

– Сир рыцарь, я столько о вас узнала, что вполне расположена отпустить вас на волю. Даю вам на выбор три откупа.

– Госпожа, скажите, что вам будет угодно.

– Вот послушайте: или вы откроете мне, кто вы и как вас зовут; или кто та дама, которую вы любите всею душой; или намерены ли вы совершить такое же обилие ратных подвигов в грядущей ассамблее, как и в прошедшей.

– Ах! госпожа, предлагать такой выбор – значит ставить мне пренеприятное условие. Коль скоро вы заставите меня заговорить вопреки моей воле, какой залог освобождения вы мне дадите?

– Двери тюрьмы и моего дома для вас откроются; я вам обещаю.

– Ну что же, я заговорю, как никогда не говорил бы по доброй воле. Я не скажу вам свое имя; а если я и люблю всею душой, то это вы узнаете не от меня; но признаюсь, раз уж придется, что я намерен в первой же ассамблее совершить подвигов более, чем когда-либо. Теперь я свободен?

– Да; с нынешнего дня вы можете выходить; но если вы мне хоть немного благодарны за любезное обхождение в плену, окажите мне ответную любезность и останьтесь до дня великой ассамблеи, о котором я вас извещу. Я дам вам доброго коня и такие доспехи, какие вы укажете.

– Я готов исполнить вашу волю, госпожа.

– Благодарю! Вот как мы заживем: вы останетесь в этом застенке, где вам ни в чем не будет нужды. Мы с моей кузиной будем часто навещать вас. Какие доспехи вы желаете носить?

– Черные.

XXXIII

В тот же день дама велела изготовить черный щит, черную ратную котту, черный покров⁹⁴. А тем временем король Артур созывал всех своих баронов и рыцарей. Мессир Гавейн, отбывший со двора в поисках Рыцаря в алых доспехах, вернулся, так и не найдя его, равно как и сорок лучших рыцарей королевского дома. Все они, так или иначе, клялись не возвращаться без него; но, когда перемирие подошло к концу, все сочли за лучшее отречься от своих слов и вернуться к королю Артуру, коему пристала в них великая нужда.

Галеот же собрал воинов вдвое больше, чем приводил по первому разу; так что железных брусьев, ограждавших его прежний стан, хватило лишь на половину новой ограды. Он известил, что в первый день сражаться не будет, а выйдет в поле лишь для того, чтобы примерить, каков расклад у Артуровой конницы. Только на второй день должна была решиться победа того или другого войска. Мессир Гавейн сверился с расположением сил Галеота и сам обусловил порядок нападения и защиты.

На другой день после мессы, отслуженной рано поутру в обоих войсках, все вооружились, мало-помалу вышли за ограды, потянулись к броду, кто подзывая, а кто идя на зов на том и этом берегу: люди Галеота стояли на правом берегу, а люди короля Артура на левом. Были славные стычки, где особо отличился Эскорал Бедный, рыцарь Галеота, а позже – Артурова дома; он бился против Галегинана, побочного брата монсеньора Ивейна Уэльского. Поломав копья, оба разом упали под туши своих коней. Их прибежали поднимать; люди Галеота, превосходя числом, уже уводили в плен Галегинана, когда подоспел на выручку Ивейн Побочный; он-то и вызволил Эскорала. Галеот вывел второй полк, против которого выступил монсеньор Гавейн. Бретонцы в тот день едва не одолели, но Галеот заполонил равнину новыми войсками, и те вынудили храброго и мудрого племянника Артура в полном порядке вернуться к шатрам. Тут стали крушить заграждения стана; у Гавейна, который достоин был лучшего заслона, конь пал, пораженный смертельным ударом; мессир Ивейн со всеми, кто еще не был в поле, напряг последние силы, и нападавшие повернули вспять. Король Первопокоренный покинул седло; но мессир Гавейн с превеликим трудом взобрался на коня: он был весь покрыт ранами, от которых никогда уже не оправился вполне; и с того дня все реже поминали его подвиги, а чаще подвиги Ланселота Озерного⁹⁵.

Вот так король Артур выиграл битву первого дня. С какой же болью он увидел, что его племянника Гавейна во второй раз ведут, истекающего кровью! Лекари признали, что у него сломаны два ребра; но все же они внушили добрую надежду на его исцеление. Когда среди Бретонцев стало известно, что жизнь его в опасности, всеми овладело уныние. Рыцари из Малеота, возвратясь той же ночью к своей госпоже, принесли ей новость о ранах Артурова племянника. Бравый рыцарь тотчас же попросил дозволения переговорить с дамой.

– Правда ли, – спросил он, – что мессир Гавейн умер?

– Нет; но его новые раны не оставляют надежды, что он будет жив.

– Какое несчастье для короля, какая утрата для мира! Госпожа, вы нарушили данное мне слово: вы должны были уведомить меня о дне ассамблеи.

– Да, и я это восполню сегодня: с вас будет довольно участвовать в той, что начнется через три дня. Все готово, и ваши доспехи, и ваш конь; извольте уделить мне эти последние часы.

XXXIV

На другой день госпожа Малеотская изъявила намерение снова выехать в путь. Она направилась в стан короля; но прежде чем покинуть Малеот, она велела своей кузине загодя приготовить все, что мог потребовать Бравый рыцарь. Чтобы поболее его уважить, девица уложила его в господскую постель и сидела в изголовье, пока он не уснул. Утром она пришла помочь ему облачиться в черные доспехи, а после долго провожала его взором.

Подъехав к реке недалеко от лагеря Бретонцев, он остановился, опершись на глефу и обратив свой взор на башню, где уложен был мессир Гавейн, где стояли во множестве дамы и сама королева. Вот уже воины короля Артура перешли брод и начали мериться силами с воинами Галеота; на обоих берегах множились схватки и поединки. А между тем Черный рыцарь оставался недвижим, неотрывно глядя на башню, словно ожидая некоего приказа. По его коню, по его черным доспехам госпожа Малеотская узнала его без труда; но, сделав вид, что ничего о нем не знает, воскликнула:

– Боже! Что это за рыцарь, от которого никому ни вреда, ни пользы?

Все взоры обратились на него, а Гавейн спросил, нельзя ли взглянуть и ему.

– О! – сказала госпожа Малеотская, – ваше ложе нетрудно передвинуть к окну.

И когда Гавейн посмотрел, он сказал королеве:

– Госпожа, не напоминает ли он вам давешнего рыцаря, что так же стоял опершись на этом самом месте и будто бы и не помышлял сражаться? Однако победителем ассамблеи вышел он; но доспехи у него было алые.

– Возможно, – ответила королева, – но к чему вы так говорите?

– Дай Бог, чтобы это был тот же самый рыцарь! Подобных подвигов я еще не видел.

Пока они так беседовали, король Артур выстраивал свои войска и разделял их на пять полков; первый он вверил королю Идеру, второй – Хервису Ринельскому, третий – Агизелю Шотландскому, четвертый – королю Иону, а пятый – Ивейну Уэльскому. Галеот последовал тому же раскладу; только вместо пятнадцати тысяч воинов в каждом его полку было двадцать тысяч или тридцать. Малакен, Король с Сотней Рыцарей, возглавил первый полк; Первопокоренный король – второй; король Долины Оан – третий; Кламадес, король Дальних островов, – четвертый; а пятый был доверен мудрому и осмотрительному Бодемагусу, королю Горра, отцу Мелеагана. Сам же Галеот не надел рыцарских доспехов; он удовольствовался куцей кольчугой и железной каской оруженосца, да еще толстой короткой дубиной в руке. Он был бы неотличим от прочих оруженосцев, если бы не рослый и красивый конь под ним.

– Госпожа, – сказала королеве дама Малеотская, по-прежнему занятая тайной, которую силилась разгадать, – не угодно ли вам передать этому рыцарю просьбу, чтобы он сразился ради вас?

– Дорогая моя, – ответила королева, – не о том мне приходится думать, когда монсеньору королю грозит утрата и земли, и чести, когда я вижу полуживым своего милого племянника. Просите у него все, что пожелаете; одна из моих девиц будет вашей посланницей; но у меня душа не лежит к таким причудам.

Госпожа Малеотская приняла услуги девицы, а Гавейн придал ей в спутники оруженосца с наказом передать от него Черному рыцарю два копья.

– Скажите ему, дитя мое, – велела госпожа Малеотская, – что все дамы и девицы госпожи королевы приветствуют его единодушно, и если он надеется на благосклонность одной из них или всех заодно, пускай так отличится в ратных подвигах, чтобы его было за что благодарить.

Девица и оруженосец подошли к Черному рыцарю; услышав имя монсеньора Гавейна, он спросил, где тот находится.

– В этой башне, сир, и с ним полно дам и девиц.

Он тотчас пришпорил коня, привстал на стременах и как будто вырос на полпье. Проезжая мимо башни, он на миг поднял взор на галереи, а затем ринулся на поле боя.

– Госпожа, – сказал мессир Гавейн королеве, – взгляните на этого рыцаря; бывал ли на свете кто-нибудь, кто умел лучше держать оружие?

Дамы приникли к зубцам и окнам, силясь получше его разглядеть. Он проносился от одного к другому, всех повергая на своем пути. Немало было молодых рыцарей из войска Галеота, кто вырывался вперед полков, стремясь испытать свою доблесть. Они набегали по десять, по двадцать; когда их набиралось поболее, Черный рыцарь поворачивал коня и сокрушал их. Между делом он бестрепетно дождался отряда в сотню латников, ринулся в самую их гущу, как голодный лев, опрокинул рыцаря, их предводителя, и проложил себе дорогу. Когда копье его сломалось, он устрашал всех одним обломком древка; затем повернул к оруженосцам, подхватил другую глефу и, преломив еще два копья, вернулся к реке на то же место, откуда выезжал, и снова устремился взором к башне. Мессир Гавейн сказал королеве:

– Госпожа, вы видели, что за набег учинил этот рыцарь; но напрасно вы не примкнули к нашему посланию. Ведь он остановился, явно думая, что вы его презрели.

– Он совершил все, – сказала госпожа Малеотская, – что полагал нужным совершить ради нас, и теперь не нам его просить; пусть просит, кто пожелает!

– Госпожа, – продолжал Гавейн, – разве я не прав?

– Э! милый племянник, так чего же вы ждете от меня?

– Я вам поясню. Доблестный воитель – великое дело; чего не добьется тысяча других, то один нередко доводит до счастливого конца. Пошлите приветствие этому рыцарю; заклинайте его прийти на помощь королевству Логр и монсеньору королю; и если он взыскует чести и славы, пускай совершит столько ратных подвигов, чтобы ему были благодарны и чтобы король не уступил Галеоту победу нынешнего дня. А я пошлю ему от себя десять остро отточенных глеф с толстыми и крепкими древками; к этому добавлю трех добрых коней, покрытых моими доспехами, и вы узрите чудеса храбрости.

– Как вам будет угодно, – отвечала королева, – отдаю это на полное ваше усмотрение.

Госпожа Малеотская слушала и едва могла унять свою радость: наконец-то она узнает то, чего так доискивалась. Девица, отвозившая первое послание, отбыла со свитой из шести оруженосцев, коим вверены были три лучших коня Гавейна и десять прочнейших его копий. Она подошла вплотную к Черному рыцарю, и когда он выслушал ее, то спросил, где королева.

– Там, сир, в той же башне, что и монсеньор Гавейн.

– Скажите моей госпоже, что все будет сделано, как ей угодно, и поблагодарите монсеньора Гавейна за его необычайную любезность.

С этими словами он препоручил трех коней оруженосцам, подхватил самое прочное копье и дал шпоры.

Мы не будем пересказывать его неисчислимые подвиги. Не дрогнув ни разу, он бьет, выносит из седла любого, кто отважится встретить железо его копья или сталь его меча; он видит, как все полегли, остается он один, да его конь, да еще три коня, дар монсеньора Гавейна; он ломает свои десять копий; двадцать раз полки и войско короля Артура, теснимые превосходящим множеством, увлекаются за ним и вновь берут свое.

Наконец, он сошел с последнего коня, израненного до смерти; окруженный плотным кольцом врагов, он оказался впереди самых доблестных своих соратников: сенешаля Кэя, Сагремора Шалого, Грифлета – сына До, Ивейна Побочного, Бранделиса и Гарета; а в это время принц Галеот, наслышанный о стольких славных подвигах, направил коня в гущу боя и пробрался к нему; и нашел его в кольце врагов, которых он к себе не подпускал.

– Рыцарь, – сказал он, – вам нечего бояться.

– Я это знаю, – гордо ответил тот.

– Я не велел своим рыцарям нападать на вас, пока вы пеший. Возьмите моего коня; на сей раз я желаю быть вашим оруженосцем.

– Благодарю вас, сир!

И тотчас, сев на коня, он вонзил шпоры; перед ним расступились, и он подскакал к Артуровым полкам; а они, завидев его, воспряли духом и вынудили полки неприятеля бежать в беспорядке. Галеот следил за Черным рыцарем в его бесчисленных маневрах: за все королевства мира он не пожелал бы, говорил он, чтобы с таким доблестным воином приключилось несчастье. Он удовольствовался тем, что придал отходу не столь плачевный вид; а когда закат солнца ознаменовал конец битвы, он поехал по следам Черного рыцаря, который, не желая быть узнанным, пустился по тропинке, вьющейся вокруг соседней горы. Галеот выехал навстречу, обогнув гору с другой стороны.

– Благослови вас Бог, сир! – сказал он ему.

Тот лишь молча приветствовал его в ответ.

– Сир, – продолжил Галеот, – не скажете ли мне, кто вы.

– Любезный сир, вы же видите, я рыцарь.

– Это я знаю; и притом лучший из рыцарей; тот, кому я готов воздать любые на свете почести. Я поехал за вами в надежде, что вы вернетесь со мною вместе.

– Кто вы, чтобы предлагать мне это?

– Сир, я Галеот, сын Великанши, предводитель всего воинства, против которого вы защищали честь короля Артура.

– Вы враг моего сеньора короля Артура, и вы приглашаете меня вернуться вместе с вами? Не надейтесь на это, любезный сир.

– Ах! сир, я привержен вам сильнее, чем вы полагаете; и если вы согласитесь пойти со мной, обещаю вам любой дар, какой вам угодно будет просить.

– Вот это прекрасные слова, – сказал Черный рыцарь, – могу ли я поверить, что они правдивы?

– Я дам вам любые заверения, каких потребуют ваши уста.

– Сир, я знаю, что вы слывете благородным мужем; не к вашей чести будет обещать то, что вы не намерены выполнить.

– Я не поступил бы так и за все королевство Логр. Клянусь моей рыцарской честью; не королевской, ведь я еще не король. Да, если я приму вас у себя нынешней ночью, то готов отдать вам все, что вы изволите требовать.

– Сир, уж если вы настаиваете на том, чтобы удержать меня на ночь, я соглашусь; обещайте, что я получу дар, который вы мне посулили.

Галеот подал ему руку. И так, держась за руки, они вернулись к шатрам.

Гавейн видел, как уехал Черный рыцарь, и если бы он мог встать со своего ложа, то пустился бы следом; он уже просил короля, чтобы тот сам выехал вдогонку, но тут, взглянув опять на поле, он увидел, как Галеот возвращается, приобняв Черного рыцаря за шею правой рукой, и вот-вот перейдет реку.

– Ах! госпожа, – сказал он королеве, – можете прямо сказать, что наших людей ожидает самое худшее; Галеот завладел Черным рыцарем.

Королева взглянула и в печали своей не проронила ни слова. А тем временем Черный рыцарь, прежде чем войти во вражеский стан, еще наставлял Галеота:

– Сир, я прошу вас вначале дать мне перемолвиться с двумя людьми, которым вы более всего доверяете.

Галеот тотчас призвал Короля с Сотней Рыцарей и Первопокоренного короля:

– Подойдите, – сказал он, – полюбуйтесь на богатейшего в мире человека.

– Как, сир, разве не вы богатейший человек?

– Нет, но я им стану, прежде чем отойду ко сну.

Короли легко узнали Черного рыцаря по доспехам, а он сказал им:

– Сеньоры, вы те двое вельмож, которых ваш государь почитает превыше других; он доверяет любым вашим советам. Он обещал мне дар, какой я ни пожелаю, если я соглашусь пробыть у вас эту ночь. Спросите его, верно ли я говорю.

– Да, – отвечал Галеот.

– Более того, – продолжил Черный рыцарь, – я прошу, чтобы эти два достопочтенных мужа были готовы покинуть вас, если вы нарушите слово, и пойти за мною повсюду, куда я их поведу, будь то даже вам во вред, а мне на пользу.

Галеот предложил им поклясться в этом.

– Не в вашей власти, – возразил Король с Сотней Рыцарей, – требовать от нас нечто подобное.

– Я знаю, что делаю, – ответил Галеот, – и что в моей власти.

Они не стали противиться и произнесли требуемую клятву.

– Теперь ступайте, – сказал Галеот, – оповестите моих баронов, чтобы они явились сюда в лучших одеждах; скажите им, что я достиг всего, чего только мог пожелать.

Первопокоренный король пришпорил коня и уехал, а Галеот между тем беседовал с Черным рыцарем. Вскоре собралось более двухсот вассалов государя Дальних островов, и в первых рядах – двадцать восемь королей.

Стан оживился, словно для праздника; со всех сторон слышалось: «Милости просим, цвет и краса рыцарства!» А тот, кому оказывали такие почести, пылал румянцем от смущения. Когда с него сняли доспехи, Галеот преподнес ему платье самого богатого и красивого шитья. В его покое были приготовлены четыре ложа: одно знатной высоты и ширины; второе размером поменьше; остальные два равновеликие, но еще меньшие. Наибольшее ложе было убрано со всевозможной роскошью; и когда настало время ложиться, Галеот сказал:

– Сир, это большое ложе будет ваше.

– А для кого будут два другие? – спросил Черный рыцарь.

– Для двух моих людей, которые останутся при вас. А я буду в соседнем покое, чтобы не так вас стеснять.

– Ах! сир, сделайте милость: не укладывайте меня выше своих рыцарей: мне оттого будет очень неловко.

– Сир, не просите у меня ничего такого, что могло бы умалить ваше достоинство.

Едва улегшись, Черный рыцарь, натруженный за день, уснул глубоким сном. Галеот вошел в его опочивальню тихо, как мог, и лег на второе ложе. Когда настало утро, он поднялся первым, чтобы его не увидели. Они вместе прослушали мессу, а затем Черный рыцарь спросил свои доспехи.

– Но для чего, сир? – сказал Галеот.

– Чтобы проститься с вами.

– Ах, дорогой друг, останьтесь еще; разве я не готов по-прежнему дать вам все, что вам угодно будет запросить? Быть может, вы и встретите где-либо соратника, более достойного вас, но более преданного – едва ли.

– Ну что же, сир, я останусь, ибо нигде не найду общества лучшего, чем ваше. И к тому же самое время поговорить о даре, который вы мне должны.

– Говорите, и вы его получите. Здесь оба короля, которых вы просили быть гарантами.

– Вот что я требую, сир. Как только на третий день у короля Артура иссякнут все силы и средства для обороны, вы придете к нему и сдадитесь ему на милость.

Галеота эти слова, казалось, застигли врасплох; некоторое время он безмолвствовал. Тогда заговорили оба короля:

– Что же вы колеблетесь, сир? Вы обещали, поздно теперь отступать.

– Вы полагаете, – сказал Галеот, – что я в этом раскаиваюсь? Я думал лишь о великих и прекрасных словах, здесь произнесенных.

И промолвил, обратясь к Черному рыцарю:

– Сир, вы получите этот дар; я не в силах отказать вам ни в чем, что вам угодно потребовать. Взамен я только прошу вас никогда не расставаться со мною ради любого другого содружества.

Черный рыцарь дал такое слово. А весть о скором мире моментально разошлась, и стан огласился песнями и взыграл весельем, тогда как в стане Артура царило отчаяние.

Назавтра, в день последней ассамблеи, Черный рыцарь облачился в такие же доспехи, как и его новый соратник, кроме шлема и кольчуги, чересчур просторных для его головы и плеч.

Король Артур не велел своим воинам выскакивать вперед и раззадоривать людей Галеота; но молодые башелье не посчитались с его указами, и скоро поединки стали множиться так, что вовлекли и целые полки. Расклад сил между сторонами долгое время был неясен: когда одна из них ослабевала, подходило подкрепление и выравнивало силы. Но когда появился рыцарь, облаченный в доспехи Галеота, воины Артура как будто вовсе пали духом, а мессир Гавейн, следя со своего ложа за всеми маневрами обоих войск, объявил во всеуслышание, что этот воин не Галеот, но тот самый рыцарь, что накануне был в черных доспехах. Это сказано было, с одной стороны, для тех, кто погнался бы за ним, с другой – для тех, кто мог бы избегнуть встречи. Бретонцы шаг за шагом отступали и вернулись к своему стану, куда за ними тотчас ворвались преследователи. Вот уже ограды снесены; и не осталось надежды избегнуть полного краха. Король Артур, покорясь участи, как видно, ему уготованной, велел подать ездового коня, чтобы королеву препроводили в Лондонскую башню; мессир Гавейн отказывался ехать на носилках вслед за королевой, не желая пережить, он говорил, утрату всей земной славы. В это время друг Галеота сдерживал победителей перед крайними шатрами; затем, оглянувшись вокруг, он дал знак принцу Дальних островов; Галеот подъехал.

– Сир, – сказал он ему, – этого довольно?

– Да; говорите же, что вам угодно.

– Чтобы вы исполнили наши соглашения; время пришло.

– Если такова ваша воля, я их исполню без сожалений.

И, вымолвив это, он шпорами направил коня к знамени короля Артура, а тот приготовился дорого продать свою жизнь. Он просит с ним переговорить; король, уже отчаявшись сохранить корону, делает несколько шагов вперед. Едва увидев его, Галеот покидает седло, преклоняет колено и говорит, сомкнув ладони:

– Сир, я пришел искупить перед вами мои злодеяния; я сожалею о них и отдаю себя на вашу милость.

При этих словах, столь неожиданных, король воздел руки к небу; ему почудилось, что это сон, и он не упустил случая склониться в свой черед перед победителем. Галеот его поднял, раскрыл ему объятия; они обменялись поцелуями.

– Поступайте со мною, как вам угодно, – сказал Гале-от, – я пойду, куда вы прикажете. Только дайте мне время распорядиться, чтобы мои люди отошли.

– Идите! – ответил король, – и не медлите с возвращением; ибо мне нужно многое сказать вам и узнать от вас.

И пока Галеот возвращался к себе, неся своим рыцарям весть о согласии, достигнутом между ним и королем Артуром, тот велел известить королеву, чтобы она вернулась обратно, поскольку мир заключен и честь спасена. Галеот распростился с союзниками и спросил своего соратника, доволен ли он:

– Я сделал все, что вы пожелали; король ждет моего возвращения.

– Сир, вы сделали для меня больше, чем я мог надеяться. Мне остается просить вас никому не говорить, где я нахожусь.

Галеот обещал, снял доспехи, надел одно из лучших своих платьев и вернулся в стан короля.

Уже и король Артур был без доспехов, и королева прибыла вместе с госпожой Малеотской и прочими дамами и девицами. Все вновь собрались в башне, где лежал монсеньор Гавейн; при виде Галеота тот приподнялся на ложе и любезно приветствовал его.

– Сир, – сказал он, – благослови вас Бог стократ! Вы тот, кого я более всего желал увидеть: как государя, по праву ценимого и горячо любимого своими подданными; как того, кто умеет распознать доблестного мужа среди всех, что мы воочию увидели.

Галеот осведомился, как он себя чувствует.

– Я был близок к смерти, но радость от нашего примирения меня исцелила.

Так они провели целый день; король, королева и Гавейн никогда бы не поверили, что смогут по-доброму принимать Галеота; о его друге Черном рыцаре они с ним не заговаривали. Вечером Галеот сказал тому:

– Король меня упрашивал вернуться к нему; но мне бы хотелось остаться с вами.

– Ах! Сир, сделайте лучше, как просит вас король; возможно, он будет уговаривать вас назвать мое имя; не пытайтесь его узнать, пока я сам вам его не открою.

– Уступлю вам с сожалением: это первое, о чем я попросил бы вас. Что же до короля Артура, это самый доблестный, самый верный из королей; и только об одном я сожалею – что не узнал его раньше: его самого, его племянника мессира Гавейна и госпожу королеву, самую отважную даму на свете.

Услыхав, что речь идет о королеве, Бравый рыцарь поник головой и забылся до того, что не сдержал слез. Галеот это заметил и постарался отвлечь его от мысли, угадать которую еще не мог.

– Дорогой сир, – сказал ему Бравый рыцарь, – ступайте снова к королю и монсеньору Гавейну; примечайте, что они будут говорить обо мне, и потом мне перескажете.

Галеот удалился, препоручив его Богу.

Когда настала ночь, он пришел в шатер короля; там ему было постелено рядом с ложами короля и монсеньора Гавей-на. Королева оставалась в башне вместе с госпожой Малеотской, которая так же бдительно все примечала.

Что же до Галеотова друга, не было такой почести, которой не воздали бы ему два короля, чьим заботам его вверили. Они уступили ему наибольшее ложе, а сами оставались в соседнем покое, готовые ему услужить. Всю ночь им были слышны его стенания, а когда рано поутру вернулся Галеот, он обеспокоился, увидев его с глазами красными и мокрыми от слез.

– Любезный друг, – сказал он, – у вас тайное горе; почему вы не хотите поведать мне его причину? Возможно, вас обидели; вам есть на кого пожаловаться? Одно ваше слово, и я употреблю все, чем владею, чтобы отомстить за вас.

– Ах! сир, – ответил тот, – поверьте мне, если бы меня что и тяготило, это невозможность вас отблагодарить за вашу милую и скромную любезность. У меня нет ни горестей, чтобы в них признаться, ни обид, чтобы за них отомстить; но у меня есть обыкновение во сне плакать и стенать помимо воли; не стоит об этом тревожиться.

Они пошли прослушать мессу; когда священник приготовлял три частицы тела Господня, Галеот, взяв своего друга за руку, указал на облатки, которые держал святой отец:

– Верите ли вы, – спросил он, – что это и есть тело Господа Нашего?

– Верю, разумеется.

– Тогда не бойтесь; ибо, клянусь этими тремя частицами плоти, видимыми вам в образе хлеба, никогда в жизни я не совершу ничего, что принесло бы вам ущерб.

– Премного благодарен, сир! Вы мне это уже доказали с лихвой, в сравнении с той малостью, какой я стою и какой могу отплатить вам.

Выйдя от мессы, Галеот вернулся ко двору короля Артура. После обеда, когда они вели беседы вокруг ложа монсеньора Гавейна, тот сказал Галеоту:

– Сир, если вас это не затруднит, я вас кое о чем спрошу. По чьему совету вы пришли заключить мир с монсеньором королем? Умоляю вас, скажите мне это во имя того, что вам дороже всего на свете.

– Сир, вы меня так заклинаете, что вам невозможно отказать. Этот совет подал мне один рыцарь.

– И кто он, этот рыцарь?

– Бог свидетель, я его не знаю.

– Не Рыцарь ли это в черных доспехах? – спросила королева.

– Полно вам, – возразил Гавейн, – вы могли бы нам сказать хотя бы это, если так уж хотите искупить свою вину.

– Я уже искупил ее, сказав вам, что это был рыцарь; да и того бы не сказал, если бы вы не заклинали меня тем, что мне дороже всего на свете. Вот кто мне всего дороже, тот и уладил этот мир.

– Но ведь это и есть Черный рыцарь, – сказала королева, – и вам никак нельзя отказаться представить его нам.

– Для начала мне нужно знать, где его найти.

– Перестаньте; он у вас в шатре; ведь это ваши доспехи были на нем вчера.

ГАЛЕОТ

Это правда. Но я даже не знаю, как его зовут.

АРТУР

Как! Вы не знаете Рыцаря в черных доспехах? Я думал, он из ваших краев.

ГАЛЕОТ Сир, это вовсе не так.

АРТУР

Сомневаюсь, чтобы он был из моих: среди моих рыцарей нет ни одного заслуженного, кого бы я не знал по имени и роду.

ГАВЕЙН

Не будем больше говорить об этом, сир; наши расспросы могут утомить монсеньора Галеота.

ГАЛЕОТ

Напрасно вы так думаете; но я бы задал королю другой вопрос: видел ли он в жизни своей рыцаря более отважного, более достойного похвал, чем обладатель черных доспехов?

АРТУР

Нет; и никого я так не жаждал бы увидеть и удержать у себя при дворе.

ГАЛЕОТ

В самом деле? Вот скажите мне вы, сир, и госпожа королева, и монсеньор Гавейн: что бы вы отдали, чтобы залучить его к себе?

АРТУР

Бог свидетель, я разделил бы с ним все, чем владею, кроме тела моей госпожи, коим я предпочитаю обладать нераздельно.

ГАЛЕОТ

Что ж, ваши условия недурны. А вы, мессир Гавейн, если бы Бог вернул вам здоровье, чем бы вы пожертвовали ради общества столь благородного мужа?

ГАВЕЙН

Если бы я вновь обрел здоровье, я желал бы быть первой в мире красоткой, при том условии, что он любил бы меня всю жизнь.

ГАЛЕОТ

Вот еще одно прекрасное желание, спору нет. А теперь вы, госпожа, что бы вы дали, чтобы всегда иметь к вашим услугам такого рыцаря?

КОРОЛЕВА

По правде говоря, мессир Гавейн предложил все, что могла бы предложить дама; после него мне нечего сказать.