Kitobni o'qish: «Убить лучше по-доброму»

Peter Swanson

THE KIND WORTH KILLING

© Peter Swanson, 2015.

Настоящий перевод книги THE KIND WORTH KILLING печатается с разрешения PRAVA I PREVODI.

Глава 1
Тед

– Привет, – сказала она.

Бледная веснушчатая рука незнакомки опустилась на соседний стул возле барной стойки, расположенной в зале ожидания бизнес-класса аэропорта «Хитроу».

– Мы знакомы? – спросил я.

Вряд ли мы встречались раньше, но ее американский акцент, накрахмаленная белая рубашка, обтягивающие джинсы, заправленные в сапоги до колена, – все это напоминало мне одну из мерзких подруг моей жены.

– Нет, извините. Мне просто захотелось заказать то же, что у вас. Не возражаете? – Высокая, стройная, она уселась на кожаный стул и положила сумочку на барную стойку. – Это джин? – она показала на мартини передо мной.

– «Хендрикс», – ответил я.

Она позвала бармена – подростка с торчащими во все стороны волосами и лоснящимся подбородком – и заказала «Хендрикс» с двумя оливками. Когда ей принесли мартини, она подняла бокал, обращаясь ко мне. У меня еще оставался глоток, и я сказал:

– За вакцинацию против международных перелетов.

– С удовольствием выпью за это.

Я допил свой мартини и заказал еще один. Она представилась, но ее имя тут же вылетело у меня из головы. Я назвался – просто Тед, а не Тед Северсон, по крайней мере, так я себя ощущал в тот момент. Мы сидели в битком набитом баре, свет резал глаза, мы пили, обменялись парой слов и обнаружили, что оба ждем один и тот же рейс в Бостонский аэропорт «Логан». Она достала из сумки тонкую книжицу в мягкой обложке и принялась читать. У меня появилась возможность как следует рассмотреть ее. Она была красива – длинные рыжие волосы, ясные зеленовато-голубые глаза, словно тропические озера, и кожа настолько бледная, что походила на пенку на молоке. Если такая женщина подсаживается к вам в баре и восхищается вашим напитком, можно надеяться, что ваша жизнь изменится. Но если этот бар находится в аэропорте, случайные знакомые вот-вот умчатся от вас в противоположном направлении. И хотя эта женщина тоже летела в Бостон, я думал только о том, как сильно ненавижу свою жену. Всю неделю, проведенную в Англии, эта мысль не выходила у меня из головы. Я почти не ел, почти не спал.

Громкоговоритель прохрипел очередное объявление, из которого удалось уловить только два слова – Бостон и задержан. Я взглянул на табло, висевшее над верхним рядом бутылок в баре, и увидел, как время нашего вылета переместилось на час вперед.

– Еще по одной? – сказал я. – Я угощаю.

– Почему бы и нет, – ответила она, закрыла книгу и положила обложкой вверх на барную стойку возле своей сумочки. «Два лика января» Патриции Хайсмит.

– Как книга?

– Не самая удачная.

– Нет ничего хуже скучной книги, когда твой рейс задержан на целый час.

– А вы что читаете? – спросила она.

– Газеты. Книги я не очень-то люблю.

– И как же вы развлекаетесь во время полета?

– Пью джин. Обдумываю очередное убийство.

– Интересно. – Она улыбнулась мне, впервые. Улыбнулась широко, так что между верхней губой и носом появилась складочка, обнажая безукоризненные зубы и полоску розовых десен. Интересно, сколько ей лет? Когда она подсела ко мне, я решил, что ей тридцать-тридцать пять, что мы с ней почти ровесники, но ее улыбка и бледные веснушки, словно брызги на лице, делали ее моложе. Двадцать восемь, не больше. Как моей жене.

– И, конечно, я работаю в самолете, – добавил я.

– Чем вы занимаетесь?

В двух словах я рассказал ей, что финансирую и консультирую компании, которые открывают свой бизнес в Интернете. Я не стал уточнять, что мой основной доход – продажа тех же самых компаний, когда они встанут на ноги. И я не рассказал ей, что мне вообще не нужно работать, что я был одним из немногих владельцев интернет-компаний в конце девяностых, которым удалось вовремя обналичить акции, как раз перед тем, как лопнул так называемый пузырь доткомов¹. Я скрыл эти факты по одной-единственной причине – мне не хотелось говорить о них, а не потому, что я боялся, как бы моя новая спутница, посчитав их предосудительными, не потеряла ко мне интерес. Никогда не считал необходимым извиняться за заработанные деньги.

– А вы чем занимаетесь? – спросил я.

– Работаю в колледже Винслоу. Я архивариус.

Винслоу – женский колледж в цветущем пригороде примерно в двадцати милях к западу от Бостона. Я спросил, что входит в обязанности архивариуса, и в ответ она выдала мне теперь уже свою краткую версию рабочих будней – как она собирает и подшивает документы колледжа.

– Вы живете в Винслоу? – спросил я.

– Да.

– Замужем?

– Нет. А вы женаты?

Я заметил, как ее взгляд скользнул по моей руке в поиске кольца.

– Да, к сожалению, – ответил я. Затем поднял руку, чтобы показать безымянный палец без кольца. – Кстати, нет, я не снимаю обручальное кольцо в барах аэропортов на тот случай, если такая женщина, как вы, подсядет ко мне. Никогда не носил колец. Терпеть их не могу.

– Почему к сожалению? – спросила она.

– Долго рассказывать.

– Рейс отложили. У нас куча времени.

– Вы действительно хотите услышать мрачную историю моей убогой жизни?

– Как я могу отказаться после такого интригующего начала?

– Прежде чем я начну, придется повторить, – я поднял бокал. – Хотите?

– Нет, спасибо. Два бокала – мой потолок. – Она зубами сняла одну из оливок с зубочистки и откусила кусочек. Краем глаза я заметил розовый кончик ее языка.

– Я всегда говорил, что два мартини – слишком много, а три – слишком мало.

– Смешно. Разве Джеймс Тербер² не говорит то же самое?

– Никогда не слышал о нем, – сказал я, глупо улыбнувшись, хотя мне было неловко, что я выдал известное высказывание за свое. Словно из-под земли передо мной появился бармен, и я сделал заказ. Мои губы замерли в том блаженном оцепенении, которое вызывает джин, и я понял, что слишком пьян и слишком болтлив, но, в конце концов, таковы правила всякого аэропорта, и хотя моя попутчица жила всего в двадцати милях от меня, ее имя уже вылетело у меня из головы, и я знал, что вряд ли увижу ее снова. Мне было приятно говорить и пить с незнакомым человеком. Стоило мне озвучить свои мысли, как мой гнев рассеялся.

И я ей все рассказал. Я рассказал, что женат уже пять лет, и что мы с женой живем в Бостоне. Я рассказал ей о той чудесной сентябрьской неделе в гостинице городка Кенневик на южном побережье Мэна, и как мы влюбились в это место и купили дом на берегу по абсурдно завышенной цене. Я рассказал, что моя жена, будучи доктором наук в весьма сомнительной области под названием «Искусство и обществознание», решила, что она способна вместе с архитектурной фирмой работать над дизайном дома, и теперь проводила в Кенневике почти все время – вместе с подрядчиком по имени Брэд Даггет.

– И они с Брэдом?.. – спросила она, отправив в рот вторую оливку.

– Да-да.

– Вы уверены?

Я рассказал подробности. О том, как Миранде надоела наша жизнь в Бостоне. Первый год после свадьбы чем только она ни занималась – декорировала наш особняк в Саут-Энде, потом устроилась на полставки в галерее подруги в округе СоВа³, но уже тогда я понял, что наш брак выдохся. Нам не о чем было говорить за ужином, мы стали ложиться спать в разное время. А главное – утратили те роли, которые некогда определяли наши отношения. Я был богатым бизнесменом, который угощал ее дорогими винами, водил на благотворительные вечера, а она – богемной художницей, которая обычно ездила на тайские пляжи и зависала в дешевых забегаловках. Конечно, мы были не более чем избитым клише, но нам это нравилось. Мы понимали друг друга с полуслова. Мне даже нравилось то, что никто не стал бы смотреть на меня в ее присутствии, хотя я был недурен собой. У нее были длинные ноги и пышная грудь, округлое лицо и полные губы. Свои темно-каштановые волосы она всегда окрашивала в черный цвет. Она намеренно укладывала их так, чтобы они казались растрепанными, как будто она только что встала с кровати. У нее была безукоризненная кожа, она не нуждалась в косметике, хотя никогда не выходила из дома, не подкрасив глаза черным карандашом. Я видел, как мужчины смотрят на нее в барах и ресторанах. Может, я преувеличиваю, но в этих взглядах было что-то первобытное, хищное. И я радовался, что не живу в те времена, когда каждый мужчина носил с собой оружие.

Наша поездка к Кенневик, штат Мэн, оказалась спонтанной: Миранда жаловалась, что мы уже больше года не бывали вдвоем. Мы отправились туда во второй половине сентября. Первые несколько дней были безоблачные, теплые, но потом на нас обрушился ураган со стороны Канады, заточивший нас в номере. Мы выходили из него только затем, чтобы выпить пива Allagash White и съесть лобстеров в ресторанчике в подвале гостиницы. После урагана дни стояли спокойные, сухие, сумерки стали длиннее. Мы купили свитера и отправились исследовать береговую линию, начинавшуюся как раз на северной стороне отеля и петлявшую между ревущими волнами Атлантики и скалистым утесом. Воздух, недавно отяжелевший от влажности и запахов солнцезащитного крема, стал свежим и соленым. Мы оба влюбились в Кенневик настолько, что, узнав о продаже клочка земли, заросшей шиповником, на отвесном берегу, сразу же позвонили его владельцу.

Через год шиповник выкорчевали, заложили фундамент и почти завершили каркас дома на восемь спален. Главным подрядчиком мы наняли Брэда Даггета, человека мрачного, сурового, разведенного, с густыми черными волосами, козлиной бородкой и кривым носом. Пока я работал в Бостоне – консультировал группу выпускников МТИ⁴, которые разработали новый алгоритм для поисковой системы по блогам, – Миранда проводила почти все время в Кенневике; она жила в гостинице и контролировала строительство дома, придираясь к каждой плитке и каждому гвоздику.

В начале сентября я решил устроить ей сюрприз. Я отправил ей сообщение на мобильный и выехал из Бостона по шоссе I-95. В Кенневик я прибыл в полдень и поехал в гостиницу за Мирандой. Оказалось, что она ушла еще утром.

Я подъехал к строящемуся дому и припарковался на подъездной дорожке, усыпанной гравием, как раз за «Фордом F150», принадлежавшим Брэду. Бледно-голубой «Мини-Купер» Миранды тоже был там. Я не видел дом несколько недель и радовался, что за это время столько успели сделать. Вставили все окна, привезли дорожные плиты серо-голубого цвета, которые я лично выбрал для сада. Я обошел дом сзади, где в каждой спальне на втором этаже был свой балкон, а застекленная веранда на первом этаже вела к просторному каменному патио. Перед патио вырыли прямоугольную яму для бассейна. Поднимаясь по каменным ступенькам патио, я заметил Брэда и Миранду в высоких окнах кухни, выходивших прямо на океан. Я собирался постучать в окно, чтобы позвать их, но вдруг замер. Прислонившись к новенькой столешнице, они смотрели в окно, любуясь видом бухты. Брэд курил сигарету, и я наблюдал, как он стряхивает пепел в кофейную чашку, которую держит в другой руке.

Но остановился я не из-за него, а из-за Миранды. Что-то в ее позе, в том, как она облокачивалась на столешницу, обернувшись к широким плечам Брэда. Она казалась такой непринужденной. Я смотрел, как она подняла руку, и Брэд подал ей сигарету, словно они знакомы всю жизнь. Она затянулась и вернула ему сигарету. При этом они ни разу не взглянули друг на друга, и я понял, что они не только спят вместе, но, по-видимому, влюблены друг в друга.

Вместо того чтобы разозлиться или впасть в уныние, я испугался, что они заметят меня в патио – как я подсматриваю за ними в столь интимный момент. Я вернулся к парадному входу, пересек веранду, распахнул стеклянную дверь и крикнул: «Привет»; мой голос эхом разнесся по безжизненному дому.

– Мы здесь, – откликнулась Миранда, и я направился на кухню.

Они отстранились друг от друга, но ненамного. Брэд потушил сигарету в кофейной чашке.

– Тедди, какой сюрприз, – сказала Миранда. Кроме нее никто не называл меня так, это имя больше походило на прозвище, так как совершенно не соответствовало мне.

– Привет, Тед, – сказал Брэд. – Ну что, хорошо мы поработали?

Миранда подошла ко мне и поцеловала в уголок губ. Она пахла своим дорогим шампунем и «Marlboro».

– Ничего. Мои плитки привезли.

Миранда рассмеялась.

– Мы разрешили ему выбрать только одно, и теперь ничто другое его не беспокоит.

Брэд тоже подошел и пожал мне руку. Рука была широкая, костлявая, ладонь теплая, кожа сухая.

– Хотите, устроим экскурсию?

Пока они водили меня по дому, Брэд рассказывал о стройматериалах, а Миранда – о том, куда какую мебель нужно поставить, и я подумал, что ошибся. Ни один из них не нервничал в моем присутствии. Может, они стали близкими друзьями – такими, которые, обнявшись, делятся сигаретой. Миранда часто вела себя эмоционально, ходила за ручку с подругами и даже целовала в губы наших друзей-мужчин, когда здоровалась и прощалась. Может, я слишком подозрительный?

После экскурсии по дому мы с Мирандой отправились в гостиницу и пообедали в ресторане «Конюшня». Мы ели поджаренные сэндвичи с рыбой и пили виски с содовой.

– Ты снова куришь? – спросил я, надеясь поймать ее на лжи и посмотреть, как она отреагирует.

– Что? – спросила она, нахмурив брови.

– От тебя пахло сигаретами. В доме.

– Затянулась пару раз, вот и все. Я не собираюсь снова курить, Тедди.

– Дело твое. Я просто спросил.

– Даже не верится, что дом уже закончен, – сказала она, макая дольки жареного картофеля в мой кетчуп.

Мы поговорили о доме, и я еще больше засомневался в своих подозрениях. Никакого чувства вины она не выражала.

– Останешься на выходные? – спросила она.

– Нет, я только заехал повидать тебя. Вечером у меня ужин с Марком ЛаФрансом.

– Отмени его и останься. Завтра обещают чудесную погоду.

– Марк прилетел специально ради этой встречи. И мне нужно подготовить расчеты.

Изначально я планировал остаться в Кенневике до вечера, надеясь, что Миранда согласится провести это время в ее номере. Но когда я увидел, как они с Брэдом милуются на очень дорогой кухне, за которую платил я, между прочим, то передумал. У меня созрел новый план. После обеда я отвез Миранду обратно на стройку, чтобы она забрала свою машину. Затем, вместо того чтобы сразу же выехать на шоссе I-95, я поехал на юг, в Киттери, где фабричные магазины тянулись на четверть мили. Я подъехал к рыночной площади, где продавали охотничье снаряжение и одежду; я проезжал мимо этого места много раз, но ни разу не останавливался. Примерно за пятнадцать минут я потратил почти пятьсот долларов на непромокаемые камуфляжные штаны, серый плащ с капюшоном, огромные летные очки и профессиональный бинокль. В общественной уборной напротив магазина я переоделся и в капюшоне и очках стал неузнаваем. По крайней мере, издали. Я снова поехал на север, припарковался на общественной стоянке возле бухты Кенневика, втиснув свой «Куатро» между двумя пикапами. Вряд ли Миранда и Брэд приедут именно на эту парковку, но все же я решил поставить машину так, чтобы ее не было заметно.

Ветер стих, но небо нависло серой пеленой, и теплый дождь решетил туманный воздух. Я прошел по мокрому песку вдоль берега, перебрался через каменную россыпь и глину и направился к утесу. Я двигался осторожно, глядя под ноги на мощеную дорожку – скользкую после дождя и неровную там, где корни выбивались из-под земли – вместо того чтобы любоваться непокорными волнами Атлантического океана, вздымавшимися справа от меня. Местами мощеная дорожка вдоль утеса была полностью разрушена, и поблекший знак предупреждал об опасности. Из-за этого по ней редко ходили, и в тот вечер я встретил только одного человека – девушку в спортивной толстовке, от которой пахло так, как будто она только что выкурила косячок. Мы прошли, не обмолвившись ни словом, даже не поглядели друг на друга.

В конце дорожки я шел вдоль полуразвалившейся бетонной стены, огораживающей с тыльной стороны каменный коттедж – последний дом, за которым на четверть мили тянулся заброшенный пустырь, ведущий к нашему участку. Дорожка спустилась к морю, пересекла небольшой каменистый пляж, усеянный изжеванными буйками и водорослями, затем круто поднялась между елями с переплетенными ветвями. Дождь усилился, и я снял промокшие темные очки. Полагая, что вряд ли столкнусь с Мирандой или Брэдом снаружи, я решил занять позицию, не доходя до пустыря, и укрыться в зарослях кустарника там, где отвесная береговая линия низко опускалась. Если кто-нибудь из них выглянет в окно и заметит меня с биноклем, они подумают, что я наблюдаю за птицами. Если кто-то подойдет, я быстро ретируюсь на дорожку.

Когда я взглянул на дом, нависавший над высохшей землей, мне не впервые бросилось в глаза то, насколько его задняя часть – выходившая на океан – стилистически отличается от противоположной стороны, выходившей на дорогу. Фасад дома, облицованный камнем, украшали небольшие оконца и высокие двери из темного дерева в форме гигантской арки. Задняя часть дома, обшитая светлым деревом, с абсолютно одинаковыми окнами и балкончиками, напоминала небольшую уютную гостиницу. «У меня много друзей», – ответила Миранда на мой вопрос, зачем в доме семь комнат для гостей, и бросила на меня такой взгляд, будто я спросил, зачем в доме водопровод.

Я нашел отличное местечко под низкой изогнутой елью, как бонсай, лег на сырую землю и настроил бинокль. Я был примерно в пятидесяти ярдах от дома и сквозь окна прекрасно видел, что происходит внутри. Я осмотрел первый этаж, но не заметил никакого движения, затем «поднялся» на второй. Ничего. Я отложил бинокль и взглянул на дом, жалея, что мне не видна подъездная дорожка. На первый взгляд, в доме не было ни души, хотя пикап Даггета все еще стоял там, когда я высадил Миранду.

Несколько лет назад я ходил на рыбалку с коллегой – товарищем по спекуляциям в Интернете, лучшим рыбаком из тех, кого я знал. Он всматривался в поверхность океана и точно угадывал, где рыба. Он объяснил мне, что хитрость – в умении не фокусировать зрение на чем-то одном, а впитывать все, что тебя окружает. Именно так он улавливал малейшее движение, колыхание воды. Я пробовал, но кроме головной боли ничего не добился. Еще раз осмотрев дом через бинокль и ничего не заметив, я решил снова испробовать ту хитрость – теперь уже на своем доме. Я взглянул на дом, который в бинокле расплывался перед глазами гигантским пятном, и ждал хоть малейшего шевеления; не прошло и минуты, как я заметил движение сквозь высокие окна будущей гостиной на северной стороне дома. Я навел бинокль на окно: Брэд и Миранда только что вошли. Я видел их довольно отчетливо; лучи заходящего солнца освещали окно как раз под нужным углом и при этом не слепили глаза. Я видел, как Брэд подошел к самодельному столику, который смастерили плотники, поднял кусок дерева, что-то вроде потолочной балки, и показал моей жене. Он провел рукой по рифленой стороне балки, она сделала то же самое. Его губы шевелились, а Миранда кивала ему в ответ.

На мгновенье я почувствовал себя полным идиотом, параноиком, вырядившимся в камуфляж и выслеживающим собственную жену и своего же подрядчика, но вот Брэд положил балку, и я увидел, как Миранда обняла его, запрокинула голову и поцеловала в губы. Одной рукой он прижал ее бедра к себе, а второй схватил ее растрепанные волосы. Я уговаривал себя отвернуться, но не смог. Я смотрел минут десять, я видел, как Миранда легла на стол, Брэд задрал ее темно-сиреневую юбку, стянул с нее белые трусики и вошел в нее сзади. Я смотрел, как Миранда одной рукой схватилась за край стола, а другая рука скользнула между ног, направляя его. Безусловно, они занимались этим не в первый раз.

Я поднялся и пошел обратно к тропинке. Не успел я скинуть капюшон, как меня стошнило в грязную лужу.

– Давно это было? – спросила моя попутчица.

– Неделю назад.

Она прищурилась и прикусила нижнюю губу. Ее веки казались бледными, полупрозрачными, словно китайский шелк.

– Что вы собираетесь предпринять? – спросила она.

Этот вопрос я задавал себе всю неделю.

– Знаете, о чем я мечтаю? Убить ее. – Я улыбнулся онемевшими от джина губами и попытался подмигнуть, но ее лицо оставалось абсолютно серьезным. Она приподняла свои рыжие брови.

– Думаю, так и надо поступить, – произнесла она; я ждал хоть какого-то намека на шутку, но его не последовало. Ее взгляд был непоколебим. Уставившись на нее, я вдруг понял, что она намного красивее, чем мне казалось. Неземная красота, вне времени и пространства, словно она позировала для картин эпохи Ренессанса. Так отличалась от моей жены, похожей на героиню с обложки детективного романа 50-х годов. Я как раз собрался заговорить, как она подняла голову, прислушиваясь к хриплым звукам громкоговорителя. Объявили посадку на наш рейс.

Глава 2
Лили

В то лето, когда мне исполнилось четырнадцать, мама пригласила пожить у нас художника по имени Чет. Не помню его фамилии, а может, я ее никогда и не знала. Он поселился в небольшой квартирке над маминой мастерской. У него были толстые очки в темной оправе, взлохмоченная борода, всегда забрызганная краской, и пахло от него гнилью. Помню, как он уставился на мою грудь, когда нас представили. Лето было жарким, я надела джинсовые шорты и топ с бретельками. Мои груди были не больше прыщей, но он все равно разглядывал меня.

– Привет, Лили, – сказал он. – Зови меня дядя Чет.

– Почему? Вы мой дядя?

Он выпустил мою руку и рассмеялся – трескучим смехом, словно мотор заглох.

– Знаешь, я уже чувствую себя частью семьи, твои родители так заботливы и гостеприимны. Я смогу рисовать здесь целое лето. Невероятно.

Я ушла, ничего не ответив.

Он был не единственным жильцом. На самом деле в доме всегда было много гостей, особенно летом, когда мои родители могли отложить свои учительские обязанности и заняться тем, что они любили больше всего – алкоголем и адюльтером. Я говорю это не для того, чтобы изобразить свое детство в трагических красках. Я говорю, потому что это правда. И в то лето, лето Чета, у нас жили разного рода поклонники и дармоеды, студенты, бывшие любовники и нынешние любовники – они слетались, как мотыльки на свет, и исчезали столь же быстро. Помимо этого мои родители, как всегда, устраивали бесконечные вечеринки – их шум и гул доносился до меня сквозь стены моей спальни. Знакомая музыка, раскаты смеха, неуклюжий джаз и под конец, в ранние утренние часы, крики, стоны, иногда слезы и всегда хлопанье дверей в спальне.

Чет отличался от остальных гостей. Мама называла его свободным художником, имея в виду, что он не был связан с ее колледжем, не был студентом или преподавателем. Помню, отец называл его «бездомным дегенератом, которого твоя мать приютила на лето. Избегай его, Лили, кажется, у него проказа. И Бог знает что в бороде». Вряд ли отец верил в то, что говорил, – мама была неподалеку, и он говорил специально, чтобы она слышала, – однако его слова оказались пророческими.

Всю свою жизнь я провела в Монкс-Хаусе⁵, так мой отец называл развалившийся, гниющий столетний викторианский особняк в часе езды от Нью-Йорка, в глухих дебрях Коннектикута. Дэвид Кинтнер – мой отец – был английским писателем, который большую часть денег заработал на экранизации своей первой и самой успешной книги – фарсе о сексуальных играх в закрытой школе, который стал настоящей сенсацией в 60-е годы. Он приехал в Америку по приглашению Университета Шепог и решил остаться, когда познакомился с Шэрон Хендерсон, моей мамой, экспрессионисткой и штатным преподавателем факультета искусств. Вместе они и купили Монкс-Хаус. Название появилось намного позже, в год, когда меня зачали, его придумал мой отец, который решил заполнить шесть спален творческими и интеллигентными гостями (молодыми девушками) и назвать особняк в честь дома, в котором жили Вирджиния и Леонард Вульф. А также в честь Телониуса Монка, любимого музыканта моего отца.

В доме было много странностей, например, всеми позабытые солнечные панели, увитые плющом, зал со старым кинопроектором, винный погреб с земляным полом и небольшой бассейн на заднем дворе, который редко чистили. Со временем он превратился в мрачный пруд, дно и стенки которого сплошь заросли водорослями, а поверхность устилала гниющая листва, фильтр, ставший бесполезным, был забит распухшими трупиками мышей и белок. В начале того лета я попыталась самостоятельно почистить наполовину высохший бассейн, стащила почерневший от плесени брезент, нашла сачок для ловли бабочек, которым собрала листья с поверхности воды, а потом, в прохладный июньский денек, наполнила бассейн из шланга. Я попросила по отдельности обоих родителей купить средства для дезинфекции бассейна, когда они поедут в магазин. Мама ответила: «Не хочу, чтобы моя дорогая дочь все лето купалась в химии». Отец обещал специально для этого поехать в магазин, но по глазам было видно, что он забыл о своем обещании, не успев договорить.

Несмотря на это, я все же плавала в бассейне всю первую половину лета, радуясь тому, что хотя бы не надо его ни с кем делить. Вода позеленела, дно и стенки стали скользкими от темных водорослей. Я представляла себе, что это самый настоящий пруд в лесной чаще, в секретном месте, о котором знала только я, а мои друзья – черепахи, рыбки и стрекозы. Я плавала на закате, когда жалобный стрекот сверчков достигал своего пика, практически заглушая шум вечеринок на застекленной веранде перед домом. В один из таких вечеров я заметила Чета с бутылкой пива в руке, он наблюдал за мной с опушки леса.

– Как вода? – спросил он, поняв, что его заметили.

– Ничего, – ответила я.

– А я и не знал, что бассейн функционирует.

Он подошел ближе, последние лучи заходящего солнца осветили его. На нем был белый комбинезон, забрызганный краской. Он глотнул пива, оставив пену на бороде.

– Никто им не пользуется, кроме меня. Родители не любят плавать. – Я отплыла на самое глубокое место, радуясь, что вода зеленая и мутная, и он не видит меня в купальнике.

– Может, я тоже приду поплавать. Не возражаешь?

– Мне все равно. Делайте, что хотите.

Он залпом допил пиво, причмокнув.

– Мне бы хотелось нарисовать этот бассейн. И, может, ты разрешишь нарисовать, как ты плаваешь. Что скажешь?

– Не знаю, – ответила я. – Как нарисовать?

Он рассмеялся.

– Вот так, как сейчас: ты в бассейне, в таком свете. Хочу создать картину. Обычно я делаю абстракции, но на этот раз… – Он не договорил, почесал ногу с внутренней стороны, и, помолчав, добавил:

– Ты хоть понимаешь, как ты чертовски красива?

– Нет.

– Так оно и есть. Ты красавица. Я не должен говорить тебе это, потому что ты еще так юна, но я художник, так что мне можно. Я понимаю красоту или, по крайней мере, делаю вид, что понимаю. – Он рассмеялся. – Ну что, подумаешь?

– Не знаю, приду ли я еще сюда. Вода грязная.

– Ладно. – Он оглянулся на лес позади него и кивнул головой. – Пойду возьму еще пива. Тебе принести что-нибудь? – Теперь он держал пустую бутылку вниз горлышком, и капли падали на нестриженую траву. – Пива, например.

– Я не пью пиво. Мне только тринадцать.

– Ясно, – сказал он, не двигаясь с места; он ждал, что я вылезу из воды. Он приоткрыл рот и снова почесал ногу с внутренней стороны. Я осталась в воде и стала кружиться, чтобы не смотреть на него.

– Офелия, – произнес он, обращаясь к самому себе. – Понятно. Еще пива.

Когда он ушел, я вылезла из бассейна, понимая, что больше мне не плавать этим летом, и ненавидя Чета за то, что он испоганил мой тайный пруд. Я завернулась в большое пляжное полотенце, которое захватила с собой, и побежала в ванную на втором этаже, ближайшую к моей комнате. Сердце заныло от боли, словно гнев внутри меня превратился в шар, который медленно раздувается, но никогда не лопнет. Я включила воду, залезла в душ и несколько раз выкрикнула самые отвратительные слова, какие знала. Я кричала, потому что меня душила злость, а еще потому, что хотела удержать слезы. Не помогло. Я опустилась на кафельный пол и рыдала, пока горло не заболело. Я думала о Чете – о том, как мерзко он смотрел на меня, а еще думала о родителях. Зачем они приглашают в дом незнакомцев? Почему их интересуют только сексуальные маньяки? После душа я пошла в спальню и стала рассматривать себя голую в большом зеркале на дверце шкафа. Я знала о сексе почти всю свою жизнь. Одно из моих первых воспоминаний – как мои родители занимаются этим под большим полотенцем на песчаном пляже во время отпуска. Я была в двух шагах от них, копалась в песке пластмассовым совком. Помню, в моей бутылочке был теплый яблочный сок.

Я повернулась и осмотрела себя со всех сторон, с отвращением взглянув на рыжий пушок между ног. Хоть грудь еле заметна, в отличие от моей подруги Джины, которая жила неподалеку. Я выпрямила плечи, и моя грудь стала абсолютно плоской. Если прикрыть рукой промежность, я выгляжу так, как в десять лет. Стройная, рыжая, с веснушками, из-за которых мои руки и шея казались темнее.

Я надела джинсы и футболку, хотя вечер был еще жаркий, и спустилась вниз, чтобы приготовить себе сэндвич с арахисовым маслом.

* * *

В бассейне я больше не плавала. Не знаю, искал меня Чет там или нет. Иногда я видела его на ступеньках квартиры над маминой мастерской, он курил сигарету и смотрел в сторону дома. А иногда он заходил к нам на кухню, говорил с мамой, обычно об искусстве. Его взгляд падал на меня, затем ускользал и снова возвращался.

Тем летом отец уехал недели на три. Сразу после того, как к нему приехали друзья из Англии, среди которых была молодая поэтесса по имени Роуз. Он представил нас: «Роуз, это Лили. Лили, это Роуз. Не соперничайте. Вы обе – прекрасные цветки». Роуз, худощавая, с большой грудью, пахла сигаретами с ароматом гвоздики. Пожимая мне руку, она уставилась на мою макушку. Я беспокоилась, что после отъезда отца Чет будет чаще появляться в доме. Но вместо него возник другой мужчина, с русским именем. Он нравился мне – исключительно потому, что у него была чудесная собачонка по кличке Горький. Мы не держали животных в доме с тех пор, как три месяца назад умерла моя кошка Бесс. Пока русский был в доме, Чет не появлялся, и мне стало спокойно. Но однажды поздним субботним вечером Чет зашел ко мне в спальню.

Я знала, что это суббота, потому что в тот вечер мама устроила важную вечеринку, о которой она говорила больше недели.

– Лили, дорогая, прими душ в субботу, у нас вечеринка.

– Лили, помоги маме приготовить пирог со шпинатом, хорошо? Угостишь гостей.

Странно, что она так суетилась из-за этого вечера. Она постоянно устраивала вечеринки, но обычно с преподавателями и студентами колледжа. На этот праздник люди ехали из Нью-Йорка, чтобы познакомиться с русским. Отец еще не вернулся, и мама нервничала; кончики ее коротких волос уже торчали во все стороны из-за того, что она постоянно их приглаживала рукой. Почти весь день меня не было дома. По дороге, петлявшей между сосен, я отправилась к своему любимому месту – к поляне, обнесенной каменными стенами, у давно заброшенной фермы. Я швыряла камнями в деревья, пока рука не заболела, потом легла на холмике, поросшем мягкой травой, неподалеку от ивы. Я замечталась, представляя, что у меня другая семья – с занудными родителями, четырьмя братьями и тремя сестрами. Жара стояла неимоверная. Я чувствовала соленые капельки пота на верхней губе и, лежа на траве, смотрела, как темные, набухшие облака заволакивали небо. Услышав первые раскаты грома, я встала, стряхнула траву с ног и вернулась в дом.

Гроза бушевала не меньше часа. Мама пила джин и доставала блюда из духовки, болтая с русским о том, что буря как раз вовремя – лучшую музыку для вечеринки и представить нельзя – хотя я видела, что она расстроена. Когда гости стали съезжаться, небо снова прояснилось, единственным напоминанием о грозе был свежий воздух и непрерывный стук капель из водосточных труб. Я угощала закусками людей, которых никогда раньше не видела, затем улизнула в свою комнату, захватив с собой два кусочка холодного пирога на ужин.

Я ела в своей комнате и пыталась читать книжку в мягкой обложке, которую взяла с маминой тумбочки. «Крах» Джозефины Харт. Маме книжка не понравилась, она говорила, что это мусор, который выдают за настоящую литературу. Я решила ее почитать, но мне она тоже не понравилась. Книга об англичанине, как мой отец, который занимался сексом с девушкой своего сына. Все персонажи показались мне отвратительными. Я закрыла книгу и взяла Нэнси Дрю⁶ со своей полки. «Тайна аллеи дельфиниумов». Я знала, что слишком взрослая, чтобы читать Нэнси Дрю, но это была моя любимая книга. Я заснула за книгой.

Меня разбудил звук открывшейся двери. Свет из коридора пробрался внутрь, и громкая рок-музыка донеслась снизу. Я лежала на боку, лицом к двери, укрывшись до пояса легким покрывалом. Я приоткрыла глаза и увидела, что на пороге стоит Чет. Он заслонил собой свет из коридора, но его было несложно узнать из-за бороды и очков в темной оправе. Он покачивался, как дерево во время урагана. Я не шевелилась, надеясь, что он уйдет. Может, он искал не меня, хотя я прекрасно понимала, что меня. Я подумала, может закричать или попытаться выбежать из комнаты, но дом гудел от барабанов и басов, и вряд ли кто-нибудь услышал бы меня. К тому же, я была уверена, что Чет убьет меня, если закричу. Так что я закрыла глаза, надеясь, что он уйдет, но услышала, как он вошел в комнату и тихо закрыл дверь за собой.

Я решила не открывать глаза, притвориться, что сплю. Сердце билось в груди, словно обезумев, но я старалась дышать ровно. Вдох через нос, выдох через рот.

Я слышала, как Чет сделал несколько шагов. Я знала, что он стоит прямо надо мной. Я слышала его прерывистое дыхание, чувствовала его запах. Гниющий, затхлый запах, смешанный с запахом сигарет и алкоголя.

– Лили, – шепнул он.

Я не шелохнулась.

Он нагнулся ко мне. Снова произнес мое имя, еще тише на этот раз.

Я притворилась, что глубоко сплю и ничего не слышу. Я подтянула колени, свернулась калачиком, двигаясь так, как сделал бы спящий. Я знала, зачем он пришел, знала, чего он хочет. Он собирался заняться сексом со мной. Но насколько я понимала, это возможно, только если я проснусь, так что я собиралась и дальше притворяться спящей, чтобы он ни делал.

Я услышала скрип, зашуршали джинсы, кислый, пивной запах от бороды ударил мне в нос. Он улегся рядом со мной. Внизу отгромыхали басы, закончилась очередная песня и началась новая, точно такая же. Я услышала, как он медленно расстегивает молнию, затем последовал ритмичный звук, будто терли рукой взад вперед по свитеру. Кажется, он довольствуется собой, я ему не нужна. Мой план сработал. Звук стал быстрее и громче, он произнес мое имя несколько раз, хриплым шепотом. Я думала, он не будет трогать меня, но вдруг почувствовала, как его пальцы дотронулись до моей пижамы. В комнате было тепло, но холодные мурашки покрыли меня с головы до ног. Я заставила себя не открывать глаза. Чет сдавил мою грудь, уколол меня своими острыми ногтями, затем издал звук, похожий то ли на мычанье, то ли на вздох, и убрал руку. Я слышала, как он застегнул молнию и быстро вышел из комнаты. Он ударился об косяк на пороге, потом захлопнул дверь, даже не пытаясь действовать бесшумно.

Я лежала, свернувшись, еще минуту, затем встала с кровати, взяла стул и попыталась подставить его под дверную ручку. Нэнси Дрю сделала бы так. Однако стул для этой затеи не подошел – он был слишком низкий – но все же лучше, чем ничего. Если Чет вернется, ему будет сложно открыть дверь, стул упадет и зашумит.

Я считала, что не смогу уснуть в ту ночь, но уснула, а проснувшись утром, лежала в постели и думала, что делать дальше.

Больше всего я боялась, что если расскажу маме о случившемся, она посоветует мне заняться сексом с Четом. Или рассердится, что я позволила ему войти в мою комнату, или что я позволила ему смотреть на меня в бассейне. Я понимала, что сама должна разобраться с ситуацией.

И я знала как.

Глава 3
Тед

В полночь я стоял на ступеньках нашего особняка, красные огоньки такси пронеслись по улице и исчезли из виду; я старался вспомнить, куда спрятал ключи от дома, уезжая в Лондон неделю назад.

Пока я открывал внешний карман чемодана, распахнулась дверь. Миранда зевала на пороге. На ней были короткая ночнушка и шерстяные носки.

– Как Лондон? – спросила она, поцеловав меня в губы. Изо рта у нее неприятно пахло, видимо снова заснула у телевизора.

– Сыро.

– Прибыльно?

– Да, сыро и прибыльно. – Я захлопнул дверь за собой и бросил багаж на паркет. В доме пахло тайской едой.

– Не ожидал увидеть тебя, – сказал я. – Думал, ты в Мэне.

– Я хотела увидеться с тобой, Тедди. Тебя не было целую неделю. Ты пьян?

– Рейс задержали, и я выпил несколько бокалов мартини. От меня пахнет?

– Да. Почисти зубы и ложись в кровать. Я валюсь с ног.

Я смотрел, как Миранда поднимается по лестнице в спальню на втором этаже, смотрел, как напрягаются и расслабляются мышцы на ее тонких икрах, смотрел, как ночнушка покачивается на бедрах, и вспомнил, как Брэд Даггет положил ее на стол, задрал ей юбку…

Я спустился вниз, где находились кухня и гостиная. Нашел в холодильнике упаковку креветок в соусе карри и съел их холодными, усевшись на разделочный стол.

Голова болела, хотелось пить. Я понял, что даже без сна у меня уже началось похмелье после того количества джина, который я выпил в баре аэропорта, а потом в самолете.

Рыжая девушка из бара тоже сидела в бизнес-классе, в соседнем ряду позади меня. В самолете мы болтали через ряды, хотя уже не обсуждали неверность моей жены. Старушка, сидевшая рядом со мной возле окна, заметила, что мы разговариваем, и предложила:

– Может, вы с женой хотели бы сесть вместе?

– Спасибо, – ответил я. – С удовольствием.

Она пересела ко мне. Я сказал стюардессе принести джин с тоником, затем попросил свою спутницу напомнить ее имя.

– Лили, – произнесла она.

– А дальше?

– Я скажу, но сначала сыграем в игру.

– Хорошо.

– Игра очень простая. Так как мы в самолете, а лететь долго, и вряд ли мы с вами снова увидимся, давайте говорить друг другу чистую правду. Обо всем.

– Вы даже не назвали мне свою фамилию, – сказал я.

Она рассмеялась.

– Действительно. Но именно так мы сможем играть по этим правилам. Если мы узнаем друг друга лучше, игра не получится.

– Например?

– Хорошо. Я терпеть не могу джин. Я заказала мартини, потому что точно такой же стоял перед вами, и это выглядело так утонченно.

– Правда? – спросил я.

– Не осуждать, – сказала она. – Ваша очередь.

– Хорошо. – Я задумался на минуту, затем сказал:

– Я так сильно люблю джин, что иногда кажусь себе алкоголиком. Если бы я мог делать все, что хочу, то пил бы по шесть бокалов мартини за вечер.

– Неплохо для начала, – сказала она. – Возможно, у вас действительно проблемы с алкоголем. Жена изменяет вам. А вы? Вы когда-нибудь изменяли ей?

– Нет, никогда. Я испытывал… Как говорил Джимми Картер?.. Желание, конечно. Кстати, я уже представил, как занимаюсь сексом с вами.

– Неужели? – Она вскинула брови и казалась удивленной.

– Только правда, помните? – сказал я. – Не удивляйтесь. Скорее всего, большинство мужчин, которых вы встречаете, представляют отвратительные вещи о вас уже в первые пять минут общения.

– Неужели это правда?

– Да.

– Насколько отвратительные?

– Лучше вам не знать.

– А что если я хочу знать? – наклонилась она ко мне.

Я сделал глоток джина с тоником, кубик льда ударился о мои зубы.

– Интересно, – продолжала она. – Не представляю себе, как можно встретить человека и сразу же почувствовать желание заняться с ним сексом.

– Не совсем так, – сказал я. – Это скорее врожденная реакция, когда представляешь себе некий образ. Например, когда мы стояли в очереди на посадку, я смотрел на вас и представлял себе голой. Это само собой происходит. С женщинами такого никогда не бывает?

– Вы имеете в виду, что женщина, увидев мужчину, может сразу представить, как занимается с ним сексом? Нет, наверное. У женщин по-другому. Мы думаем о том, хочет ли мужчина, с которым мы только что познакомились, заняться сексом с нами.

Я рассмеялся.

– Да, хочет. Примите это как аксиому. Но больше я вам ничего не скажу.

– Правда, веселая игра? Теперь расскажите, как вы хотите убить свою жену?

– Ах, это, – сказал я, – я же пошутил.

– Уверены? Судя по вашему тону, это не было похоже на шутку.

– Признаю, что когда я увидел их в доме, я бы легко застрелил их обоих через окно, будь у меня с собой оружие.

– Значит, вы все-таки думаете о том, чтобы убить ее, – сказала она. Самолет загудел перед взлетом. Мы пристегнулись, и я сделал большой глоток джина. Всегда нервничал во время полета.

– Послушайте, – продолжила она. – Я не заставляю вас говорить то, чего вы не хотите. Мне просто интересно. Это часть игры. Чистая правда.

– Тогда начнем с вас. Я знаю только то, что вы не любите джин.

– Хорошо, – сказала она и задумалась. – Честно, я сомневаюсь, что убийство – такое уж страшное преступление, как говорят. Все умирают. Какая разница, если несколько гнилых яблок скинуть с дерева чуточку раньше, чем планировал Господь Бог? А ваша жена, кстати, подходящий кандидат.

Гул моторов перешел на вой, и капитан приказал бортпроводникам занять свои места. Я радовался этой минуте промедления, потому что мне не пришлось сразу отвечать своей соседке. Ее слова перекликались с навязчивой мыслью, которая мучила меня уже неделю, с тех пор как я представил себе, как убиваю жену. Я уговаривал себя, что убийство Миранды окажет миру услугу, и вот появляется девушка, которая неожиданно дает мне нравственное право действовать сообразно с моими желаниями. И хотя меня шокировали ее слова, я был настолько пьян – джин приятно гудел где-то внутри – что думал, почему люди вообще хотят быть трезвыми. Я чувствовал, что мыслю абсолютно ясно и при этом никакие условности меня не сдерживают, и если бы мы с ней были наедине, думаю, я схватил бы Лили и попытался поцеловать ее. Вместо этого, после того как самолет оторвался от земли, я продолжил разговор.

– Признаюсь, мысль о том, чтобы убить свою жену, действительно кажется мне весьма привлекательной. Мы заключили контракт перед свадьбой, так что Миранда не получит половину моих денег, но ей достанется довольно солидная сумма, – достаточная, чтобы жить припеваючи до конца своих дней. О неверности речь в контракте не шла. Я мог бы найти юриста, который нанял бы детектива и открыл дело, но это дорого, а в итоге, потратив время и деньги, мне не избежать позора.

– Если бы она пришла ко мне и рассказала об этой связи, даже если бы созналась, что влюбилась в Даггета и хочет уйти от меня, я согласился бы на развод. Я бы ненавидел ее, но смог бы смириться с этим и жить дальше. Но я не могу смириться… не могу забыть… как они с Брэдом вели себя в тот день, когда они трахались в моем доме. Когда я разговаривал с ними, они держались так спокойно и убедительно. Миранда так легко лгала мне. Не знаю, где она научилась этому. Но когда я стал думать об этом, вдобавок ко всему, что знаю о ней, о том, как по-разному она ведет себя с разными людьми, то понял, что она именно такая – пустышка, фальшивая лгунья. Может, даже социопат. Не понимаю, почему я не замечал этого раньше.

– Думаю, она старалась быть такой, какой вы хотели ее видеть. Как вы познакомились?

Я рассказал ей, что мы познакомились на вечеринке по случаю новоселья у общих друзей в Нью-Эссексе одним летним вечером. Я сразу обратил на нее внимание. Другие гости были в летних платьях и застегнутых рубашках, а Миранда пришла в таких коротких шортах, что белые карманы висели ниже обрезанных краев, и в топе без рукавов, с изображением Джаспера Джонса⁷ в виде мишени прямо на груди. В руках она держала банку пива Pabst Blue Ribbon и болтала с Чэдом Певоном, моим другом из колледжа, который и купил этот дом. Миранда смеялась, запрокинув голову. Мне сразу же пришли в голову две вещи: она самая сексуальная женщина из тех, которых я лично встречал, и Чэд Певон никогда в жизни не умел шутить, так над чем же она смеется? Я сразу отвел взгляд, ища среди гостей знакомое лицо. Честно говоря, увидев Миранду, я будто получил удар под дых: я внезапно осознал, что такие женщины, как она, существуют не только на страницах грязных журналов и в голливудских фильмах, и что, скорее всего, она здесь не одна.

Ее имя я узнал у жены Чэда. Миранда Хобарт. Она жила в Нью-Эссексе примерно год. Она была художницей и устроилась работать в кассе местного летнего театра.

– Она одна? – спросил я.

– Как ни странно, да. Поговори с ней.

– Вряд ли я в ее вкусе.

– Не узнаешь, пока не спросишь.

Мы все же поговорили, Миранда сама подошла ко мне. Вечеринка затянулась, и я решил посидеть в одиночестве на склоне лужайки позади дома Чэда и Шерри. За нагромождением крыш виднелись сиреневые отблески океана, на который временами падал свет маяка. Миранда уселась рядом со мной.

– Слышала, вы неприлично богаты, – произнесла она невнятно. Ее голос показался мне низким, без малейшего намека на акцент. – Все только об этом говорят.

Недавно я помог одной крупной социальной сети купить небольшую компанию, разработавшую программу загрузки иллюстраций, за сумму, которая даже мне казалась нелепой.

– Так и есть, – ответил я.

– К вашему сведению, я не стану спать с вами только потому, что вы богаты, – она дерзко улыбнулась.

– Спасибо, что предупредили, – ответил я; язык заплетался, крыши вдалеке покачивались. – Но, уверен, вы бы вышли за меня замуж.

Она запрокинула голову и расхохоталась. Именно такой я увидел ее впервые, когда она смеялась над словами Чэда, но теперь, вблизи, ее смех не казался фальшивым. Я рассматривал ее лицо и представлял, как прикоснусь губами к нежной коже на ее шее.

– Конечно, я бы вышла за вас замуж, – сказала она. – Это предложение?

– Почему бы и нет, – ответил я.

– Когда же свадьба?

– На следующей неделе, наверное. Думаю, торопиться не стоит.

– Согласна. Это серьезное решение.

– Чисто из любопытства, – продолжал я, – хотелось бы узнать: мой вклад в наши отношения очевиден, а вот ваш пока нет. Готовить умеете?

– Не готовлю. Не шью. Могу пыль вытирать. Все еще хотите жениться за мне?

– Почту за честь.

Мы поболтали немного, а потом поцеловались прямо там, на лужайке, – вышло неуклюже, мы столкнулись зубами и подбородками. Она громко рассмеялась, а я сказал, что свадьба отменяется.

Но свадьба состоялась. Не через неделю, а через год.

– Думаете, она обманывала меня с самого начала? – спросил я Лили. Самолет взлетел, и мы оказались в том удивительном состоянии, которое принято называть воздушным путешествием – несемся из одной страны в другую с устрашающей скоростью на леденящей высоте и при этом преспокойно дремлем под кондиционерами, на мягких сиденьях, убаюканные равномерным урчанием двигателей.

– Видимо, да.

– Но когда она подошла ко мне… и сразу заговорила о том, что я богат. Это прозвучало как шутка, вряд ли она сказала бы это, если бы действительно пыталась заполучить мужа.

– Реверсивная психология. Если заговорить сразу, то это покажется невинным замечанием.

Я задумался.

– Знаете, – продолжала она. – Если она использовала вас, это еще не значит, что она не испытывала к вам никаких чувств, что вам было плохо вместе.

– Нам было хорошо. А теперь ей хорошо с кем-то другим.

– Что ей нужно от Брэда, как вы думаете?

– Что вы имеете в виду?

– В чем смысл? Она же рискует браком. Даже если она получит половину вашего состояния, ей, скорее всего, не достанется дом на берегу океана, о котором она столько мечтала. Связь с Брэдом может все испортить.

– Я много думал об этом. Сначала я решил, что она влюблена, но теперь сомневаюсь, что она вообще способна любить. Думаю, ей скучно. Очевидно, ко мне она уже охладела, я для нее – лишь источник дохода. Вряд ли она изменится, но она все еще молода и довольно красива, чтобы разбить сердце многим. Может, мне действительно стоит убить ее, чтобы избавить мир от такого наказания?

Я обернулся к своей попутчице, но не смотрел ей в глаза. Она сидела, скрестив руки, и я заметил мурашки на ее коже. Ей было холодно в самолете или это из-за моих слов?

– Вы окажете миру огромную услугу, – произнесла она почти шепотом, так что мне пришлось наклониться к ней. – Я действительно верю в это. Как я уже говорила, все мы умрем рано или поздно. Если вы убьете жену, вы сделаете только то, что и так с ней произойдет. К тому же убережете других людей от нее. Она – отрицательный персонаж. Из-за нее мир стал хуже. И за то, как она обошлась с вами, она заслуживает смерти. Все умирают, но мы не должны видеть своих любимых с другими людьми. Она нанесла первый удар.

В отсветах желтой лампочки над головой я видел множество бликов самого разного цвета в ее бледно-зеленых глазах. Она прищурилась, ее полупрозрачные веки казались мраморными. Близость наших лиц была намного интимнее секса, мы смотрели друг другу в глаза, и это удивило меня не меньше, чем если бы она залезла мне в штаны.

– Как же это сделать? – спросил я, и мурашки побежали по всему телу.

– Так, чтобы вас не поймали.

Я рассмеялся, и волшебство улетучилось.

– Так просто?

– Так просто.

– Еще мартини, сэр? – Стюардесса, высокая, стройная брюнетка с ярко-красной помадой, протянула руку к моему пустому бокалу.

Мне хотелось еще выпить, но у меня закружилась голова, когда я повернулся к стюардессе, и я отказался, попросив воды. Обернувшись снова к своей собеседнице, я увидел, что она зевает, вытянула руки вперед и кончиками пальцев дотронулась до мягкой спинки кресла впереди себя.

– Устали? – спросил я.

– Немного. Но давайте продолжим. Такого интересного разговора в самолете у меня еще не было.

В голове промелькнуло сомнение. Я для нее всего лишь интересный разговор? Представляю, как на следующий день она рассказывает подруге: «Не поверишь, в аэропорту я с таким типом познакомилась… Этот фрик рассказал мне во всех подробностях, как он собирается убить свою жену». Словно читая мои мысли, она дотронулась до моей руки.

– Извините, – сказала она. – Это прозвучало бестактно. Я серьезно отношусь к нашему разговору, по крайней мере, настолько серьезно, насколько вы сами хотите. Мы ведь играем в игру, помните, и, честно говоря, у меня нет никаких моральных возражений относительно того, что вы хотите убить жену. Она обманула вас. Она использовала вас, вышла за вас замуж. Она взяла деньги, которые вы заработали, а теперь изменяет вам с человеком, который тоже берет ваши деньги. Если хотите узнать мое мнение, она заслуживает наказания.

– Господи! А вы ведь не шутите.

– Не шучу. Но я просто незнакомый человек, который оказался с вами в одном самолете. Вам придется решать самому. Одно дело – желать смерти своей жене и совсем другое – убить ее; еще сложнее – не просто убить человека, а сделать это безнаказанно.

– Вы знаете по опыту?

– Это не мое дело, – сказала она, снова зевнув. – Я посплю немного, если не возражаете. А вы думайте о жене.

Она откинула спинку кресла и закрыла глаза. Я подумал, не вздремнуть ли и мне, но мысли не давали покоя. Я действительно обдумывал возможность убить свою жену, но теперь я говорил об этом открыто. С человеком, который считал это прекрасной идеей. Эта женщина реальна? Я взглянул на нее. Она уже дышала глубоко и размеренно. Я рассматривал ее профиль, изящный нос, слегка загнутый на кончике, сжатые губы, верхняя чуть выдавалась вперед. Длинные вьющиеся волосы, завернутые за маленькие непроколотые уши. Самые темные веснушки на лице были на переносице, но, если посмотреть вблизи, мелкая россыпь веснушек покрывала почти все лицо – словно галактика едва различимых отметин. Она глубоко вздохнула и повернулась ко мне. Я отвернулся, ее голова легла мне на плечо.

Так мы сидели не меньше часа. Рука, которую мне не хотелось двигать, заболела, потом онемела, будто ее вообще не было. Я заказал еще джин с тоником и задумался о том, что она сказала. Ее мысль казалась вполне разумной. Почему отнимать чужую жизнь – такое страшное преступление? Через пару мгновений на земле появятся новые люди, а все те, кто жив сейчас, умрут – некоторые страшной смертью, а некоторые угаснут в одно мгновенье, словно им выключили свет. Убийство считается грехом только из-за людей, которые остаются горевать. Из-за любящих. А что если человека никто не любил? У Миранды была семья и были друзья, но за три года брака я понял: все они прекрасно понимали, что она собой представляет. Она потребитель, бездушный, бессердечный; она пользуется своей внешностью, чтобы получать то, что ей нужно. Да, ее будут оплакивать, но сложно представить себе, чтобы кто-то скучал по ней.

Самолет стал подниматься и опускаться, и пилот, со своим чисто американским акцентом, сделал объявление: «Народ, мы попали в небольшую турбулентность. Прошу вернуться на свои места и пристегнуть ремни, пока не преодолеем этот неровный участок».

Я допил джин, как вдруг самолет резко бросило вниз, как машину, которая на огромной скорости въехала на холм. Женщина, сидевшая за мной, вскрикнула, а моя попутчица внезапно проснулась и взглянула на меня своими зелеными глазами. Не знаю, что ее удивило больше – внезапный скачок самолета или то, что она прижалась к моему плечу.

– Небольшая турбулентность, не волнуйтесь, – сказал я, хотя у самого внутри все сжалось от страха.

– Понятно. – Она выпрямилась, потерла глаза ладонями. – Мне приснился сон.

– Какой?

– Уже забыла.

Самолет тряхнуло еще несколько раз, прежде чем он выровнялся.

– Я думал о том, что мы обсуждали, – сказал я.

– И?

Глава 4
Лили

Однажды утром, за год до появления Чета, когда моя прекрасная рыжая кошка Бесс была еще жива, я нашла ее у огородного забора, где ее зажал огромный черный кот. Бесс шипела, шерсть дыбом, но явно проигрывала схватку. Я видела, как дикий кот прыгнул ей на спину и всадил когти в бока. Я знаю, что кошки не кричат, но только этим словом можно описать звук, который издала Бесс. Я отнесла ее домой и осмотрела. Крови не оказалось, но я была уверена, что тот ужасный кот вернется.

– Не выпускай ее из дома, – сказала мама.

Я пыталась, но Бесс жалобно мяукала у двери, а мой отец как раз проводил у нас дома семинары для студентов последнего курса; они приходили по вторникам и четвергам, по сто раз за вечер распахивали двери, чтобы покурить на ступеньках дома, и Бесс легко могла выбраться.

Пришла весна, потеплело, и по ночам я оставляла окно открытым. Однажды утром, как только рассвело, я услышала, что Бесс воет где-то снаружи – да так жутко, что у меня сердце замерло. Я натянула кеды и понеслась вниз, выбежала через заднюю дверь в сад. В серых красках раннего утра я заметила их сразу: Бесс снова прижалась к забору, а тот страшный черный кот припал к земле, готовясь нанести удар. Они застыли в ужасающем моменте, словно экспонаты Музея естественной истории. Я захлопала в ладоши, закричала, бездомный кот поднял уродливую, взьерошенную морду, бросив на меня полный безразличия взгляд, и снова отвернулся к Бесс. Тогда я поняла, что дикий кот убьет Бесс, возможно, не в то утро, а в другой день, и я обязательно придумаю, как этому помешать.

Возле нашего недостроенного патио лежала гора брусчатки. Она лежала там так давно, что покрылись мхом. Я взяла самый большой камень, какой смогла поднять; с острыми краями, скользкий от росы. Быстро и бесшумно я обошла черного кота сзади. Хотя мне не нужно было осторожничать, он не боялся меня, его интересовала только Бесс. Ни о чем не думая, я подняла камень над головой и изо всех сил кинула в кота. В последнюю секунду он обернулся и издал пронзительный вопль, когда острый край камня резанул его по голове, и он рухнул на землю. Бесс молнией пролетела через сад. Кот вздрогнул и замер. Я пошла к дому, ожидая, что в спальне зажжется свет, дом проснется, взбудораженный звуком убийства, но ничто не нарушило тишину.

Оказалось, все просто.

Дверь в погреб была открыта. Я спустилась по темным, покрытым листвой ступенькам и возле стены нащупала рукой одну из лопат для уборки снега. Я скинула лопатой камень с кота, затем приподняла его неподвижное тело. На голове у него не было никаких повреждений; я с ужасом подумала, что, наверное, он не умер, а просто без сознания и в любой момент может вскочить и наброситься на меня с шипением, чтобы отомстить. Но когда я подняла кота лопатой, его лапы безжизненно повисли, и я внезапно почувствовала вонь – от испражнений, которые остались от кота, когда он умер. Я ожидала, что будет кровь, но не думала, что будет дерьмо. Голова закружилась от запаха, но я радовалась, что убила это отвратительное существо.

Он оказался не таким тяжелым, как я думала; из-за жесткой, всклокоченной шерсти он казался больше, чем на самом деле, но все же нести его было нелегко. Мне удалось протащить его на десять футов, к опушке леса, где я сбросила его тело на гнилые листья. Еще пять минут мне понадобилось, чтобы засыпать его землей. Удачное место. Никто из моей семьи никогда не ходит к лесу.

Забравшись обратно в постель, дрожа от холода, я и не надеялась, что усну, однако уснула мгновенно.

Несколько дней я проверяла могилу кота. Он лежал там, никем не потревоженный, только мухи кружились над ним, а потом однажды утром он исчез. Видимо, его кто-то утащил – койот или лиса.

Бесс вернулась к своей обычной кошачьей жизни, гуляла, возвращалась в дом и иногда, когда она терлась об мои ноги или мурлыкала у меня на руках, я представляла, что она благодарит за то, что я сделала. Она снова стала единовластной владычицей своего царства, и мир не рухнул от этого.

После того, что сделал со мной Чет, когда в доме устроили вечеринку, я сразу же вспомнила того бездомного кота. Это натолкнуло меня на мысль, как убить его и замести следы. Важно, чтобы тело никто никогда не нашел. А в таком случае придется кое-что разузнать о Чете.

После вечеринки Чет не показывался, он не выходил из квартиры, не появлялся в доме. Однажды вечером я все же увидела его. Он стоял на лужайке и смотрел на окно моей спальни. Я только что выключила свет и собиралась лечь, и именно тогда я заметила, как он покачивается, словно дерево в ветреную погоду. Он следил за мной. Я открыла окно и приподняла жалюзи, чтобы воздух проникал в комнату. Я почувствовала себя глупо, стало страшно, и слезы выступили на глазах, но я тут же пообещала себе, что Чет никогда больше не заставит меня плакать. Теперь я точно знала, что он просто выжидает удобного случая, чтобы изнасиловать и убить меня. Я подумала, стоит ли рассказать маме о том, что случилось, но решила, что она встанет на защиту Чета и удивится, что я делаю из мухи слона. А отец все еще был в отъезде, с Роуз, поэтессой, и, судя по маминым словам, не собирался возвращаться. Однажды, когда она готовила огромную тарелку хумуса, я спросила ее:

– Папа звонил?

– Твой папа не звонил, – произнесла она с расстановкой. – Твой папа, насколько мне известно, опозорил себя в Нью-Йорке, так что, думаю, он скоро вернется. Ты же не беспокоишься, дорогая, правда?

– Нет. Просто интересно. А что с Четом? Он уехал?

– Чет? Нет, он еще здесь. Почему ты спрашиваешь о нем?

– Давно не видела его. Я подумала, может, он съехал с квартиры, и мне можно снова туда ходить.

Мне нравилась квартирка над маминой мастерской, с ее выбеленными стенами и высоченными окнами. Там было старое, красное кресло-мешок из искусственной кожи, которое когда-то перенесли туда из нашего дома. Оно было порвано снизу, и крошечные шарики-наполнители постоянно вылетали, но мне его не хватало. Когда квартира пустовала, я приносила туда книги и читала.

– Ты и сейчас можешь ходить туда. Чет не кусается.

– У него есть машина?

– Машина? Вряд ли. У него сейчас и дома-то нет, кроме этого.

– Как он приехал сюда, если у него нет машины?

Она рассмеялась, затем слизнула хумус с пальца.

– Моя единственная дочь – невозможная мещанка. Дорогая, не у всех есть машина. Он приехал на поезде из города. Почему ты задаешь столько вопросов? Разве он тебе не нравится?

– Нет, он жуткий.

– Ну вот, теперь ты говоришь, как твой отец. Что бы ты ни думала, Чет настоящий художник, и мы оказали миру искусства огромную услугу, что дали ему крышу над головой, чтобы он мог спокойно работать. Не забывай, Лили, мир не крутится вокруг тебя.

Я узнала то, что хотела. У Чета не было машины, он приехал на поезде, а это значит, что он запросто может собрать вещи и уехать навсегда. Это значительно облегчало задачу. Я стала готовиться: на лугу возле заброшенной фермы я собрала самые большие камни, какие смогла поднять. Кроме того, я показалась Чету – вытащила старый шезлонг и поставила его на солнце как раз между домом и мастерской. Я не хотела, чтобы он избегал меня: мне нужно было внушить ему доверие, наладить с ним отношения. Первые несколько дней, когда я лежала на солнце, читала и слушала музыку в наушниках, Чет не показывался. Раз или два мне показалось, что я заметила его силуэт в стеклянных дверях квартиры, он наблюдал за мной. Но в один прекрасный день он вышел покурить, в своем запачканном краской комбинезоне, без рубашки. Я приподняла глаза над книгой, которую читала; он кивнул мне и поднял руку. Мне захотелось проигнорировать его, не доставлять ему радости ответным приветствием, но я заставила себя поднять руку и помахать.

На следующий день, когда я пришла на свое читальное место, было жарко и душно, в такие дни просыпаешься мокрой, принимаешь холодный душ и снова потеешь, не успев выйти из ванной. Я надела зеленое бикини, купленное два года назад, но моя фигура не очень-то изменилась с тех пор. Сверху было впору, а вот внизу, где бедра стали округлыми, – немного тесно. Я надела шорты, которые попросила маму купить тем летом. Они были в шотландскую клетку, и мама сказала, что в них я похожа на Кеннеди, но все же купила их. Я принесла книгу и солнцезащитный лосьон к шезлонгу, который стоял прямо напротив квартиры Чета. Терпеть не могу солнце, терпеть не могу жару. У меня рыжие волосы и веснушки на коже, и под солнцем они становятся темнее. Я намазалась толстым слоем лосьона, пытаясь вспомнить: чем больше цифра на бутылке, тем лучше или хуже. Одним глазом я следила за квартирой и скоро заметила, как Чет подсматривает за мной в окне. Я видела, как мелькает оранжевый кончик сигареты. Прошло пятнадцать минут, я слушала мюзикл «Отверженные» и читала «Забытое убийство» Агаты Кристи, и тут появился Чет с кружкой кофе; он спустился по ступенькам мастерской и как ни в чем не бывало подошел к шезлонгу.

– Привет, Лили. – Чет стоял примерно в пяти футах от меня, солнце поднялось уже высоко и освещало волосы на его голых руках и плечах, так что он словно светился в ореоле мерцающих лучей. Несло от него так, будто он не принимал душ уже много дней.

Я поздоровалась.

– Что читаешь?

Я презрительно повернула книгу обложкой к нему, затем вспомнила, что должна быть милой и вежливой, чтобы он ничего не заподозрил, когда я приду к нему в квартиру.

– Агата Кристи, – ответила я. – Мисс Марпл.

– Круто, – произнес он и отхлебнул из кружки. Как и все, что попадало к нему в руки, кружка была испачкана краской. – Все в порядке? – спросил он.

Я поняла, его интересовало то, что произошло между нами в ту ночь, когда он пришел в мою комнату. Он хотел узнать, помню ли я об этом.

– Да, – ответила я.

Он покачал головой.

– Чертовски жарко.

Я пожала плечами и уставилась в книгу. Я сделала достаточно и не желала больше разговаривать с Четом. Я притворилась, что читаю, но чувствовала его взгляд на себе. Пот выступил между двумя треугольниками моего топа, и тонкая струйка медленно извивалась по ребрам. Я заставила себя не вытирать ее, пока Чет смотрит, хотя казалось, что не капля стекает по моей коже, а взгляд Чета разрезает меня на куски, как бензопила. Он еще раз отхлебнул из кружки и ушел.

* * *

Отец вернулся. Было много криков и даже слез. Русский уехал, и некоторое время родители не разлучались ни на минуту, пили, как раньше, в недостроенном патио на заднем дворе, слушали джаз. Я радовалась возвращению отца по нескольким причинам, и одна из них заключалась в том, что пока внимание родителей направлено исключительно друг на друга, я могла спокойно избавиться от Чета. На лугу все было готово, гора камней росла каждый день, а веревка лежала на своем месте, возле старого колодца. Оставалось выбрать подходящий день – день, когда никто не заметит, как я направлюсь через передний двор к квартире Чета и как мы с ним пойдем в лес. Такой день настал в один тихий четверг, через три дня после возвращения отца. Вечер я провела у себя в комнате, перечитывала «Скрюченный домишко» Агаты Кристи и прислушивалась к приглушенным разговорам родителей, которые пили внизу. Они начали рано, выпили бутылку вина за обедом, затем перебрались в патио, пили джин и слушали музыку. Когда доиграла последняя песня, новая так и не началась, и я услышала, как хлопнула дверь их спальни, затем смех. Я выглянула из окна своей комнаты; только что стемнело, длинные тени деревьев легли на заросший сорняками двор. Я поняла, что лучшего момента не найти. В Монкс-Хаусе не было других гостей, а мои родители вряд ли покинут спальню до утра.

Я натянула джинсы, носки и кеды, чтобы мошкара не искусала мне колени. Я отыскала белый топ на бретельках с вышитой бабочкой, который купила несколько лет назад. Он был тесноват. Я хотела сделать все, чтобы Чет пошел со мной в лес. В передний карман я спрятала перочинный нож, который подарил мне дедушка Хендерсон. Я не собиралась воспользоваться им, но с ним было спокойнее. Чет непредсказуем, а я не хотела, чтобы он стал приставать ко мне, прежде чем мы доберемся до колодца. Я спустилась вниз и из верхнего ящика комода достала фонарик. В лесу всегда темно, особенно на закате.

Я вышла из парадной двери, спустилась по деревянным ступенькам на асфальтную подъездную дорожку и пересекла двор. Меня беспокоило, что темнеет слишком быстро. Позади мастерской небо испещряли однообразные розовые облака, похожие на акварельный рисунок. Проходя мимо шезлонга, я почувствовала запах сигарет и, подняв голову, увидела, что Чет стоит на лестнице. Идеально. Мне не придется стучать в дверь или бояться того, что он затащит меня в квартиру.

– Привет, малышка Лил, – произнес он подвыпившим тоном.

Я остановилась и взглянула на него.

– Чет, нужна твоя помощь. – Я впервые назвала его по имени, и это слово казалось мне таким чужим, омерзительным, как ругательство, которое мне нельзя произносить.

– Помощь? Все, что скажешь, моя Джульетта, моя роза. – Он сложил руки на груди. Я поняла, что он изображает героя из Шекспировской пьесы, но он ошибся. Джульетта стояла на балконе, а Ромео был внизу.

– Спасибо. Можешь спуститься?

– Буду через мгновенье, моя Джульетта, – сказал он и бросил сигарету. Она описала дугу и упала на асфальтную дорожку, оросив ее искрами. Он вернулся в квартиру, я ждала. Я думала, что буду нервничать, но ошиблась.

Глава 5
Тед

Забрав багаж в аэропорту «Логан», мы с Лили прошли мимо скучающих такси возле Терминала Е и направились к Центральному парку. Она остановилась, как только мы оказались одни на темной парковке. Пилот сообщил нам, что температура в Бостоне двенадцать градусов, но из-за порывистого ветра, поднимавшего мусор на дорогах, казалось намного холоднее.

– Встретимся через неделю, – предложила она. – Выберем место. Если я передумаю, то не приду. А если вы передумаете, тоже не приходите, как будто этого разговора никогда не было.

– Хорошо. Где встретимся?

– Назовите город, где вы никого не знаете, – сказала она.

Я задумался.

– Как насчет Конкорда?

– Конкорд в Массачусетсе или в Нью-Хемпшире?

– В Массачусетсе.

Мы договорились встретиться в баре «Конкорд-Ривер» в следующую субботу в три часа дня.

– Не удивлюсь, если вы не придете, – произнесла она. – И не расстроюсь.

– Взаимно, – ответил я, и мы пожали друг другу руки. Эта формальность казалась такой странной – пожимать руку человеку, который предложил помочь вам убить вашу жену. Лили рассмеялась, будто чувствовала то же самое. Ее рука казалась такой маленькой в моей и такой хрупкой, как дорогой китайский фарфор. Мне безумно хотелось привлечь ее к себе, но вместо этого я спросил:

– Вы не снитесь мне?

Она выпустила мою руку.

– Узнаете через неделю.

* * *

Я приехал в бар «Конкорд-Ривер» раньше намеченного времени. Когда Лили попросила выбрать город, где никто меня не знал, я выбрал Конкорд, и хотя у меня там действительно не было ни одного знакомого, именно это место сыграло огромную роль в моем детстве. Я вырос в Мидлхеме, примерно в десяти милях к западу от Конкорда и тридцати милях от Бостона. Мидлхем издавна был фермерским районом, бескрайние поля и леса. В 1970-е в городе появились два новшества – тупики, названные в честь вырубленных деревьев, и типовые домики для рабочих из компании «Lextronics», расположенной неподалеку; там работал мой отец.

Отец, Бэрри, был выпускником МТИ и программистом в те времена, когда большинство людей понятия не имели, что представляет собой компьютерная программа. Он познакомился с Элейн Харрис, моей мамой, в «Lextronics», где она работала секретарем и, несомненно, была самой красивой девушкой на свете. Конечно, я не уверен, что отец ни с кем не встречался до того, как в возрасте тридцати лет познакомился с мамой, но я был бы удивлен. Мама, напротив, много лет сходилась и расходилась с выпускником Бостонского университета, хоккеистом, который два года играл профессионально, до того как травма колена завершила его карьеру. Однажды она рассказала мне, что когда они расстались – и она поняла, что потратила восемь лет жизни на плейбоя, – она поклялась, что выйдет замуж только за человека заурядной наружности, скучного и надежного. Таким человеком оказался Бэрри Северсон. Они встречались шесть недель, были помолвлены еще шесть недель, а потом поженились, устроили скромную церемонию в Вест-Хартфорде, штат Коннектикут, в родном городе моей матери.

Конкорд имел большое значение для меня по той причине, что мама всегда мечтала переехать туда. В первые годы после свадьбы она ненавидела одиночество и уединенность Мидлхема и словно зациклилась на этом престижном пригороде для богачей с его остроконечными крышами домов, домохозяйками в модной одежде, эстетскими ювелирными магазинами. Отец уже устал слушать об этом, поэтому мама наряжала меня в лучший костюм и везла нас со старшей сестрой обедать в Конкорд, часто в ресторан «Конкорд-Ривер», а потом мы ходили по магазинам; она покупала одежду или драгоценности, или «Рокфор» и «Пино-гри» в сырном магазине Конкорда. Ни я, ни отец не удивились, когда в мой последний год обучения в средней школе Дарфорд-Мидлхем Элейн ушла от отца и переехала в съемную квартиру на главной улице в самом центре Конкорда. Там она прожила примерно год, а затем уехала в Калифорнию вместе с разведенным бухгалтером.

Отец вышел на пенсию и до сих пор живет в Мидлхеме, где создает диорамы на тему Войны за независимость. Я навещаю его раз в неделю, по четвергам. Если погода теплая, выше пятнадцати градусов, он готовит мне стейк на гриле. Если ниже пятнадцати градусов, он готовит чили. Сестра приезжает раз в год на День благодарения. Это единственный день, когда мы видимся с ней, так как живет она на Гавайях со вторым мужем и его четырьмя детьми. С матерью она видится намного чаще, отчасти потому, что мама все еще живет в Калифорнии, а отчасти потому, что они очень похожи. Иногда я думаю, что после развода наша семья разделилась по половому и географическому признаку: мы с отцом остались на востоке, а мама с сестрой перебрались на запад.

Поднимаясь по ступеням «Конкорд-Ривер», я невольно вспомнил маму и то, как я сидел в заклеенном обоями ресторане и ел морепродукты на обед, мама пила коктейль «Пинк-Леди», а мне заказывала «Пепси» с долькой лимона. Мы с Лили договорились встретиться в баре, а не в ресторане. Но я забыл, что в лабиринтах «Конкорд-Ривер» два бара, один в форме буквы «L» напротив ресторана, а второй – большой, в дальнем конце. Я выбрал бар поменьше, так как там было пусто, и со своего стула мог наблюдать за коридором, ведущим во второй бар. Я заказал «Гиннесс» и решил пить как можно медленнее. Я не собирался напиваться.

Всю неделю после возвращения из Лондона я много времени проводил с женой. Миранда засыпала меня идеями о меблировке дома в Мэне. В библиотеке у нас стоял винтажный карточный стол, на который она выложила вырезки из каталогов и распечатки из Интернета. Я старался не думать о ней и о Брэде Даггете, когда она показывала мне вещи, которые необходимо купить для дома. Я соглашался на все: кафельный пол с подогревом для всех ванных комнат; кухонная плита «Викинг» за двадцать тысяч долларов; закрытый бассейн. И пока я кивал головой, меня успокаивала лишь одна мысль – она умрет, от моих рук. Я думал об этом непрерывно, любовался этой мыслью, словно бриллиантом, разглядывал ее со всех углов, выискивал пороки и изъяны, выискивал чувство вины или сомнения, но не находил ни того ни другого. Осталось только одно – убежденность в том, что Миранда – чудовище, которое мне придется уничтожить.

Она вернулась в Мэн в четверг, взяв с меня обещание, что я приеду к ней на выходные. Прежде чем уехать, она привела меня в библиотеку, чтобы показать еще несколько вещей, которые хотела заказать из многочисленных каталогов. Она показала мне фотографию на своем мобильном – картину, которая идеально подойдет для столовой.

– Размер шесть футов на девять, – объяснила она. – Будет прекрасно смотреться на южной стене.

Я взглянул на крохотное изображение. Было похоже на мужскую голову, уши горели.

– Это автопортрет Мэтт Кристи, – пояснила она. – Выгодное вложение. Посмотри в Интернете, если не веришь. – Затем она назвала чудовищную сумму, сопроводив ее словом «торг».

– Подумаю, – ответил я.

Она подпрыгнула от радости и поцеловала меня.

– Спасибо, спасибо.

Она прижала руку к моему паху, провела пальцами по ширинке моих джинсов. Несмотря на мое отношение к ней, я почувствовал, что страстно хочу ее.

– Когда приедешь в Мэн, я отблагодарю тебя как следует, хорошо? – шепнула она.

Внезапно мне захотелось развернуть ее и бросить на карточный столик – так, как трахал ее Брэд Даггет, но я не доверял себе. Что если мне захочется размозжить ей лицо об эти каталоги или назвать лживой сукой? Я сдержался и сказал, что смогу приехать в Мэн не раньше субботнего вечера. Она не слишком расстроилась.

Когда она уложила вещи, я проводил ее до гаража, где стояли наши машины. Загрузив ее «Мини Купер», я сказал:

– Надеюсь, Брэд не доставляет тебе хлопот. Вы столько времени проводите вместе.

– Что ты хочешь сказать?

– Он не влюбился в тебя случайно?

Она обернулась ко мне, изобразив задумчивость на лице.

– Брэд? Нет, он настоящий профессионал. А что, ревнуешь?

Она безупречно произнесла свою реплику, с нужной долей удивления, ожидания, размышления и хладнокровия. Если бы я не видел их вместе, я бы никогда не поверил, что между моей женой и моим прорабом есть какая-то связь. Первые несколько лет после знакомства с Мирандой я считал ее человеком, который не умеет скрывать свои чувства и просто не способен на обман. Как я ошибался!

Она села в машину, послала мне воздушный поцелуй через окно и выехала из узких дверей гаража. Я почувствовал непоколебимую уверенность. Эти несколько простых слов, отрицающих ее связь с Брэдом, развеяли все сомнения.

* * *

Лили опоздала, и я, попивая свой «Гиннесс», уже решил, что она не появится. Я был рад и разочарован одновременно. Если бы я никогда больше не увиделся с ней, моя жизнь вернулась бы в привычное русло. Мог ли я с уверенностью сказать, что убил бы свою жену без ее помощи и поощрения? Я бы даже пробовать не стал. А если мне удастся совершить преступление, что помешает Лили пойти в полицию и рассказать, что во время трансатлантического рейса я, выпив изрядное количество алкоголя, признался ей, что замышляю убийство жены? Нет, если Лили не появится, я поговорю с женой, скажу, что знаю о ее интрижке, и потребую развода. За этим последует целая вечность юридических пререканий и ритуального унижения, но я выживу. Миранде достанется крупная сумма – даже несмотря на брачный контракт – но я всегда смогу заработать еще. А Брэд получит то, что заслуживает. Мою жену.

Но доля разочарования, которое мучило меня, пока я ждал в баре «Конкорд-Ривер», убежденный, что больше никогда не увижу Лили, говорила о том, что в глубине души я надеялся, что у нее были ко мне романтические чувства. Я не мог забыть ее бледное, прекрасное лицо, забыть прикосновение ее тонкой руки. Может, роман с Лили стал бы лучшей местью, которую я мог бы обрушить на Миранду и Брэда. Око за око. И я, конечно же, обратил внимание, что мы выбрали для встречи бар, который находится в гостинице. Я будто чувствовал, что над деревянным потолком бара одиноко стоят пустые кровати, словно в ожидании гостей.

Я продолжил то, чем занимался всю неделю: дотошно восстанавливал мельчайшие подробности ночного рейса в Бостон, внезапного появления женщины, которая захотела помочь мне убить мою жену. Я хорошо помнил тот вечер, несмотря на выпитый джин. Каждое слово, каждый взгляд, но будто вспоминал фантастический сон. Я сомневался в точности некоторых воспоминаний и не мог бы с уверенностью сказать, что не проецирую на события свои собственные желания и стремления. Вернувшись домой, я, конечно же, пытался найти информацию о Лили. Я зашел на веб-сайт колледжа Винслоу, отыскал страничку со скудной информацией о целях и достижениях архива. Там были отмечены два имени: Отто Лемке, архивариус колледжа, и Лили Хейвард, архивариус. У каждого был указан личный номер телефона, а электронная почта была общая: archives@winslow.edu. Я поискал в сети информацию о Лили Хейвард и не нашел ничего. Ни страницы на Facebook. Ни страницы на LinkedIn. Никаких фотографий. Не удивительно. Она не походила на людей, которые выставляют себя напоказ в социальных сетях. И даже если бы она была в Интернете, сомневаюсь, что это пролило бы свет на то, что меня действительно интересовало. Почему незнакомый человек согласился помочь кому-то убить его жену? Зачем ей это?

Я как раз допивал свой бокал, как вдруг заметил ее. Она медленно шла по извилистому коридору, заглядывая в залы, и я развернулся на стуле, чтобы помахать ей.

– Вы здесь? – удивилась она.

– И вы здесь, – ответил я. – Давайте сядем за столик. Что вам заказать?

Она попросила бокал белого вина. Я заказал ей «Совиньон Блан», а себе еще «Гиннесс» и принес оба бокала к угловому столику, который она выбрала. Она выглядела точно так, как я помнил ее, только рыжие волосы были собраны в простой пучок. Пока я ставил бокал перед ней, она сняла серый блейзер. Под ним оказался бежевый кардиган, накинутый на темно-синюю блузку. Ее щеки порозовели на улице.

Каждый отпил из своего бокала, чувствуя неловкость; мы оба молчали.

– Похоже на неудачное второе свидание, – сказал я, чтобы нарушить тишину.

Она рассмеялась.

– Наверное, никто из нас не ожидал, что мы все-таки встретимся.

– Ну, не знаю. Я думал, вы придете.

– А я не ждала, что вы появитесь. Я решила, что вы проснулись на следующее утро с ужасным похмельем и туманными воспоминаниями о том, что планировали убийство своей жены.

– У меня было ужасное похмелье, но я вспомнил все, о чем мы говорили.

– И вы все еще хотите убить ее? – Она произнесла это так, будто спрашивала, хочу ли я заказать жареную картошку. Но в ее глазах блеснуло озорство или, может, вызов. Она проверяла меня.

– Больше, чем когда – либо, – ответил я.

– В таком случае я смогу вам помочь. Если вам еще нужна моя помощь.

– За этим я и пришел.

Лили откинулась на спинку стула и оглядела небольшой бар, где мы сидели. Я проследил за ее взглядом, осмотрев даже не покрытый лаком деревянный пол и потолок не выше семи футов. В баре был еще один посетитель, мужчина в костюме, который занял мой стул за барной стойкой и пил ирландский кофе со сливками.

– Место подходящее? – спросил я.

– Вас здесь никто не знает, да?

– Я бывал здесь раньше, но ни с кем не знаком в Конкорде.

Я вспомнил маму, которая целый год прожила в этом городе. Я подумал, ходила ли она в этот бар. Может, здесь она искала второго мужа? Может, здесь она познакомилась с Китом Доналдсоном, разведенным бухгалтером, который увез ее в Калифорнию? Они так и не поженились, но она все еще жила в Калифорнии, теперь уже с другим человеком. Я виделся с ней реже, чем раз в год.

– Нервничаете? – спросила она.

– Да. Было бы странно, если бы я не нервничал, вам не кажется?

– Вы переживаете из-за того, что мы собираемся сделать, или из-за меня?

– И то и другое. Сейчас меня мучает один вопрос – зачем вы пришли. Может, вы служите в полиции и собираетесь записать на пленку мое признание в том, что я хочу убить жену.

Лили рассмеялась.

– На мне нет «жучка». Если бы мы не были в публичном месте, я бы разрешила вам обыскать меня. Но даже если бы на мне был «жучок», как можно арестовать человека за то, что он планирует убийство жены? Это называется провоцированием преступления.

– А я мог бы сказать, что пытался соблазнить вас, притворяясь, что хочу убить жену.

– Это правда?

– Что я пытаюсь соблазнить вас?

– Да.

– А вы все еще играете в ту игру из самолета? Только правда и ничего кроме правды? В таком случае я не стану лгать и признаюсь, что не думал о вас в таком свете, но все, что я говорил о жене и о том, как я отношусь к этой ситуации, – правда. В самолете я был честен с вами.

– А я с вами. Я хочу помочь.

– Я верю вам, – ответил я. – Просто не понимаю почему. Зачем мне нужно то, что мы планируем, – совершенно очевидно.

– Быстрый развод, – произнесла Лили и сделала глоток вина.

– Да, мгновенный…

– Но вас интересует, зачем это нужно мне?

– Именно это мне хотелось бы узнать.

– Я предвидела этот вопрос, – сказала она. – Я бы забеспокоилась, если бы вы не спросили. – Она внимательно посмотрела на меня. – Помните, что я говорила о том, как отношусь к убийству? Что это не так аморально, как все думают. Я действительно верю в это. Люди излишне превозносят ценность жизни, но ведь в этом мире столько жизни, и когда кто-то злоупотребляет своей властью или, как Миранда, оскорбляет вашу любовь к ней, он заслуживает смерти. Конечно, многие считают это крайней мерой наказания, но я так не думаю. Каждый человек живет полной жизнью, даже если она короткая. Каждая жизнь – полноценный опыт. Вы знаете, что говорил об этом Т. С. Элиот⁸?

– Нет.

– «Мера едина мгновенью и розы и тиса». Конечно, это не оправдывает убийство, но, думаю, опровергает общепринятое мнение о том, что человек заслуживает длинную жизнь, когда на самом деле мы вообще не заслуживаем жизни. Думаю, большинство превращает жизнь в фетиш – настолько, что даже позволяют другим людям обманывать и унижать их. Извините, я отвлеклась. Когда мы познакомились в баре и когда разговаривали в самолете, вы сами признались, что представляли себе, как убиваете жену, именно поэтому я рассказала вам о своей философии. Вот и все. Мне нравится разговаривать с вами, и если вы действительно собираетесь убить Миранду, я вам помогу – чем смогу.

Я наблюдал за Лили, пока она произносила эту небольшую речь, я видел, как она внезапно разгорячилась, наклонилась ко мне, словно подсолнух к солнцу, стараясь впитать как можно больше тепла. Затем она снова овладела собой, откинулась назад, словно слишком много раскрыла. Она теребила пальцами ножку бокала. На мгновенье мне показалось, что она безумна, но, как только мелькнула эта мысль, я решил, что готов с головой окунуться в то, что мне предстоит. Это чувство мне прекрасно знакомо. Именно так я зарабатываю огромные деньги, идя на безумный риск.

– Я хочу это сделать, – сказал я. – И прошу вас помочь.

– Хорошо.

Она сделала еще глоток вина, отблески настенной лампы осветили бокал и отразились на ее бледном лице. С поднятыми волосами она казалась еще красивее, но и суровее. Она напоминала мне моделей из каталогов, которые получала моя жена, где высокие шикарные девушки в костюмах из твида и в джинсах позируют с лошадьми или у каменных загородных коттеджей. Модели из этих каталогов никогда не улыбались.

– Только один вопрос, – начал я. – Сколько конкретно человек вы убили?

Я хотел превратить это в шутку, чтобы дать ей возможность выпутаться из ситуации, но мне также хотелось узнать, практикует ли она то, о чем говорит.

– Я не стану отвечать, – произнесла она. – Но только потому, что мы еще плохо знаем друг друга. Но обещаю, что после смерти вашей жены я расскажу все, что хотите. Никаких секретов не будет. Я жду этого с нетерпением.

Ее лицо смягчилось, и я воспринял это как обещание заняться со мной сексом. Я допил виски.

– Вы уже думали о том, как это сделать? – спросил я.

– Да, много думала, – ответила она и отодвинула свой бокал с вином, поставив его рядом с моим. – У нас огромное преимущество, и это преимущество – я. Я могу помочь вам, и при этом никто не знает, что мы знакомы. Я – невидимый сообщник. Я могу предоставить вам алиби, а так как никто не знает, что мы знакомы, полиция поверит мне. Между нами нет никакой связи. Но я помогу не только этим.

– Я не прошу убить ее вместо меня.

– Конечно, я понимаю. Просто, если я буду помогать вам, это сведет к минимуму вероятность того, что нас поймают. Это самое сложное. Совершить убийство – легко. Люди делают это постоянно. Но большинство из них оказываются за решеткой.

– И как же нам избежать наказания?

– Единственный способ – спрятать тело так, чтобы никто никогда не нашел его. Если не было убийства, нет и убийцы. Существует множество способов спрятать тело. Можно оставить тело на виду, но обставить все так, чтобы никто не подумал об убийстве. Вот, что надо сделать с Мирандой, потому что, если она исчезнет, полиция будет искать ее, пока не найдет. И когда полиция станет исследовать ее тело, оно должно рассказать историю, которая никак не связана с вами. Оно должно привести их туда, где вас не может быть. Позвольте спросить. Как вы относитесь к Брэду Даггету?

– В каком смысле?

– Вы думали о том, чтобы ему жить или умереть?

– Конечно, я думал об этом. Я хочу, чтобы он умер.

– Хорошо, – сказала она. – Так намного проще.

Глава 6
Лили

Когда Чет вышел из квартиры и спустился ко мне во двор, я обрадовалась, что он надел рубашку под комбинезон. От него все еще несло, как от прокисшего сидра. Я сказала ему, что нашла что-то на лугу, на той стороне леса, и мне нужна помощь. Я сказала ему, что попросила бы отца, но он слишком занят. Чет ухмыльнулся понимающе, словно знал, чем мои родители занимаются сейчас в спальне. Мы вышли на узкую тропинку, ведущую в сосновый лес, который отделял землю моих родителей от развалившейся фермы по соседству.

– Ты уже ходил на луг? – спросила я.

Он шел сзади, спотыкаясь, вытянув руку, словно ветки могли внезапно хлестнуть его по лицу.

– Я ходил вдоль старой железной дороги, когда только приехал сюда, – ответил он. Железная дорога находилась в противоположном направлении.

– На лугу круто, – сказала я. – Он за старой заброшенной фермой. Я всегда туда хожу.

– Далеко?

– Сразу за лесом.

Мы перелезли через развалившийся каменный забор, окаймлявший опушку леса. Призрачные лучи заходящего солнца окрасили россыпь полевых цветов удивительными тонами. Розовое небо над нами стало темно-сиреневым.

– Как красиво, – сказал Чет, и я внезапно почувствовала раздражение, что он оказался на моем лугу.

– Сюда, – я направилась к колодцу.

– Ты тоже, ты очень красивая.

Я заставила себя обернуться и посмотреть на него.

– Извини, – сказал он. – Я старался сдерживаться… Но, Боже, только посмотри на себя. Ты даже не представляешь, как ты прекрасна, да, малышка Лил? Ты ведь не возражаешь? Если я просто буду смотреть на тебя. – Его качнуло, одной рукой он почесывал всклокоченную бороду.

– Да нет, ничего, но сначала помоги мне. Это старый колодец, и там что-то есть внутри, привязано к веревке, а я не могу вытащить ее.

– Супер. Давай посмотрим. Как ты нашла этот колодец?

Я не ответила и повела его через луг. Я уже много лет знала о колодце. Там было не слишком глубоко. Фонарик освещал дно колодца, там не было ничего, кроме камней и стоячей воды после дождя. Я даже сомневалась, что это колодец, а не глубокая яма; может, когда-то тут действительно хотели сделать колодец, но бросили. Я наткнулась на него, когда мне было лет девять, и я носилась по лугу. Случайно наступив на него, я услышала пустой, деревянный звук, выкорчевала сухие, желтые сорняки и обнаружила крышку колодца – прогнившую квадратную деревяшку, которую, видимо, установили, чтобы такие, как я, не свалились в яму. Она едва прикрывала прямоугольный колодец, и ее легко было убрать. Стенки колодца были вымощены камнями. Тогда у меня не было с собой фонарика, так что я стала кидать вниз камни, чтобы проверить глубину. Они ударялись обо что-то твердое всего через секунду, и я поняла, что колодец неглубокий. Я решила, что там спрятаны сокровища или таится разгадка величайшей тайны. Я понеслась домой за фонариком, но меня ждало разочарование. Оказалось, это просто яма в земле, причем обваливающаяся.

Когда я показала Чету колодец, он сказал:

– Ты только посмотри. Когда ты нашла его?

– Примерно неделю назад, – соврала я. – Сначала увидела веревку, а потом сняла крышку колодца. Там неглубоко, наверное, но я не могу вытянуть веревку сама. Там что-то тяжелое на другом конце.

Я сама привязала веревку к колодцу. Это было частью плана. Я нашла веревку нужной длины в подвале дома, там же взяла старую металлическую балку и притащила на луг несколько дней назад. Я крепко привязала один конец веревки к самому тяжелому камню, какой удалось выкопать на лугу, и опустила этот конец с камнем в колодец, а другой конец с балкой закопала глубоко в землю. Выглядело не очень естественно, но какая разница. Нужно, чтобы Чет захотел выяснить, что на другом конце веревки. В то утро я вошла в ванную родителей и нашла в шкафчике гель для волос. Я принесла его к колодцу и натерла первые несколько футов веревки, чтобы сложно было держать. Я беспокоилась, что Чет слишком легко вытащит веревку, и ему не придется нагибаться. А мне нужно было, чтобы он встал на колени перед колодцем. Оказалось, я зря беспокоилась. Чет, радуясь, как мальчишка, встал на колени и схватился за веревку.

– Фу, чем она измазана?

– Не знаю, – сказала я. – Навозом, наверное.

Он поднес пальцы к носу и понюхал.

– Вроде не похоже. Пахнет шампунем.

– Кажется, кто-то не хочет, чтобы мы вытащили ее.

Я стояла прямо за ним. Он обернулся, чтобы взглянуть на меня. Я заметила, как его влажные, опухшие глаза уставились на мою грудь. Я напряглась, мурашки побежали по рукам.

– Любишь бабочек? – спросил он, не отрывая взгляда от вышивки на моем топе.

– Да, наверное, – ответила я и невольно попятилась.

Внезапно я почувствовала отвращение, кроме того, я злилась на себя за то, что привела этого человека на свой тайный луг. Конечно, ему все равно, что там внутри колодца. Конечно, он думает только о сексе. Он захочет засунуть в меня свой пенис, прежде чем вытащить веревку. Я сглупила. Я судорожно думала, что сказать, но в голове гудело, губы пересохли.

А потом Чет спросил:

– Ты не рассказала родителям об этом?

– Нет, – ответила я. – Они бы разозлились, а если бы нашли что-то прикольное в колодце, ни за что бы не отдали мне.

– Ну давай посмотрим, – сказал он и обернулся к колодцу. – А что я получу, если мы найдем сундук сокровищ?

Он делал именно то, на что я надеялась, – старался ухватиться за веревку. Он почти засунул голову в колодец и нагнулся вперед.

– Не упади, – я запланировала эти слова, чтобы он ничего не заподозрил.

– Там глубоко, говоришь?

– Нет, наверное.

Чет закряхтел, звук эхом вернулся обратно.

– Хочешь, подержу тебя? – Эту реплику я тоже спланировала, чтобы он привык к моим рукам на его спине. Мне совсем не хотелось просто скинуть его вниз, чтобы он выбрался и набросился на меня.

Я схватилась за его комбинезон обеими руками, как раз тогда когда он сказал:

– Есть. Тащу.

Я напряглась и изо всех сил и толкнула его. Он попытался поднять голову, но она была уже в колодце, и он ударился теменем о камни, которыми были вымощены стенки колодца. Он подался вперед, падая, и на мгновенье я подумала, что полечу в колодец вслед за ним; такой поворот событий мне даже в голову не приходил. Но каким-то образом ему удалось зацепиться ногой за край колодца и остановить падение. Я отскочила в сторону, прислушиваясь к удивленному крику. Один из его тяжелых башмаков застрял между двумя камнями на поверхности колодца.

– Господи! – закричал он. – Помоги мне!

Я услышала, как что-то стукнулось о дно колодца. Его очки, видимо.

Я встала. Мой ноготь зацепился за его комбинезон и сломался. Я заметила это, только когда встряхнула рукой, и капельки крови брызнули мне в лицо.

– Лили, Господи, помоги мне!

Я подползла ближе, где его нога застряла в камнях. Поняв, что долго он не продержится и обязательно упадет, я все же схватилась за поношенную подошву и толкнула ее вперед. Чет издал звук, похожий на мычание, потом я услышала скрежет и громкий стук, когда он ударился о дно колодца. Я ждала, что он снова закричит, но было тихо. Только грязь и комья земли полетели вниз, и две вороны каркали друг на друга на другом конце луга.

Я достала фонарик из кармана и повернула, чтобы включить. Свет был неяркий, но его хватило, чтобы осветить темный колодец. Я думала, что руки будут дрожать, но ошиблась. Я была абсолютно собрана и думала только о происходящем, словно читала хорошую книгу и не заметила, как пролетело время. Я заглянула через край и направила свет на дно. Я не сомневалась в том, что Чет останется жив после падения и будет умолять меня помочь ему. Я готовилась к этому. Однако он лежал на дне колодца, на спине, раскинув ноги, шея была свернута. Я разглядывала его. Фонарик светил слабо, а в колодце летала пыль, но было видно, что он не шевелится. И тут я заметила еле уловимое движение и услышала глухой вздох, который мог издать только Чет или то, что мы потревожили в заброшенном колодце.

Я поднялась и направилась к небольшой горке камней, которые набросала неподалеку. Я выбрала самый большой, с зазубренными краями. Мне пришлось тащить его обеими руками, держа фонарик в зубах. Переваливаясь, как пингвин, я вернулась к колодцу, забралась на него и нагнулась. Направив фонарик во тьму, я прицелилась как можно лучше и скинула камень прямо на голову Чета. Я не смотрела, как он летит, но услышала звук удара. Словно раскололся арбуз. Если Чет был еще жив после падения, сейчас он точно умер.

Руки болели от того, что пришлось тащить такую тяжесть, и я сидела, не шелохнувшись. Ворона следила за мной со своего наблюдательного пункта на ветке высохшего клена на краю луга. Интересно, чует ли она смерть? Она опустила голову, взъерошила черные крылья. Мне показалось, она приветствует меня на пороге нового, совершенно особого мира.

Выключив фонарик и положив его в карман, я вытащила балку из земли и скинула ее вместе с вымазанной веревкой в колодец. Затем перетащила к колодцу еще шесть валунов и скинула их на Чета. Позднее я планировала засыпать его основательнее, но решила, что это подождет. Почти стемнело, сиреневые облака помрачнели, луг и окружавший его лес поблекли, расплываясь в шероховатых оттенках серого. Я планировала вернуться в квартиру над мастерской, упаковать вещи Чета, принести их обратно к колодцу и бросить вниз. Затем я собиралась забросать все камнями и закрыть колодец крышкой. Но возвращаясь через темнеющий лес, освещая фонариком лишь крохотное пятно тропинки, я решила, что лучше сложить его вещи сейчас, а отнести к колодцу рано утром. Родители наверняка проснутся поздно.

Я прекрасно знала квартирку над мастерской. Это было одно из моих излюбленных мест, но я не приходила сюда с начала лета, с тех пор, как приехал Чет. Я беспокоилась, что у него много вещей, но зря. Он до сих пор не разобрал свой серо-зеленый рюкзак, который валялся рядом с кроватью. Я стала осматривать комнату, освещая ее фонариком, и вдруг поняла, что могу просто включить свет. Даже если кто-то из родителей выглянет в окно спальни, то вряд ли он удивится тому, что в квартире Чета горит свет. На самом деле они больше удивятся, если света не будет.

Лампа бросила сумрачный желтый отсвет на выбеленные стены и широкие, голые доски паркета. В квартирке было мало мебели, только мое любимое кресло-мешок, почти уже сдувшееся, и два стула с рваной обивкой, из которой торчала губка. Стул с пастельным узором был еще одним моим любимым местом для чтения. Я обрадовалась, что Чет сложил на нем книги. Значит, он не сидел на этом стуле.

На кровати валялась одежда, несколько футболок и пара белых трусов. Я взяла одну футболку, завернула в нее трусы и уложила все в рюкзак. Затхлый, тошнотворный запах человеческого тела доносился из полупустого рюкзака, но в квартире пахло не так плохо, как я думала. В основном смолой и пеплом. На полу стояла банка из-под кофе, почти до краев набитая окурками. Я подняла ее, раздумывая, куда ее поставить, и решила, что можно засунуть в рюкзак. Чету уже никогда не пригодится его одежда.

В ванной я нашла зубную щетку Чета, почти пустой тюбик с пастой, белый высохший дезодорант и ярко-зеленую бутылку «Pert». Кусок мыла с прилипшими волосами я оставила в мыльнице. С кухни, которая представляла собой уголок с мойкой, несколькими полками и электроплитой, я взяла две упаковки спагетти и большую пластиковую бутылку водки. Я вылила водку в мойку и поставила бутылку на полку. Внезапно я вспомнила, что оставляю отпечатки пальцев по всей квартире, нужно было надеть перчатки. Но завтра у меня будет время все вытереть. Кроме того, если дела пойдут так, как я планировала, никто не заподозрит, что Чета убили. Все подумают, что он просто уехал. Вряд ли кто-то будет тосковать по нему.

Набив рюкзак, я застегнула молнию и подняла его, чтобы убедиться, что утром смогу дотащить до колодца. Рюкзак был тяжелый, но подъемный. В квартире остались только предметы для рисования. Три холста стояли у стены так, чтобы не было видно то, что изображено на них. Четвертый холст все еще был на мольберте. Это оказался лишь набросок, несколько мазков поверх карандаша, но я поняла, что это бассейн позади дома, а в углу бассейна – набросок фигуры. Лишь смутные очертания, но было понятно, что это я. Холст был маленький, не больше среднего экрана телевизора. Я сняла его с мольберта и согнула так, что хрупкая деревянная рамка треснула, затем я положила его на пол и навалила сверху другие холсты. Я едва взглянула на них, но мне показалось, что это законченные картины. Абстрактные мазки и пятна разного цвета, смутно напоминавшие фигуру. Он рисовал не лучше меня.

Мольберт принадлежал Чету, я была уверена, что никакого мольберта в квартире не было. Он был маленький, на трех ногах. Я сложила его так, что получился небольшой чемоданчик – деревянная коробка в пятнах краски, с ручкой, и бросила его на холсты.

Я осмотрелась вокруг, думая, все ли собрала. Даже если я что-то забыла, все подумают, что Чет сам это оставил.

Палец болел в том месте, где я содрала ноготь. Я осмотрела его. Кровотечение прекратилось, кровь стала темной и липкой, и, кажется, я ничего не испачкала в квартире. Внезапно мне захотелось уйти отсюда, вернуться в свою спальню. К тому же я проголодалась. В холодильнике еще оставался кусок пирога, если родители не добрались до него.

* * *

Я поставила свой будильник в форме совы на шесть часов. Но когда часы заухали, я уже проснулась, встала и почти оделась. Мне удалось немного поспать, но это был такой сон, когда слышишь малейший шорох, стук и шелест, которыми полнится старый дом, когда думаешь, что не сомкнул глаз, а потом осознаешь, что странные мысли в голове на самом деле были снами, и что задернутые занавески уже светятся в лучах восходящего солнца.

Пришлось трижды сходить к колодцу, чтобы унести все вещи из квартиры. Первым я притащила рюкзак, это было самым сложным. Я волокла его по тропинке, когда стало слишком тяжело нести. На лугу мои джинсы промокли от холодной росы. Я заглянула в колодец, прежде чем скинуть туда рюкзак. Чет был там, погребенный под камнями. Несколько неуклюжих черных мух кружили над телом. Потом я притащила три больших холста. Они оказались легкими, но нести их было неудобно, и мне пришлось сломать на одном подрамник, чтобы сбросить в колодец. В последний заход я принесла мольберт и набросок, изображавший меня в бассейне. Сбросив все это в колодец, я притащила оставшиеся камни, которые заранее выкопала из земли, и кинула их туда же. Я наблюдала, как все признаки существования Чета исчезают под грудой камней, и чувствовала, что этого вполне достаточно. Старой ржавой лопаткой, которой выкапывала камни на лугу, я набросала комья грязи в колодец, чтобы все выглядело так, будто там внизу только грязь и камни. Получилось не совсем идеально, но я была довольна.

Перед уходом я бросила лопатку в колодец, закрыла его крышкой и замаскировала ее длинной сухой травой, затем обошла колодец, оглядела землю, чтобы ничего не забыть, но все было в порядке – ни одного окурка на земле, ничего. Чет исчез из мира. Утро было тихое, только жуки жужжали и вороны каркали – истинные хозяева луга. Я каркнула им в ответ, как иногда делала, и представила, что они обо мне думают.

Вернувшись домой, я долго мылась в душе, оттирала пальцы от грязи. Горячая вода гудела, убаюкивая и успокаивая меня. Я чувствовала себя сильной, я чувствовала себя в безопасности. Когда мама вошла в ванную и позвала меня, я подпрыгнула и чуть не свалилась, поскользнувшись на полу душа.

– Что случилось? – спросила я.

– Ничего, дорогая. Мы с папой решили позавтракать в Шейдис. Ты с нами?

– Хорошо, – ответила я. – Когда?

– Как только выйдешь из душа.

Мы часто ходили в Шейдис. Отец любил это место, и я тоже, завтраки там были особенно вкусные. Я заказала тост с поджаренным беконом. Родители сели напротив меня, прислонившись друг к другу, и даже ели фрукты из одной тарелки; папа заказал мясо с овощами, а мама омлет. Мысли о Чете закрадывались мне в голову и исчезали только тогда, когда кто-то из родителей говорил что-то смешное или когда я думала о том, какой у меня вкусный завтрак. Мой желудок казался мне бездонной корзиной, которую невозможно наполнить.

– Ты так проголодалась, Лили, – заметила мама.

– Растущий организм, почти уже стала женщиной, – сказал отец.

Все было замечательно, даже когда родители испортили мне впечатление от завтрака, в который раз спросив, не хочу ли я перескочить через класс. Некоторые учителя рекомендовали это в конце учебного года, но я отказалась еще в начале лета. Мама постоянно заводила об этом разговор, и я наказала ее тем, что не поехала в художественный лагерь в июле. Я знала, что она с нетерпением ждет этих двух недель, когда меня нет дома. Меня удивило, что она снова подняла эту тему, но ненадолго; мама не успела окончательно испортить завтрак.

Целую неделю о Чете никто не вспоминал, и я уже начала беспокоиться, нужно ли мне самой спросить, где он. И однажды во время обеда, когда отец куда-то ушел, а мама пребывала в молчаливом настроении, я спросила, что случилось с Четом.

– Чет уехал. Ты не знала?

– Куда уехал?

– Господи, Лили, откуда мне знать. Наверное, нашел местечко поудобнее. Даже не попрощался, неблагодарная свинья.

В тот вечер я поднялась в квартиру над мастерской. Похоже, мама или папа уже побывали там и прибрались немного. С постели сняли простыню, вынесли мусор из кухни. Я села на стул, хотя не собиралась читать. Окна были распахнуты, и свежий ветерок, первый за все лето, наполнил комнату. После убийства Чета я ждала двух вещей. Что меня поймают и что мне станет стыдно. Но не произошло ни того, ни другого.