Kitobni o'qish: «Ловец шпионов. О советских агентах в британских спецслужбах»

Name: Ловец шпионов. О советских агентах в британских спецслужбах
ISBN: 978-5-00222-496-8

Питер Райт, Пол Гринграсс

Shrift:

Peter Write

Paul Greengrass

Spy Catcher: The Candid Autobiography of a Senior Intelligence Officer

* * *

Моей жене Лоис

Пролог

На протяжении многих лет я задавался вопросом, на что будет похож последний день. В январе 1976 года, после двух десятилетий работы в высших эшелонах британской службы безопасности МИ-5, пришло время вернуться в реальный мир.

Я в последний раз вышел со станции метро Euston Road. Ярко светило зимнее солнце, когда я шел по Гауэр-стрит к Трафальгарской площади. Пройдя пятьдесят ярдов¹, я свернул к входу без опознавательных знаков в безымянное офисное здание. Между Художественным колледжем и больницей располагалась неприметная штаб-квартира британской контрразведки.

Я показал свой пропуск полицейскому, скромно стоявшему в приемной, и воспользовался одним из специально запрограммированных лифтов, которые доставляют старших офицеров во внутреннее святилище на шестом этаже. Я молча прошел по коридору в свой кабинет рядом с апартаментами Генерального директора.

В офисах было тихо. Далеко внизу я мог слышать грохот поездов метро, везущих пассажиров в Вест-Энд. Я отпер свою дверь. Передо мной стояли необходимые инструменты для работы офицера разведки – письменный стол, два телефона, один из которых был скремблирован для звонков вовне², а сбоку стоял большой зеленый металлический сейф с огромным кодовым замком на дверце. Я повесил пальто и начал машинально приводить в порядок свои дела. Насмотревшись на слишком многих отставных офицеров на коктейльных вечеринках³, слоняющихся в поисках обрывков новостей и сплетен, я хотел покончить с этим начисто. Я был полон решимости начать новую жизнь для себя, разводя лошадей в Австралии.

Я повернул циферблаты на замке и распахнул тяжелую дверцу сейфа. Впереди лежала стопка досье с грифом «Совершенно секретно» на обложках. За ними аккуратная стопка коробок со сложенными в них документами. За эти годы я подготовил их тысячи. Сейчас это были последние отчеты агентов, которые мне регулярно передавали. Последние отчеты Компьютерной рабочей группы. Свежие результаты расчета предполагаемой текущей численности ИРА⁴. Эти документы всегда требуют ответов. Мне нечего было сообщить. Досье советского дипломата было прислано мне офицером помоложе. Мог ли я сообщить что-то новое? Не уверен. Это было дело о двойном агенте, которое тянулось годами. Были ли у меня какие-нибудь идеи? Не уверен. Когда вы присоединяетесь к Службе, каждое дело выглядит уникальным. Когда вы уходите, все они кажутся одинаковыми. Я подготовил необходимые ответы и попросил своего секретаря отправить эти документы в архив.

После обеда я принялся за работу с ящиками, вытаскивая их из задней части сейфа один за другим. В первом содержались компоненты микрофонов и радиоприемников – все, что осталось от 50-х годов, когда я был первым научным сотрудником МИ-5. Я организовал отправку содержимого в технический отдел. Час спустя начальник этого подразделения пришел, чтобы поблагодарить меня. Он был очень похож на современного государственного ученого: аккуратный, осторожный и постоянно находящийся в поисках денег.

– Это были просто странные вещи, которые я хранил, – сказал я. – Не думаю, что они тебе пригодятся. Теперь все это хлам, не так ли?

– О нет, – ответил он. – Мне понравится их изучать.

Он выглядел немного смущенным. Мы с ним никогда по-настоящему не ладили. Мы пришли из разных миров. Я был военным изобретателем с клеем, палочками и резинкой, а он – оборонным бюрократом. Мы пожали друг другу руки, и я вернулся к разбору своего сейфа.

В оставшихся коробках хранились документы, собранные после того, как я поступил на службу в Отдел контрразведки в 1964 году, когда поиск шпионов в британской разведке был наиболее интенсивным. Рукописные заметки и напечатанные памятные записки содержали универсальную валюту шпионажа – списки подозреваемых с подробностями обвинений, предательств и приговоров. Эти документы сопровождали весь период моей службы в МИ-5.

В кабинет зашла моя секретарша и вручила мне две книги в синих обложках.

– Твои рабочие ежедневники, – сказала она.

Мы вместе измельчили их в шредере. А затем ссыпали получившиеся бумажные конфетти в пакет для сжигания, стоящий рядом с моим столом. Наступило время для финального ритуала.

Я прошел в архив. Дежурный офицер вручил мне папку, содержащую список моих текущих допусков к секретным материалам. Я начал подписывать маленькие квитанции о прекращении допуска. Сначала я лишился допуска к материалам радио и спутниковой разведки. Затем к различным информационным источникам. Получение секретов – легко и приятно. Их потеря – болезненна и бюрократична. С каждым росчерком пера дверь закрывалась все дальше. В течение получаса тайный мир, который поддерживал меня годами, был закрыт навсегда.

Ближе к вечеру я взял такси до старой штаб-квартиры МИ-5 в Леконфилд Хаусе в Мейфэре. Организация находилась в процессе переезда в новые офисы в верхней части Керзон-стрит, но бар для персонала «Pig and Eye Club», где должна была состояться моя прощальная вечеринка, все еще оставался в Леконфилд Хаусе.

Я вошел в старое здание. Здесь, в коридорах и кабинетах, отделанных тиковым деревом, мы охотились за Кимом Филби, Гаем Берджессом, Дональдом Маклином и Энтони Блантом⁵. И здесь же мы вели самую секретную войну МИ-5 из-за подозрений в нераскрытом «кроте» в сердце Службы. Нашим подозреваемым был бывший генеральный директор МИ-5 сэр Роджер Холлис, но мы так и не смогли это доказать. Друзья Холлиса были крайне возмущены обвинением, и в течение долгих десяти лет обе стороны враждовали, как средневековые теологи, ведомые инстинктом, страстью и предрассудками.

Один за другим в 1970-х главные герои уходили на пенсию, пока, наконец, переезд в новые офисы не ознаменовал окончание войны. Но, прогуливаясь по коридорам Леконфилд-хауса, я все еще физически ощущал предательство, погоню и запах убийства.

Моя вечеринка прошла тихо. Люди говорили приятные вещи. Генеральный директор, сэр Майкл Хэнли, произнес красивую речь. Я получил обычные открытки от коллег с написанными от руки прощальными посланиями. Лорд Клэнморрис⁶, великий агент МИ-5 по розыску, написал, что мой уход был «печальной, прискорбной, невосполнимой потерей». Он имел в виду Службу. Но настоящая потеря была моей.

Той ночью я спал в квартире на верхнем этаже офиса на Гауэр-стрит, время от времени просыпаясь от шума поездов, прибывающих на вокзал Юстон. Рано на следующее утро я оделся, взял свой портфель, впервые пустой, и направился к входной двери. Я попрощался с полицейским и вышел на улицу. Моя карьера закончилась. Печальная, прискорбная, невосполнимая потеря.

Глава 1

Все началось в 1949 году, в тот весенний день, который напоминает вам о зиме. Дождь барабанил по жестяной крыше сборно-разборной лаборатории в Грейт-Баддоу в Эссексе, где я – сотрудник компании Marconi⁷ – выполнял задание военно-морского флота. Осциллограф пульсировал передо мной, как головная боль. По столу на козлах была разбросана куча нацарапанных расчетов. Было нелегко спроектировать радарную систему, способную выделить перископ подводной лодки среди бесконечного шума накатывающих волн. Я бился над решением этой задачи несколько лет. Зазвонил телефон. Это был мой отец, Морис Райт, главный инженер Marconi.

– Фредди Брандретт хочет нас видеть, – сказал он.

В этом не было ничего нового. Брундретт был начальником научной службы Королевского военно-морского флота, а теперь стал главным научным сотрудником Министерства обороны. В последнее время он проявлял личный интерес к ходу проекта. Требовалось принять решение о том, финансировать ли производство прототипа системы. Это был дорогостоящий проект. Послевоенные оборонные исследования были бесконечной битвой против финансового истощения бюджета Адмиралтейства. Я приготовился к очередной стычке из-за денег.

Я был рад возможности поговорить с Брундреттом напрямую. Он был старым другом семьи. Мы с моим отцом работали у него в отделе исследований Адмиралтейства во время войны. «Возможно», – подумал я, – «у меня может быть шанс найти новую работу».

На следующий день мы поехали в Лондон под постоянным моросящим дождем и припарковали машину недалеко от офиса Бранд-Ретта в Сторис-Гейт. Уайтхолл выглядел серым и усталым. Колоннады и статуи, казалось, плохо подходили для быстро меняющегося мира. Зима была тяжелой. Люди стали раздраженными из-за ограничения рациона. Эйфория победы в 1945 году давно уступила место угрюмому негодованию.

Мы представились аккуратной секретарше во внешнем офисе Брандретта. Пристройка гудела в характерной для Уайтхолла⁸ приглушенной манере. Мы пришли не первыми. Я поздоровался с несколькими знакомыми лицами – учеными из различных лабораторий. Мне показалось, что для обычной встречи собралось много народу. Двое мужчин, которых я никогда не встречал, отделились от толпы.

– Вы, должно быть, Райты, – резко сказал тот, что пониже ростом. Он четко чеканил каждое произнесенное слово. – Меня зовут полковник Малкольм Камминг из Военного министерства, а это мой коллега Хью Уинтерборн. – Подошел еще один незнакомец. – А это Джон Генри, один из наших друзей из Министерства иностранных дел.

Камминг воспользовался любопытным кодом, который Уайтхолл использует для распознавания своих секретных служащих. Я подумал, что о чем бы ни шла речь на встрече, вряд ли это касалось противолодочной войны, особенно в присутствии сотрудников из МИ-5 и МИ-6. Брундретт появился в дверях своего кабинета и пригласил нас войти.

Его офис, как и его репутация, был огромным. Гигантские створчатые окна и высокие потолки полностью затмевали его рабочий стол. Он провел нас к столу для совещаний, на котором были аккуратно расставлены чернильные промокашки и графины. Брандретт был маленьким, энергичным человеком, одним из этой избранной группы, наряду с Линдеманном, Тизардом и Кокрофтом, ответственным за подготовку Британии к техническим и научным требованиям Второй мировой войны. Будучи помощником директора по научным исследованиям Адмиралтейства, а позже заместителем директора Королевской военно-морской научной службы, он в значительной степени отвечал за набор ученых на государственную службу во время войны. Он не был особенно одарен как ученый, но понимал, какую жизненно важную роль могут сыграть ученые. Его политика заключалась в продвижении молодежи везде, где это было возможно, и поскольку начальники служб доверяли ему, он смог получить ресурсы, необходимые для того, чтобы они могли работать наилучшим образом.

В конце 1940-х годов, когда уставшая и ослабевшая Британия готовилась к новой войне – холодной войне, – Брандретт был очевидным выбором для того, чтобы посоветовать, как лучше всего снова активизировать научное сообщество. Он был назначен заместителем научного советника министра обороны и сменил сэра Джона Кокрофта на посту научного советника и председателя Комитета по политике в области оборонных исследований в 1954 году.

– Джентльмены, – начал Брандретт, когда мы сели. – Я думаю, всем нам совершенно ясно, что сейчас мы находимся в самом разгаре войны, и так было после прошлогодних событий в Берлине.

Брундретт ясно дал понять, что русская блокада Берлина и последовавшие за ней воздушные перевозки с Запада оказали глубокое влияние на оборонное мышление.

– В этой войне будут участвовать шпионы, а не солдаты, по крайней мере в краткосрочной перспективе, – продолжил он. – И я обсуждал наше положение с сэром Перси Силлитоу, генеральным директором Службы безопасности. Откровенно говоря, – заключил он, – ситуация не из приятных.

Брандретт четко описал проблему. Стало практически невозможно успешно руководить агентами за «железным занавесом», и ощущалась серьезная нехватка разведданных о намерениях Советского Союза и его союзников. Технические и научные инициативы были необходимы, чтобы заполнить пробел.

– Я в общих чертах обсудил этот вопрос с некоторыми из присутствующих здесь, полковником Каммингом из Службы безопасности и Питером Диксоном, представляющим МИ-6, и я сформировал этот комитет для оценки вариантов и немедленного начала работы. Я также предложил сэру Перси, чтобы он воспользовался услугами молодого ученого для помощи в проведении исследований. Я намерен представить вам Питера Райта, которого некоторые из вас, возможно, знают. В настоящее время он прикреплен к исследовательской лаборатории электроники Services и будет работать неполный рабочий день, пока мы не выясним, какой объем работы необходимо выполнить.

Брундретт посмотрел на меня через стол.

– Ты сделаешь это для нас, не так ли, Питер? – спросил он.

Прежде чем я смог ответить, он повернулся к моему отцу:

– Нам, очевидно, понадобится помощь Marconi [компании], Джи Эм, поэтому я кооптировал тебя в этот комитет.

(Отец всегда был известен на флоте под именем, под которым в прежние времена был известен Маркони).

Это было типично для Брундретта, раздавать приглашения, как если бы они были приказами, и полностью выводить из строя машину Уайтхолла, чтобы добиться своего.

Остаток дня мы обсуждали идеи. Представители МИ-5 и МИ-6 были демонстративно молчаливы, и я предположил, что это была естественная сдержанность секретного сотрудника в присутствии посторонних. Каждый ученый давал импровизированный обзор любого исследования в своей лаборатории, которое, возможно, имело бы разведывательное применение. Очевидно, что полномасштабный технический обзор требований разведывательных служб потребует времени, но было ясно, что им срочно нужны новые методы подслушивания, которые не требовали бы проникновения в помещения. Советская система безопасности была настолько строгой, что возможность проникновения, кроме как во время строительства или ремонта посольства, была незначительной. К чаепитию у нас было двадцать предложений о возможных областях плодотворных исследований.

Брундретт поручил мне составить документ с их оценкой, и встреча закончилась.

Когда я уходил, представился человек из технического отдела Главного почтового управления. Джон Тейлор, который долго рассказывал во время встречи о работе своей организации с подслушивающими устройствами.

– Мы будем работать над этим вместе, – сказал он, когда мы обменялись телефонными номерами. – Я свяжусь с вами на следующей неделе.

По дороге обратно в Грейт-Бэддоу мы с отцом взволнованно обсуждали собрание. Оно было таким восхитительно непредсказуемым, каким Уайтхолл часто бывал во время войны и так редко бывал с тех пор. Я был взволнован возможностью уйти от противолодочной работы. Он – потому, что это продолжало нить секретной разведки, которая проходила через семью в течение четырех с половиной десятилетий.

Глава 2

Мой отец поступил в компанию Marconi после окончания университета в 1912 году и начал работать инженером над усовершенствованным методом обнаружения радиосигналов. Вместе с капитаном Х. Дж. Раундом он преуспел в разработке вакуумного приемника, который впервые сделал возможным перехват сообщений на большие расстояния.

За два дня до начала Первой мировой войны он работал с этими приемниками в старой лаборатории Маркони на Холл-стрит, Челмсфорд, когда понял, что улавливает сигналы немецкого флота. Он отнес первую партию менеджеру Marconi works Эндрю Грею, который был личным другом капитана Реджи Холла, главы Департамента разведки ВМС.

Холл был главным в британской разведке во время Первой мировой войны и отвечал за атаку на немецкие шифры из знаменитой комнаты 40 Адмиралтейства. Он организовал для моего отца поездку на станцию Ливерпуль-стрит. После изучения материала он настоял, чтобы Маркони отпустил моего отца для строительства станций перехвата и пеленгации для военно-морского флота.

Главная проблема, стоявшая перед военно-морской разведкой в начале Первой мировой войны, заключалась в том, как вовремя обнаружить немецкий флот, выходящий в море, чтобы дать возможность британскому флоту, базирующемуся в Скапа-Флоу, перехватить их. Военно-морская разведка знала, что когда германский флот находился в состоянии покоя, он находился у восточной оконечности Кильского канала. Холл полагал, что можно было бы засечь беспроводную связь немецкого главнокомандующего на борту его флагманского корабля, когда они проходили через Кильский канал в Северное море.

Мой отец приступил к разработке достаточно чувствительного оборудования и в конечном итоге разработал «апериодическую» пеленгацию. Это позволило точно определить пеленг нужного сигнала среди массы других мешающих сигналов. Потребовалось несколько лет, чтобы ввести его в эксплуатацию, но в конечном итоге он стал важным оружием в войне против подводных лодок. Даже сегодня все оборудование для пеленгации является «апериодическим».

В 1915 году, еще до того, как система заработала в полную силу, мой отец предложил Холлу, что лучшим решением было бы установить пеленгатор в Христиании (ныне Осло). Норвегия в то время была нейтральной, но британское посольство нельзя было использовать из-за боязни насторожить немцев, поэтому Холл спросил моего отца, готов ли он отправиться в Христианию и тайно управлять резидентурой МИ-6. Через несколько дней он был на пути в Норвегию, выдавая себя за коммивояжера, торгующего сельскохозяйственными препаратами. Он обосновался в небольшом отеле на боковой улице в Христиании и снял комнату на чердаке, достаточно просторную, чтобы установить беспроводную систему пеленгации, не привлекая внимания.

Резидентура МИ-6 в посольстве снабжала его средствами связи и запасными частями, но это была опасная затея. Его радиооборудование рано или поздно должно было его выдать. Он не входил в состав дипломатического персонала, и в случае обнаружения ему бы пришлось решать все проблемы самостоятельно. Не рассчитывая на помощь британского посла. В лучшем случае ему грозило интернирование до конца войны, в худшем – он рисковал привлечь внимание немецкой разведки.

Операция продлилась шесть месяцев, предоставив военно-морскому флоту бесценное раннее предупреждение о намерениях немецкого флота. Однажды утром он спустился к завтраку и сел за стол. Случайно посмотрел в окно и увидел, что на стену напротив наклеивают новый плакат. Это была его фотография с предложением вознаграждения за информацию, которая приведет к его аресту.

Отец разработал свой маршрут побега с МИ-6 еще до начала операции. Быстро позавтракав, вернулся в свою комнату, аккуратно упаковал свое радиооборудование в футляр и задвинул его под кровать. Он собрал свои проездные документы, паспорт и удостоверение личности военно-морского флота, оставив значительную сумму наличных в надежде, что это побудит владельца отеля забыть о нем.

Вместо того чтобы свернуть на дорогу, ведущую к побережью Швеции, которую норвежские власти сочли бы наиболее вероятным маршрутом его побега, он направился на юго-запад. Проехав десять миль вниз по побережью, он сел на камень у обочины. Некоторое время спустя к нему подошел лейтенант британского флота и спросил, кто он такой. Отец представился. Его отвели на катер и переправили на ожидавший британский эсминец.

Годы спустя, когда мне предстояло выйти на пенсию, я попытался найти подробности этой операции в архивах МИ-6. Я договорился с сэром Морисом Олдфилдом, тогдашним шефом МИ-6, провести день в их архиве в поисках документов. Но я ничего не смог найти. В архиве регулярно проводили чистку, уничтожая старые документы.

Я родился в 1916 году в доме моей бабушки в Честерфилде, куда моя мать переехала погостить, пока мой отец был в Норвегии по заданию МИ-6. Той ночью был налет цеппелинов на соседний Шеффилд, и я родился недоношенным. Из-за войны не было свободных больничных коек, но моя мать поддерживала мою жизнь с помощью импровизированного инкубатора из стеклянных банок с химикатами и бутылок с горячей водой.

После Первой мировой войны мой отец вернулся в компанию Marconi. Он стал протеже самого Маркони и возглавил отдел исследований. Мы переехали в большой дом на берегу моря недалеко от Фринтона, где прожили всего несколько месяцев. Затем мы переехали в дом на окраине Челмсфорда. Дом напоминал заброшенную фабрику по производству оборудования для радиосвязи. В каждом углу были спрятаны радиоприемники в разной степени неисправности и жестяные коробки, набитые электрическими схемами. Мой отец был энергичным, эмоциональным, довольно вспыльчивым человеком – скорее художником, чем инженером. Сколько себя помню, он часто брал меня с собой в сад или на открытые поля над пляжами Эссекса, чтобы научить тайнам радиосвязи. Он часами объяснял мне, как аккуратно поворачивать ручку настройки радиоприемника, чтобы случайные помехи внезапно превратились в четкий сигнал. Он научил меня проводить мои собственные эксперименты, и я до сих пор помню его гордость, когда я демонстрировал свои примитивные навыки заезжим гостям, таким как сэр Артур Эддингтон и Дж. Дж. Томсон.

У МИ-6 были тесные связи с компанией Marconi после Первой мировой войны, и мой отец сохранил с ними контакт. У Marconi было крупное подразделение, отвечавшее за оснащение кораблей радиосвязью. Это обеспечивало идеальное прикрытие для МИ-6, которая договорилась с моим отцом о том, чтобы один из их офицеров был назначен радистом на корабль, посещающий район, в котором у них был интерес.

Адмирал Холл был гостем в доме; они с моим отцом часами вместе исчезали в оранжерее, чтобы обсудить наедине какую-нибудь новую разработку. Мой отец также знал капитана Мэнсфилда Камминга, первого шефа МИ-6. Он очень восхищался Каммингом как за его мужество, так и за его технические способности. Он знал капитана Вернона Келла, основателя МИ-5, гораздо менее хорошо, но тот ему не нравился. Как и в Оксфорде и Кембридже, люди обычно склоняются либо к МИ-5, либо к МИ-6, и мой отец совершенно определенно склонялся в пользу МИ-6.

Компания Marconi в 1920-х годах была одним из самых интересных мест в мире для работы ученого. Гульельмо Маркони, известный всем под своими инициалами «Г.М.», был превосходным специалистом по подбору людей и имел смелость вкладывать средства в свои видения. Его величайшим успехом стало создание первой коротковолновой радиолучевой системы, и он по праву может утверждать, что заложил основы современных коммуникаций. Как и во многих британских достижениях, это было сделано вопреки противодействию британского правительства и ведущих ученых того времени.

Перед Первой мировой войной Британия решила, что следует построить длинноволновую радиосистему, чтобы заменить кабельную систему в качестве основного средства связи с Империей. Решение было отложено на время войны. Но Гульельмо Маркони верил, что с помощью радиоволн можно передавать коротковолновые передачи на огромные расстояния. Использование коротковолновых радиочастот обещало больший объем трафика на гораздо более высоких скоростях. Несмотря на успехи в области радиосвязи, достигнутые во время войны, Королевская комиссия в 1922 году высмеяла концепцию Гульельмо Маркони как «любительскую науку». Один из участников даже пришел к выводу, что радио – это «законченное искусство».

Гульельмо Маркони бросил вызов. Он предложил бесплатно построить любую линию связи по всему миру – при условии, что правительство приостановит разработку длинноволновой системы до тех пор, пока она не пройдет испытания, и при условии, что они примут ее на вооружение, если испытания пройдут успешно. Правительство согласилось и определило самый жесткий контракт, который они могли придумать. Они запросили связь из Гримсби в Сидней, Австралия, и потребовали, чтобы она передавала 250 слов в минуту в течение двенадцатичасового периода во время испытаний, не используя более двадцати киловатт энергии. Наконец они потребовали, чтобы схема заработала в течение двенадцати месяцев.

Это были потрясающие характеристики. Радио все еще находилось в зачаточном состоянии, и мало что было известно о выработке энергии на стабильных частотах. Проект был бы невозможен без приверженности технической команды Marconi, состоящей из моего отца, капитана Х. Дж. Раунда и К. С. Франклина. Гульлельмо Маркони обладал особым талантом находить блестящих ученых, которые в основном были самоучками. Например, он нашел Франклина, который за несколько шиллингов в неделю чинил дуговые лампы на фабрике в Ипсвиче. За несколько лет он вырос и стал выдающимся техническим специалистом в компании.

Предложенная связь между Гримсби и Сиднеем поразила остальную индустрию радиосвязи. В последующие годы мой отец часто рассказывал, как прогуливался по Бродвею с Дэвидом Сарноффом, тогдашним главой RCA, когда проект был в самом разгаре.

– Маркони сошел с ума? – спросил Сарнофф. – Этот проект прикончит его. Это никогда не сработает.

– Г.М. и Франклин думают, что так и будет, – ответил отец.

– Ну, ты можешь надирать мне задницу всю дорогу по Бродвею, если это произойдет, – сказал Сарнофф.

Три месяца спустя сеть заработала в соответствии с контрактом. Она работала по двенадцать часов в день в течение семи дней со скоростью 350 слов в минуту и была, на мой взгляд, одним из величайших технических достижений этого столетия. Единственным сожалением моего отца было то, что он так и не воспользовался возможностью надрать Сарноффу задницу на всем пути по Бродвею!

Моя юность прошла в этом великом волнении. Я постоянно страдал от плохого здоровья. У меня развился рахит. Но были компенсации. Почти каждый день, когда мой отец был дома, он забирал меня из школы и отвозил в свою лабораторию. Я часами наблюдал за ним и его помощниками, когда разворачивалась великая гонка от Гримсби до Сиднея. Это преподало мне урок, который остался со мной на всю жизнь, – что в серьезных вопросах эксперты очень редко бывают правы.

1930-е годы открылись с надеждой для семьи. Мы едва заметили нарастающий мировой финансовый кризис. Я поступил в Бишоп-Стортфордский колледж, небольшую, но стойкую независимую школу, где начал блистать в учебе и, наконец, избавился от плохого самочувствия, которое преследовало меня с рождения. Я вернулся домой на летние каникулы 1931 года, получив школьный аттестат с зачетами по всем предметам. В следующем семестре я должен был присоединиться к университетской группе, рассчитывая на хорошую стипендию в Оксфорде или Кембридже.

Неделю спустя мой мир рухнул. Однажды вечером мой отец пришел домой и сообщил новость о том, что его и Франклина уволили. Прошли дни, прежде чем он смог даже попытаться объяснить, и годы, прежде чем я понял, что произошло.

В конце 1920-х годов Marconi объединился с кабельными компаниями, полагая, что только благодаря сотрудничеству с ними беспроводная связь сможет привлечь инвестиции, необходимые для обеспечения ее превращения в основной способ связи по всему миру. Но по мере развития кризиса беспроводная связь представляла все большую угрозу для интересов кабельных компаний. Они доминировали в новой компании, и были сделаны резкие сокращения в исследованиях беспроводной связи и установке новых систем. Гульельмо Маркони, старый и больной, уехал на пенсию в Италию, но даже его вмешательство не смогло изменить взгляды нового руководства. Франклин, мой отец и многие другие были уволены. В течение следующего десятилетия беспроводная связь на большие расстояния находилась в стагнации, и мы всей семьей пережили годы больших трудностей.

В течение нескольких месяцев мой отец скатился в пропасть алкоголизма. Он больше не мог позволить себе содержать обоих своих сыновей в школе, и поскольку я был старше и у меня уже был школьный аттестат, мне пришлось уйти. Травма от тех событий вернула мне плохое самочувствие, и я страдал хроническим заиканием, которое временами практически лишало меня дара речи. В течение тех коротких летних каникул я превратился из школьника с обеспеченным будущим в человека без будущего вообще.

Решение исключить меня из школы и его влияние на мое здоровье поглотили моего отца чувством вины. Он довел себя до дальнейшего пьянства. Моя мать справлялась, как могла, но, лишенная статуса и дохода, она постепенно замкнулась в себе, пока единственными посетителями не стали медсестры, вызванные, чтобы удержать моего отца после опасно затянувшегося запоя с бутылкой скотча.

Годы спустя, когда я начал разыскивать для МИ-5 англичан благородного происхождения, которые пристрастились к коммунизму в 1930-х годах, этот период моей жизни меня очаровал. Они в полной мере наслаждались привилегированным происхождением и образованием, в которых мне было отказано, в то время как моя семья страдала от капризной руки капитализма. Я на собственном опыте испытал последствия спада и депрессии, однако именно они обратились к шпионажу. Я стал охотником, а они – добычей.

В каком-то смысле объяснение было простым. Это был 1932 год. У меня не было квалификации. Мне было пятнадцать, мне нужна была работа, и у меня было мало времени на политическую философию. Я размещал объявления в личных колонках «ТАЙМС» о любой работе. Первый ответ был от женщины по имени Маргарет Ли, которая управляла небольшой фермой под названием «Ахнадаррох» в Плоктоне, недалеко от Вестер-Росс, Шотландия. Я стал ее батраком. Платы не было, только питание и кров. Но среди холмов и бескрайнего неба Шотландии я постепенно оправился от того, что было раньше, и со временем открыл для себя величайшую любовь в своей жизни – сельское хозяйство.

Маргарет Ли была идеалисткой. Она хотела использовать свою ферму в качестве тренировочной площадки для мальчиков из лондонских трущоб, чтобы они могли получить работу управляющих фермами. В любом случае, идея так и не осуществилась, и вместо этого она решила написать роман о жизни на Ахнадаррохе; она писала, пока я ухаживал за фермой. А вечером, когда я закончил работу по дому, она заставила меня прочитать вслух то, что она написала, пока постепенно мое заикание не прошло. В конце концов книга была опубликована и имела большой успех под названием «Highland homespun».

Весной 1935 года нас выселил из Ахнадарроха домовладелец, жадный до большей арендной платы, чем мы могли позволить себе платить. Мы переехали на другую, более дешевую ферму в Корнуолле, и наша жизнь продолжалась почти так же, как и раньше. В то время моей мечтой было стать ученым-аграрием, исследующим технологии производства продуктов питания. Но с моим ограниченным образованием я не мог надеяться претендовать на стипендию. В 1930-х годах грантов не было. В конце концов, с небольшой помощью Маргарет, моей собственной проницательной семьи и полезной семейной связи с руководителем Святого Колледжа Питера, Оксфорд, я смог собрать достаточно денег, чтобы получить место в Школе сельской экономики. Через год после того, как я поступил в Оксфорд, я женился на своей жене Лоис. Это был 1938 год. Война витала в воздухе. Как и большинство молодых людей, мы чувствовали, что нам недолго осталось быть вместе.

К тому времени, когда я поступил в Оксфорд, мой отец начал восстанавливать ущерб, нанесенный предыдущими шестью годами алкоголизма. По наущению моей матери он снова начал работать в компании Маркони консультантом. И отчасти, я думаю, его потрясло осознание того, что война снова неминуема. Желая помочь, как и в 1915 году, он обратился к сэру Фредерику Брандретту из научной службы ВМС. Брандретт откровенно сказал ему, что его репутация алкоголика делает невозможным получение руководящей должности. Вместо этого Брундретт предложил ему должность рядового научного сотрудника на испытательный срок. Я всегда чрезвычайно восхищался своим отцом за это. Он пожертвовал половиной того, что зарабатывал в компании Marconi в качестве консультанта, чтобы прийти и работать на экспериментальном стенде с учеными, которые были на двадцать лет моложе его. Он не делал никаких сомнений в том, что когда-то был руководителем исследований в Marconi. В некотором смысле, я думаю, он стремился искупить вину за прошлое; но он также искренне верил, что приближается война и что каждый обязан внести свой вклад.

Его многолетний опыт сканирования эфира гарантировал, что его карьера вскоре снова расцветет. Ему поручили технические разработки Y-перехватов – тактических перехватов немецких сообщений, – а позже он стал главным научным сотрудником в Управлении связи Адмиралтейства. Он снова вернулся в Большую игру и заново открыл для себя свою молодость. К 1943 году он был ответствен за составление планов подачи сигналов на День «Д»⁹. Это была масштабная задача. Но после каждого рабочего дня он до рассвета сидел со своим радиоприемником, слушая трескотню азбуки Морзе, записывая и анализируя ее, готовясь к следующему дню. Я часто думаю, что он был счастливее всего, сгорбившись над этими сетами, с наушниками на голове, пытаясь разобраться в таинственной электронной вселенной.

С началом войны Школа сельской экономики закрылась, и мой наставник Скотт Уотсон стал главным научным сотрудником Министерства сельского хозяйства, забрав с собой большую часть персонала, чтобы приступить к жизненно важной задаче по заготовке продовольствия в стране. Теперь я был единственным членом семьи, каким-либо образом не вовлеченным в военные действия. Я написал Брундретту в надежде, что для меня может найтись место где-нибудь в Адмиралтействе. К моему удивлению, я получил телеграмму с приглашением в его офис.

Брундретт знал меня много лет. Он был увлеченным фермером, успешно разводившим коров голштинской породы, и его очень интересовал мой опыт в Ахнадаррохе. Он спросил меня, что, по моему мнению, я мог бы делать в Адмиралтействе, и я объяснил, что годы, проведенные за наблюдением за работой моего отца, дали мне такое хорошее представление об электронике, какое я мог бы получить в университете. В течение десяти минут он договорился о том, чтобы я приступил к работе в исследовательской лаборатории Адмиралтейства на следующей неделе.

Моим отделом в исследовательской лаборатории Адмиралтейства (ARL) великолепно руководил Стивен Баттеруорт, которого по какой-то неизвестной причине всегда звали Сэм. Он был высоким, худощавым мужчиной с копной вьющихся темных волос. Он непрерывно курил трубку, работал как сумасшедший и собрал вокруг себя команду необычайно талантливых молодых ученых, включая Мэсси, Ганна, Вигглсворта, Бейтса и Крика. Я чувствовал себя ужасно неуверенно, когда прибыл в ARL, из-за отсутствия у меня квалификации. Каждую ночь я сидел за кухонным столом в нашей маленькой квартирке в Хэмптон-Уик, изучая физику по учебникам, когда рядом падали немецкие бомбы. Но Баттеруорт был постоянным источником поддержки. Его единственный недостаток был его величайшей силой. Он выполнял свою работу тихо, предоставляя другим заниматься саморекламой. В конце войны наградой за его гений и его тихое усердие стало его забвение.

Вклад Исследовательской лаборатории Адмиралтейства в победу в войне был сильно недооценен. Одной из самых насущных проблем, с которыми столкнулась Британия в начале войны, была угроза магнитных мин. ARL начала работу по разработке систем размагничивания для нейтрализации магнитных полей наших кораблей и, таким образом, их защиты. Без действительно эффективной системы наша способность сражаться в 1940 году была бы серьезно под вопросом.

Например, в Дюнкерке тысячи мин усеяли мелководье у побережья. Гитлер был убежден, что это предотвратит любую массовую эвакуацию британских войск. Баттеруорт знал, что немецкие мины действуют только на северный полюс вниз, и предложил намагнитить наши корабли южным полюсом вниз, чтобы корабли отражали мины. Адмиралтейство приступило к масштабной программе изменения магнитного поля всех кораблей, идущих в Дюнкерк. Результатом стало то, что ни одно судно не было потеряно из-за мин.

В суматохе войны у молодых людей не было иного выбора, кроме как погибнуть. Вскоре после Дюнкерка мне и другому молодому ученому ARL, Рэю Госсейджу, дали задание размагнитить линкор «Принц Уэльский». Судно стояло в сухом доке в Розайте, и его следующий рейс должен был доставить Уинстона Черчилля на Атлантическую конференцию с Рузвельтом. Она была построена на верфи в Белфасте. Из-за чего его магнитное поле распространялось вокруг корпуса, а не имело четкой направленности. Первоначальное размагничивание оказалось неудачным, и оно считалась крайне небезопасной в своем нынешнем виде.

Госсейдж и я разработали импровизированную систему отключения намагничивания корабля, намотав гигантскую катушку вдоль корабля. Затем мы включили ее, подключив к батарее подводной лодки. На организацию всей операции ушло несколько дней, и в ней участвовал весь экипаж корабля. Когда мы наблюдали из сухого дока в Розайте, сотни мужчин работали в унисон с нашими командами, хотя нам обоим было едва за двадцать.

Наука в военное время – это часто случай импровизации с имеющимися материалами, решения проблемы как можно лучше в данный момент, вместо того чтобы планировать на десять или пятнадцать лет вперед, когда может быть слишком поздно. Война сформировала мой дальнейший подход к технической разведке. Это научило меня ценности импровизации, а также показало, насколько эффективными могут быть операции, когда люди действия прислушиваются к молодым людям, верящим в практическую науку изобретательства. К сожалению, к концу войны это отношение практически исчезло; мертвая рука бюрократов начала выдавливать жизнь из Англии.

Начиная с 1942 года, я работал над первыми системами обнаружения сверхмалых подводных лодок. Они успешно использовались для защиты гаваней во время высадки сил союзников в Северной Африке, а затем в Северо-Западной Европе.

Технические проблемы размагничивания подводной лодки намного сложнее, чем проблемы размагничивания корабля, но в конце концов я обнаружил, что электромагнит, размещенный по всей длине подводной лодки и подпитанный нужным количеством тока, нейтрализует петли подводных детекторов на морском дне.

К концу войны курс моей жизни безвозвратно изменился. Хотя сельское хозяйство оставалось моей первой любовью, мне явно было суждено к нему не возвращаться. Вместо этого я участвовал в послевоенном конкурсе научной гражданской службы под председательством Си Пи Сноу. Он был разработан для отбора лучших ученых из сотен, набранных во время войны. Я сдал тест, набрав 290 баллов из 300 возможных. Баттеруорт тепло поздравил меня. Все эти ночи, проведенные за учебниками, наконец-то окупились, хотя заслуга в основном принадлежала ему.

Мой отец вернулся в компанию Marconi в качестве главного инженера в 1946 году, и в том же году я начал работать главным научным сотрудником в исследовательской лаборатории электроники сервиса. В течение следующих четырех лет мы тесно сотрудничали друг с другом, судебные процессы 1930-х годов были невысказанной связью между нами, пока телефонный звонок сэра Фредерика Бранд-Ретта в 1949 году не привел МИ-5 в мою жизнь.

Глава 3

Через несколько дней после той первой встречи в офисе Брандретта в 1949 году мне позвонил Джон Тейлор и пригласил меня в Лондон. Он предложил Сент-Джеймс Парк, и мы встретились на мосту перед Букингемским дворцом. Мне показалось странным заниматься делами национальной безопасности, прогуливаясь среди пеликанов и уток, время от времени останавливаясь, чтобы поразмыслить, глядя на наши отражения в бассейне.

Тейлор был маленьким мужчиной с усиками карандашом и серым, резковатым лицом. Он был одним из офицеров связи Монтгомери во время североафриканской кампании, и хотя сейчас работает техником Главного почтового управления, он сохранил свою резкую военную выправку. Он руководил техническими исследованиями, какими они были, для МИ-5 и МИ-6 из своей лаборатории в Отделе специальных расследований Главного почтового управления в Доллис-Хилл. Тейлор убедился, что я знаю, что он главный. Он прямо сказал мне, что, помимо одного краткого визита в штаб-квартиру МИ-5 в Леконфилд-хаус, чтобы встретиться с полковником Каммингом, мне пришлось бы действовать через него как посредника. Тейлор не поощрял дискуссию об «офисе»; он просто объяснил, что мне будет присвоен титул «внешнего научного консультанта» и что мне не будут платить за выполнение моих обязанностей. В течение нескольких лет мы продолжали встречаться в Сент-Джеймс Парк примерно раз в месяц, чтобы обсудить письменные отчеты по техническим вопросам, которые я отправлял К. У. Райту, секретарю комитета Брундретта. (Позже Райт стал заместителем секретаря в Министерстве обороны).

Мы с Тейлором разделили техническую работу. Главное почтовое управление продолжало исследования в области инфракрасного обнаружения. Я начал использовать ресурсы исследовательской лаборатории для разработки новых микрофонов и изучения способов получения звуковых отражений от офисной мебели. Я уже был знаком с техническими принципами резонанса по своей работе в противолодочной авиации. Когда звуковые волны сталкиваются с натянутой поверхностью, такой как окно или картотечный шкаф, создаются тысячи гармоник. Хитрость заключается в том, чтобы определить точку, в которой присутствует минимальное искажение, дабы звуковые волны можно было воспринимать как понятную речь.

Однажды в 1951 году мне позвонил Тейлор. Его голос звучал явно взволнованно.

– Нас опередили, – сказал он, задыхаясь. – Мы можем встретиться сегодня днем?

Я встретил его позже в тот же день на скамейке в парке напротив Министерства иностранных дел. Он описал, как один из дипломатов в нашем посольстве в Москве слушал приемник WHF в своем кабинете, который он использовал для мониторинга полетов русских военных самолетов. Внезапно он услышал, как британский военно-воздушный атташе громко и четко говорит в своем кабинете. Осознав, что атташе каким-то образом прослушивается, он быстро сообщил об этом в Лондон. Мы с Тейлором обсудили, какой тип микрофона может быть задействован, и он договорился с инженером дипломатической службы радиосвязи по имени Дон Бейли провести расследование. Я проинформировал Бейли перед его отъездом в Москву о том, как лучше всего обнаружить устройство. Впервые я начал понимать, насколько британская разведка была лишена технических знаний. У них даже не было нужных приборов. Мне пришлось одолжить Бейли собственные. В посольстве был произведен тщательный обыск, но так ничего и не было найдено. Русские явно были предупреждены и отключили устройство.

Из допроса Бейли по его возвращении мне стало ясно, что это не был обычный радиомикрофон, поскольку при работе устройства присутствовали сильные радиосигналы, которые были обычными несущими. Я предположил, что русские, как и мы, экспериментировали с каким-то резонансным устройством. Через полгода моя правота подтвердилась. Тейлор вызвал меня в Сент-Джеймс Парк на очередную срочную встречу.

Он сказал мне, что «чистильщики»¹⁰ из Госдепартамента США регулярно проводили «санитарную обработку» офиса американского посла в Москве в рамках подготовки к визиту государственного секретаря США. Они использовали стандартный настраиваемый генератор сигналов для создания так называемого «эффекта кругового воя», похожего на шум, создаваемый, когда радиостанция разговаривает с кем-то по телефону, в то время как его домашнее радио или телевизор включены. В ходе «раунда завывания» было обнаружено небольшое устройство, встроенное в макет герба Соединенных Штатов¹¹, висевшего на стене за столом посла.

Частота воя составляла 1800 МГц, и американцы предполагали, что рабочая частота устройства должна быть такой же. Но тесты показали, что устройство было нестабильным и нечувствительным при работе на этой частоте. В отчаянии американцы обратились к британцам за помощью в решении загадки того, как «эта штука», как ее называли, работала.

Брандретт организовал для меня новую, защищенную лабораторию на пустыре в Грейт-Баддоу. Тейлор и два американца торжественно вручили мне этот шпионский предмет. Устройство лежало завернутым в вату внутри маленькой деревянной коробки. Последняя выглядела так, как будто в ней когда-то хранились шахматные фигуры. Устройство было длиной около восьми дюймов¹². Сверху находилась антенна, которая вставлялась в полость. Внутри полости находился металлический гриб с плоской вершиной, который можно было регулировать для придания ему переменной емкости. Позади гриба была тонкая, как паутинка, диафрагма для приема речи, которая, по-видимому, была проколота. Американцы застенчиво объяснили, что один из их ученых случайно проткнул его пальцем.

Беда не приходит одна. Создание системы обнаружения противолодочных средств приближалось к своим решающим испытаниям и требовало долгих часов внимания. Но каждую ночь и каждые выходные я пробирался через пустыри за зданием компании Маркони к своей заброшенной хижине Ниссена. Я упорно трудился в течение десяти недель, чтобы разгадать тайну.

Сначала мне пришлось отремонтировать диафрагму. Эта штука имела отличительные признаки оборудования, которое русские ввели в эксплуатацию в срочном порядке, предположительно для того, чтобы убедиться, что оно было установлено до визита госсекретаря. У них явно была какая-то микроскопическая насадка для установки диафрагмы, потому что каждый раз, когда я пользовался пинцетом, тонкая пленка разрывалась. В конце концов, методом проб и ошибок мне удалось сначала установить диафрагму, а затем закрепить ее. Это было не идеально, но сработало.

Затем я измерил длину антенны, чтобы попытаться оценить, как она резонирует. Оказалось, что 1800 МГц – правильная частота. Но когда я настроил устройство и издал на нем шумы с помощью генератора аудиосигналов, это было именно так, как описали американцы – невозможно эффективно настроить. Но после четырех выходных я понял, что мы все думали об этом с ног на голову. Мы все предполагали, что металлическую пластину нужно было сразу открыть, чтобы усилить резонанс, хотя на самом деле чем ближе пластина к грибу, тем больше чувствительность. Я подтянул пластину вплотную и настроил излучаемый сигнал на 800 мегациклов. Эта штука начала издавать пронзительный звук. Я позвонил своему отцу в состоянии сильного возбуждения.

– У меня эта штука работает!

– Я знаю, – сказал он, – и этот вой разрывает мои барабанные перепонки!

Я договорился продемонстрировать эту штуку Тейлору, и он отправился туда с полковником Каммингом, Хью Уинтерборном и двумя американскими «чистильщиками». Мой отец тоже пришел с нами, приведя другого ученого-самоучку из Маркони по имени Р. Дж. Кемп, который теперь был их руководителем исследований. Я установил устройство у дальней стены хижины и установил еще один радиоприемник в соседней комнате, чтобы звуки аудиогенератора можно было слышать так, как будто он работает.

Я настроил оборудование на прием сигнала на частоте 800 МГц и начал объяснять, как это работает. Американцы выглядели ошеломленными простотой всего этого. Камминг и Уинтерборн были самодовольны. Это было сразу после катастрофы с делом Берджесса и Маклина. Бегство в Советский Союз этих двух дипломатов Министерства иностранных дел в 1951 году вызвало возмущение в США, и я вскоре понял, что любой незначительный способ продемонстрировать британское превосходство имел для них решающее значение. Кемп был очень польщен, справедливо рассудив, что это будет только вопросом времени, когда Маркони получит контракт на разработку аналогичного устройства.

– Как скоро мы сможем его использовать? – спросил Камминг.

Кемп и я объяснили, что, вероятно, потребуется не менее года, чтобы изготовить оборудование, которое работало бы надежно.

– Я думаю, мы можем предоставить помещение, Малкольм, – сказал Кемп Каммингу, – и, возможно, одного человека для работы под началом Питера. Это может дать вам прототип, но после этого вам нужно будет получить финансирование.

– Ну, для нас совершенно невозможно заплатить, как вы знаете, – ответил Камминг. – Казначейство никогда не согласится расширить тайное сотрудничество.

Кемп поднял брови. Очевидно, Камминг много раз приводил этот аргумент раньше, чтобы получить оборудование бесплатно.

– Но, конечно, – рискнул я, – если правительство серьезно относится к техническому развитию событий для МИ-5 и МИ-6, им придется выделить деньги.

– Они крайне неохотно идут на это, – ответил Гумминг, качая головой. – Как вы знаете, нас на самом деле не существует.

Он посмотрел на меня так, как будто ему в голову пришла внезапная мысль.

– Теперь, возможно, если бы вы обратились к Адмиралтейству от нашего имени, чтобы попросить помощи…

Это было мое приобщение к причудливому методу управления финансами разведывательных служб. Это была проблема, которая преследовала меня вплоть до 1960-х годов. Вместо того чтобы располагать ресурсами, достаточными для удовлетворения их технических потребностей, разведывательные службы были вынуждены большую часть послевоенного периода просить милостыню у Вооруженных сил, которые проявляли все большую скупость в предоставлении денег. На мой взгляд, именно это в большей степени, чем любой другой фактор, способствовало дилетантизму британской разведки в послевоенную эпоху.

Но, как было приказано, я намеревался убедить Адмиралтейство взять на себя расходы по разработке нового микрофона. Я договорился о срочной встрече с преемником Брандретта на посту начальника научной службы ВМС, сэром Уильямом Куком. Я довольно хорошо знал Кука. Это был жилистый рыжеволосый мужчина с пронзительными голубыми глазами и склонностью к грандиозным планам. Он был блестящим организатором и буквально кипел идеями. Впервые я имел с ним дело после войны, когда он попросил меня поработать под его началом над прототипом проекта Blue Streak¹³, который в конечном итоге был отменен сэром Беном Локспейзером, тогдашним главным научным сотрудником в Министерстве снабжения. По иронии судьбы, сам Кук разделял подозрения относительно ядерного оружия, хотя больше по практическим и политическим причинам, чем по моральным. Он чувствовал, что Британия поторопилась с производством атомной бомбы, и опасался, что по мере развития современной ракетной техники военно-морской флот неизбежно проиграет. Я подозреваю, что он также понял, что наша одержимость бомбой была слегка нелепой перед лицом растущего превосходства Америки и Советского Союза. Этой точки зрения, между прочим, довольно широко придерживались ученые, работавшие на более низком уровне в Службах в 1950-х годах.

Я объяснил Куку, что новый микрофон может иметь пока непредвиденные разведывательные преимущества, от которых военно-морской флот, очевидно, выиграет, если согласится финансировать проект. Он улыбнулся этому прозрачному оправданию, но к концу встречи согласился предоставить шестерых ученых ВМС из своего штаба и профинансировать специально построенную лабораторию в Маркони для проведения работ.

В течение восемнадцати месяцев мы были готовы продемонстрировать первый прототип, которому было присвоено кодовое название SATYR. Кемп и я предстали перед входной дверью штаб-квартиры МИ-5 в Леконфилд-хаусе. Хью Уинтерборн встретил нас, провел в спартанский офис на пятом этаже и представил высокому сутулому мужчине в костюме в тонкую полоску и с кривой улыбкой.

– Меня зовут Роджер Холлис, – сказал он, вставая из-за своего стола и протягивая для рукопожатия руку. – Боюсь, генеральный директор не сможет присутствовать с нами сегодня на этой демонстрации. Поэтому я присутствую в качестве его заместителя.

Холлис не поощрял светскую беседу. Его пустой стол выдавал человека, который верил в быстрое ведение дел. Я без промедления показал ему оборудование. Оно состояло из чемодана, наполненного радиооборудованием для управления SATYR, и двух антенн, замаскированных под обычные зонтики, которые складывались, образуя приемно-передающую тарелку. Мы разместили SATYR в квартире МИ-5 на Саут-Одли-стрит, а зонтики – в кабинете Холлиса. Тест сработал идеально. Мы слышали все, начиная с тестовой речи и заканчивая поворотом ключа в двери.

– Замечательно, Питер, – продолжал говорить Холлис, пока мы слушали тест, – это черная магия.

Камминг захихикал на заднем плане.

Тогда я понял, что офицеры МИ-5, запертые на протяжении всей войны в своих герметичных зданиях, редко испытывали острые ощущения от технического прогресса. После окончания теста Холлис встал из-за своего стола и произнес небольшую официальную речь о том, какой это был прекрасный день для Службы и что именно это имел в виду Брундретт, когда формировал свою рабочую группу. Все это было довольно снисходительно, как будто слуги нашли потерянную бриллиантовую диадему в розовом саду.

SATYR действительно имел большой успех. Американцы быстро заказали двенадцать комплектов, нахально скопировали чертежи и изготовили еще двадцать. На протяжении 1950-х годов, пока его не заменило новое оборудование, SATYR использовался британцами, американцами, канадцами и австралийцами как один из лучших методов получения скрытого прослушивания. Но что более важно для меня, разработка SATYR подтвердила мои полномочия ученого в МИ-5. С тех пор со мной регулярно консультировались по поводу растущего числа их технических проблем.

Я по-прежнему имел дело исключительно с Каммингом, но я начал немного узнавать о структуре его отдела – филиала. Он контролировал четыре секции. А1 предоставлял ресурсы для МИ-5, начиная от микрофонов и заканчивая отмычками. A2 был техническим отделом, в котором работали такие сотрудники, как Хью Уинтерборн, которые использовали ресурсы A1. A3 обеспечивал связь полиции со Специальным отделом, а A4 был растущей империей наблюдателей, ответственных за слежку за иностранными дипломатами и другими лицами на улицах Лондона.

У Камминга был один фундаментальный недостаток, когда дело касалось технических вопросов. Он считал, что Подразделение должно руководить наукой, а не наоборот. Следовательно, Службе в целом было отказано в давно назревшей модернизации. Пока мы обсуждали конкретные технические требования, наши отношения были плодотворными. Но рано или поздно мы перешли бы в область, в которой я не мог бы консультировать МИ-5, если бы он или Уинтерборн не посвятили меня в свое полное доверие. Например, Уинтерборн часто спрашивал, есть ли у меня какие-нибудь идеи по перехвату телефонных разговоров. Я объяснил, что невозможно работать над проблемой, пока я не буду знать, какие современные методы используются.

– Ну, конечно, теперь мы вступаем в область, которая является строго засекреченной, и я скорее чувствую, что нам следует держаться от нее подальше, – говорил Камминг, нервно хлопая по столу, к большому раздражению Уинтерборна.

То же самое произошло и с организацией службы наружного наблюдения. Основная проблема, стоявшая перед МИ-5 в 1950-х годах, заключалась в том, как обнаруживать все большее число русских на улицах Лондона и следовать за ними, не выдавая себя.

– У тебя есть какие-нибудь идеи, Питер? – спросил Камминг, как будто у меня могло быть решение в верхнем кармане. Я предположил, что по крайней мере мне нужно будет из первых рук увидеть масштаб операции по наблюдению. Камминг сказал, что посмотрит, что можно устроить, однако больше я ничего не слышал.

Но, несмотря на трудности, было ясно, что МИ-5 сочла меня полезным. К 1954 году я проводил в Леконфилд-хаусе два полных дня в неделю. После одного продолжительного сеанса Камминг пригласил меня на ланч в свой клуб. Мы вместе прошли через Сент-Джеймс Парк и направились по Пэлл-Мэлл к клубу «In and Out», Каммингс размахивал зонтиком, который он обычно носил с собой.

Когда мы сели за наш столик, я понял, что хотя я имел дело с Каммингом в течение пяти лет, это был первый раз, когда мы когда-либо общались. Он был невысоким человеком, не слишком одаренным интеллектуальными способностями, но чрезвычайно преданным МИ-5. Подобно полицейским в романах Джона Бьюкена, он, казалось, с такой же вероятностью преследовал героя, как и злодея. Он был офицером стрелковой бригады и принадлежал к давним военным традициям внутри МИ-5, которые восходили к основателю, Вернону Келлу. Он был родственником первого шефа МИ-6, капитана Мэнсфилда Камминга, факт, о котором он позаботился, чтобы я узнал почти сразу, как только я с ним встретился. Он также отвечал за вербовку нынешнего генерального директора МИ-5 сэра Дика Голдсмита Уайта. В 1930-х годах они вместе отправились с группой мальчиков в походный отпуск. Уайт не был счастлив в качестве школьного учителя, и Камминг убедил его обратиться в МИ-5. Уайт оказался блестящим, обладающим интуицией офицером разведки и вскоре намного превзошел своего наставника, но долг, который он задолжал Каммингу, сослужил последнему хорошую службу в 1950-х годах.

Камминг был богат сам по себе. Он владел большим поместьем в Сассексе. В деревне он играл сквайра, а в городе становился шпионом. Это пробудило в нем бойскаута. На самом деле большая часть его карьеры была потрачена на ведение книг МИ-5 и другие рутинные административные дела, и он с трудом сосуществовал с одаренной университетской элитой, которую призвали в разведку во время войны. Но у Камминга действительно был один удивительный талант. Он поддерживал легендарное количество контактов. Это были не просто закадычные друзья из клуба, которых у него было много. Он содержал их во всевозможных причудливых местах. Если офису нужна была одноногая прачка, говорящая по-китайски, Камминг мог бы ее предоставить. Когда должность директора филиала «А» стала вакантной, Камминг был очевидным кандидатом на ее место.

Камминг заказал перепелиные яйца и немного расспросил об истории моей жизни. За обедом он слушал с незаинтересованным видом, пока, наконец, не заказал два бренди и не перешел к цели своего гостеприимства.

– Я хотел спросить тебя, Питер, о том, как, по твоему мнению, обстоят дела на Службе, технически говоря?

Я наполовину предвидел его подход и решил, что пришло время высказать свое мнение.

– Вы ничего не добьетесь, – сказал я ему категорично, – пока не назначите ученого, занимающегося решением проблем, и полностью не введете его в курс дела.

Я сделал паузу, пока подавали бренди.

– Вы должны предоставить ему доступ к оперативным сотрудникам, и он должен помогать планировать и анализировать операции по мере их проведения.

Камминг накрыл свой стакан ладонью и осторожно покатал его содержимое.

– Да, – согласился он, – скорее всего; мы сами пришли к такому выводу, но очень трудно найти подходящего человека. Джонс 1 претендует на эту должность, но если мы его впустим, он захочет управлять заведением на следующий день.

Я согласился.

Некоторое время я давал понять Уинтерборну, что был бы заинтересован в поступлении на Службу на полный рабочий день, если бы появилась подходящая вакансия.

– Я полагаю, Хью сказал тебе, что я заинтересован в присоединении? – спросил я.

– Ну, в этом-то и проблема, Питер, – ответил он. – У нас есть соглашение о запрете браконьерства с Уайтхоллом. Мы просто не можем завербовать вас оттуда, даже если вы станете добровольцем.

Камминг осушил свой бокал одним движением запястья.

– Конечно, – продолжал он, – если бы вы покинули военно-морской флот, все могло бы быть по-другому.

Это был типичный Камминг, он хотел, чтобы я сделал первый шаг. Я поднял проблему моей адмиралтейской пенсии. Я бы потерял все четырнадцать лет стажа, если бы я ушел, это продолжалось бы годами, и, в отличие от Камминга, у меня не было личного дохода, на который я мог бы опереться. Камминг легонько постучал по краю своего бокала с бренди и изобразил удивление, что я вообще поднимаю эту тему.

– Я уверен, ты прекрасно понимаешь, что это была бы потрясающая возможность для тебя, Питер, – сказал он.

Он сделал паузу и вернулся к одной из своих любимых тем.

– Мы не государственная служба, и вы должны быть готовы доверять нам. Всегда есть тайное согласование. Я не думаю, что мы могли бы давать какие-либо письменные обязательства, но я уверен, что, когда придет время, мы сможем что-нибудь организовать. Знаете, нам не нравится видеть, как страдают наши ребята.

После обеда мы вышли из роскошной кожи и бренди In and Out Club в водянистую яркость Пикадилли.

– Дай мне знать, Питер, если решишь уйти из Адмиралтейства, – сказал Камминг, – и я проведу кое-какие зондажи среди директоров.

Мы пожали друг другу руки, и он зашагал в сторону Леконфилд-хаус, зажав зонтик под мышкой.

Подход Камминга был случайным. Противолодочный проект подходил к концу. Адмиралтейство стремилось перевести меня на новую работу в Портсмуте, которую я не стремился выполнять. Компания Marconi тем временем заключила контракт на разработку проекта Blue Streak совместно с English Electric. Эрик Иствуд, заместитель главы лаборатории Маркони, предложил мне работу инженера системы наведения Blue Streak. В течение месяца я уволился из Адмиралтейства и присоединился к компании Marconi в качестве старшего научного сотрудника.

Я обнаружил, что исследования в области ракет совершенно деморализуют. Отчасти это было потому, что я надеялся, что скоро присоединюсь к МИ-5. Но я был не одинок в понимании того, что ракетная система вряд ли когда-либо будет создана. Это была глупость, памятник британскому самообману. В любом случае такого рода наука была в конечном счете негативной. Зачем тратить жизнь на разработку оружия, которое, как вы надеетесь и молитесь, никогда не будет использовано?

Я позвонил Каммингу и рассказал ему. Я уволился из Адмиралтейства и ждал его следующего шага. Наконец, спустя шесть месяцев я получил еще одно приглашение на обед. Гостеприимство было заметно менее щедрым, чем в прошлый раз, и Камминг сразу перешел к делу.

– Я обсудил ваше предложение с руководством, и мы хотели бы заполучить вас. Но у нас возникнут трудности с Уайтхоллом, если мы возьмем вас как ученого. У нас никогда раньше такого не было. Это может усложнить дело. Мы предлагаем вам прийти и присоединиться к нам в качестве обычного офицера, и мы посмотрим, что вы с этим сделаете.

Я ясно дал понять Каммингу, что я не очень доволен его предложением. Единственная разница, насколько я мог видеть, заключалась в том, что он будет платить мне на уровне главного научного сотрудника (или обычного офицера), а не на моем нынешнем уровне старшего научного сотрудника – разница в пятьсот фунтов в год. Был также принципиальный вопрос, который поднял мой отец, когда я обсуждал этот вопрос с ним.

– Не уходи, пока тебя не назначат ученым, – сказал он мне. – Если ты пойдешь на компромисс в этом вопросе, ты никогда не сможешь действовать как ученый. Ты закончишь тем, что станешь обычным оперативником, прежде чем осознаешь это.

Камминг был удивлен моим отказом, но больше не предпринимал попыток убедить меня. Вскоре он ушел, сославшись на срочную встречу в Леконфилд-хаус.

Месяц спустя я был в своей лаборатории в Грейт-Баддоу, когда получил вызов в кабинет Кемпа. Там сидели Камминг и Уинтерборн, Уинтерборн широко ухмылялся.

– Что ж, Питер, – сказал Кемп, – похоже, я наконец-то теряю тебя. Малкольм хочет взять тебя на работу первым ученым МИ-5.

Уинтерборн позже рассказал мне, что Камминг пошел к Кемпу, чтобы спросить, сколько ему придется заплатить, чтобы заполучить меня, на что Кемп, знакомый с тем, на что Камминг готов пойти, чтобы сэкономить несколько фунтов государственных денег, ответил: «За ту же плату, за которую я бы согласился, – за справедливую зарплату!»

– Конечно, будет конкурс, – сказал мне Камминг, – но это всего лишь формальность.

Я пожал всем руки и вернулся в свою лабораторию, чтобы подготовиться к новой жизни в тени.

Глава 4

Четыре дня спустя я отправился в Леконфилд-хаус на отборочную комиссию. Перегородка из матового стекла в нише отодвинулась, и пара глаз внимательно изучила меня. Хотя я был знакомым лицом, у меня все еще не было пропуска. Я терпеливо ждал, пока полицейский звонил в офис Камминга, чтобы организовать мое сопровождение.

– Значит, сегодня к генеральному директору, сэр? – спросил он, нажимая на кнопку вызова лифта. Железные ворота с тяжелым грохотом отъехали в сторону. Это был старомодный лифт, приводимый в действие рычагом на латунной коробке. Он лязгал и со свистом поднимался по зданию. Я считал этажи, проползая мимо, пока мы не добрались до пятого, где располагались офисы высшего руководства МИ-5.

Пройдя немного по коридору, мы свернули в большую прямоугольную комнату, в которой размещался секретариат генерального директора. Он выглядел точно так же, как любой другой офис в Уайтхолле: секретарши, знававшие лучшие дни, твидовые костюмы и щелкающие пишущие машинки. Только массивные сейфы напротив окна выдавали это место. В середине дальней стены комнаты находилась дверь в кабинет генерального директора. Длина внешнего офиса была специально рассчитана на то, чтобы помешать любому незваному гостю. Это давало генеральному директору время активировать автоматический замок на его двери, прежде чем кто-нибудь смог ворваться внутрь. Когда над его дверью загорелся зеленый огонек, секретарша сопроводила меня через огромное пространство и впустила внутрь.

Кабинет генерального директора был светлым и просторным. Антикварная мебель из орехового дерева и кресла с кожаными спинками делали его больше похожим на Бонд-стрит, чем на Уайтхолл. Портреты трех предыдущих генеральных директоров сурово смотрели через комнату с одной стены. С другой стороны за полированным столом для совещаний сидел полный состав Совета директоров МИ-5. Я узнал Камминга и Холлис, но остальные были мне незнакомы.

Генеральный директор, сэр Дик Голдсмит Уайт, пригласил меня сесть. Я встречался с ним раньше во время одного из многочисленных визитов в офис Камминга, но я не мог притворяться, что хорошо его знаю. По иронии судьбы, он также учился в Бишоп-Стортфордском колледже, где установил рекорд в беге на милю, но это было задолго до меня. Он был высоким, худощавым, со здоровыми чертами лица и острым взглядом. В нем было что-то от Дэвида Нивена, те же безупречные английские манеры, непринужденное очарование и безукоризненное чувство стиля в одежде. Действительно, по сравнению со своим коллегой он был просто неотесанным.

Когда мы сели, он начал интервью на официальной ноте.

– Я слышал, вы хотите присоединиться к нам, мистер Райт. Возможно, вы могли бы объяснить свои причины.

Я начал с объяснения некоторых вещей, которые я уже сделал для Службы. Я подчеркнул, как ранее сделал Каммингу, что для меня невозможно сделать больше, если меня не пригласят внутрь и не будут полностью доверять.

– Я думаю, что говорю от имени всех моих директоров, – ответил он, – когда заверяю вас, что мы не рассматривали бы возможность привлечения ученого, не предоставив ему доступ, необходимый для выполнения работы. Вы будете полностью проинструктированы.

Камминг кивнул.

– Однако, – продолжал Уайт, – я думаю, мне следует прояснить, что Служба безопасности не похожа на другие департаменты Уайтхолла, с которыми вы, возможно, знакомы. Если вы присоединитесь к нам, вы никогда не будете иметь права на повышение.

Он объяснил, что поступают на контрразведывательную службу, как правило, в более старшем возрасте, чем на государственную, следую установленной схеме карьерного роста, включающей подготовку общего офицерского состава в самых разных подразделениях МИ-5. Немногие из этих рядовых офицеров сделали следующий шаг к ограниченному числу должностей старшего офицерского состава (помощника директора), и еще меньше имели реальные шансы претендовать на одну из шести директорских должностей. Поступив на должность старшего офицера для выполнения узкоспециализированной работы, я фактически исключил любые шансы на директорство. Я откровенно сказал собеседнику, что, поскольку по натуре я был исследователем-одиночкой, а не одним из боссов, меня это нисколько не беспокоило.

Мы кратко поговорили об интеграции с Уайтхолл, которая, по моему мнению, требовала срочного внимания в технической области, и через двадцать минут вопросы начали иссякать. Наконец, Дик Уайт подвел итог.

– Мое мнение, мистер Райт, заключается в том, что я не уверен, что нам нужно такое животное, как вы, в Службе безопасности, – он сделал паузу, чтобы произнести свою кульминационную фразу. – Но если вы готовы попробовать, то и мы готовы.

Скованность растаяла. Другие члены правления встали из-за стола, и мы поболтали несколько минут. Когда я уходил, Дик Уайт поманил меня к своему столу в дальнем конце комнаты.

– Питер, я собираюсь назначить тебя в A2 к Хью Уинтерборну, и, очевидно, Малкольм будет отвечать за выполнение заданий, но я сказал ему, что, по-моему, ты будешь тратить большую часть своего времени на вопросы филиала D – советскую проблему, – он слегка побарабанил пальцами по своему настольному ежедневнику и посмотрел в окно в направлении комплекса советского посольства в Кенсингтоне. – Мы пока никак не выиграем эту битву, – он захлопнул дневник и пожелал мне удачи.

После обеда я вернулся на пятый этаж, чтобы пройти обычное собеседование с директором по персоналу Джоном Марриоттом. Во время войны Марриотт служил секретарем Комитета по борьбе с двойными преступлениями, органа, ответственного за выдающийся успех МИ-5 в военное время – вербовку десятков двойных агентов внутри нацистской разведки. После войны он служил в службе безопасности на Ближнем Востоке (SIME), прежде чем вернуться в Леконфилд-хаус. Он был доверенным чиновником.

– Просто хотел поболтать – несколько личных деталей, что-то в этом роде, – сказал он, продемонстрировав характерное масонское рукопожатие. Тогда я понял, почему мой отец, который также был масоном, косвенно упомянул о вступлении в братство, когда я впервые обсудил с ним работу на МИ-5 полный рабочий день.

– Нужно убедиться, что ты не коммунист, ты понимаешь.

Он сказал это так, как будто подобное было невозможно в МИ-5. За несколько недель до окончательного подхода Камминга я узнал, что отставной полицейский, прикрепленный к секретариату генерального директора, навел справки обо мне в компании Marconi. Но, кроме этого интервью, я не подвергался никакой другой проверке. Действительно, хотя это был период, когда МИ-5 устанавливала строгие программы проверки по всему Уайтхоллу, только в середине 1960-х годов в МИ-5 вообще была введена какая-либо систематическая проверка.

Стол Марриотти был пуст, и я предположил, что интервью записывалось на пленку для включения в мой послужной список. Он отнесся к сеансу достаточно серьезно, но задал всего несколько вопросов.

Я сказал ему, что ненавижу нацизм и коммунизм. Мы перешли к моей личной жизни. Он ходил вокруг да около, пока наконец не спросил:

– Случайно, никогда не был педиком?

– Никогда в своей жизни.

Он внимательно изучал меня.

– К вам когда-нибудь обращался кто-нибудь с просьбой выполнить тайную работу?

– Только вы.

Он попытался рассмеяться, но это явно была фраза, которую он слышал тысячу раз прежде. Он отпер ящик своего стола и дал мне анкету для заполнения с указанием сведений о ближайших родственниках. Я прошел проверку. Неудивительно, что Филби, Берджессу, Маклину и Бланту далось это так легко.

Прежде чем официально присоединиться к A2 в качестве научного сотрудника, я прошел двухдневную подготовку вместе с молодым офицером, поступившим в МИ-5 из университета. За программу обучения отвечал жесткий, деловитый офицер по имени Джон Какни. Мы хорошо ладили. Какни мог быть откровенно груб, но вскоре я понял, что он просто устал приводить в форму молодых рекрутов МИ-5, как правило, низкого уровня. Он в корне отличался от среднего офицера МИ-5. Он отказался подчиняться монотонности темной одежды в тонкую полоску, предпочитая более смелый стиль. Какни был самостоятельным человеком и имел широкие горизонты за пределами офиса. Для меня не было неожиданностью, когда он покинул МИ-5, чтобы продолжить успешную карьеру в бизнесе, сначала в Victoria Investments, а позже в Crown Land Agents и в качестве председателя Администрации Лондонского порта. Сегодня сэр Джон Какни является председателем Westland Helicopters.

Какни начал наше обучение с обычной лекции о правовом статусе МИ-5.

– У нее его нет, – прямо сказал он нам. – Служба безопасности не может иметь обычный статус департамента Уайтхолла, потому что ее работа очень часто связана с нарушением приличий или закона.

Какни описал различные ситуации, такие как проникновение в помещение без ордера или вторжение в частную жизнь человека, в которых может возникнуть дилемма. Он ясно дал понять, что МИ-5 действовала на основе 11-й заповеди – «Ты не должен быть пойман» – и что в случае задержания управление мало что могло сделать для защиты своих сотрудников. Он описал, как осуществлялась связь с полицией. Они были готовы помочь МИ-5, если что-то пойдет не так, особенно если обратиться к нужному человеку. Но между двумя организациями существовали очень определенные трения.

– Специальный отдел хотел бы быть нами, а мы не хотим быть ими.

Какни передал нам текущий внутренний каталог МИ-5 и объяснил, как была организована Служба. Существовало шесть управлений: Отделение A занималось ресурсами; Отделение B было отделом кадров; Отделение C контролировало систему охраны и проверки на всех правительственных объектах; Отделение D занималось контрразведкой; Отделение E управляло британской разведкой из все еще длинного списка колоний и отвечало за кампании по борьбе с повстанцами в Малайе и Кении; и, наконец, отделение F было империей внутреннего наблюдения, что в основном означало слежку за Коммунистической партией Великобритании и особенно за ее связями в профсоюзном движении.

Какни немного рассказал о сестринской службе, МИ-6, или SIS (Секретная разведывательная служба), как ее чаще называли в Уайтхолле. Он дал нам стандартный справочник МИ-6 и рассказал об очень немногих отделах, с которыми МИ-5 поддерживала регулярную связь. На практике это сводилось к отделу контрразведки МИ-6 и небольшому исследовательскому отделу, занимающемуся делами коммунистов, хотя это последнее было ликвидировано вскоре после того, как я присоединился к МИ-5. Какни был старательно уклончив в своих комментариях, и только позже, когда я начал налаживать собственные связи с техническими специалистами МИ-6, я осознал глубину антипатии между двумя службами.

По истечении двух дней нас сфотографировали и выдали наши пропуска МИ-5. Затем Какни представил полицейского особого отдела в отставке из отделения С, который прочитал нам лекцию о секретном делопроизводстве. Нам сказали ни в коем случае не выносить документы из офиса. Всегда проверять, чтобы наш стол был очищен от всех бумаг, а двери заперты, прежде чем выходить, даже если всего на десять минут. Мне также выдали мой кодовый номер сейфа и сказали, что дубликат номера хранится в сейфе генерального директора, чтобы руководство могло получить любой документ в любое время дня и ночи из сейфа офицера. Все это было разумно, но я не мог не противопоставить это неадекватности проверки.

После первой недели Какни провел меня в кабинет, который был пуст, если не считать магнитофона на столе. Он достал из шкафа несколько больших катушек с пленкой.

– Вот, – сказал он, – с таким же успехом ты можешь получить это из первых уст!

Сюжет аудиозаписи был напечатан на катушке. «Краткая история британской службы безопасности» Гая Лидделла, заместителя генерального директора в 1946–1951 годах. Лидделл был выдающейся фигурой в истории МИ-5. Он пришел в 1927 году из Специального отдела, где практически в одиночку руководил советской контрразведывательной программой. Он решительно и энергично контролировал контрразведку МИ-5 на протяжении всей войны и был выдающимся кандидатом на кресло генерального директора в 1946 году. Но Эттли назначил вместо этого полицейского, сэра Перси Силлитоу, почти наверняка в назидание МИ-5, которую он подозревал в подготовке письма Зиновьеву в 1924 году¹⁴. Лидделл продолжал служить под началом Силлитоу, едва способный сдерживать свою горечь, только для того, чтобы попасть в скандал с Берджессом/Маклином в 1951 году. Он дружил с Берджессом много лет, и когда Берджесс ушел, то же самое произошло и с теми шансами, которые Лидделл все еще имел на высшую должность. Вскоре после этого он ушел в отставку с разбитым сердцем и перешел в Комиссию по атомной энергии.

Я аккуратно перемотал пленку и надел наушники. Мягкий, воспитанный голос начал описывать часть тайной истории Британии. МИ-5 была сформирована под руководством капитана Вернона Келла в 1909 году. Военное министерство, наконец, осознало, что надвигающийся европейский конфликт требует хотя бы малой толики контрразведки. Вскоре МИ-5 доказала свою полезность, арестовав почти всех немецких шпионов, действовавших в Великобритании, почти сразу после начала войны. Лидделл тепло отзывался о Келле, который, по его мнению, создал престижную организацию из неблагоприятных начал благодаря силе своей личности. Бюджеты МИ-5 были строго ограничены в годы после Первой мировой войны, и МИ-6 яростно лоббировала поглощение своего конкурента. Но Келл хитро боролся за сохранение контроля над МИ-5 и постепенно расширял свое влияние.

Зенит его престижа после Первой мировой войны пришелся на успешный рейд ARCOS в 1927 году. Советская торговая делегация, базирующаяся в их офисах по адресу Мургейт, 49 вместе со Всероссийским кооперативным обществом Лимитед (ARCOS), подверглась налету полиции, действовавшей по инструкциям МИ-5, и было раскрыто огромное количество шпионской деятельности. Рейд на АРКОС оправдал широко распространенное мнение внутри МИ-5 о том, что недавно созданное Советское государство было главным врагом и что для борьбы с ним должны быть задействованы все возможные ресурсы. Эта точка зрения была дополнительно подтверждена чередой других шпионских дел в 1930-х годах, кульминацией которых стала крупная советская попытка в 1938 году проникнуть в Вулвичский арсенал с помощью работавшего там инженера-коммуниста-ветерана по имени Перси Глэйдинг. Блестящему агенту МИ-5 Максвеллу Найту удалось посадить женщину-агента, которая предала заговор.

К 1939 году Келл потерял хватку. Он был стар. Лидделл щедро оправдывал неспособность МИ-5 подготовиться ко Второй мировой войне. Когда Черчилль стал премьер-министром, полный решимости трясти Уайтхолл до тех пор, пока он не покорится, уход Келла был только вопросом времени. Но хотя Лидделл сожалел о потере Келла, он сердечно приветствовал нового генерального директора сэра Дэвида Петри. Петри руководил вербовкой огромного количества одаренных интеллектуалов, и под его руководством (и Лидделла, хотя об этом не говорилось) возникла знаменитая система двойного пересечения. Каждый немецкий шпион, высадившийся в Британии, был либо схвачен, либо передан для передачи дезинформации немецкому верховному командованию. Операция прошла с выдающимся успехом и стала основным фактором в введении немцев в заблуждение относительно местоположения высадки в День «Д». Лидделл вынес простой вердикт МИ-5 во время войны. Он назвал это «лучшей связью непохожих умов в истории разведки».

Но отчет Лидделла закончился вскоре после войны. И, по правде говоря, его лекция плохо вошла в историю. Случай за случаем, инцидент за инцидентом были точно зафиксированы, но тема постоянного успеха МИ-5 вводила в заблуждение. Он прекрасно знал о недостатках послевоенного периода, корни которого, по сути, лежали в 1930-х годах. Не было упоминания о Берджессе и Маклине или о том, что они имели в виду, и не упоминалось ни об обширной программе модернизации, которая, как знали и он, и Дик Уайт в конце 1940-х, давно назрела.

Во многих отношениях Лидделл был трагической фигурой. Одаренный, пользующийся всеобщей популярностью на Службе, он мог по праву претендовать на роль главного архитектора нашего разведывательного мастерства военного времени. И все же его погубили его неразумные дружеские отношения. Когда я слушал запись, мне казалось, что он разговаривает сам с собой в затемненной комнате, исследуя историю в поисках оправдания загубленной карьеры.

Я также прослушал лекцию Дика Уайта о советской разведывательной службе. Очевидно, она была записана на одном из семинаров, проводимых для начинающих младших офицеров, потому что я слышал, как аудитория смеялась над его шутками. Выступление Дика Уайта было гораздо больше в стиле дона из Оксбриджа. У него был замечательный легкий тон, он пересыпал свою речь каламбурами, эпиграммами и ссылками на русскую литературу. Дик Уайт был хорошо осведомлен в советских делах, будучи директором старого отдела контрразведки «Б», прежде чем стать генеральным директором.

Он оживленно рассказывал о русской одержимости секретностью и о том, что современный КГБ уходит своими корнями в царскую тайную полицию. Он был проницателен в своем анализе исторического значения КГБ для большевистской партии. Советская разведывательная служба была гарантом партийного контроля в огромной и часто враждебной стране. Он также рассказал о том, почему британские и советские разведывательные службы неизбежно были главными противниками в игре в шпионов. Секретность и разведка уходили корнями в далекое прошлое обеих служб, и он полагал, что обе они отличались осторожностью и терпением, что отражало их национальные особенности. Он противопоставил это, к большому удовольствию своей аудитории, ревностной и часто чересчур поспешной деятельности «наших американских кузенов».

Но Дик Уайт, при всей элегантности его подачи, был, по сути, ортодоксальным человеком. Он верил в модную идею «сдерживания» Советского Союза и в то, что МИ-5 должна была сыграть жизненно важную роль в нейтрализации советских активов в Великобритании. Он много говорил о том, что мотивировало коммуниста, и ссылался на документы, найденные во время рейда в АРКОС, которые показали серьезность, с которой российская разведывательная служба подошла к свержению британского правительства. Он придавал большое значение новым инициативам по проверке, проводимым в настоящее время в Уайтхолле, как лучшему средству противодействия проникновению российской разведывательной службы в правительство.

Он верил, что МИ-5 находится в разгаре великих реформ, что в некотором смысле и произошло под его руководством. Самое ясное впечатление, которое он производил, было о сильной гордости за службу. Это чувство оставалось сильным в нем на протяжении всей его карьеры, даже после того, как он покинул МИ-5 и присоединился к МИ-6. Он был прежде всего командным игроком и очень верил в сохранение морального духа организаций, которыми руководил. Это сделало его популярным и гуманным человеком, на которого можно было работать, даже если он всегда оставался немного отстраненной, аскетичной фигурой.

Ближе к концу моего обучения я начал совершать экскурсии по зданию, часто в сопровождении Какни или Уинтерборна. Все кабинеты были переполнены, офицеры втискивались по четверо в комнату. У меня был роскошный собственный кабинет – больше похожий на чулан для метел – рядом с Хью Уинтерборном на пятом этаже. Проблема с пространством была наследием давней антипатии между МИ-5 и МИ-6. В конце войны были разработаны планы создания объединенного штаба разведки для размещения обеих служб. Было даже приобретено место для нового помещения на Хорсферри-роуд. Но в течение многих лет рабочая группа обеих служб спорила о точном распределении служебных помещений, а МИ-5 мрачно бормотала о том, что не может доверять МИ-6 из-за Кима Филби. Ситуация оставалась неразрешенной до 1960-х годов, когда МИ-6 были, наконец, изгнаны за Темзу в их собственное здание Сенчури Хаус.

В некотором смысле нерешительность по поводу офисных помещений свидетельствовала об отсутствии четкого мышления в Уайтхолле относительно ролей МИ-5 и МИ-6. Только в начале 1970-х годов МИ-5, наконец, убедила Казначейство профинансировать переезд в постоянную, специально построенную штаб-квартиру в Керзон-Хаусе. До этого постоянная проблема с переливами решалась чередой краткосрочных договоров аренды зданий. Сначала была Корк-стрит, на которой в 1950-х годах размещался процветающий филиал empire of C. Затем, в 1960-х годах, контрразведка действовала из офисного здания на Марлборо-стрит, и нам всем пришлось пробираться через пип-шоу, цветочные киоски и гниющие овощи на рынке Сохо, чтобы добраться до наших сверхсекретных файлов. Возможно, это было уместно, но вряд ли практично.

МИ-5 в 1950-х годах, казалось, была покрыта толстым слоем пыли времен войны. Вся организация была скорее похожа на диккенсовскую мисс Хэвишем. За ней ухаживала интеллектуальная элита во время войны, но в 1945 году она была ими брошена. Они отправились к новым занятиям во внешнем мире, оставив МИ-5 запертой в своих затемненных комнатах, наедине с воспоминаниями о том, что могло бы быть, и лишь изредка вступая в контакт с остальной частью Уайтхолла.

Атмосфера напомнила мне небольшую государственную школу. К директорам относились с той смесью почтения и подхалимства, которую школьники приберегают для своих школьных учителей, а заведующие секциями были их префектами. Но генеральный директор и DDG были единственными, к кому обращались «сэр», и обычно использовались имена. В атмосфере МИ-5 расцвели экзотические и экстравагантные личности, мужчин и женщин настолько привлекла Великая разведывательная игра, что они поднялись над мелочностью всего этого и сделали там бесконечно увлекательную карьеру.

На первый взгляд, жизнь представляла собой смесь причудливого и архаичного. Каждый год Офис фактически закрывался, чтобы присутствовать на тестовом матче Лорда, где у МИ-5 был неофициальный патч в таверне Лорда. И каждое утро старшие офицеры, почти без исключения, тратили первые полчаса дня на разгадывание кроссворда в «ТАЙМС». Скремблированные телефоны, которые обычно гудели от самых строго засекреченных секретов западного мира, передавали серию причудливых закодированных вопросов из офиса в офис.

«Мой левый зад доставляет мне неприятности», что означает «Я не могу разобрать, что такое семь в нижнем левом углу», или «Моя правая грудь пуста», что означает «Что, черт возьми, такое двенадцать в поперечнике посередине?». Кортни Янг, которая руководила Отделом советской контрразведки (D1) в 1950-х годах, была бесспорным королем кроссвордов Службы безопасности. Она всегда утверждала, что разгадывать кроссворд карандашом слишком просто. Вместо этого она утверждал, что делает это в уме. В течение года я наблюдал, как она это делает, пока, наконец, не смог больше сопротивляться искушению. Я бросил ей вызов, после чего она немедленно написала в каждом ответе без колебаний. Каждый вечер в течение недели мне приходилось заказывать напитки для ликующей Кортни в местном пабе.

Нервным центром МИ-5 был Архив. Он занимал весь первый этаж Леконфилд-хаус. Архив был перенесен в тюрьму Вормвуд Скрабс во время Второй мировой войны, чтобы гарантировать сохранность документов в случае бомбардировки. Это был неразумный шаг. В течение года тюрьма подверглась бомбардировке, и многие документы были уничтожены или повреждены пожаром. Те, которые можно было спасти, хранились во влагостойких полиэтиленовых пакетах. В 1960-х, когда мы начали изучать историю вербовок в 1930-х годах, я часто просматривал довоенные досье. Это был трудный процесс – отделять обугленные страницы пинцетом и деревянными лопаточками.

После катастрофы в Вормвуд Скрабс МИ-5 много думала о разработке эффективного реестра. Бригадный генерал Харкер, который, будучи заместителем сэра Дэвида Петри в военное время, был идеальной административной фигурой, нанял эксперта по бизнес-системам Гарольда Поттера для реорганизации Реестра. Поттер был отличным выбором. У него был аккуратный, методичный ум и желание навести порядок даже в хаосе военного времени.

В 1955 году Поттер приближался к пенсии, но ему доставляло огромное удовольствие показывать мне окрестности. Регистратура располагалась в центральном зале, где размещался основной файловый индекс и сами файлы. В комнатах, ведущих из центрального вестибюля, находились другие специализированные картотеки. Дубликаты всех файлов и индексов регулярно снимались на микрофильмы и хранились на особо охраняемом складе МИ-5 в Челтенхеме, чтобы предотвратить повторение катастрофы в Вормвуд Скрабс. Кабинет Поттера, расположенный в углу регистратуры, был образцом опрятности.

– Убедись, что ты быстро вернул свои файлы, ладно, Питер? Я не хочу начинать преследовать тебя, как некоторых из этих педерастов!

Он мог бы быть добрым библиотекарем из маленького городка. К сожалению, для Поттера я стал одним из худших нарушителей Реестра, регулярно храня десятки файлов за раз, хотя, я подозреваю, никогда не был таким плохим, как Миллисент Багот, легендарная старая дева из отделения F, которая десятилетиями следила за Международной коммунистической партией. Я всегда предполагал, что Миллисент была моделью для вездесущей Конни Джона писателя Ле Карре. Она была слегка не от мира сего, но обладала исключительной памятью на факты и файлы. Поттер и его преемники в Реестре отчаялись из-за Миллисент. «Я только надеюсь, что мы получим документы обратно, когда она уйдет на пенсию», – бормотал он себе под нос после особенно тяжелого запроса файлов из филиала F.

Архив всегда очаровывал меня. Само нахождение там наполняло меня предвкушением, непреодолимым ощущением, что внутри массы сухой бумаги есть теплые следы, по которым можно проследить. Поттер объяснил мне правильную процедуру для получения и возврата документов, чтобы показать, что он был получен и обработан. Он разработал систему подачи документов таким образом, чтобы каждый числился в хронологическом порядке, с документами и вложениями справа, а индекс и протоколы располагались слева для быстрого доступа.

Вся система зависела от точной и дисциплинированной классификации. Когда офицер хотел что-то получить, это должно было быть одобрено одним из сотрудников Поттера. Очень часто запросы в архив отклонялись как слишком обобщенные. Когда офицер хотел получить документ, он заполнял форму запроса. Эти запросы на отслеживание всегда записывались, и если на человека запрашивалось отслеживание более одного раза, на него автоматически открывался документ. В архиве было три основные категории досье. Первой категорией были личные досье, или PFS, которые представляли собой папки желтоватого цвета, расположенные в алфавитном порядке. Когда я поступил на службу в 1955 году, насчитывалось около двух миллионов PF. Эта цифра оставалась довольно статичной и начала резко расти только в конце 1960-х и начале 1970-х годов с началом студенческой и промышленной воинственности. Затем были тематические, или организационные, досье. Например, для Коммунистической партии Великобритании тематические досье очень часто занимали несколько томов и имели подробные перекрестные ссылки на PFs. Последней основной категорией было досье duck-egg-blue List [ «Утиное яйцо – синий список»]. Обычно сюда входили материалы, собранные в ходе конкретного дела, которые нелегко было отнести ни к одной из двух предыдущих категорий. Существовали также Y-боксы. Они служили средством отделения особо конфиденциальных досье от общего доступа. Например, все подозреваемые в шпионаже были помещены в Y-боксы, как и большинство перебежчиков. Сотрудник полиции мог получить материал из Y-Box, только ознакомившись с его содержимым у контролирующего сотрудника или иногда у самого генерального директора.

– Целостность досье жизненно важна, – сказал мне Поттер и предупредил, что ни при каких обстоятельствах документы не могут быть удалены из досье без письменного согласия старшего офицера. Неприкосновенность досье была чем-то, что совершенно справедливо вдалбливалось каждому офицеру с самого начала его службы.

Досье определялись с помощью картотек. Поттер разработал систему механического поиска по этим индексам. Каждая карточка была классифицирована с помощью серии перфорированных отверстий для идентификации категории досье, к которой она принадлежала. Чтобы выполнить поиск по категории досье, например чтобы найти офицера советской разведки, использующего несколько псевдонимов, офицер доставал мастер-карту, соответствующую этой категории. Длинные иглы были продеты через отверстия в мастер-карте, чтобы найти любые другие карты, которые соответствовали тому же созвездию. Затем их можно было искать вручную. Это было старомодно, но сработало, и это означало, что МИ-5 сопротивлялась переходу к компьютеризации еще долго после того, как это должно было произойти.

Вестибюль архива всегда был заполнен тележками, перевозящими досье с полок к специальным подъемникам. Тележки двигались по рельсам, так что досье могли с большой скоростью доставляться оперативным сотрудникам, работающим этажами выше, – отделению F на первом этаже, отделению E на втором, отделению D на третьем и четвертом и отделению A на пятом. В архиве работало огромное количество девушек для обеспечения эффективной доставки досье по зданию, а также для выполнения масштабной задачи по сортировке, проверке и подшивке поступающих материалов. Во времена Келла королевы архива, как их называли, набирались либо из аристократии, либо из семей офицеров МИ-5. У Келла была простая вера в то, что это была лучшая проверка из всех. Дебютантки часто были очень хорошенькими, а также богатыми, что объясняет большое количество служебных браков, вплоть до того, что стало чем-то вроде шутки, что средняя продолжительность карьеры королевы архива составляла девять месяцев – время, которое ей требовалось, чтобы забеременеть.

К началу 1970-х годов укомплектование штатов архива стало серьезной проблемой для МИ-5. В то время работало более трехсот девушек, и из-за всплеска сбора досье в то время потребность в новых сотрудниках была непреодолимой. Открытая реклама считалась невозможной. Тем не менее становилось очень трудно набрать такое количество девушек, не говоря уже о том, чтобы должным образом их проверить. По крайней мере в одном случае Коммунистической партии удалось внедрить девушку в архив, но вскоре ее обнаружили и тихо уволили. Эта проблема, а не неудовлетворенность самой все более устаревающей системой регистрации, в конце концов, с запозданием подтолкнула МИ-5 к принятию компьютеризированного архива.

Под архивом были подземелья. На самом деле это была коллекция складских помещений и мастерских, которыми руководил Лесли Джаггер, работавший под руководством Хью Уинтерборна в A2. Джаггер был одним из известных подчиненных Камминга. Он был огромным, широкоплечим бывшим сержант-майором, который служил с Каммингом в Стрелковой бригаде. Джаггер всегда носил черный костюм гробовщика.

Джаггер был техническим специалистом МИ-5 на случайной работе и, должно быть, испытывал некоторую тревогу, когда я присоединился, но он никогда этого не показывал, и вскоре мы стали хорошими друзьями. Джаггер обладал необычайным набором навыков, из которых самым впечатляющим было умение взламывать замки. В начале обучения я посещал одно из регулярных занятий, которые он проводил для МИ-5 и МИ-6 в своей мастерской по взлому замков. В подвальной комнате доминировало огромное количество ключей, буквально тысячи из них, пронумерованных и висевших рядами на каждой стене. Джаггер объяснил, что, поскольку MИ-5 получала или делала секретные отпечатки ключей от офисов, отелей или частных домов, каждый из них был тщательно пронумерован. С годами они разработали таким образом доступ к помещениям по всей Великобритании.

– Никогда не знаешь, когда тебе снова может понадобиться ключ, – объяснил Джаггер, когда я в изумлении уставился на его коллекцию.

– Первое правило, если вы входите в помещение, – вскрывать замок только в крайнем случае, – сказал Джаггер, начиная свою лекцию. – Практически невозможно взломать замок, не поцарапав его, – и это почти наверняка выдаст игру опытному офицеру разведки. Он будет знать, что в помещение проникли. Что вам нужно сделать, так это завладеть ключом – либо измерив замок, либо сняв отпечаток ключа.

Джаггер продемонстрировал, как взламывать различные замки. Бирманские замки, используемые для сейфов с бриллиантами, были, безусловно, самыми сложными. Штифты проходят через замок горизонтально, и взломать их невозможно. С другой стороны, Чабб, хотя и считался непригодным для охоты, был честной добычей для Джаггера.

– Это тот, с кем тебе придется иметь дело чаще всего.

Он взял демонстрационный механизм Йеля, установленный на доске, и объяснил, что Йель состоит из ряда штифтов, расположенных в различных положениях внутри ствола замка. Укусы в йельском ключе воздействовали на штифты, подталкивая их вверх и позволяя ключу поворачиваться в стволе. Джаггер достал небольшой кусок проволоки с крючком на одном конце. Он вставил его в замочную скважину и начал поглаживать внутреннюю часть замка устойчивыми, ритмичными движениями.

– Ты просто нажимаешь на первую булавку, пока, – запястье Джаггера напряглось и внезапно расслабилось, – она не поднимется на одну ступеньку, и тогда ты знаешь, что у тебя получилось.

Его большие руки двигались, как у концертного скрипача со смычком, напрягаясь, когда каждая булавка поднималась по очереди.

– Ты продолжаешь давить, пока не вставишь все штифты… – он повернул кусок проволоки, и дверь открылась. – Тогда ты внутри… Конечно, то, что вы делаете внутри, это ваше дело.

Мы все рассмеялись.

Лесли всегда был очень загадочен в отношении источника своих экспертных знаний по взлому замков, но в течение многих лет я носил с собой кусок проволоки и инструмент, который он сделал для меня.

– Удостоверься, что у тебя при себе полицейский пропуск, – сказал он мне, когда впервые вручил его, указав, что технически я нарушаю закон, разгуливая в снаряжении для кражи со взломом.

– Не могли же мы считаться обычными грабителями или садовниками, не так ли?

Он от души рассмеялся и зашагал обратно в подземелья.

Глава 5

Через несколько дней после занятий по взлому замков я пошел на свою первую операцию.

– Снова назревает дело о третьем человеке, – сказал Хью Уинтерборн. – МИ-6 допрашивает одного из своих офицеров – парня по имени Филби. Они хотят, чтобы мы предоставили микрофон.

Я кратко познакомился с Кимом Филби во время моего первого визита в Леконфилд-хаус в 1949 году. Я был в кабинете Камминга, обсуждал работу для Брундретта, когда Филби просунул голову в дверь. Он немедленно извинился за то, что побеспокоил нас.

– Нет, входи, Ким, – сказал Камминг в своей обычной восторженной манере. – Есть кое-кто, с кем ты должен познакомиться.

Камминг объяснил, что меня только что назначили внешним научным консультантом. Филби тепло пожал мне руку. У него было морщинистое лицо, но он все еще выглядел моложаво.

– Ах, да, – сказал он, – это комитет Брандрета. Как я понимаю, американцы очень заинтересованы в этом.

Я сразу же проникся симпатией к Филби. У него были шарм и стиль, и у нас обоих был один и тот же недуг – хроническое заикание. Его только что назначили главой резидентуры МИ-6 в Вашингтоне, и он прощался со своими друзьями в МИ-5 и получал от них различные указания перед своим отъездом. Филби установил тесные связи с МИ-5 во время войны, один из немногих офицеров МИ-6, взявших на себя труд. В то время визит казался типичным проявлением трудолюбия Филби. Только позже стала ясна настоящая причина. Филби расспросил меня о том, что я думаю о науке. Я объяснил, что разведывательные службы должны были начать относиться к русским так, как ученый относился бы к предмету, – как к явлению, подлежащему изучению с помощью экспериментов.

– Чем больше ты экспериментируешь, тем больше узнаешь, даже если что-то идет не так, – сказал я.

– Но как насчет ресурсов? – спросил Филби.

Я утверждал, что война показала, что ученые могут помочь в решении разведывательных задач, не обязательно нуждаясь в огромном количестве нового оборудования. Кое-что, конечно, было необходимо, но более важным было использовать уже имеющиеся материалы модифицированными способами.

– Возьмем оперативные исследования, – сказал я, имея в виду первую программу противолодочных исследований на флоте во время войны. – Это имело огромное значение, но все, что мы, ученые, сделали, – это более эффективно использовали оборудование, имеющееся у военно-морского флота.

Филби, казалось, был настроен скептически, но сказал, что учтет мои соображения, когда по прибытии в Вашингтон узнает мнение американцев по этому вопросу.

– Я загляну к тебе, когда вернусь, – сказал он. – Посмотрю, как у тебя дела.

Он любезно улыбнулся и ушел.

Два года спустя Берджесс и Маклин дезертировали. Прошло некоторое время, прежде чем Камминг упомянул эту тему, но к 1954 году я собрал достаточно фрагментов от него и Уинтерборна, чтобы понять, что Филби считался главным подозреваемым для Третьего человека, который предупредил двух перебежчиков. В 1955 году он был уволен неохотно МИ-6, хотя он ни в чем не признался. 23 сентября 1955 года, через три недели после того, как я официально присоединился к МИ-5, наконец-то была опубликована долгожданная «Белая книга» по делу Берджесса и Маклина. Пресса разозлилась на нее. К тому времени имя Филби было хорошо известно на Флит-стрит, и очевидно, что публичное обсуждение этого вопроса было лишь вопросом времени.

В октябре МИ-5 и МИ-6 были проинформированы о том, что вопрос о Третьем человеке, вероятно, будет поднят в палате общин, когда она вновь соберется после перерыва, и что министру иностранных дел придется сделать заявление о ситуации с Филби. МИ-6 было приказано написать обзор дела и вызвать Филби на еще один допрос. Они, в свою очередь, попросили отдел А2 МИ-5 предоставить средства записи для допроса.

Мы с Уинтерборном взяли такси до конспиративной квартиры МИ-6 недалеко от Слоун-сквер, где Филби должен был встретиться со своими следователями. Комната, выбранная МИ-6, была скудно обставлена – только узорчатый диван и стулья вокруг маленького столика. Вдоль одной стены стоял древний буфет с телефоном на крышке.

Поскольку было важно получить как можно более высокое качество записи, мы решили использовать высококачественный микрофон BBC. Речь с телефонного микрофона получается не очень хорошей, если она невысокого уровня. Мы подняли половицу рядом с камином с той стороны, на которой обычно сидел Филби, и вставили под нее микрофон. Мы установили усилитель для подачи микрофонного сигнала на телефонную пару, с помощью которой почтовое отделение договорилось о передаче сигнала обратно в Леконфилд-хаус.

Центр расшифровки был спрятан за дверью без опознавательных знаков на другом конце коридора от столовой для персонала МИ-5, и доступ туда разрешался только избранным офицерам. Рядом с дверью были звонок и металлическая решетка. Хью Уинтерборн представился, и автоматический замок с лязгом открылся. Прямо напротив входной двери находилась дверь, ведущая в большую квадратную комнату, в которой все записи производились служащими Генерального почтового отделения. Когда материал был записан, Генеральное почтовое отделение могло передать его расшифровщикам МИ-5, но было незаконно позволять МИ-5 отслеживать прямые линии почтового отделения (хотя иногда они отслеживались, особенно Уинтерборном или мной, если что-то вызывало трудности или было очень важным). Телефонные перехваты записывались на цилиндры диктофона, а схемы микрофонов – на ацетатные граммофонные диски. Эта комната была Вавилонской башней МИ-5. Записи были переданы женщинам, которые расшифровали их в маленьких комнатах, расположенных вдоль центрального коридора.

Отделом руководила Эвелин Грист, внушительная женщина, которая была в МИ-5 почти с самого начала. Она была фанатично предана Вернону Келлу и все еще мрачно говорила об ущербе, который Черчилль нанес Службе, уволив его в 1940 году. В ее глазах с тех пор путь разведки шел под уклон.

Хью Уинтерборн организовал ретрансляцию связи в закрытую комнату в дальнем конце. Мы сели и стали ждать начала допроса. На самом деле назвать это допросом было бы пародией. Это было интервью внутри МИ-6. Филби вошел, и его дружелюбно приветствовали трое бывших коллег, которые хорошо его знали. Они мягко повели его по знакомой местности. Сначала его коммунистическое прошлое, затем его карьера в МИ-6 и его дружба с Гаем Берджессом. Филби заикался и заикался и заявлял о своей невиновности. Но, слушая бестелесные голоса, ложь казалась такой очевидной. Всякий раз, когда Филби запутывался, тот или иной из его вопрошающих подсказывал ему приемлемый ответ.

– Ну, я полагаю, такое-то и эдакое могло бы быть объяснением.

Филби с благодарностью соглашался, и интервью продолжалось. Когда картина становилась ясной, Уинтерборн приводил Камминга, который врывался в кабинет с лицом, подобным грому. Он слушал несколько мгновений, хлопая себя по бедру. «Жукеры собираются оправдать его!» – пробормотал он. Камминг незамедлительно отправил протокол Грэму Митчеллу, главе контрразведки МИ-5, с нехарактерно резкой оценкой обеления МИ-6. Но это не помогло. Несколько дней спустя Макмиллан выступил в палате общин и снял с него обвинения. Я впервые осознал, что присоединился к Зазеркальному миру, где простые, но неприятные истины были изгнаны прочь. Это была схема, которая должна была повторяться снова и снова в течение следующих двадцати лет.

Интервью с Филби дало мне мой первый опыт работы в империи слежки МИ-5. Седьмой этаж был, по сути, лишь частью сети помещений. Самой важной станцией была штаб-квартира Отдела специальных расследований Генерального почтового отделения недалеко от собора Святого Павла. У МИ-5 был набор комнат на втором этаже, которым управлял майор Денман, старомодный военный буфетчик с тонким чувством юмора. Денман осуществлял физический перехват почты и установку телефонных прослушек на основании ордеров Генерального почтового отделения. Он также размещал и руководил лабораторией для технических исследований МИ-5 в области способов обнаружения и пересылки секретных записей. В каждом крупном сортировочном отделении и обменном пункте в стране была комната Отдела специальных расследований под контролем Денмана, предназначенная для прослушивания почты. Позже мы переместили лаборатории в лабораторию Генерального почтового отделения в Мартлшеме, Саффолк. Затем, если письмо, которое было вскрыто в соборе Святого Павла, требовало дальнейшего внимания, его отправляли курьером на мотоцикле в Саффолк.

Вдоль всего помещения в главном офисе Денмана стояли столы на козлах. На каждом столе лежала почта, адресованная разным адресатам: лондонские письма с одной стороны, Европейские – с другой, а за «железным занавесом» – с третьей. Около двадцати техников Генерального почтового отделения работали за этими столами, вскрывая почтовые отправления. Они были в резиновых перчатках, чтобы не оставлять отпечатков пальцев, и у каждого мужчины рядом с собой была сильная лампа и дымящийся чайник. Иногда использовалась традиционная техника расщепления бамбука. Она была древней, но все еще одной из самых эффективных. Расщепленный бамбук вставляется в угол конверта, который подставляется под яркий свет. Поворачивая бамбук внутри конверта, письмо можно свернуть вокруг разреза и осторожно вытащить.

Там, где на письме был обычный напечатанный адрес, его иногда вскрывали и на его место вкладывали новый конверт, напечатанный на машинке. Но до конца моей карьеры нам так и не удалось тайно вскрыть письмо, которое было заклеено скотчем по краям. В этих случаях МИ-5 принимала решение о том, вскрывать ли письмо и уничтожать его или отправлять дальше в заведомо открытом состоянии. Управляемые педалью камеры микрофильмирования копировали вскрытую почту, и затем отпечатки регулярно отправлялись сотрудником, ответственным за перехват, в Регистратуру для регистрации.

Самым ценным подарком Денмана было письмо в рамке, которое висело на дальней стене. Оно было адресовано видному члену коммунистической партии, почту которого регулярно перехватывали. Когда письмо было вскрыто, техники почтового отделения были удивлены, обнаружив, что оно было адресовано МИ-5 и содержало напечатанное на машинке сообщение следующего содержания: «МИ-5, если вы вскроете это, вы грязные ублюдки». Денман классифицировал это как «непристойный пост», что означало, что по закону он не был обязан отправлять его на адрес обложки.

На самом деле Денман был очень разборчив в ордерах. Он был готов установить прослушку или перехватить адрес без ордера только при строгом понимании того, что таковой будет получен как можно скорее. МИ-5, однако, разрешили запросить форму проверки писем без ордера. Мы могли бы записать на конверте все, что угодно, например его происхождение и назначение, а также дату отправки, при условии что мы на самом деле его не открывали. Денман, как и все в почтовом отделении, кто знал об этой деятельности, был в ужасе от того, что роль почтового отделения в перехвате телефонных разговоров и почты была раскрыта. Они не так сильно беспокоились о зарубежной почте, потому что ее можно было задерживать в течение нескольких дней, не вызывая подозрений. Но они всегда стремились как можно скорее доставить внутреннюю почту к получателю.

Ответственность за выдачу ордеров лежит на заместителе генерального директора МИ-5. Если офицер хотел прослушивания или подслушивания, он должен был написать запрос для DDG, который затем обращался к заместителю секретаря Министерства внутренних дел, ответственному за МИ-5. Заместитель госсекретаря сообщал, представляет ли заявление какие-либо проблемы. Раз в месяц министр внутренних дел проверял все заявления. Как и почтовое отделение, Министерство внутренних дел всегда очень щепетильно относилось к проблеме перехватов, и они всегда строго контролировались.

Помимо собора Святого Павла, здесь был также Доллис Хилл, довольно уродливое викторианское здание на севере Лондона, где в 1950-х годах располагалась исследовательская штаб-квартира Генерального почтового отделения. Джон Тейлор управлял своей небольшой экспериментальной лабораторией для МИ-5 и МИ-6 в подвале за дверью с надписью «Исследовательское подразделение специальных расследований Генерального почтового отделения». Помещения были темными и переполненными и совершенно непригодными для работы, которая велась внутри.

Когда я присоединился к МИ-5, лаборатория Тейлора была завалена работой по Берлинскому туннелю. Совместная команда МИ-6/ЦРУ в феврале 1955 года проложила туннель под русским сектором Берлина и установила прослушивание центральных коммуникаций советского военного командования. Фактическое электрическое прослушивание осуществлялось персоналом почтового отделения. И ЦРУ, и МИ-6 были потрясены огромным объемом материалов, собранных в туннеле. С Востока поступало так много необработанных разведданных, что они буквально затопляли ресурсы, доступные для их расшифровки и анализа. У МИ-6 был специальный центр расшифровки, созданный в Эрлс-Корт, но они все еще расшифровывали материалы семь лет спустя, когда обнаружили, что Джордж Блейк с самого начала выдал русским туннель. Были и технические проблемы, которые Тейлор отчаянно пытался решить, главной из которых было попадание влаги в контуры.

Лаборатория Тейлора также была занята разработкой новой модификации SF (специальных средств) под названием CABMAN. Она была разработана для активации телефона, даже не входя в помещение, путем излучения на телефон мощного радиолуча. Это сработало, но только на коротких расстояниях.

Они также находились на ранних стадиях разработки устройства под названием MOP. Оно позволяло использовать электрический кабель не только для получения питания подслушивающего устройства, но и для передачи захваченного звука. Это было на ранней стадии, но обещало произвести революцию в деятельности МИ-6, устранив дополнительные зацепки, которые всегда могли выдать тайную операцию по микрофонированию. В первые годы работы в МИ-5 я потратил много времени на то, чтобы разработать правильные спецификации для MOP, и в конечном итоге оно была успешно изготовлена на заводе МИ-6 в Борем Вуд.

Вскоре после интервью с Филби я начал изучать способы улучшения и модернизации седьмого этажа. Оперативный сотрудник, ответственный за прослушивание, предоставил в отдел расшифровки письменное резюме с подробным описанием разведданных, которые, по его мнению, могли быть получены в результате перехвата. Затем сотрудники отдела транскрипции анализировал запись разговора в поисках отрывков, которые соответствовали заданию.

Когда я впервые присоединился, записи обычно записывались на ацетатную пленку, а не на магнитную пленку. Ацетаты сканировались путем «прикладывания» к диску в различных точках для выборки разговора. Если обнаруживалось что-либо относящееся к делу, расшифровщики ставили отметку мелом в соответствующем месте и работали по отметкам мелом. Это была неэффективная и отнимающая много времени операция, но более эффективная, чем стандартные методы записи на магнитную ленту.

Большинство этих переписчиков были завербованы во времена Келла из эмигрантских общин, бежавших в Великобританию в конце Первой мировой войны. Они превратили седьмой этаж в крошечный кусочек царской России. Большинство из них были представителями старой русской аристократии, белыми русскими, которые с уверенностью говорили о возвращении на земли, которые были экспроприированы после революции. Для них КГБ был не КГБ, а старой большевистской ЧК. Большинство из них были яростно религиозны, а некоторые даже установили иконы в своих комнатах. Они славились на весь офис своим характером. Они считали себя артистами и вели себя как примадонны. Закаленные оперативники, ищущие разъяснений по расшифровке записей, с трепетом поднимались на седьмой этаж, опасаясь того, что их просьба может спровоцировать оскорбление в ответ. Сложная атмосфера была неизбежна. В течение многих лет эти женщины слушали, день за днем, час за часом, неразборчивое бормотание и запутанные разговоры советских дипломатов. Потратить всю жизнь на поиск фрагментов информации среди тысяч часов бесполезных разговоров (известных в профессии как «капуста и короли») было бы достаточно, чтобы вскружить голову любому.

Первое, что я сделал – провел тесты на остроту слуха у женщин, многие из которых были слишком старыми для этой работы. Я призвал тех, у кого был слабый слух, обращаться с материалами с высоким качеством звука, такими как перехваченные телефонные разговоры. Я передал искаженную запись с микрофона младшим офицерам, из которых, несомненно, лучшей была Энн Орр-Юинг, которая позже присоединилась ко мне в качестве младшего офицера в Отделе контрразведки. Транскрипция с микрофона затруднена, потому что обычно у вас есть только один источник микрофона для многоканального разговора. Я решил спроектировать оборудование, чтобы облегчить эту проблему. Я отправился в магазин электроники в Олимпии и купил магнитофон с двумя головками. Вторая головка обеспечивала постоянную задержку звука на несколько миллисекунд (или более) по мере его прохождения, делая его гораздо более насыщенным. По сути, это имитировало стереозвук и делало намного понятнее даже самые плохие записи. Я установил оборудование на седьмом этаже, и это сделало меня другом на всю жизнь в лице миссис Грист.

Это была моя первая маленькая победа для науки. Но под седьмым этажом безмятежно дремал огромный антикварный салон МИ-5.

Отделом, который требовал самого срочного внимания и все же сопротивлялся модернизации с величайшей решимостью, был A4. После войны сотрудники «наружки» были в меньшинстве, и их перехитрило растущее число советских дипломатов и их сателлитов на улицах Лондона. Моей первоочередной задачей было сделать полный обзор того, как действовали сотрудники «наружки».

Я договорился посетить один из наблюдательных постов МИ-5 в доме МИ-5 напротив центрального входа советского посольства в Кенсингтон Парк Гарденс. Наблюдательный пост находился в спальне наверху. По обе стороны окна сидели двое наблюдателей. Камера и телеобъектив на штативе были постоянно направлены вниз, на улицу внизу. Оба мужчины были в рубашках с короткими рукавами, на шеях у них висели бинокли. Они выглядели усталыми. Это был конец их смены. Пепельницы были полны до отказа, а стол, стоящий между ними, был заставлен кофейными чашками.

Когда каждый советский дипломат выходил из ворот Кенсингтон Парк Гарденс, тот или иной из мужчин внимательно разглядывал его в бинокль. Как только он был точно идентифицирован, наблюдательный пункт передал по радио его имя в штаб-квартиру Watcher в виде зашифрованного пятизначного числа. Все номера людей, покидающих Кенсингтон Парк Гарденс, были озвучены по радио. Каждая машина или наблюдатель были помечены определенными номерами, за которыми нужно было следить. Когда появлялся один из его номеров, он следил за участником, не отвечая на трансляцию. Человек, за которым следили, не знал, был он целью или нет. Радио прерывисто потрескивало, когда одному из мобильных наблюдательных подразделений, припаркованных на близлежащих улицах, было приказано забрать дипломата, когда он удалялся из поля зрения наблюдательного поста в сторону Вест-Энда.

Сотрудники «наружки», которые дежурили на этих стационарных постах, выполняли свою работу годами. У них развилась экстраординарная память на лица, они мгновенно узнавали офицеров КГБ, которые годами находились за пределами Британии. Чтобы помочь им в идентификации, на посту имелись три тома, содержащих фотографии и удостоверения личности каждого сотрудника российской разведки, который, как известно, посещал Великобританию. Те, кто в настоящее время проживает в посольстве, были помечены в пластиковых держателях для удобства ознакомления. Если было замечено неизвестное лицо, входящее в помещение или выходящее из него, оно фотографировалось и передавалось в Исследовательский отдел МИ-5, и бесконечный процесс идентификации начинался с нуля. Это была изнуряющая работа, требующая терпения и самоотдачи. Но ничего не было важнее. Если Архив – это центральная нервная система МИ-5, то наружное наблюдение – это кончики ее пальцев. Они должны быть постоянно вытянуты, прощупывая контуры вражеских построений.

Переплетенные тома удостоверений личности офицеров российской разведки были результатом десятилетий тщательного сбора разведданных из всех возможных источников – фотографий с визами, перебежчиков, двойных агентов или чего угодно еще. Лица язвительно смотрели со страниц. В основном это были сильные люди из КГБ или НКВД, иногда попадались культурные резиденты европейской внешности или военные атташе в форме. Вскоре до меня дошло, что наблюдательные пункты полагались в основном на фотографии, имеющиеся в дипломатических паспортах россиян. Они всегда отправлялись в МИ-5, но часто были низкого качества или намеренно устаревшими, что затрудняло идентификацию.

Я предложил наружному наблюдению расширить свой выбор уличными снимками. Их часто гораздо легче распознать, чем фотографии из паспортов и других личных документов. Это было наглядно проиллюстрировано в деле Клауса Фукса. Когда в 1949 году Фукс признался в передаче подробностей об атомном оружии, он начал сотрудничать. МИ-5 попыталась получить подробную информацию о его сообщниках по заговору и показала ему фотографию Гарри Грингласса в паспорте. Фукс искренне не смог узнать его, пока ему не предоставили серию фотографий Грингласса, сделанных на улице.

В течение многих лет МИ-5 понимала, что если сотрудники «наружки» действовали из Леконфилд-хауса, за ними могли следить из здания и их могли идентифицировать советские группы контрнаблюдения. Они жили в ничем не примечательном четырехэтажном георгианском доме с элегантной террасой в Риджентс-парке. В центральной диспетчерской на одной из стен висела огромная карта улиц Лондона на одной из стен, которая использовалась для мониторинга хода операций. В центре комнаты находилась радиоконсоль, которая поддерживала связь со всеми наблюдательными пунктами и мобильными группами наблюдателей.

На одном этаже располагался кабинет Джима Скардона, руководителя «наружки». Скардон был щеголеватым бывшим полицейским, который курил трубку. Первоначально он был следователем МИ-5 военного времени, а в послевоенный период был главным следователем по ряду важных дел, в частности по делу Клауса Фукса. Скардон был высокого мнения о своих способностях, но работать на него было чрезвычайно приятно. В его манерах было что-то от профсоюзного управляющего магазином. Он чувствовал, что сотрудники «наружки» выполняют тяжелую работу и нуждаются в защите от эксплуатации голодными оперативниками, вернувшимся в Леконфилд-хаус. В некотором смысле это было правдой. Когда я поступил на службу, там было около сотни сотрудников «наружки», однако спрос на их услуги был неугасающим во всех сферах деятельности МИ-5. Но вскоре я почувствовал, что Скардон не был готов к современной реальности наблюдения на улицах Лондона. Было совершенно ясно, что русские, в частности, вели очень широкое контрнаблюдение, чтобы предотвратить слежку за своими агентами. Наблюдая за системой в течение нескольких недель, я сомневался, что у «наружки», использующей их нынешние методы, был какой-либо реальный шанс следить за кем-либо без быстрого обнаружения.

Когда я впервые поднял вопрос со Скардоном о масштабной реконструкции The Watchers, он сразу же отклонил его. Подразделения МИ-5 были похожи на вотчины, и Скардон воспринял это как оскорбление его компетентности и авторитета. В конце концов он согласился позволить Хью Уинтерборну и мне организовать операцию, чтобы проверить эффективность современных методов наблюдения. Мы разделили команду на две группы. Первой группе дали фотографию неизвестного им офицера МИ-5 и велели следовать за ним. Второй группе сообщили общий район, в котором действовала первая группа. Им было поручено определить их местонахождение, а затем идентифицировать человека, за которым они следили. Мы проделали это упражнение три раза, и каждый раз вторая группа правильно идентифицировала себя. Мы сняли третий эксперимент и показали его в штаб-квартире Watcher всему департаменту. Это по крайней мере устранило все оставшиеся сомнения в том, что операции Watcher, как они организованы в настоящее время, были опасно уязвимы для контрнаблюдения.

Мы предложили Скардону, что в качестве первого шага ему следует нанять несколько женщин. Большая часть слежки включает в себя многочасовое сидение в пабах, кафе и парках, ожидание или наблюдение за встречами. Мужчина и женщина были бы гораздо менее заметны, чем один мужчина или пара мужчин. Скардон решительно возражал против этого плана. Он опасался, что это может привести к внебрачным искушениям, которые могут негативно повлиять на моральный дух его команды.

– Женам это не понравится, – мрачно сказал он.

Хью Уинтерборн усмехнулся.

– Ну и что, что они целуются и обнимаются. Это лучше для обложки!

Скардона это не позабавило. Другая реформа, которую мы хотели внедрить, заключалась в том, как опрашивались сотрудники «наружки». Это никогда не делалось сразу, как они приходили с работы. Иногда это происходило ночью, иногда даже в конце недели. Я указал Скардону, что во время войны снова и снова доказывалось, что для точности подведение итогов необходимо проводить немедленно. При задержке память перестает вспоминать, что произошло, и начинает рационализировать, как это произошло.

– Мои ребята восемь часов прочесывали улицы. Они не хотят возвращаться и часами отвечать на вопросы, когда могут сами написать отчет, – бушевал он. В конце концов, он согласился возвращать их с каждой смены на пятнадцать минут раньше, но это была постоянная борьба.

Мобильные сотрудники «наружки» создавали разные проблемы. Я провел с ними целый день, чтобы получить представление о работе. Машины МИ-5 были неприметными моделями, но в гаражах МИ-5 в Баттерси их оснащали хорошо настроенными двигателями. Каждые три месяца автомобили подвергались повторному окрашиванию, и на каждом автомобиле был набор номерных знаков, которые менялись с интервалом в неделю.

Это была мальчишеская забава – гоняться за советскими дипломатическими автомобилями по улицам Лондона, вверх и вниз по улицам с односторонним движением и на красный свет светофора, зная, что у каждого водителя есть полицейский пропуск, чтобы избежать штрафов. Водитель моей машины с большим ликованием рассказал историю о том, как зимним днем он следовал за русской машиной по аллее в сторону Букингемского дворца. Русский ударил по тормозам, чтобы объехать кольцевую развязку, и машины врезались друг в друга. Обе стороны вышли и обменялись подробностями с непроницаемыми лицами. Умение мобильного слежения заключается в том, чтобы выбирать параллельные улицы везде, где это возможно. Но, в конце концов, успех операции зависит от радиоуправления в штаб-квартире. Они должны предсказать вероятный маршрут движения российской машины, чтобы можно было вызвать резервные подразделения для продолжения погони.

Первая проблема с мобильным наблюдением была довольно простой. В каждой машине было по три человека, и поскольку большую часть времени они парковались на углах улиц или вне помещений, машины выделялись, как больные пальцы. Мы с Уинтерборном снова провели полевое исследование. Мы отправились в район, где, как мы знали, работали сотрудники «наружки». В течение получаса мы регистрировали каждую машину. Одна была особенно легкой. Номерные знаки были недавно заменены. Но водитель забыл поменять их оба! Я предложил Скардону сократить количество людей в машинах, но в истинно британском стиле Лейланда он прочитал мне лекцию о том, как важно иметь трех человек.

– Один из них ведет машину, другой читает карту, а третий отвечает за радиосвязь, – убежденно сказал он, по-видимому, не осознавая абсурдности всего этого.

Но была одна область, которая определенно не была шуткой и которая вызывала у меня больше беспокойства, чем все остальные, вместе взятые. Связь – самое слабое звено любой разведывательной организации. Сотрудники «наружки» ежедневно передавали сотни сообщений на наблюдательные посты, в машины и штаб-квартиры и обратно. Первое, что делало их уязвимыми, – это то, что они никогда не получали подтверждения. Русские могли легко идентифицировать сообщения наблюдателей, просто просматривая диапазоны волн в поисках неподтвержденных позывных. МИ-6 была такой же плохой за границей. Долгое время лучшим способом идентифицировать сотрудников МИ-6 в посольстве было проверить, кто из дипломатов пользовался внешними линиями, которые не проходили через главный коммутатор. Позже МИ-5 внедрила сложную систему шифрования сообщений наблюдателей. Я указал, что это не имело никакого значения, поскольку их сигналы теперь еще больше выделялись бы на фоне сообщений полиции, пожарной охраны и скорой помощи, все из которых были en clair (некодированные). Они, похоже, не понимали, что русские собирали большую часть разведданных из самого трафика, а не из содержания сообщений. Анализ трафика сообщал бы им, когда и где проводилась следующая операция, и, сверяя это со своими собственными записями, они узнавали бы все, что им нужно было знать.

Я настойчиво добивался того, чтобы были предприняты серьезные усилия, чтобы попытаться выяснить, систематически ли русские отслеживали сообщения наблюдателей. Теоретически это было осуществимо, потому что любой приемник будет испускать определенное излучение, которое можно обнаружить на коротких расстояниях. Я обсудил свой план по правильным каналам с GCHQ¹⁵, который располагал техническим оборудованием и рабочей силой, необходимыми для такого эксперимента. Я ждал несколько месяцев, прежде чем получил то, что было описано как «обдуманный» ответ. Вердикт GCHQ заключался в том, что проведение таких экспериментов технически невозможно. Прошло еще два года, прежде чем GCHQ и МИ-5 поняли, насколько ошибочным было это суждение.

В то же время я оставался обеспокоенным человеком. Если средства связи сотрудников «наружки» были уязвимы, а их мастерство таким плохим, каким мы его показали, то МИ-5 должна была предположить, что значительная часть ее контрразведывательных усилий была бесполезна на протяжении многих лет. По крайней мере некоторые операции, в которых использовались сотрудники «наружки», должны были быть обнаружены русскими. Но какие именно и сколько?

В окопах холодной войны А2 был передовой МИ-5, а мы с Хью Уинтерборном – ее штурмовиками. Хью Уинтерборн был прекрасным товарищем по оружию. До прихода в МИ-5 он служил в армии в Китае и Японии, на Цейлоне и в Бирме и свободно говорил по-китайски и по-японски. Уинтерборн был фельдмаршалом манке. Его операции всегда были прекрасно спланированы вплоть до мельчайших деталей и, хотя часто были сложными, неизменно выполнялись с военной точностью. Но он не был сухим человеком. Он подходил к каждой операции с целью сбора разведданных, но также и для того, чтобы повеселиться. И мы действительно повеселились. В течение пяти лет мы прослушивали и грабили по всему Лондону по приказу государства, в то время как напыщенные государственные служащие в котелках на Уайтхолле делали вид, что смотрят в другую сторону.

Мы с Уинтерборном идеально подходили друг другу. Оба разделяли горячую веру в то, что модернизация крайне необходима практически на всех уровнях сервиса, и особенно в технической области. Я был склонен концентрироваться на идеях. Он выступал в роли фонового рисунка, отделяя разумное от непрактичного в моих предложениях и планируя, как воплотить их в жизнь.

Когда я впервые объединился с Уинтерборном, он буквально кипел новостями о последнем выполненном им задании A2 под названием операция PARTY PIECE¹⁶ [Операция «вечеринка»]. Это была типичная операция Уинтерборна – тщательность и невероятная удача гармонично сочетались друг с другом. Один из агентов F4 узнал от источника внутри Коммунистической партии Великобритании, что все секретные досье о членстве в партии хранились в квартире богатого члена партии в Мейфэре. A2 были вызваны для планирования операции по ограблению квартиры и копированию документов.

Квартира была поставлена под круглосуточное визуальное, телефонное и почтовое наблюдение, и в свое время МИ-5 неожиданно повезло. Хозяйка дома позвонила своему мужу на работу, чтобы сказать, что уходит на час. Она сказала ему, что оставит ключ под ковриком. В течение двадцати минут после того, как звонок прослушивался в Леконфилд-хаус, мы были в квартире, снимая пластилиновый отпечаток ключа.

Кража со взломом была тщательно спланирована на то время, когда жильцы уехали на выходные в Озерный край. Уинтерборн отправил команду «наружки» следить за жильцами на случай, если они решат вернуться домой раньше. В Леконфилд-хаусе были установлены аппараты для микрофильмирования с педальным приводом, готовые скопировать документы. Команда из A2 вошла в квартиру и взломала замки картотечных шкафов, где хранились досье на участников. Содержимое каждого ящика каждого шкафа было сфотографировано камерой Polaroid. Каждое досье был аккуратно извлечено и проиндексировано в квартире, чтобы его можно было затем вернуть на место. Затем они были извлечены и доставлены в Леконфилд-хаус для последовательного копирования. В общей сложности в те выходные было скопировано 55 тыс. досье. Результатом стал бесценный улов информации о коммунистической партии.

Каждое досье содержало заявление, написанное от руки желающего вступить в компартию, объясняющее, почему он или она желает вступить в партию. Также в досье содержались полные личные данные, включая подробное описание обстоятельств вербовки, работы, проделанной для партии, и контактов в партийной организации. Что более важно, материал PARTY PIECE содержал еще досье на тайных членов компартии – людей, которые предпочитали или которых партия предпочитала скрывать свою личность. Большинство этих тайных членов не принадлежали к тому же поколению, что классические тайные коммунисты 1930-х годов, многие из которых позже были завербованы для шпионажа. Это были люди из лейбористской партии, профсоюзного движения или государственной службы, или какой-либо другой ветви государственной власти, которые ушли в подполье в основном в результате новых процедур проверки, введенных правительством Эттли.

В годы после Второй мировой войны, в основном в результате нашего союза с Советским Союзом во время войны, британская компартия сохранила значительную поддержку, что наиболее важно в профсоюзном движении. Они проявляли все большую активность в трудовых спорах, к большому ужасу премьер-министра Эттли в последние годы его жизни. В конце 1940-х годов МИ-5 начала выделять ресурсы в попытке отслеживать и нейтрализовать деятельность партии в профсоюзном движении. К 1955 году, ко времени PARTY PIECE, компартия находилась под контролем МИ-5 на всех уровнях с помощью технического наблюдения или информаторов. Получение материалов для партийной хроники, самого сердца администрации компартии, стало окончательным доказательством послевоенного мастерства МИ-5. По иронии судьбы, через год Советский Союз вторгся в Венгрию, и популярность партии начала медленно снижаться.

Как только МИ-5 получила в свое распоряжение досье на всех членов компартии, последняя больше никогда не была в состоянии серьезно угрожать безопасности королевства. С тех пор МИ-5 смогла определить местонахождение каждого активного члена партии, особенно тайных, и отслеживать их деятельность, предотвращая получение ими доступа к секретным материалам там, где возникал риск. Досье были упакованы в Y-образную коробку и оказывали огромную помощь вплоть до начала 1970-х годов, особенно когда компартия позже начала протестовать против того, что она отказалась от тайного членства и теперь является просто открытой партией.

Впервые я действовал против компартии в конце 1950-х, когда мы с Хью Уинтерборном установили еще один микрофон в штаб-квартире на Кинг-стрит. Компартии знала, что ее здание находится под постоянным техническим наблюдением, и регулярно меняла место проведения важных встреч. Агент на Кинг-стрит сообщил своему диспетчеру F4, что обсуждения в Исполнительном комитете перенесены в небольшой конференц-зал в дальнем конце здания. В комнате не было окон, и мы знали от агента, что телефона тоже не было, поэтому SF не смогла решить проблему обеспечения покрытия. Позже, в 1960-х годах, стала ясна причина отсутствия телефона. Одной из первых вещей, которую Энтони Блант выдал русским, было существование SF, сразу после того, как она была впервые установлена на Кинг-стрит, и они предупредили партию и проинструктировали их убрать все телефоны из секретных зон. Но партия на самом деле не верила в это. Они принимали меры предосторожности только в отношении очень деликатных вопросов.

Мы с Уинтерборном поехали на Кинг-стрит в моей машине. Осмотрели здание снаружи, изучая внешние стены, пытаясь решить, как лучше атаковать целевую комнату. Внизу, с левой стороны стены, выходящей на улицу, находился старый угольный желоб, которым не пользовались много лет. Казалось, это представляло наилучшую возможность. Мы уточнили у агента, куда ведет этот желоб, и нам сказали, что он ведет прямо в конференц-зал. Я предложил Уинтерборну сделать фальшивую дверцу, идентичную той, что уже установлена в желобе, закрепив ее поверх старой двери с радиомикрофоном между ними, вставленным в замочную скважину.

Хью немедленно приступил к приготовлениям. Сначала он разработал новую дверцу, которая могла запираться на желоб с помощью пружинных защелок.

Дверь, очевидно, должна была быть выкрашена в тот же цвет, что и существующая, которая была сильно потрепанной погодой коричневой. Мы связались со строительной исследовательской станцией в Гарстоне и отправили им образцы краски, которые Хью однажды ночью удалил отверткой. Они идентифицировали краску для нас и приобрели несколько похожих винтажных образцов. Используя паяльную лампу и раковину с водой, мы смогли смоделировать процесс атмосферных воздействий. Я занимался установкой радиомикрофона на нашей дверце. Я использовал маленькую пластиковую аудиотрубу, чтобы протянуть ее от замочной скважины в желобе к микрофону, заполнив остальное пространство батарейками, чтобы микрофон мог работать без обслуживания до шести месяцев. Приемник был спрятан в телефонной будке в конце Кинг-стрит, которая, к счастью, находилась как раз в пределах досягаемости микрофона, и телефонные линии передавали сигнал обратно на седьмой этаж Леконфилд-хаус.

Самой рискованной частью операции была установка фальшивой дверцы на тротуаре Кинг-стрит. Это должно было быть сделано у всех на виду у здания компартии, чьи обитатели постоянно были начеку, замечая все подозрительное. Хью Уинтерборн разработал типично сложный план. Он решил сделать инсталляцию поздно вечером в субботу, когда театральные зрители заполонили улицы Ковент-Гардена. Он организовал, чтобы все свободные офицеры A2 и F4 и их жены собрались на Кинг-стрит с разных направлений в установленное время. Все мы были тщательно поставлены хореографом Уинтерборном. Хью прибудет с двумя группами, притворяясь, что сильно напился. Мы встретились на тротуаре и обменялись приветствиями. Позади толпы Уинтерборн опустился на колени и начал вручную просверливать четыре маленьких отверстия в стенке желоба, готовые принять пружинные защелки нашей двери, используя свой носовой платок, чтобы убрать характерную кирпичную пыль. Через минуту наше шумное общение начало понемногу утомлять, но у Уинтерборна были стальные нервы. Он терпеливо закончил сверление, вытащил фальшивую дверь из-под пальто и закрепил ее на месте.

Операция, известная как TIEPIN [ «заколка для галстука»], прошла идеально, как и планировалось. В течение нескольких месяцев МИ-5 полностью освещала каждое важное заседание компартии. Но в конце концов микрофон был обнаружен. Сотрудник компартии случайно настроился на нашу частоту при настройке своего радио, и «громкий вой» предупредил его о присутствии устройства. Все здание было перевернуто вверх дном в поисках жучка. К счастью, Хью Уинтерборн жил в квартире на верхнем этаже Леконфилд-хаус в то время, когда его жена была в отъезде, навещая родственников в Норвегии. Он был предупрежден, как только микрофон был обнаружен, и сразу же обошел здание вокруг, открыл фальшивую дверь и принес ее обратно в офис, как военный трофей.

Самая масштабная операция по микрофонированию, которую мы с Уинтерборном когда-либо проводили, была в Ланкастер-хаусе, богато украшенном здании, в котором проводились колониальные конференции 1950-х и 1960-х годов¹⁷. Как только Макмиллан стал премьер-министром, темпы изменений в колониальных делах стали более заметными. МИ-5, которая отвечала за безопасность и сбор разведданных на всей территории Короны, включая Империю, подвергалась все большему давлению с целью предоставления разведывательных оценок во время переговоров о различных соглашениях о независимости. Ланкастер-хаус было практически невозможно эффективно охватить по частям. Мы никогда не могли быть уверены, какие комнаты будут использоваться, и это серьезно мешало нашему сбору разведданных. Уинтерборн и я предложили МИ-5 установить комплексную микрофонную систему по всему зданию, которую можно было бы использовать всякий раз, когда и где бы это ни требовалось. Министерство по делам колоний с энтузиазмом согласилось с нашей просьбой, и Ланкастер-хаус был закрыт на «ремонт» на две недели, пока в него не въехала команда A2. Мы с Хью уже очень тщательно изучили планы помещений и составили принципиальную схему с указанием расположения каждого микрофона. Мы контролировали установку, и на протяжении остальной части 1960-х и 1970-х годов система использовалась всякий раз, когда в Лондоне проходили дипломатические переговоры на высоком уровне.

Но прослушивание штаб-квартиры компартии и прикрытие делегаций стран третьего мира были, в конце концов, помехой выполнению главной задачи, которая заключалась в противостоянии Советскому Союзу и ее союзникам. Первой операцией А2, которую я предпринял против русских, была операция «ХОР». На самом деле она началась за несколько месяцев до того, как я присоединился к МИ-5, когда Хью Уинтерборн организовал операцию по прослушиванию советского консульства на Бейсуотер-роуд. Такая возможность представилась, когда здание по соседству было отремонтировано в рамках подготовки к приему новых жильцов. МИ-5 действовала под прикрытием маляров, а Уинтерборн установил новое устройство под названием зондовый микрофон, которое было разработано Джоном Тейлором в лаборатории Доллис Хилл.

Зондирующий микрофон представлял собой большой высокочувствительный микрофон, который использовался для получения скрытого доступа через стену. Устройство было встроено в стену примерно в восемнадцати дюймах¹⁸ от целевой стороны. Восемнадцать дюймов между зондирующим микрофоном и целевой комнатой были просверлены вручную диаметром в четверть дюйма¹⁹ с шагом в полдюйма. В полудюйме от целевой стороны заканчивалось отверстие диаметром в четверть дюйма, и было просверлено маленькое точечное отверстие, опять же вручную, с использованием долота размера № 60, так что проникновение в целевую сторону было почти незаметно невооруженным глазом. Затем восемнадцатидюймовое отверстие было облицовано гладкой трубкой из плексигласа, которая была акустически подобрана к микрофону. Микрофон выводился на улицу и возвращался по телефонным проводам в Леконфилд-хаус, где усилители превращали захваченный звук в понятную речь.

Через шесть месяцев после того, как Уинтерборн установил микрофон для «Хора», он внезапно отключился. В то время у МИ-5 был агент, который время от времени работал маляром и подрабатывал у русских. Его звали Наткин, за что он получил неизбежное прозвище «Белка». Наткин сказал нам, что целевая комната была перекрашена. Хотя казалось наиболее вероятным, что точечное отверстие было замазано краской, мы все еще были озадачены. Перед установкой Уинтерборн получил от Наткина подробные измерения целевой стены. Используя их, он спланировал отверстие для микрофона так, чтобы оно появлялось за гипсовой створкой сложного карниза в четырнадцати футах над полом. Казалось маловероятным, что кто-то будет красить так тщательно, чтобы действительно заделать отверстие. Тем не менее Уинтерборн и я решили просверлить его снова.

Новая операция потребовала тщательного планирования. Завершились ремонтные работы в здании по соседству с консульством. Теперь это был оживленный офис с постоянным потоком посетителей, некоторые из которых, как мы знали, были русскими, проверяющими систему безопасности. Нам приходилось работать ночью и в полной тишине. Нам нужны были строительные леса, чтобы подняться на высоту четырнадцати футов²⁰, а также штукатурка и краска для устранения любых повреждений. Уинтерборн договорился о доставке в офис сборных строительных лесов и быстросохнущих отделочных материалов, специально разработанных для МИ-5 Строительной исследовательской станцией, в небольших упаковках, чтобы не насторожить бдительное консульство.

Неделю спустя мы с Джаггером взяли такси до начала Бэйсуотер-роуд. Была зима, улицы были темными и переполненными возвращающимися пассажирами. Мы быстро спустились к консульству и вошли в соседнее здание, воспользовавшись одним из знаменитых ключей Джаггера. Мы распаковали наши атташе-кейсы, в которых лежали наши инструменты и маленький радиоприемник. Наблюдательный пункт напротив консульства получил инструкции следить за зданием на предмет любых признаков движения. Мы отслеживали трансляции на нашем приемнике без подтверждения, чтобы мы могли прекратить работу, если кто-нибудь войдет в целевую комнату.

Каждый установленный МИ-5 микрофон заносится в индекс филиала A, в котором регистрируются технические характеристики, история его эксплуатации и, что наиболее важно, его точное местоположение. Пока Джаггер в полной тишине возводил строительные леса, я изучил план стены, который мы привезли с собой из справочника филиала «А», и сделал треугольные замеры. Мы начали соскребать штукатурку. Это была напряженная работа. Каждый кусочек штукатурки приходилось удалять вручную, прежде чем он падал на пол, а затем его можно было положить в пакет для удаления. Через час мы откопали микрофон, тщательно запечатанный в стене слоем пластилина. Я отсоединил кабели и выдвинул акустическую трубку из плексигласа, которая вела в целевую комнату.

На сверле № 60 имеется специальный упор, обеспечивающий настолько медленное вращение сверла, чтобы чешуйки штукатурки или краски не могли попасть в целевое помещение. Я вставил сверло и удерживал корпус ровно, пока Джаггер осторожно поворачивал ручку. После двух оборотов сопротивление все еще ощущалось. Что бы ни загораживало отверстие, это явно был не тонкий слой краски. В свете фар проезжающей машины мы обменялись озадаченными взглядами. Сверло повернулось снова. И еще раз. Все еще сопротивление. Затем внезапно долото высвободилось и почти сразу столкнулось с другим препятствием. Я осторожно отодвинул дрель на нашу сторону стены, и Джаггер упаковал сверло в маленькую коробку для осмотра в Леконфилд-хаус. Прослушивая отверстие с помощью акустической трубки, я мог слышать тиканье часов в целевой комнате, так что, без сомнения, дрель вошла в целевую комнату, как и было задумано изначально, за задней стороной гипсовой створки в карнизе.

Мы быстро вставили микрофон обратно в стену, снова подсоединили кабели и заново зашпаклевали отверстие. Нам нужно было убить три часа, ожидая, пока штукатурка схватится, прежде чем мы сможем перекрасить повреждение. Мы сидели и курили, наш приемник периодически потрескивал. Даже глубокой ночью обе стороны все еще танцевали вальс времен холодной войны, в то время как машины наблюдателей преследовали советских дипломатов по затемненным улицам Лондона. Но консульство хранило молчание.

На следующий день на седьмом этаже Уинтерборн и я слушали микрофон «Хора». Он был приглушен, но явно работал. Единственной проблемой было то, что в целевой комнате никто ничего не говорил. Все, что я мог слышать, было равномерное пощелкивание одинокой пишущей машинки. Мы спустились в подвал, чтобы изучить сверло № 60 под микроскопом. Оно было покрыто штукатурной пылью толщиной в три восьмых дюйма²¹. Кем бы ни был русский маляр, он был очень добросовестным.

– Это, черт возьми, не косметический ремонт, – сказал Уинтерборн, прищурившись от микроскопа. – Штукатурку на 0,9 см в крошечное отверстие шпателем не забьешь. Это было сделано с помощью шприца!

Примерно месяц спустя Наткин смог увидеть комнату-мишень. Она была полностью реконструирована с помощью звуконепроницаемой перегородки поперек стены для вечеринок. За перегородкой одинокая секретарша работала на пишущей машинке. Русские, очевидно, знали, как и мы, что внешние стены уязвимы для нападения. Но, насколько мы могли судить, они не знали о зондирующем микрофоне. И все же казалось вероятным, что они обнаружили точечное отверстие и заделали его.

В июле 1955 года я снова сразился с Советами, на этот раз в Канаде. МИ-5 получила запрос на техническую помощь в операции, которую Королевская канадская конная полиция (КККП) планировала провести по установке микрофонов в советском посольстве в Оттаве. Старое трехэтажное здание посольства с видом на реку Ридо недавно сгорело дотла. КККП планировала установить подслушивающее оборудование во время восстановительных работ, но им нужен был доступ к новейшему оборудованию, поэтому они связались с МИ-5.

В аэропорту меня встретил Терри Гернси, глава отдела контрразведки КККП, отделение «Б». С ним был его помощник, валлиец по имени Джеймс Беннетт. Гернси был долговязым канадцем, чьи внешне невозмутимые манеры постоянно выдавали скрытую за ними нервную, взрывную энергию. Гернси прошел подготовку в Великобритании как в МИ-5, так и в МИ-6 и вернулся в Канаду в начале 1950-х годов, убежденный, что КККП как полиция в форме не подходит для деликатной работы контрразведки. Гернси начал вербовать гражданских офицеров разведки и в одиночку превратил отделение «Б» в одно из самых современных и агрессивных контрразведывательных подразделений на Западе. Многие идеи, которые позже сыграли важную роль в британском и американском мышлении, такие как компьютеризированный учет передвижений советских дипломатов на Западе, зародились как инициативы Гернси. Но он постоянно сталкивался с жесткими ограничениями традиции конной полиции, которая считала, что офицер КККП в форме по своей сути превосходит своего гражданского коллегу. Это убеждение, которое глубоко укоренилось не только в канадской разведке, но и в ФБР. Гернси считал, что британцы были правы, проводя различие между работой криминального детектива и совершенно разными навыками сбора разведданных, и он провел много битв, чтобы гарантировать, что отделение «Б» оставалось независимым от основного направления КККП. Но эти усилия фактически стоили ему карьеры. Старшие офицеры Конной полиции так и не простили его, и в конце концов он был выслан в Великобританию, где выполнял функции связного КККП с МИ-5 и МИ-6, пока плохое состояние здоровья окончательно не вынудило его уйти в отставку.

Но в 1956 году, когда я совершил свою первую поездку в Канаду, чтобы помочь спланировать операцию «Росяной червь», Гернси все еще был главным. В тот первый вечер за ужином он описал ход операции. КККП успешно наняла подрядчика, который восстанавливал российское посольство, и разместила офицеров КККП под прикрытием в качестве рабочих на стройплощадке. С помощью Игоря Гузенко, русского, который работал в старом посольстве шифровальщиком, пока не перешел на сторону канадцев в 1945 году, Гернси смог точно определить район в северо-восточном углу здания, где располагались секретные отделы КГБ и ГРУ и помещения шифровальщиков.

Изучив планы, я решил, что операция SATYR с использованием полостного микрофона, активируемого извне микроволнами, технически невыполнима. Расстояние от устройства до безопасной зоны было слишком велико, чтобы быть уверенным в успехе. Это должна была быть проводная операция. Проводные микрофоны имеют одно важное преимущество. Если они умело установлены, их практически невозможно обнаружить. Лучшим планом атаки было спрятать микрофоны внутри алюминиевых окон-створок на целевой стороне здания. Гернси получил образец рамы от подрядчика. Это были фрикционные окна без веса створки, идеально подходящие для сокрытия устройства. В створке был воздушный канал, где две части соединялись друг с другом, обеспечивая хорошее качество звука. Металлические оконные рамы эффективно гасят электромагнитное поле, излучаемое микрофонами, делая их непроницаемыми для обнаружения уборщиками.

Но главная проблема заключалась в том, как скрыть кабели, ведущие к микрофонам. Планировалось, что стены нового здания посольства будут толщиной почти в два фута²², с внутренним листом из четырнадцатидюймового²³ бетонного блока, двухдюймовым²⁴ воздушным зазором посередине, а затем каменной облицовкой толщиной в четыре дюйма с внешней стороны стены. Я связался с МИ-6 для получения подробной информации об использовании советских пылесосов. Они сказали мне, что русские никогда не подметали снаружи своих зданий, только внутри. Русские, по-видимому, сочли унизительным, чтобы их видели за подметанием их помещений. Я сказал Гернси, что лучший план – провести кабели вверх через воздушные зазоры, где они были бы практически уверены в том, что их не обнаружат через четырнадцать дюймов бетона, тем более что МИ-5 разработала новый тонкий кабель, который испускал гораздо меньше электромагнитного излучения.

Как только строительные работы начались, нам пришлось найти способ скрыть кабели от советских служб безопасности, которые регулярно посещали объект, чтобы проверить канадских подрядчиков. Мы закопали большие катушки под каждым восьмифутовым бетонным основанием и врезали их в битумное покрытие. Каждую ночь, когда укладывался каждый слой кладки, рабочие КККП выходили на площадку и поднимали отрезок кабеля из катушки в воздушный зазор. Всего было восемь кабелей. Каждый был помечен случайным образом от одного до двадцати, чтобы ввести русских в заблуждение, в случае если их когда-либо обнаружат. Это был приятный штрих. Своего рода шутка, которую русские оценили бы после того, как они закончили разгром посольства в поисках фантомных кабелей.

Самой сложной частью всей операции было подсоединение проводов к микрофонам. Окна в северо-восточной части здания были успешно установлены под наблюдением офицера КККП, чтобы убедиться, что рамы установлены в нужных местах. Кабели были тщательно проложены внутри воздушных зазоров в течение нескольких месяцев строительных работ. Но скрыть их соединение было невозможно. Это мог сделать только инженер, работающий снаружи, четырьмя этажами выше на строительных лесах. Работа была поручена одному из технических работников Гернси, молодому инженеру, который блестяще справился с операцией. Он был крупным мужчиной, но взобрался на здание в кромешной темноте при температуре, приближающейся к –40 градусам по Цельсию, неся свои инструменты для пайки в сумке через плечо. Взяв по очереди каждый из восьми микрофонов, он тщательно соединил кабели и убедился, что соединения прочные.

Как только были установлены соединения, техники КККП начали рыть двадцатиметровый туннель от конспиративной квартиры КККП по соседству с посольством до катушек, зарытых под опорами. Катушки были отведены на десять футов под землю в безопасное место, а туннель засыпан тремя футами бетона. Восемь кабелей подключались к головным усилителям, спрятанным в гараже конспиративной квартиры, питание на них подавалось по выходным кабелям из штаб-квартиры КККП. Когда микрофоны были протестированы, каждый из них работал идеально.

Но затем, когда эта почти безупречная операция близилась к завершению, случилась катастрофа. Рабочий устанавливал топливный бак на внешней стене возле северо-восточного угла нового посольства, не подозревая, что как раз в этот момент все кабели от окон наверху сошлись вместе, чтобы пройти под землей к нашему безопасному дому. Вбивая металлические защелки для поддержки вентиляционной трубы, он протолкнул одну из них прямо через пучок кабелей, проложенных внутри, полностью разрушив соединения со всеми микрофонами.

Не было другого выбора, кроме как снова войти в здание. Но на этот раз операция была еще более рискованной. Здание было более или менее завершено, и русские были на грани заселения. У русских было мало шансов поверить, что команда КККП под прикрытием была всего лишь невинными рабочими, если бы их обнаружили. Когда они вернулись, была еще одна ужасно холодная ночь. Им удалось извлечь шесть из восьми кабелей из-за засова, соединить их, отказавшись от двух других, и встроить их обратно в стену с помощью засова. Хотя два микрофона были утеряны, по крайней мере один оставался исправным в каждой из целевых комнат, так что основная катастрофа была предотвращена.

Как только русские вновь заняли свое посольство, мы услышали звуки из некоторых наших микрофонов. Офицеры ГРУ серьезно обсуждали, куда им следует поставить свою мебель. Затем, сорок восемь часов спустя, они внезапно освободили свои офисы. Посол уехал в Москву, и туда въехала команда советских рабочих. Вскоре из материалов, которые русские доставляли в посольство, стало ясно, что они строили новое святилище КГБ и ГРУ в другом месте здания, вероятно, снабжаемое независимым генератором энергии.

Вскоре после этого микрофоны, которые находились под постоянным наблюдением в штаб-квартире КККП, начали улавливать характерные звуки работы команды «чистильщиков»²⁵. КККП предварительно определила их прибытие в здание за несколько дней до этого, но мы не были уверены, пока они не начали работать в северо-восточном углу, простукивая стены в поисках признаков пустоты и проводя металлоискателями по потолкам. В течение двадцати дней они прочесывали комнаты, которые мы оборудовали микрофонами, как будто знали, что они прослушиваются. Но они так и не нашли ни кабелей, ни микрофонов. По стандартам советского посольства во всем мире, новое здание было небольшим, но, несмотря на то что, должно быть, были стесненные условия, северо-восточный угол оставался практически неиспользуемым, если не считать рутинной консульской работы, даже после отъезда «чистильщиков». Восемь лет спустя в Оттаву прибыли «чистильщики» микрофонов. Они направились прямо в комнаты, где находились микрофоны, и в течение часа нашли микрофонные кабели и, следовательно, микрофоны. В посольстве было сорок две комнаты. «Чистильщики» обыскали только в шести комнатах, где были микрофоны. Они, должно быть, знали, где искать!

Как и в операции «Хор», что-то в «Росяной червь» беспокоило меня.

Отчасти, конечно, это было разочарование. Операция прошла с выдающимся техническим успехом, но месяцы терпеливой подготовки не принесли никаких результатов. Конечно, в начале операции самой большой авантюрой было предположить, как это сделал Гузенко, что русские восстановят свой секретный отдел на том же месте, где он находился в старом посольстве. Но, основываясь на анализе электроснабжения здания, это была разумная авантюра. Тот факт, что они решили повторно включить секретную секцию и отключить ее от экрана, сам по себе не был необычным. И британцы, и американцы начали понимать, как почти наверняка поняли и русские, что лучший способ защитить секретную секцию посольства от микрофонной атаки – это построить ее глубоко внутри, предпочтительно с собственным источником питания. Но уверенность, с которой русские «чистильщики» атаковали северо-восточный угол, как будто они искали что-то, что, как они знали, должно было там быть, заронила червячок сомнения в мой разум.

В течение года то же самое произошло снова в Канаде. Польское правительство получило разрешение на открытие консульства в Монреале. Они купили старый дом и начали ремонт. В январе 1957 года я прилетел в Монреаль, чтобы помочь КККП установить микрофон. КККП знала личность офицера УБ (польской разведки) и расположение его комнаты, но здание было полностью опустошено, так что о прослушивании не могло быть и речи. Для этого подошел бы только микрофон с резонатором SATYR. В помещениях проводилась перепроводка с использованием стальных труб для кабелей, как и в случае с оконными рамами «Росяной червь». Я рассчитал, что устройства SATYR было бы практически невозможно обнаружить, если бы они были размещены близко к трубопроводам. В течение двух недель после установки системы поляки внезапно приказали подрядчику убрать стену с нашими устройствами SATYR и заменить ее другой. КККП удалось вернуть одно устройство, но другое было утеряно поляками. Позже КККП узнала от источника в польском посольстве, что они были предупреждены о вероятном присутствии микрофонов от русских. Они снова были на шаг впереди нас.

Подобные вещи происходили не только в Канаде. В Австралии также проводилась операция «Крот». Все началось с визита в Лондон сэра Чарльза Спрая, главы австралийской организации по сбору разведданных за рубежом ASIO, в 1959 году. Мне позвонили и сказали, что он хотел бы меня видеть. Когда-то Спрайт был симпатичным мужчиной с полуприкрытыми глазами и пышными усами, но ответственность и любовь к хорошим вещам в жизни сделали его цветущим на вид. Спри был назначен главой ASIO при ее создании в 1949 году. Ранее он был директором военной разведки, но вместе с группой чиновников-единомышленников, получивших название «гномы Мельбурна», он упорно лоббировал создание надлежащего агентства по сбору разведданных, подобного МИ-5. Спрайт руководил службой железной рукой в течение девятнадцати лет и стал одной из выдающихся фигур послевоенной разведки. Только к концу его карьеры, когда он начал терять связь со своими сотрудниками, его власть над организацией пошатнулась.

Спрай любил бывать в Лондоне. Первоначально он служил в индийской армии на Хайберском перевале в 1930-х годах. Общее происхождение и общее представление о том, что представляет собой офицер и джентльмен, обеспечили ему множество друзей в клубном мире британской разведки. Но Спрайт был далек от того, чтобы быть старым буфером. Он перешел прямо к делу, как только началась наша встреча. Он сказал мне, что недавно был в Канаде, и Терри Гернси порекомендовал ему поговорить со мной об операции с микрофонами, которую ASIO планировала против русских. Он объяснил, что после широко разрекламированного бегства Петровых, мужа и жены, которые вместе работали в шифровальном отделе советского посольства в Канберре, русские разорвали дипломатические отношения и передали свое посольство под контроль швейцарцев. Но недавно они начали предпринимать попытки вернуться, и ASIO хотела организовать операцию против посольства, прежде чем они займут помещение. Изучив планы, я посоветовал Спраю установить SATYR и продемонстрировал ему устройство. Лучшее место для установки SATYR было в деревянных оконных рамах, и я отправил своего помощника в Австралию, чтобы проконтролировать детали. Устройство было успешно установлено, и в качестве дополнительной меры предосторожности я дал указание ASIO не активировать устройство в течение года на случай, если русские проверили здание на наличие микроволн в первые месяцы повторного захвата. Как и в случае с «Росяной червь», операция «Крот» прошла с технической точки зрения успешно, но не было собрано ничего. Был слышен каждый звук в комнате резидента КГБ, каждое шуршание его бумаг, каждый скрип его ручки. Но он не произнес ни слова. Операция «Крот» была еще одним провалом.

В 1950-х годах потребности в ограниченных ресурсах МИ-5 было невозможно удовлетворить. Следовательно, нагрузка от работы на отдельных офицеров, особенно на тех из A2, которые по необходимости были вовлечены в такой широкий спектр операций, временами была практически невыносимой. Операции сливались одна с другой. Планы, карты, брифинги, технические отчеты кружились по моему столу в бумажном вихре. Часто в любой фиксированный момент было трудно быть уверенным, какие операции завершились, а какие все еще находились в стадии созревания. Сбор разведданных, даже в своих лучших проявлениях, – дело основательно запутанное. Но в сознании каждого профессионального офицера разведки всегда есть пустое место, предназначенное для обрывков информации, которые по той или иной причине вызывают вопросы, оставшиеся без ответа. Операции «Хор», «Росяной червь» и «Крот» были спрятаны в этом отделении, погружены в суматоху текущих операций, но никогда не были полностью забыты, пока годы спустя они внезапно не приобрели новое значение.

Профессия разведчика – это профессия одиночки. Конечно, существует дух товарищества, но, в конце концов, вы остаетесь наедине со своими секретами. Вы живете и работаете в лихорадочном возбуждении, всегда зависящем от помощи ваших коллег. Но вы всегда двигаетесь дальше, будь то в новый филиал, или отдел, или на новую операцию. И когда вы двигаетесь дальше, вы наследуете новые секреты, которые незаметно отделяют вас от тех, с кем вы работали раньше. Контакты, особенно с внешним миром, случайны, поскольку большая часть вас самих не может быть разделена. По этой причине разведывательные службы прекрасно используют людей. Это заложено в саму природу профессии, и каждый, кто присоединяется к ней, знает это. Но в начале своей карьеры я столкнулся с человеком, чей опыт работы в британской разведке внезапно снял маску национальной важности со всего бизнеса. Это возникло в результате работы, которую я выполнял для комитета Брундретта по резонансу. Я потратил много времени на изучение способов, с помощью которых безобидные предметы, такие как пепельницы или украшения, можно было бы модифицировать, чтобы они реагировали на звуковые волны при излучении микроволнами определенной частоты. Если бы систему можно было усовершенствовать, это сулило бы огромные преимущества. Сам объект не имел бы ни передатчика, ни приемника, поэтому обнаружение было бы практически невозможно. К 1956 году мы успешно разработали прототипы и решили предпринять операцию против советского посольства в Лондоне.

Одним из агентов МИ-5 в то время был член парламента Генри Кирби, который часто имел дело с советским дипломатическим сообществом. План был прост. МИ-5 разработает подарок, модифицированный для отражения звука, и Кирби преподнесет его в подарок советскому послу. Первое, что нам нужно было знать, – это какой подарок посол, скорее всего, примет и разместит на видном месте на своем столе или в своем кабинете. Малкольм Камминг предложил мне навестить старого агента МИ-5 по имени Клоп Устинов, отца актера Питера Устинова.

Клоп Устинов был немцем по происхождению, но у него были прочные связи в советском дипломатическом сообществе, и он был частым посетителем посольства. Устинов отличался тем, что занимал офицерские должности в российской, немецкой и британской армиях. Он занимался разведкой на протяжении всего межвоенного периода. Он говорил на огромном количестве языков, а его немецко-русское происхождение делало его полезным источником информации. Когда Гитлер пришел к власти, Устинов начал усиленно работать против нацистов. Он обратился к Роберту Ванситтарту, известному дипломату Министерства иностранных дел, выступавшему против нацизма, предложив работать на британскую разведку. Он утверждал, что поддерживал контакт с бароном Вольфгангом цу Путлицем, тогдашним первым секретарем посольства Германии в Лондоне, который, по его словам, тайно работал против нацистов. Устинов был завербован МИ-5 и начал получать от цу Путлица высококачественные разведданные об истинном состоянии перевооружения Германии. Это были бесценные разведданные, возможно, самые важные разведданные из человеческих источников, полученные Британией в довоенный период. После встречи с цу Путлицем Устинов и он обычно обедали с Ванситтартом и Черчиллем, тогда в глуши, чтобы проинформировать их о полученных разведданных. Цу Путлиц стал чем-то вроде второго сына для учтивого английского дипломата. Даже после начала войны Устинов продолжал встречаться с цу Путлицем, который к настоящему времени работал в Голландии воздушным атташе. Наконец, в 1940 году цу Путлиц узнал, что гестапо приближается, и решил дезертировать. Еще раз Устинов отправился в Голландию и, подвергая себя большому личному риску, вывел цу Путлица в безопасное место.

Я поехал на такси в квартиру Устинова в Кенсингтоне, ожидая встретить героя тайного мира, живущего на почетной пенсии. На самом деле Устинов и его жена сидели в темной квартире, окруженные грудами древних книг в кожаных переплетах. Он сводил концы с концами, распродавая свою быстро уменьшающуюся библиотеку.

Несмотря на трудности, Устинов был взволнован моим визитом. Он оставался игроком Великой игры до кончиков пальцев. Появились два маленьких стаканчика и бутылка водки, и он начал изучать чертежи, которые я принес с собой из офиса. Это был кругленький старичок с гортанным акцентом полиглота и острым чутьем, улавливавший реальные интересы советских дипломатов в Кенсингтон Парк Гарденс.

– Настоящая опасность, мой друг, заключается в том, что они скорее продадут подарок, чем выставят его напоказ, если он слишком ценный, – произнес он нараспев знающим голосом. – Это большевики – люди ортодоксальных вкусов. Серебряное изображение Ленина или модель Кремля. Возможно, это будет для них более священным.

Я объяснил, что бюст Ленина не подходил, потому что гладкие контуры черепа Владимира Ильича были слишком округлыми, чтобы можно было быть уверенным в отражении звуковых волн. Но модель Кремля предлагала возможности. Было бы легко скрыть правильный тип вогнутых углублений в сложной архитектуре символа Матери-России. Клоп Устинов рассматривал всю операцию как разыгрываемый спектакль и предложил нанести визит послу, чтобы собрать более прямые доказательства его вкусов.

Когда водка подействовала, мы заговорили о старых временах. Он был старым человеком, но память в нем была все еще свежа. По его щекам потекли слезы, когда он рассказывал мне историю о том, что они с цу Пуфлицем сделали для страны. Наконец, его сдержанность лопнула.

– Я делаю эти вещи, Питер, и они оставляют меня здесь. Мы с женой… без гроша.

– Но как же твоя пенсия?

– Пенсия? У меня нет пенсии, – с горечью бросил он в ответ. – Когда ты работаешь на них, ты никогда не думаешь о будущем, о старости. Ты делаешь это из любви. И когда приходит время умирать, они бросают тебя.

Я сидел молча. Мне казалось маловероятным, что такого человека можно оставить в таких обстоятельствах, вынужденного чуть ли не умолять. Я хотел спросить его, почему Черчилль или Ванситтарт забыли о нем, но почувствовал, что это только ранит его еще больше. Устинов выпил и взял себя в руки.

– Но это было весело, – сказал он наконец. Он налил еще водки нетвердой рукой. На мгновение воцарилась тишина, а затем он заговорил снова.

– Мой мальчик. Он актер, – он указал на фотографию маленького Питера на каминной полке. – У тебя есть дети, Питер?

Я сказал ему, что у меня их трое, две девочки и маленький мальчик.

– Тогда скажи ему, чтобы он не присоединялся, – тихо сказал он. – Я бы не хотел, чтобы мой мальчик присоединялся к нашей игре. Бизнесом заправляют джентльмены, а у них короткая память…

Почти сразу, как он это произнес, его горечь растаяла. Он спросил об офисе, о Гае Лидделле, Дике Уайте и Малкольме Камминге, все они были тесно связаны с ним в годы войны. Наконец, когда комната погрузилась в послеполуденную темноту, я ушел. Мы пожали друг другу руки, и он вернулся один к водке и своим стопкам книг.

В ту ночь я был слишком пьян, чтобы делать что-либо, кроме как идти домой. Но на следующее утро я затронул тему Камминга. Он выглядел смущенным.

– Но я уверен, что мы разобрались с его пенсией много лет назад, – рявкнул он голосом громче обычного. – Боже милостивый, бедный Клоп. Я немедленно увижусь с Диком.

Дальнейшие расспросы были бессмысленны. Кто именно был виноват в том, что забыл Клопа Устинова, было потеряно в погоне за тутовым кустом ответственности, занятии, которое очень любят бюрократы, когда обнаруживаются упущения. Устинов действительно получил свою пенсию, хотя после той встречи я его больше никогда не видел. Вскоре после этого он умер. Но по крайней мере его вдове это пошло на пользу. Операция «Серебряный Кремль» вскоре сошла на нет, отклоненная Министерством иностранных дел. По правде говоря, в тот день в Кенсингтоне у меня отлегло от сердца. Но я усвоил урок, который никогда не забывал: МИ-5 ожидает, что ее офицеры останутся верными до гробовой доски, не обязательно предлагая лояльность взамен.

Но в целом 1950-е годы были годами веселья. Как всегда говорил Хью Уинтерборн: «МИ-5 – отличная жизнь, если ты можешь выдержать волнение!» Как в тот раз, когда мы устанавливали подслушивающие устройства на конспиративной квартире по соседству с венгерским посольством. Я забрался на крышу, чтобы установить антенну, и был замечен соседом, который сообщил, что видел крадущегося грабителя. В течение десяти минут полиция стучала в дверь в сопровождении соседа, и воцарилось столпотворение. Здесь мы были, окруженные новейшей технологией прослушивания, приемниками и кабелями, разбросанными по полу. Уинтерборн в отчаянии поднял половицы и начал загребать под них оборудование стоимостью в десятки тысяч фунтов. Стук стал громче. Затем могучие плечи начали ломиться в входную дверь. Судя по шуму, они были явно убеждены, что происходит кража со взломом. Наконец, все было в относительном порядке, и я застенчиво открыл дверь и объяснил, что делаю кое-какие разрешенные ночные ремонтные работы для владельца. Я дал полицейскому телефонный номер, по которому нужно позвонить, чтобы подтвердить факт. Это был номер местного специального отделения.

Еще смешнее было, когда мы проводили аналогичную операцию против польского посольства на Портленд-стрит. Дом по соседству временно пустовал, и A2 получила доступ для установки серии микрофонов. Мы с Хью Уинтерборном возглавляли команду из двенадцати офицеров из Филиала. Тишина была обязательной, потому что мы знали, что в помещении, которое было целью, постоянно находился персонал возле внешней стены. Я поднял ужасный шум, настаивая, чтобы все сняли обувь, чтобы не шуметь на голых половицах. Мы работали без остановки в течение четырех часов на ледяном холоде. Все половицы на первом этаже были подняты, и я терпеливо протягивал кабели вдоль пустоты между балками. Через некоторое время один из проводов запутался в расщепленной балке. Не имея возможности устранить препятствие вручную, я начал осторожно спускаться, пока одна нога не уперлась в каменный гвоздь, торчащий с одной стороны балки. Как раз в тот момент, когда я медленно продвигался к запутанному кабелю, гвоздь поддался, и я провалился сквозь потолок внизу. Большая секция потолка обрушилась на четырнадцать футов до пола ниже, разнесшись по Портленд Плейс, подобно бомбе военного времени. Шум и пыль стихли, оставив меня по пояс зажатым в дыре в потолке. На мгновение воцарилась полная тишина.

– Хорошо, что мы сняли обувь, – сухо пошутил Уинтерборн, когда смех эхом разнесся по пустому зданию.

К счастью, соседи, должно быть, спали, потому что полицейские не приехали. Лесли Джаггер быстро починил планку, до утра заново оклеив повреждения своими быстросохнущими материалами.

– Ты везучий, Питер, – сказал он, нанося последний слой краски. – Если бы ты прошел через декоративную розу, мы были бы бессильны.

Но несчастные случаи, подобные этому, происходили редко. В основном технические операции МИ-5 под руководством Хью и меня стали высокопрофессиональными, что резко контрастировало с деятельностью МИ-6 в той же области. МИ-6 в середине 1950-х годов никогда не соглашалась на катастрофу, если вместо этого можно было найти бедствие. Лучший пример, который я когда-либо слышал, касался одной из их учебных операций. Они поместили младшего офицера в квартиру МИ-6 и выделили другую команду для новобранцев, чтобы найти и допросить его. МИ-5 всегда регулярно информировалась об этих операциях на случай, если что-то пойдет не так.

Однажды днем А2 получил телефонный звонок из МИ-6 с мольбой о помощи. Поисковая группа МИ-6, по-видимому, ошиблась в подсчете этажей жилого дома, где скрывалась их цель. Они взломали замок в квартире этажом выше и приступили к работе над человеком внутри. Он, конечно, заявлял о своей невиновности, но, полагая, что это часть уловки, поисковая группа обратилась к учебнику МИ-6 с пометкой «убеждение» и приступила к работе так, как могут только восторженные любители. К тому времени, когда они закончили, мужчина был раздет догола и пел как птичка. На самом деле он был вором драгоценностей, который недавно провернул кражу бриллиантов. Он достал побрякушки, которые все еще были у него, очевидно, полагая, что его похитители были посетителями из мстительного преступного мира.

Хью Уинтерборн надрывался от смеха, когда несчастный офицер МИ-6 умолял дать совет о том, что делать с похитителем драгоценностей, бриллиантами и разгромленной квартирой. В конце концов, вору дали два часа, чтобы добраться до Европы, а Лесли Джаггер отправился в квартиру и исправил ущерб.

После того как я проработал в А2 два или три года, МИ-6 начала обращаться ко мне с просьбой помочь им спланировать свои технические операции. Мне никогда особо не нравилось работать с МИ-6. Они неизменно планировали операции, у которых, честно говоря, было мало шансов на технический успех. Они всегда искали преемника Берлинского туннеля – что-то эпического масштаба, что заставило бы американцев жаждать поделиться своим продуктом. Но они так и не нашли его, и в процессе не смогли создать разумную основу для более мелких успехов. В том, как они вели себя, также была бессмысленная бравада, которая, как я чувствовал, часто ставила под угрозу безопасность операций. Например, в Бонне мы планировали операцию в стиле «Росяного червя» на территории советского посольства.

Офицеры местного отделения МИ-6 осмотрели здание снаружи и даже однажды завязали непринужденную беседу с охранниками КГБ. Из этого получились хорошие истории для ужина в ресторане, но мало что добавили в еженедельные министерские сводки разведданных. Безрассудство неизменно перемежалось вспышками абсурдной помпезности. В Бонне я высказал вполне разумное предположение, что они должны выдавать себя за сотрудников немецкой контрразведки. Если операция будет раскрыта, то МИ-6 сможет откреститься от нее и обвинить в этом местную разведывательную службу.

– Боже милостивый, Питер! Мы не можем этого сделать, – выпалил шеф резидентуры МИ-6, задрав нос. – Это было бы неэтично.

Этические нормы, насколько я мог установить, были продемонстрированы МИ-6 исключительно для нужд Уайтхолла или МИ-5. Фактически МИ-6 под руководством своего шефа сэра Джона Синклера стала обузой. Он по-прежнему отказывался смириться с ужасающими последствиями того, что Филби был советским шпионом. Он действовал в современном мире с установками 1930-х годов, персоналом и оборудованием 1930-х годов. Для меня не было неожиданностью, когда в апреле 1956 года они допустили величайшую ошибку из всех – дело Крэбба.

Советские лидеры Хрущев и Булганин нанесли визит в Великобританию на линкоре «Орджоникидзе», пришвартованном в Портсмуте. Целью визита было улучшение англо-советских отношений в сложное время. МИ-5 решила провести операцию против Хрущева в его номерах в отеле «Кларидж». Обычно в «Кларидже» есть постоянные специальные устройства, подключенные к телефонной системе отеля, потому что там останавливается очень много посетителей, представляющих интерес для МИ-5. Но мы знали, что русские посылали команду «чистильщиков», чтобы проверить апартаменты Хрущева до его приезда. Так что мы решили, что настало подходящее время впервые использовать специально модифицированный SF, который Джон Тейлор разработал в лаборатории Доллис Хилл. Новый SF практически невозможно обнаружить. Телефон можно было активировать на коротких расстояниях с помощью коротковолновых высокочастотных мегациклов. Мы установили активацию SF в офисе Grosvenor Estates недалеко от «Клариджа». Она работала идеально. На протяжении всего визита Хрущева его комната была постоянно прослушивалась. На самом деле собранные разведданные были бесполезны. Хрущев был слишком хитрой птицей, чтобы обсуждать что-либо ценное в гостиничном номере. Я помню, как сидел на седьмом этаже с переводчиком, который вяло переводил для меня. Мы часами слушали Хрущева, надеясь, что вот-вот упадет жемчужина. Но не было никаких зацепок к последним дням Сталина или к судьбе приспешника КГБ Берии. Вместо этого последовали длинные монологи Хрущева, адресованные его камердинеру по поводу его одежды. Он был чрезвычайно тщеславным человеком. Он часами стоял перед зеркалом, прихорашиваясь и суетясь с пробором в волосах. Я помню, как думал, что в Эдеме Хрущев нашел идеальную пару. Оба были совершенно беспринципными людьми, единственным интересом которых было пробиться на мировую арену.

Но пока МИ-5 незаметно прослушивала Хрущева, МИ-6 начала неудачную операцию против «Орджоникидзе». Операцией руководило лондонское отделение МИ-6 под командованием Николаса Эллиота, сына бывшего директора Итона. МИ-6 хотела измерить винт советского линкора, потому что в Адмиралтействе возникло замешательство относительно того, почему он мог двигаться намного быстрее, чем первоначально предполагала военно-морская разведка. Эллиот договорился с человеком-водолазом, неудачливым коммандером «Бастером» Крэббом, чтобы тот взял на себя это задание.

На самом деле это была не первая попытка МИ-6 провести эту операцию. Годом ранее они пытались исследовать корпус «Орджоникидзе», когда он находился в порту в Советском Союзе. Они использовали одну из миниатюрных подводных лодок X–Craft, которые МИ-6 держала на дне в Стокс-Бей. Она имела сухие отсеки, позволяющие водолазу входить и выходить, и была достаточно мала, чтобы пройти незамеченным в прибрежные воды. Морской водолаз попытался проникнуть в гавань, но охрана была слишком строгой, и миссия была прервана.

Вторая попытка в Портсмуте закончилась катастрофой. Крэбб был тучным и пожилым. Он исчез, хотя обезглавленное тело, которое позже выбросило на берег, было предварительно идентифицировано как его. Джон Генри, технический сотрудник лондонского отделения МИ-6, сообщил мне, что МИ-6 планирует операцию Крэбба, и я рассказал Каммингу. Он с самого начала сомневался в этом. Это был типичный образец авантюризма МИ-6, непродуманный и плохо выполненный. Но мы все держали пальцы скрещенными. Два дня спустя охваченный паникой Джон Генри прибыл в офис Камминга и сообщил нам, что Крэбб исчез.

– Я сказал Николасу не использовать Бастера; он и так был на грани сердечного приступа, – продолжал он повторять.

Мы очень скептически относились к теории сердечного приступа, но времени на домыслы не было. Секретная игра в салоне МИ-6 рисковала стать достоянием общественности. Крэбб и его сообщник из МИ-6 зарегистрировались в местном отеле под своими именами.

– Будет страшный скандал, если это выйдет наружу, – огрызнулся Камминг. – Мы все будем за павильон!

Камминг позвонил в кабинет Дика Уайта и попросил о немедленной встрече с ним. Мы всей толпой поднялись наверх, Дик сидел за своим столом. Не было и намека на приветливую улыбку. Его очарование почти покинуло его, и годы подготовки школьного учителя вышли на первый план.

– Русские только что запросили Адмиралтейство о водолазе, и им пришлось отрицать какую-либо информацию. Боюсь, мне кажется, что крышка скоро снимется, – коротко сказал он.

– Джон, как, черт возьми, ты вляпался в эту историю? – спросил он с внезапным раздражением.

Генри был наказан, но объяснил, что военно-морской флот месяцами добивался от них подробностей о винте «Орджоникидзе».

– Ты знаешь, на что похож Эдем, – с горечью сказал он. – В одну минуту он говорит, что ты можешь что-то сделать, а в следующую – нет. Мы подумали, что это приемлемый риск.

Уайт выглядел неуверенным. Он пригладил виски. Перетасовал свои бумаги. В углу тихо тикали часы. Явные признаки паники сочились со всех сторон комнаты.

– Конечно, мы должны сделать все, что в наших силах, чтобы помочь вам, – сказал он, наконец нарушая тягостное молчание. – Я пойду к премьер-министру сегодня вечером и посмотрю, смогу ли я предотвратить это. Тем временем Малкольм предоставит A2 в твое распоряжение.

Благодарный Джон Генри вышел из номера. Камминг позвонил в CID в Портсмуте и договорился о том, чтобы реестр отеля был очищен. Уинтерборн и Генри помчались в Портсмут, чтобы прояснить все концы. Но этого было недостаточно, чтобы предотвратить скандал. В ту ночь Хрущев публично пожаловался на водолаза, и униженный Иден был вынужден выступить с заявлением в палате общин.

Разведывательное сообщество Лондона похоже на маленькую деревушку в родных графствах. Большинство людей в высших эшелонах власти знают друг друга, по крайней мере, достаточно хорошо, чтобы выпивать с ними в своих клубах. В течение нескольких недель после дела Крэбба деревня гудела в ожидании неизбежной расплаты, которая, как все знали, приближалась. Как один из немногих людей в МИ-5, кто знал о деле Крэбба до того, как оно началось, я не высовывался, по совету Джона Генри.

– Там кровь по всему полу, – признался он мне вскоре после этого. – У нас здесь Эдвард Бриджес, который разносит это место на части.

Вскоре после этого Камминг однажды утром вошел в мой офис, выглядя искренне расстроенным.

– Дик уходит, – пробормотал он. – Они хотят, чтобы он возглавил МИ-6.

Решение назначить Дика Уайта шефом МИ-6 было, я считаю, одной из самых важных ошибок, допущенных в послевоенной истории британской разведки. В середине 1950-х было мало признаков этого, но МИ-5 под его контролем делала первые неуверенные шаги по пути модернизации. Он знал о необходимости перемен и в то же время испытывал уважение к традициям, которое позволило бы ему достичь своих целей без сбоев. Он был прежде всего офицером контрразведки, почти наверняка величайшим в XX веке, идеально подготовленным для кресла Генерального директора. Он знал людей, он знал проблемы, и у него было видение эффективной контрразведывательной организации, которую он хотел создать. Вместо этого, когда он только начинал свою работу, по прихоти политика его перевели в организацию, о которой он мало что знал и которая была крайне враждебно настроена к его приходу. Ему никогда не суждено было добиться там такого успеха, как в МИ-5.

Но потери понесла не только МИ-5. Основной проблемой послевоенной британской разведки было отсутствие четкого представления об относительной роли различных разведывательных служб. В постимперскую эпоху Британии требовалась прежде всего эффективная внутренняя разведывательная организация. МИ-6, особенно после появления GCHQ, попросту утратила свое значение. Но перевод Дика Уайта в МИ-6 укрепил ее позиции, задержал появление рационализированного разведывательного сообщества и обрек Службу, которую он покинул, на десять лет забвения. Если бы он остался, МИ-5 оправилась бы от травм 1960-х и 1970-х годов гораздо лучше подготовленной для решения проблем 1980-х годов.

Отъезд был проведен с неприличной поспешностью. Сбор был организован быстро. Выручка была огромной, и на вечеринке, устроенной в столовой МИ-5, ему подарили старинный английский серебряный сервиз. Это было эмоциональное событие. Те, кто хорошо знал Дика, а в то время меня среди них не было, утверждали, что он мучительно раздумывал, стоит ли переходить в МИ-6, возможно, понимая, что оставляет дело своей жизни невыполненным. Дик чуть не плакал, когда произносил свою речь. Он говорил о довоенных днях и узах дружбы, которые он тогда сформировал. Он поблагодарил Камминга за то, что тот вдохновил его присоединиться к офису, и с гордостью рассказал о победах военных лет. Он пожелал нам всего наилучшего и оставил свое последнее завещание.

«Сегодня днем я встречался с премьер-министром, и он заверил меня, что принимает близко к сердцу благополучие нашей службы. Я рад объявить, что он назначил моего заместителя, Роджера Холлиса, моим преемником в качестве доказательства его веры в эту организацию. Я уверен, что вы согласитесь со мной, что Служба не могла бы находиться в более надежных руках».

Высокая, слегка сутулая фигура в костюме в тонкую полоску вышла вперед, чтобы пожать руку Дику Уайту. Эпоха элегантности и модернизации закончилась.

Глава 7

Роджер Холлис никогда не был популярной фигурой в офисе. Он был суровым, невдохновляющим человеком с отталкивающими авторитарными манерами. Должен признаться, он мне никогда не нравился. Но даже те, кто был настроен благожелательно, сомневались в его пригодности для высшей должности. Холлис, как и Камминг, в довоенные дни завязал тесную дружбу с Диком Уайтом. Несмотря на весь свой блеск, Дик всегда имел тенденцию окружать себя менее способными людьми. Я часто чувствовал, что это скрытая неуверенность, возможно, он хотел, чтобы контраст с его талантами проявился резче. Но хотя Холлис был значительно умнее Камминга, особенно в бюрократическом искусстве, я сомневаюсь, что даже Дик видел в нем человека дальновидного и интеллектуального.

Холлис считал, что МИ-5 должна оставаться небольшой организацией по обеспечению безопасности, собирающей досье, поддерживающей эффективную проверку и надежную охрану, не заходя слишком далеко в такие области, как контрразведка, где для получения результатов необходимо принимать активные меры и где приходится сталкиваться с выбором и допускать ошибки. Я никогда не слышал, чтобы Холлис высказывал мнение о широкой политике, которую, по его мнению, проводила МИ-5, или когда-либо рассматривал возможность адаптации МИ-5 к растущему темпу разведывательной войны. Он был не из тех, кто мыслит подобным образом. У него была только одна простая цель, которую он упорно преследовал на протяжении всей своей карьеры. Он хотел снискать расположение Службы и самого себя в Уайтхолле. И это означало убедиться в отсутствии ошибок, даже ценой отсутствия успехов.

Холлис вырос в Сомерсете, где его отец был епископом Тонтона. После окончания государственной школы (Клифтон) и Оксфорда он много путешествовал по Китаю, прежде чем присоединиться к МИ-5 в конце 1930-х годов. Во время войны он специализировался на коммунистических делах, будучи помощником директора филиала F. При Силлитоу Холлис был повышен до директора отдела С, что возложило на него ответственность за все формы проверки и обеспечения безопасности, такие как классификация документов и установка систем безопасности во всех правительственных зданиях. Служба Холлиса в отделе C объясняла то значение, которое он придавал этой работе, когда позже стал генеральным директором.

Когда Дик Уайт сменил Силлитоу на посту генерального директора в 1953 году, он назначил Холлиса своим заместителем. На первый взгляд, это было разумное назначение. В то время как Дик думал и планировал, Холлис обеспечивал твердые административные навыки, которых Дику часто не хватало. Холлис за то время, что я знал его в качестве заместителя, никогда не казался мне амбициозным человеком. Он уже превзошел все свои ожидания и, казалось, был счастлив до конца своей карьеры быть топорным человеком и доверенным лицом Дика Уайта. Единственным примечательным элементом информации, широко известной об этом чрезмерно скрытном человеке, был его давний роман со своей секретаршей, амбициозной девушкой, которая, когда Дик Уайт внезапно ушел в МИ-6, перешла в кабинет генерального директора с гораздо большим энтузиазмом, чем Роджер Холлис. Я подозреваю, что Холлис всегда знал о своих ограничениях и, однажды назначенный, стремился скрыть их, полагаясь на жесткое осуществление полномочий. Неизбежным результатом стало быстрое разрушение того, что люди питали к нему доброжелательность в первые дни его руководства.

Холлис пришел к власти во время беспрецедентного краха в отношениях между различными британскими разведывательными службами. Между МИ-5 и МИ-6 всегда существовала напряженность, начиная с самых ранних лет. Но после Второй мировой войны они впервые стали партнерами в рамках скоординированной разведывательной бюрократии, наряду с недавно созданным GCHQ, который отвечал за все виды связи и радиотехнической разведки. Но в течение десяти лет эти тесные и эффективные отношения почти полностью распались. МИ-6 была глубоко враждебна к МИ-5 в результате того, что они считали неоправданными попытками МИ-5 вмешаться в дело Филби. Более того, вся организация восприняла назначение Иденом Дика Уайта вместо Синклера как смертельное оскорбление.

Самым серьезным недостатком связи, несомненно, было отсутствие связи между МИ-5 и GCHQ. Во время войны МИ-5 работала чрезвычайно тесно со своей собственной организацией радиотехнической разведки, Службой радиобезопасности (RSS), по системе двойного пересечения. RSS перехватывал и расшифровывал шифры, используемые немецкой разведывательной службой, абвером, позволяя МИ-5 арестовывать прибывающих немецких шпионов, когда они приземлялись в Великобритании. RSS управлялся МИ-6 для МИ-5. Затем отделение В контролировало проверку этих агентов. Те, кто был готов сотрудничать с британцами, были обращены и начали передавать ложные радиосообщения обратно немцам. Те, кто отказался, были казнены. Но успех любой операции по дезинформации зависит от возможности отслеживать, в какой степени ваш враг принимает дезинформацию, которую вы ему скармливаете посредством радиоперехватов RSS и взлома шифров вооруженных сил Германии, ENIGMA. Комитет Двадцати, руководивший операцией «Двойной крест», точно знал, какое влияние их уловки обмана оказали на военную политику Германии.

В послевоенный период МИ-5, лишенная своей интеллектуальной элиты военного времени, не проявляла особого интереса к поддержанию связи с радиотехнической разведкой. Они в любом случае потеряли формальный контроль над RSS в начале войны перед МИ-6. Но самым мощным препятствием был GCHQ, который ревниво охранял свою монополию на все виды сигналов и коммуникационной разведки. К тому времени, когда я присоединился к МИ-5 на полный рабочий день в 1955 году, связь на рабочем уровне с GCHQ сократилась до встречи раз в шесть месяцев между одним офицером МИ-5 и вышестоящим канцелярским офицером из GCHQ. В феврале 1956 года я впервые присутствовал на одной из этих встреч. Опыт был потрясающим. Ни один из них, похоже, не понимал, что в холодной войне, как и во Второй мировой войне, GCHQ играл жизненно важную роль в оказании помощи МИ-5 в ее главной задаче контрразведки. Похоже, они также не осознавали, что по мере развития технологий МИ-5 могут найтись способы, которыми МИ-5 могла бы помочь GCHQ. Я начал со списка предложений, одним из которых была проверка, слушают ли русские радиостанции Watcher. Но Билл Коллинз, представитель GCHQ, казался совершенно сбитым с толку таким позитивным подходом к работе комитета.

«Мне придется немного поучиться этому», – говорил он, или «Я действительно не думаю, что у нас есть свободное время для такого рода вещей».

Я пожаловался Каммингу, но он тоже казался незаинтересованным.

– Это их территория. Лучше всего предоставить это им, – сказал он мне.

Офицером МИ-5, отвечавшим за связь с GCHQ, был Фредди Бейт, энергичный агент-беглец, работающий на отделение D. Его отец был валлийцем, а мать – испанкой, что передало ему горячую любовь к регби и переменчивый латиноамериканский темперамент. Он свободно говорил по-немецки и во время войны был вовлечен в систему «Двойного креста», руководя двойными агентами в Португалии и Испании. Связь Берта с GCHQ проистекала из операции «Привал», которую он контролировал. Операция «Остановка» началась в начале 1950-х годов, когда GCHQ запросило МИ-5, могут ли они помочь получить разведданные о дипломатических шифрах, используемых в Лондоне. Бейт добился запуска «Остановки», попросив любого агента отделения D, завербованного в посольстве, попытаться получить доступ в шифровальную комнату. GCHQ надеялось, что одному из агентов Бейта удастся украсть часть ненужной ленты с шифром, которую они затем смогут использовать для взлома шифра.

Бейт с энтузиазмом взялся за задание, но оно было практически невыполнимым. Шифровальные комнаты в большинстве посольств, особенно в посольствах Советского блока, были, безусловно, самыми закрытыми зонами в комплексах, и шансы внедрить в них агента были невелики. Тем не менее Бейт добился одного выдающегося успеха в операции «Остановка», когда он завербовал агента, работавшего в чешском посольстве, который имел доступ к ключам к главному шифровальному сейфу. Подчиняясь командам Лесли Джаггер, агент сделал пластилиновый отпечаток ключа. Это был высококачественный замок, но, используя высококачественный пластилин и микрометр для измерения углублений с исключительной точностью, Джаггер смог изготовить копию, которая подходила к сейфу. Агент успешно открыл сейф и скопировал коды, прежде чем они были использованы для шифрования чешского дипломатического шифра. В течение шести месяцев GCHQ считывал трафик. Затем внезапно коды были изменены, и агент, по необъяснимым причинам, был уволен.

С тех пор Бейт не имел успеха. Когда я присоединился, я увидел, что МИ-5 могла бы помочь программе HALT, используя технические устройства, а не агентов. Но Бейт, по его собственному признанию, не был специалистом, и ему было трудно следовать моим аргументам. А поскольку он был единственным офицером, которому было разрешено поддерживать связь с GCHQ, мне пришлось действовать самостоятельно, если я хотел, чтобы мои идеи были достойно выслушаны. В конце концов, однажды вечером я пригласил Фредди выпить и спросил его, не обидится ли он, если я назначу встречу, чтобы съездить в штаб-квартиру GCHQ в Челтенхеме и посмотреть на все своими глазами.

– Вовсе нет, старина, – бодро сказал Фредди, – ты продолжай. Вся эта болтовня по радио немного выше моего понимания. Человеческие пороки – это больше моя территория.

Я договорился о встрече с моим старым другом из военно-морского флота, Фредди Батлером, который работал в высшем руководстве GCHQ. Я объяснил Батлеру, что, по моему мнению, вся система взаимодействия МИ-5/GCHQ нуждается в полном переосмыслении. Батлер организовал для меня обход Билла Коллинза и встречу с ведущими криптоаналитиками GCHQ, Хью Александером и Хью Денхемом.

Александер руководил отделом H GCHQ, который занимался криптоаналитиками, при умелой помощи тихого, прилежного Денхема, который в конечном итоге сменил его в 1960-х годах. Александер присоединился к Блетчли-парку, довоенному предшественнику GCHQ, в начале войны и вместе с Аланом Тьюрингом и Гордоном Уэлчманом был главным ответственным за взлом кодов Enigma. После войны Тьюринг поступил в Манчестерский университет разрабатывать компьютеры и трагически погиб от собственной руки, после того как его преследовали за гомосексуальность. Уэлчман отправился работать над передовыми компьютерами в США. Александер, единственный из троих, остался, чтобы продолжить карьеру в GCHQ в мирное время. Он был блестящим международным шахматистом, а также взломщиком кодов. Несмотря на интеллектуальные требования как работы, так и хобби, Александер внешне оставался спокойной, вселяющей уверенность фигурой в костюме из твида. И все же я уверен, что душевные перекосы в конце концов сказались на нем. Он тихо провел всю свою жизнь в деревне, никогда не курил и не пил, а затем внезапно умер от рака в сравнительно раннем возрасте.

Я сказал Александеру и Денхэму, что меня посвятили в операцию «Остановка», и почувствовал, что МИ-5 могла бы внести гораздо больший вклад в работу GCHQ. Я объяснил, что с момента образования Комитета Брундретта в 1949 году в технологии МИ-5 были достигнуты огромные успехи, особенно в области новых микрофонов. Я предположил, что было бы возможно получить разведданные HALT с помощью технических средств, а не с помощью агентов, метод, который в настоящий момент, казалось, был обречен на постоянные неудачи.

– Я не уверен, что сам точно знаю, как мы можем помочь, пока у меня не будет возможности поэкспериментировать, – продолжил я. – Но я уверен, что с новыми высокочувствительными микрофонами, которые у нас есть, должно быть возможно получить что-то от шифровальной машины. Шифровальщик должен сбрасывать их каждое утро. Предположим, мы могли бы уловить звук выполняемых новых настроек. Разве это не помогло бы?

Два криптоаналитика поддерживали меня, когда я делал свою несколько нервную презентацию. Им явно было любопытно своими глазами увидеть первый пример неизвестного вида в разведывательном зверинце – ученого из МИ-5.

– В этом отделе с благодарностью принимают любую помощь, – сказал Александер. – В конце концов, по сравнению с вашей организацией мы новички. Мы еще даже не закончили строительство.

Он указал на окно. Вдалеке бригада строительных рабочих устанавливала еще один ряд хижин Ниссена позади главного комплекса GCHQ.

– Наша проблема в том, что наши теории работают за пределами возможностей нашего компьютера, – продолжил он.

– Сегодня мы могли бы взломать так много шифров – мы знаем, как их взломать. У нас просто нет достаточно мощных компьютеров, чтобы выполнить эту работу. Мы, конечно, скоро их получим, но пока любая помощь может помочь нам сократить путь.

Я спросил Александера, какова главная цель в данный момент. Он выглядел немного встревоженным моим прямым вопросом.

– Ну, конечно, у нас много целей, они постоянно обновляются. Требования JIC, что-то в этом роде.

– Да, – настаивал я, – но если бы тебе пришлось выделить кого-то из них как самого важного сегодня, что бы ты выбрал?

Александер поерзал на своем стуле и обменялся взглядами с Денхемом.

– Я должен сказать, что это были джиппи²⁶, – наконец сказал Александер. – Министерство иностранных дел месяцами давило на нас, чтобы мы получили что-нибудь об их шифре. У нас есть небольшие фрагменты, но это только время от времени, и никогда не актуальные материалы.

Это была весна 1956 года. Напряженность между Великобританией и Египтом быстро нарастала, поскольку Насер начал предпринимать шаги, которые привели к Суэцкому кризису позже в том же году.

– Какую машину они используют?

– Это Hagelin, – ответил Денхам, имея в виду шифровальную машину, изготовленную швейцарской фирмой Crypto AG и пользующуюся большим успехом в 1950-х годах в странах третьего мира.

Я договорился одолжить один из образцов Hagelin в GCHQ и отвез его обратно в Лондон в багажнике своей машины. Мы с Лесли Джаггером установили машину на конспиративной квартире МИ-5 в Риджентс-парке и начали эксперименты, чтобы проверить, применима ли моя теория на практике. Этот «Хагелин» представлял собой клавиатурную машину, с одной стороны которой выходила лента с зашифрованным сообщением. Принцип работы машины был прост. Семь вращающихся колес, приводимых в действие переключаемыми токами, автоматически заменяли механически произведенные случайные цифры на все, что было введено в машину. Каждое утро шифровальщик, управляющий «Хагелином» в посольстве, перезагружает диски перед началом передач. Если бы какой-либо из наших микрофонов мог уловить звуки, издаваемые этими новыми настройками, я был уверен, что GCHQ смог бы использовать их для определения того, что известно как «центральное положение» машины, и оттуда смог бы атаковать шифр. Александер и Денхам объяснили мне, что если бы мы могли получить настройки трех, возможно, четырех колес машины, они бы взломали шифр.

Я установил серию высокочувствительных микрофонов на разных расстояниях от «Хагелина», а также пробный микрофон в стене позади него. Каждый микрофон был по очереди подключен к осциллографу, так что записанные им звуки переводились в визуальные показания. Лесли Джаггер оснастил пленочную камеру для записи экрана осциллографа. Я открыл крышку «Хагелина» и аккуратно переустановил колеса, отметив старые и новые настройки. Машина начала стучать, зашифровывая поток фиктивного трафика. Я отправил результаты Денхэму в Челтенхэм для его комментариев.

Как только мы проявили пленки, я увидел, что показания осциллографа были достаточно четкими, чтобы дать некоторый ключ к настройкам аппарата Хагелина. Они также представили доказательства установки по крайней мере трех колес из семи. Я решил провести дальнейшие эксперименты с оборудованием SATYR, которое давало гораздо менее чувствительный звук. Мы обнаружили движения на колесах, но они были сильно повреждены. Я отправил результаты в Челтенхэм с курьером. На следующий день Денхам позвонил по защищенной от прослушивания линии.

– Они великолепны, Питер, – сказал он.

Я мог сказать, что он был взволнован. Искажение от схватки делало его голос определенно сумасшедшим.

– Акустические микрофоны лучше всего. Мы можем вывести два, может быть, даже три колеса, используя эти показания. Радиоприемник не так хорош, но я думаю, что со временем мы могли бы что-то из него сделать.

Линия оборвалась в дымке помех.

– Когда мы сможем начать действовать с этим? – он прокричал в конец линии.

– Как только вы получите министерское разрешение, – ответил я.

На следующий день GCHQ отправило Рэя Фроули из отдела планирования в Лондон. Фроули был проницательным, практичным человеком, преодолев разрыв между интеллектуальным блеском Александера и Денхэма и административными требованиями такой огромной, разросшейся организации, как GCHQ. Фроули был радикальным атеистом, который верил, что однажды человечество будет напрямую подключено к компьютерам. Опасная иррациональность будет изгнана навсегда. Это был скорее детский идеал для мужчины в мрачные годы холодной войны, но мы с ним стали близкими коллегами, хотя в глубине души я оставался иррационалистом, верящим во внезапный прилив вдохновения или интуиции для решения проблемы.

Как только Уинтерборн, Фроули и я сели планировать операцию против египтян, мы поняли, что лучший способ – это самый простой способ. Я связался с отделом расследований Генерального почтового отделения и получил полный список всех телефонных аппаратов, установленных в посольстве. По-видимому, один из них находился либо внутри шифровального комплекса, либо очень близко к нему, поэтому мы решили установить специальные средства на телефон и использовать микрофон для улавливания звуков шифровальной машины. Генеральное почтовое отделение отключило телефонную систему, и мы ждали, когда египтяне позвонят в Генеральное почтовое отделение. Я договорился зайти туда сам, переодевшись инженером, с человеком, который должен был установить устройство SF на телефонную трубку. Я хотел иметь возможность осмотреть помещение на случай, если где-нибудь валяются ненужные шифровальные материалы.

На следующее утро я встретился с командой Генерального почтового отделения в соборе Святого Павла, и мы поехали в посольство на их фургоне. У дверей посольства была усиленная охрана, и нас сопровождали из комнаты в комнату. Шифровальная комната находилась в пристройке, внутри гремел «Хагелин». Три шифровальщика были заняты управлением телексными аппаратами и обработкой дипломатических телеграмм. Я внимательно осмотрелся в поисках любых признаков растраты запасной ленты, но секция казалась хорошо организованной и опрятной. Один из работников вышел и завязал с нашим сопровождающим оживленную беседу. Через некоторое время он вернулся и выключил устройства. Когда он появился снова, он подошел ко мне и указал на телефон. Он не говорил по-английски, но с помощью языка жестов я понял, что он хочет, чтобы я придвинул телефон ближе к его месту рядом с аппаратом. Едва веря в нашу удачу, я начал вытягивать кабель, медленно поворачиваясь к нему спиной, чтобы инженер мог вставить маленькую шайбу в приемник, дабы модифицировать ее для SF. Я положил телефон обратно на его стол, не более чем в двух футах от аппарата Хагелина. Работник постучал по нему и широко улыбнулся мне. Я улыбнулся в ответ, но почему-то почувствовал, что мы не совсем разделяем одну и ту же шутку.

Я поспешил обратно из египетского посольства на седьмой этаж, чтобы следить за звуками из приемника. Поначалу казалось, что это электронная дымка, но после некоторой тонкой настройки стук Hagelin стал отчетливо слышен. МИ-5 организовала специальную связь с GCHQ, и каждое утро, когда клерк перезагружал компьютер, отдел H GCHQ вычислял новые настройки и сразу считывал шифр, процесс, известный как «управление машиной». Новая техника взлома шифров путем обнаружения разведданных о машинах посредством технического наблюдения стала известна под кодовым словом «Поглощать». Это был жизненно важный прорыв. Совместная операция МИ-5/GCHQ позволила нам прочитать египетский шифр в лондонском посольстве во время Суэцкого кризиса. Египтяне использовали четыре разных ключевых шифра по всему миру, и, проводя операции против их посольств за рубежом с использованием той же техники поглощения, мы смогли взломать большинство других каналов. Операция против египетского шифра имела огромный успех для МИ-5. Это произошло в то время, когда МИ-6 явно потерпела неудачу в своих усилиях по предоставлению разведданных. Практически вся их сеть в Египте была схвачена и арестована по указанию Насера на ранней стадии кризиса, и их единственным вкладом была неудачная попытка убийства Насера.

Для Холлиса, который занял кресло генерального директора как раз в тот момент, когда Суэцкий кризис достиг точки кипения, триумф как нельзя лучше совпал по времени. Это дало ему солидное достижение в те решающие первые месяцы. В свете последующих событий мне всегда казалось ироничным, что именно я дал это ему.

Единственной наиболее важной разведданной, которую мы получили в результате взлома шифровки, был непрерывный отчет о египетско-советских переговорах в Москве, подробности которых передавались в египетское посольство в Лондоне непосредственно от египетского посла в Москве. Информация с этого канала убедила Объединенный разведывательный комитет (JIC) в том, что Советский Союз действительно серьезно угрожал вмешаться в Суэцкий кризис на стороне Египта. Одно сообщение имело особое значение. В нем подробно описывалась встреча между советским министром иностранных дел и египетским послом, в ходе которой русские изложили свои намерения мобилизовать авиацию в рамках подготовки к конфронтации с Великобританией. Паника, спровоцированная этой телеграммой, которая была передана прямо в JIC, сделала все возможное, чтобы побудить Eden к отступлению. Аналогичным образом, поскольку вся продукция GCHQ передавалась его американскому коллеге, Агентству национальной безопасности (АНБ), разведданные, я уверен, сыграли важную роль в формировании американского давления на Великобританию с целью прекращения кризиса.

Вскоре после того, как SF был установлен в египетском посольстве, мы чуть не сорвали всю операцию. Русские, стремясь предоставить Египту статус партнера по мере углубления Суэцкого кризиса, послали команду российских уборщиков, чтобы очистить их лондонское посольство от любых жучков или микрофонов. Это был своего рода дружеский жест, которым русские любили одаривать, позволяя им в то же время собирать полезные разведданные для себя. Наш стационарный наблюдательный пост с видом на вход в египетское посольство обнаружил советских «чистильщиков», как только они вошли в здание. Меня вызвали на седьмой этаж, чтобы следить за их продвижением в шифровальной секции. Я беспомощно слушал, как они вошли в шифровальную комнату. Они начали с блока предохранителей, а затем начали электронное прочесывание стен и потолков большими приборами, похожими на металлоискатели. Микрофон зловеще загудел, когда русская рука взяла телефон и начала отвинчивать нижнюю часть. Последовала приглушенная пауза, а затем раздался звук собираемого телефона. Хью Уинтерборн вздохнул с облегчением.

В то время мы знали, что русские обнаружили SF и удалили бы его, если бы нашли, но они этого не сделали! Если русские знали о SF, что они знали, и так опасались этого, например, в советском посольстве, почему они проглядели это в посольстве Египта? Им было бы удобно не предупреждать нас о том факте, что они знали о SF, чтобы мы продолжали его использовать. В конце концов, они могли бы послать разведданные по своей собственной шифровальной схеме Москва – Лондон и передать сообщение египтянам в Лондоне. Это было бы невозможно взломать. Но я полагаю, что была и другая причина. Русские хотели, чтобы мы правильно истолковали сигналы об их решимости в Суэцком кризисе. Они не хотели, чтобы мы предположили, что они блефуют. Лучшим способом убедиться, что мы серьезно отнеслись к их позиции, было бы, если бы мы получили разведданные об этом из безупречного источника, например из секретной телеграммы. Это было мое первое понимание сложностей советской дезинформации.

После того как разразился Суэцкий кризис, я снова начал приставать к GCHQ с предложениями о будущем сотрудничестве. Но они, похоже, хотели, чтобы отношения вернулись к тому вялому состоянию, в котором они находились раньше. И GCHQ, хотя и были рады ознакомиться с результатами ENGULF, не пожелали активизировать свою помощь МИ-5 в обмен. Короче говоря, они не возражали против того, чтобы МИ-5 работала на них, при условии что договоренность не была взаимной.

Я чувствовал, что GCHQ должен сыграть важную роль в оказании помощи МИ-5 в противостоянии советским шпионским сетям в Великобритании путем раскрытия сообщений советских шпионов. Российская разведывательная служба всегда предпочитала проводить действительно секретные операции «нелегально», используя агентов, которые действуют полностью независимо от «легальных» сотрудников разведки посольства, общаясь с Московским центром с помощью своих собственных радиопередатчиков. Я был уверен, что если мы приложим усилия к отслеживанию и протоколированию этих передач, то сможем добиться прорыва, который приведет нас прямо в сердце советского разведывательного аппарата. Я хотел, чтобы GCHQ предоставило МИ-5 услугу, которую мы получили от RSS во время войны, – непрерывный мониторинг незаконных радиопередач в Великобританию и из нее. Мне казалось, что это соответствует прямому здравому смыслу. Но GCHQ выделяли ничтожные полторы радиопозиции на перехват этого трафика. Это были жалкие усилия, и никакие уговоры не могли заставить их выделять больше.

Вскоре после первой операции «Поглощение» против египетского шифра я отправился в Канаду, чтобы спланировать операцию «Росяной червь». Ближе к концу поездки Терри Гернси, глава контрразведки КККП, попросил меня изучить дело КККП, которое недавно закончилось при загадочных обстоятельствах. Во время этого обзора я наткнулся на деталь, которая, вне всякого сомнения, убедила меня в том, что GCHQ пришлось заставить изменить свое мнение. Гернси провел меня в отдельную комнату. На столе лежали три тома досье с пометкой KEYSTONE. Дело KEYSTONE началось в 1952 году, когда русский въехал в Канаду под вымышленным именем, намереваясь создать прикрытие в качестве нелегального агента КГБ. Фактически его конечным пунктом назначения были США, однако КГБ часто сначала отправляет своих разведчиков-нелегалов в Канаду, чтобы создать для них надежную «легенду» или фальшивую личность, прежде чем пересекать границу. Но вскоре после того, как разведчик-нелегал, получивший в КККП кодовое имя «Гидеон», прибыл в Канаду, он влюбился в женщину. Это было строго против правил КГБ, и вскоре у «Гидеона» появились сомнения по поводу его миссии.

В конце концов, Московский центр приказал «Гидеону» разработать планы своей эмиграции в США. Ему удалось убедить их, что это слишком рискованно, и план эмиграции был отменен. Вместо этого он был назначен нелегальным резидентом КГБ в Канаде, ответственным за руководство другими нелегальными агентами по всей Канаде. Новые обязанности были трудными. «Гидеону», который в любом случае был ленивым человеком, приходилось проводить долгие часы, получая сообщения по рации, и совершать бесконечные поездки по всей Канаде для сбора разведданных. «Гидеон» начал отставать от своего графика, и над ним издевались его контролеры. Наконец, он решил признаться во всем своей возлюбленной, и они вместе решили обратиться в КККП.

Терри Гернси, с его инстинктивным пониманием важности дела, немедленно решил использовать «Гидеона» как двойного агента, а не принимать его как перебежчика. Решение казалось вполне оправданным, когда «Гидеону» передали контроль над агентом, работавшим на русских по канадской программе создания самолетов Avro Arrow. В течение года КККП следила за «Гидеоном», как за лабораторным образцом. Деятельность советских разведчиков-нелегалов была практически неизвестна на Западе. Гернси тщательно регистрировал приемы, которые русские использовали для «Гидеона», способ, которым ему было поручено собирать разведданные, тайные письма, которые он использовал; самое главное, КККП отслеживала все его закодированные радиопереговоры.

1.46 метров.

2.Подключен к защищенной от прослушивания линии телефонной связи.

3.Прием гостей дома или в общественном месте (ресторане, галерее и т. д.) обычно в течение двух вечерних часов, на котором подаются коктейли, вино и прохладительные напитки в сопровождении закусок.

4.ИРА – Ирландская республиканская армия.

5.Члены Кембриджской пятерки – собирательное название ядра сети советских агентов в Великобритании, завербованных в 1930-х годах в Кембриджском университете советским разведчиком Арнольдом Дейчем. Ким Филби (1912–1988) – кодовое имя «Stanley», занимал высокие посты в МИ-6 и МИ-5. Доналд Маклейн (1913–1983) – «Гомер», работал в министерстве иностранных дел. Энтони Блант (1907–1983) – «Johnson», контрразведка, советник короля Георга VI. Гай Бёрджесс (1911–1963) – «Hicks», «Медхен», «Пауль»: контрразведка, Министерство иностранных дел. Пятый участник – Джон Кернкросс (1913–1995) – псевдоним «Лист» (данный за любовь к музыке): Министерство иностранных дел, военная разведка. Официально о его работе на советскую разведку стало известно лишь в 1990 году. Книна была впервые издана в 1987 году.

6.Джон Бингхэм проработал в МИ-5 порядка 40 лет. В годы Второй мировой войны он выдавал себя за офицера гестапо, тайно проникшего на территорию Великобритании. В ходе этой операции были выявлены сотни британцев, лояльных Третьему рейху и готовых помочь вермахту в случае вторжения в Великобританию. Многие их них были чудаками и невротиками. Но были и другие, которые представляли вполне реальную угрозу. Некоторые передавали фальшивому офицеру гестапо важные секреты, такие как детали разработки реактивных самолетов, танков-амфибий и даже технику обмана немецких радаров с помощью полосок фольги. Он не только перехитрил нацистов и им сочувствующих, но и после войны Бингхэм сыграл важную роль в проникновении в коммунистические организации. Позже, в шестидесятых, Бингхэм, потомственный пэр Ольстера, носивший титул Клэнморрис, работал против ирландских республиканцев.

7.Компания Маркони – британская телекоммуникационная и инжиниринговая компания, которая вела бизнес под этим названием с 1963 по 1987 год. Ее корни уходят в компанию Wireless Telegraph & Signal, основанную итальянским изобретателем Гульельмо Маркони в 1897 году. Название которой претерпело несколько изменений после слияний и поглощений. Компания была пионером беспроводной связи на большие расстояния и вещания в средствах массовой информации, со временем став одной из самых успешных производственных компаний Великобритании.

8.Иносказательное обозначение британского правительства.

9.Высадка в Нормандии – морская десантная операция, проведённая 6 июня 1944 года в Нормандии во время Второй мировой войны силами США, Великобритании, Канады и их союзников против оккупационных сил Германии. Являлась первой частью стратегической операции «Оверлорд», предусматривавшей освобождение союзниками северо-западной Франции.

10.Аналог сотрудников оперативно-технического подразделения советской внешней разведки, которые среди прочего проверяли помещения дипломатических представительств СССР на предмет наличия подслушивающих устройств.

11.Речь идет о резном панно в форме герба США с фигурой белоголового орлана. В качестве материала использовалась комбинация дорогих пород – дерева – сандала, секвойи, черной ольхи и других. Но главной деталью был вмонтированный в потайную полость герба «пассивный жучок» – изобретение советского радиоинженера Льва Термена, сделанное им в шарашке НКВД в 1943 году. Устройство представляло собой эндовибратор с цилиндрическим микрофоном-резонатором размером 20×17 мм. Для его работы не требовалось никаких батареек или проводов, только длинная антенна. Он принимал радиоволны высокой частоты и передавал их уже в модифицированном виде. Разница в исходном и конечном рисунке волны определялась микрофонной мембраной, вибрирующей от звуков человеческого голоса. «Подслушивающее» микроотверстие находилось в ноздрях орлана. Чтобы не возбудить подозрений американцев, сувенир вручили послу Авереллу Гарриману пионеры из детского лагеря «Артек», которые назвали Америку «другом и союзником в борьбе с фашизмом». Гарриман настолько растрогался, что отблагодарил пионерлагерь чеком на $10 тыс. Присутствовавший на встрече переводчик Сталина, Валентин Бережков, не без злого умысла посоветовал послу повесить подарок у себя в кабинете. «Англичане сгорят от зависти!» – уверял он.

12.20 см.

13.Речь идет о создании британской баллистической ракеты средней дальности. Проект был предназначен для поддержания независимого британского средства ядерного сдерживания, заменяющего флот бомбардировщиков V, который устарел к 1965 году. Эксплуатационные требования к ракете были изданы в 1955 году, а проектирование было завершено к 1957 году. В ходе разработки стало ясно, что ракетная система слишком дорогая и слишком уязвима для внезапного нападения. Ракетный проект был отменен в 1960 году, и предпочтительной заменой стала американская ракета Skybolt.

14.Письмо́ Зино́вьева – письмо-фальшивка, приписываемое председателю исполкома Коминтерна Григорию Зиновьеву. В этом документе «Зиновьев» предлагал английским коммунистам активизировать подрывную работу в армии и на флоте, готовить собственные кадры для грядущей гражданской войны.
^Автор фальшивки – белоэмигрант Сергей Дружиловский – в 1925 году был разоблачён публикациями газеты «Роте фане» и выслан из Германии. Организатором скандальной провокации выступил британский разведчик и близкий друг Уинстона Черчилля майор Десмонд Мортон.
^Оригинал письма был обнаружен в 1965 году, результатом чего стала книга-расследование «Письмо Зиновьева», написанная тремя журналистами английской газеты The Sunday Times. В феврале 1968 года в этой же газете появились публикации, связанные с обнаружением в архивах Гарвардского университета фотокопий рукописи «Зиновьева». Графологический анализ, проделанный экспертом Джоном Конвеем, показал принадлежность «письма» разведчику Сиднею Рейли, который таким образом тоже оказался причастен к фабрикации фальшивки.

15.Центр правительственной связи (англ. Government Communications Headquarters, GCHQ) – спецслужба Великобритании, ответственная за ведение радиоэлектронной разведки и обеспечение защиты информации органов правительства и армии.

16.Здесь и дальше названия отдельных мероприятий, перевод на русский язык звучит странно, будут даны на английском языке.

17.Имперские конференции (Колониальные конференции, Конференции премьер-министров Содружества, Встречи глав правительств Содружества) – периодические собрания глав правительств самоуправляемых колоний и доминионов Британской империи. Проводятся регулярно с 1887 года. С 1971 года – каждые два года. Конференции первоначально были учреждены с целью подчеркнуть единство Империи, однако затем стали для доминионов ареной для выражения недовольства своим колониальным статусом.

18.45,72 см.

19.0,63 см.

20.4,27 м.

21.0,9 см.

22.61 см.

23.36 см.

24.5,1 см.

25.Сотрудники оперативно-технического подразделения КГБ.

26.Египет.

Bepul matn qismi tugad.