Kitobni o'qish: «Блуждающая реальность»

Посвящается Мэб, с благодарностью за ее беспредельное терпение и восхищение Филипом К. Диком, и Генри, самому прилежному читателю «Экзегезы».

Составитель хотел бы также поблагодарить Дугласа Э. Маккея за любезную помощь в отслеживании дат предыдущих публикаций произведений, включенных в этот сборник.

Philip K. Dick

THE SHIFTING REALITIES OF PHILIP K. DICK

editor Lawrence Sutin

Copyright © 1995, Lawrence Sutin and the Estate of Philip K. Dick All rights reserved.

© Н. Холмогорова, перевод на русский язык, 2022

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

Предисловие. Лоуренс Сутин

В этом сборнике впервые представлены под одной обложкой нехудожественные произведения – статьи, дневники, сюжеты сценариев, выступления и интервью, – написанные Филипом Киндредом Диком на протяжении всей его жизни. Думаю, эти тексты ясно показывают: Дик был не только писателем-визионером, излагавшим на бумаге свои фантазии, но и просвещенным и оригинальным мыслителем. Его интересы касались и проблем на стыке квантовой физики и метафизики; и потенциальных возможностей виртуальной реальности и ее непредвиденных последствий для личности и общества; и тревожной связи шизофрении (и других психических заболеваний) с социологическим феноменом «коллективных галлюцинаций»; и – не в последнюю очередь – судьбы базовых ценностей человечества в эпоху технологического взлета и духовного тупика.

По большей части эти произведения не публиковались вовсе или были опубликованы лишь однажды в малоизвестных изданиях. Сам Дик считал себя в первую очередь и более всего писателем-фантастом; нет сомнений, что основной корпус его наследия составляют романы и рассказы, как фантастические, так и реалистические. Что же касается нон-фикшена – те немногие выступления и статьи, что он опубликовал при жизни, почти не привлекли внимания. В некоторых случаях это было оправданно – их стиль и качество отличаются заметной неровностью. То же можно сказать и о содержании этого сборника, многое в котором – например, главы «Экзегезы» – Дик не собирался публиковать и, следовательно, не имел нужды редактировать и отшлифовывать написанное. (Возможно, хотя прямых свидетельств этого в его личных бумагах не находится, он надеялся, что эти тексты будут открыты и изданы после его смерти.)

До сего дня многие критики научной фантастики решительно сопротивляются самой мысли, что идеи Дика могут заслуживать серьезного внимания в отрыве от ярких образов и увлекательных сюжетов. Этим критикам кажется, что всерьез заговорить об идеях Дика – значит преуменьшить его роль эксцентричного «безумного гения» научной фантастики (НФ), роль, которую сами же эти критики покровительственно ему приписали. Однако было бы нелепо перед лицом ясных свидетельств, содержащихся в художественных произведениях Дика – не говоря уже о его заметках о научной фантастике, собранных в этом томе, – настаивать, что идеи Дика и его вымышленные миры исключают друг друга, а не составляют единое и неразрывное дело его жизни. По счастью, такая «местечковость» у критиков встречается все реже даже в научной фантастике. В «большом» мире Дику наконец-то воздают должное, признавая за ним и богатое воображение, и интеллектуальную мощь. В сущности, история внезапного обретения Диком литературной «респектабельности» как нельзя лучше высвечивает жесткие культурные ограничения, которыми определяется в Америке тип и степень внимания к автору и его книгам.

Филип К. Дик (1928–1982) – автор более пятидесяти томов романов, повестей и рассказов – после смерти сделался предметом одной из самых примечательных литературных переоценок нашего времени. Долгое время к нему относились пренебрежительно, как к автору «дешевого» научно-фантастического «чтива»; теперь в умах длинного ряда критиков и собратьев-писателей он возвысился до одного из самых уникальных и пророческих талантов в истории американской литературы.

О таком разительном повороте в посмертной «карьере» Дика свидетельствуют как изобилие расточаемых ему похвал, так и личностей воспевателей. Арт Шпигельман, автор и иллюстратор «Мауса», пишет: «Тем, чем был Франц Кафка для первой половины двадцатого века, стал Филип К. Дик для второй». Урсула Ле Гуин, признающая серьезное влияние Дика на собственные научно-фантастические романы, указывает на него как на «Борхеса наших родных палестин». Тимоти Лири прославляет Дика как «крупного писателя двадцать первого века, „фантаста-мыслителя” квантовой эпохи». Жан Бодрийяр, лидер постмодернистского критического направления во Франции, цитирует Дика как одного из величайших писателей-экспериментаторов нашего времени. Теренс Маккенна именует Дика-философа «невероятным гением, смиренным и многотерпеливым человеком, обожествлявшим красоту». Портрет Дика появляется на обложке The New Republic, а критический обзор под обложкой гласит, что «романы Дика требуют внимания… он одновременно прозрачен и странен, параноидален и практичен». В Центре Помпиду в Париже торжественно проходит премьера электронной оперы, либретто которой основано на романе «ВАЛИС». Известная театральная труппа Mabou Mines ставит в Бостоне и Нью-Йорке спектакль по еще одному роману Дика – «Пролейтесь, слезы». Группы, играющие панк-рок и индастриал, берут себе названия из книг Дика и вставляют отсылки к его творчеству в тексты песен. В Голливуде по мотивам романа «Мечтают ли андроиды об электроовцах?» и рассказа Дика «Из глубин памяти» снимают фильмы «Бегущий по лезвию» и «Вспомнить все», а летом 1993 года в США выходит в прокат под названием Barjo французская экранизация еще одного романа – «Исповедь недоумка». В последние два года Дик стал героем хвалебных статей на первых страницах «Нью-Йорк таймс бук ревью» и L. A. Weekly – можно сказать, двух полюсов общественного признания. Заголовок в L. A. Weekly указывает на парадоксальный характер этого внезапного интереса: «Главный романист 90-х скончался за восемь лет до их начала».

Этот запоздалый триумф выглядит еще более горьким, если вспомнить, что при жизни Дик пользовался широкой популярностью лишь в «гетто» НФ – «гетто», многократно заклейменном и высмеянном критиками и эффективно огражденном от какого-либо внимания извне. Дик написал множество реалистических романов (в том числе уже упомянутую «Исповедь недоумка»); большинство из них были опубликованы посмертно. Но величайшие его художественные произведения относятся к жанру научной фантастики, открывавшему для Дика такой уровень свободы мышления и воображения, какой не приветствуется в мейнстримовой литературе, ограниченной рамками консенсуального «реализма». Но и в жанре научной фантастики Дик порой казался не на своем месте: в его сюжетах «твердые» научные предсказания уступают место метафизическим раздумьям. Однако увлекательность, черный юмор, плотная текстура деталей, с какими Дик прописывал свои альтернативные вселенные, а также на редкость живые персонажи, их населяющие, обеспечили ему в рамках НФ значительное количество читателей. На своем писательском пути, длившемся три десятилетия, Филип К. Дик создал множество романов, повестей и рассказов, которые теперь считаются классикой научной фантастики, в том числе «Распалась связь времен» (1959), «Сдвиг времени по-марсиански» (1964), «Три стигмата Палмера Элдрича» (1964), «Убик» (1969), «Помутнение» (1977) и «ВАЛИС» (1981).

В 1963 году Дик получил высшую награду, возможную для научного фантаста, – премию «Хьюго» за роман «Человек в Высоком замке», типично по-диковски сочетающий в себе непредсказуемый сюжет (правило номер один: постоянно изумляй читателя!) и построение философских лабиринтов (с безграничным скептицизмом, допускающим любые возможности). Дик пламенно отстаивал идею, что именно научная фантастика представляет собой идеальный писательский «полигон» для осуществления новых и сложных идей.

В письменном интервью самого Дика (данном критику Франку Бертрану) мы читаем:

Для НФ центральна идея как движущая сила. События вытекают из идеи, влияющей на живые существа и на общество. Эта идея всегда должна быть новой… Научная фантастика такова, поскольку человеческий мозг превыше всего прочего жаждет сенсорной и интеллектуальной стимуляции, а где еще найти стимуляцию без границ, как не в эксцентричном взгляде – эксцентричном взгляде и вымышленном мире?

В «Высоком замке» мы найдем целый океан стимулирующих идей, начиная с завязки: мир после Второй мировой войны, в которой победили страны Оси, и США стали оккупированной территорией, поделенной между Японией (Запад) и Германией (Восток). Японцы оказались более или менее милосердными завоевателями, но нацисты распространили на покоренные страны брутальные методы правления. Народы под их властью живут в повседневном ужасе. Один из героев, тайно действующий против нацистов, видит в них порождения коллективного психического переворота (описанного в терминах, указывающих на знакомство Дика с К. Г. Юнгом), который стер границу между человеческим и божественным при помощи своего рода христианской евхаристии наоборот:

Нацисты хотят быть вершителями истории, а не ее жертвами. Они отождествляют себя с силой Божьей и считают себя богоподобными. Такова основа их безумия. Они побеждены неким архетипом; их эго психотически расширено, так что они сами не знают, где кончается Божество и начинаются они сами. Это не гибрис – не гордыня; это расширение эго до крайних пределов – смешение того, кто поклоняется, с тем, чему поклоняются. Не человек вкушает Бога, а Бог пожирает человека.

Но за завесой очевидной ужасной реальности существует – для тех, кто способен его увидеть – альтернативный мир, где союзники победили и в жизнь вернулось место для добра. Достичь этого альтернативного мира – дело нелегкое: чтобы открыть глаза, требуются потрясение, боль.

Или «И отяжелеет кузнечик», роман в романе, раскрывающий истинное положение дел тем, кто читает его вдумчиво, с открытым умом и сердцем.

В 1974 году, пожалуй, самом бурном (почему – мы коротко объясним позже) из всей его бурной жизни, Дик обдумывал продолжение «Высокого замка», однако не закончил этот проект, охваченный отвращением к новым попыткам вжиться в образ мыслей нацистов. Две законченные главы впервые публикуются в этом сборнике под заглавием «Материалы к биографии Готорна Абендсена».

В последнее десятилетие своей писательской жизни Дик, похоже, начал надеяться, что его собственные романы и рассказы сыграют для читателей роль романа Абендсена: предупредят, что консенсуальная реальность, безжалостно правящая нашей повседневной жизнью («Черная Железная Тюрьма», как назвал ее сам Дик в философском дневнике «Экзегеза»¹), быть может, не так неодолима, как кажется. Я не хочу сказать, что Дик считал себя пророком или обладателем неоспоримой Истины о жизни (хотя, исследуя возможности тех или иных интриговавших его идей, Дик порой – на время — начинает говорить как пророк). Напротив, Дик бывал беспощадным критиком собственных идей и убеждений. В автобиографическом романе «ВАЛИС» (1981) он вполне готов смеяться над собой (в образе Жирного Лошадника, мистика-любителя) и над своим пристрастием к «ненормальным теориям»: «Теорий у Жирного Лошадника было больше, чем звезд во вселенной. И каждый день он выдумывал новую, еще остроумнее, увлекательнее и ненормальнее всех предыдущих». В своих философских произведениях Дик создает теорию за теорией, погружается в них, а затем отбрасывает – вместе со множеством масок или личин, созданных его воображением, – в поисках ответов на две великие загадки: что такое человек? что такое реальность? И уникальность Дику придают, как в художественных произведениях, так и в нон-фикшене, собранном в этой книге, не найденные ответы (ибо ни один ответ он не счел окончательным), но скорее творческая широта и глубина поисков, а также азарт, остроумие и увлеченность, с которыми он преследовал свою цель.

Именно философские проблемы занимали Дика как писателя. Первый свой научно-фантастический рассказ он опубликовал в 1951 году, в возрасте двадцати двух лет. Уже тогда определился его путь: он будет исследовать фундаментальные тайны бытия и человеческой природы. В Michael in the «Fifties, неопубликованном романе Клео Мини (второй жены Дика, с которой он прожил большую часть 1950-х), психологический абрис заглавного героя отчасти срисован с Дика и отражает то же пристальное внимание к бытию, которое запомнилось Мини в муже уже на заре его научно-фантастической карьеры. Вот диалог между Майклом и его женой Кейт, образ которой отчасти основан на самой Мини. Кейт говорит Майклу:

– Порой мне кажется, что ты мечтаешь оторваться от земли. Прочь от меня, прочь от всего, что я считаю реальностью. От нашего дома, от машины, от кота. Порой ты так далеко от нас всех! А сама себе я иногда кажусь той нитью, что притягивает тебя обратно, на землю, – и привязывает к земле.

«Она права, – думал он. – Она реальна – реальна, как трава на дворе, как кухонный стол».

– Куда ты от нас уходишь, Майкл?

– Кейт, я не хочу никуда уходить. Но мне кажется, что существуют иные миры. Машина, дом и кот – не все, что у нас есть. И эта скудная жизнь, в которой мы еле сводим концы с концами и вечно считаем гроши, чтобы выкрутиться, – она не дает нам… не дает мне разглядеть иную реальность. Ту, где скрывается смысл (1).

В интервью Бертрану Дик так описывает философию, повлиявшую на него в раннем возрасте:

Впервые я заинтересовался философией в старших классах школы, когда однажды понял, что все пространство одного размера, различаются только его материальные границы. После этого ко мне пришло понимание (ту же мысль я позже встретил у Юма), что причинно-следственные связи находятся не во внешнем мире, а в сознании наблюдателя. В колледже нам задавали читать Платона, от него я узнал о возможном существовании метафизической реальности, превыше или за пределами чувственного мира. Я пришел к пониманию, что человеческий ум в силах помыслить реальность, в которой эмпирический мир эпифеноменален. Наконец, я пришел к убеждению, что эмпирический мир в определенном смысле не вполне реален – по крайней мере, не так реален, как лежащая за ним сфера архетипов. Тогда я потерял веру в какую бы то ни было достоверность чувственного познания, и с тех пор в романе за романом я подвергаю сомнению реальность мира, воспринимаемого органами чувств моих персонажей.

В этой концентрированной истории философских влияний нам открывается лишь часть истории становления Дика как писателя. Разумеется, множество иных философских и духовных систем, очень много значивших для Дика, здесь не названы. Но еще более фундаментальным фактором стало для него нелегкое детство: ранний развод родителей; частые в эпоху Великой депрессии поездки через всю страну в поисках заработка; жизнь в стесненных обстоятельствах и вдвоем с эмоционально холодной матерью; приступы головокружения и агорафобии, которые мешали Дику учиться и заводить друзей и заставили мать показать его как минимум двум психиатрам. Один из них предположил, что Дик может страдать шизофренией – диагнозом, страшно напугавшим мальчика и в дальнейшем преследовавшим его всю жизнь.

Во всех раздумьях Дика ощущаются подспудная боль и чувство нецельности, заставляющие его отчаянно искать свое место в общем мире (коинос космос, по слову грека Гераклита, мыслителя, которым Дик восхищался) и бежать от безумия, настигающего человека в одиночестве (идиос космос – «частный мир»; от греческого «идиос» происходит слово «идиот» – человек, отрезанный от того, что происходит вокруг). Несмотря на страх, Дик настойчиво стремился взглянуть безумию в лицо и спросить, не может ли и оно претендовать на некое знание. Так, в «Наркотиках, галлюцинациях и поиске реальности» – статье 1964 года, включенной в этот сборник, – Дик говорит о том, что так называемые шизофренические или психотические «галлюцинации» во многих случаях могут быть плодами чересчур острого и глубокого восприятия: шизофреник видит то, что большинство «здоровых» умеют экранировать и изгонять из сознания. Примеры таких «экранов» – кантовские априорные категории пространства и времени: Кант считал, что они необходимы для ментального упорядочивания феноменальной реальности, которая иначе оставалась бы для человеческого ума вечным и безнадежным хаосом. В своей статье Дик предполагает, что постольку, поскольку наше сознание и чувства способны преодолеть эти легитимизированные обществом «экраны», каждый из нас может быть подвержен «галлюцинациям» – которые суть не что иное, как необщие реальности. Наверное, так можно обрести мистические прозрения; но более вероятно – пугающая мысль! – что на этом пути нас ждет лишь ад полного ментального одиночества:

В свете этого идея галлюциноза принимает совсем иной характер: галлюцинации, будь они вызваны психозом, гипнозом, наркотиками, ядами и т. п., могут отличаться от того, что мы видим, лишь количественно, но не качественно. Иными словами, нервная система нашего организма порождает гораздо больше, чем структурно и органически необходимо… Являются безымянные видения и зрелища; и, поскольку человек не знает, что это – не знает, как их назвать и что они означают, – он не может и никому о них рассказать. Такой разрыв вербальной коммуникации – роковое указание на то, что где-то на этом пути человек отошел слишком далеко от своего прежнего взгляда на мир, порвал с ним слишком радикально, чтобы продолжать создавать эмпатические связи с другими существами.

В том, как Дик настаивает на социологическом определении галлюцинаций – как ощущений, которые невозможно разделить с другими, – звучит любопытная параллель с мыслью видного антрополога Эдварда Т. Холла, высказанной в книге «За пределами культуры»: «Аберрации восприятия не ограничены психозами, они бывают и ситуационными, особенно в случаях сильного стресса, возбуждения или влияния наркотиков» (2). В тех случаях, когда, говоря словами Дика, «нервная система нашего организма порождает гораздо больше, чем необходимо».

В статье 1965 года «Шизофрения и Книга Перемен» (также включена в сборник) Дик попытался придать одиноким и пугающим переживаниям шизофреника аналитическую связность, которая помогла бы вывести их из области чисто личного и дать новый взгляд на человеческий опыт:

Что отличает шизофреническое бытие от того, которым, как мы воображаем, наслаждается остальное человечество? Фактор времени. У шизофреника, хочет он того или нет, теперь есть все время мира: на него свалилась целиком пленка с фильмом, который мы смотрим последовательно, кадр за кадром. Поэтому для шизофреника не существует причинности. Вместо нее действует акаузальный принцип связи, который квантовый физик Вольфганг Паули назвал синхронистичностью, – действует всегда и везде, а не изредка, как у нас. Подобно человеку под ЛСД, шизофреник погружен в бесконечное «сейчас». И это не слишком весело.

Самого себя в этой статье Дик называет «аффективным шизоидом» – «прешизофренической личностью». Такой пугающий танец на канате самодиагностики постоянно встречается в его статьях и дневниках. Границы задают две противоположные возможности: страх оказаться сумасшедшим (чаще всего Дик употребляет слова «психотик» и «шизофреник») – и надежда, охватив разумом иную реальность (совершив платоновский анамнесис — восхождение в область архетипов), достичь духовного искупления – свободы от мучающих его страхов, убежища от мира, полного скорбей и заблуждений.

Дик полагал, что его книги способны в определенной мере смягчить скорби мира сего – и для него самого, и для его читателей, – по крайней мере, открытым разговором о тех вопросах и сомнениях, что вызывает наше бытие у каждого, имеющего глаза. Как писал он в одной из записей «Экзегезы»:

Я не романист, а философ, сочиняющий истории; способность писать романы и рассказы служит мне средством сформулировать свои ощущения. В основе моих писаний – не искусство, а истина. Итак, то, что я говорю – истина; и я не пытаюсь ее смягчить ни делами, ни объяснениями. И все же, кажется, это каким-то образом помогает тем чувствительным и беспокойным натурам, для которых я пишу. Думаю, я понимаю, что общего у всех тех, кому помогают мои книги: они не могут или не хотят отринуть свои прозрения о таинственной, иррациональной природе реальности, и все мои книги для них – одно большое размышление об этой неизъяснимой реальности, ее осознание и представление, анализ, отклик и личная история.

Одна из сторон «личной истории», по-прежнему интригующая читателей – странная и мощная серия снов, видений и голосов, наполнивших сознание Дика в феврале-марте 1974 года (или «2–3–74», как сам Дик сокращенно обозначал этот период), ставшая для него центральным – и в конечном счете необъяснимым событием его жизни. Этими видениями была вдохновлена будущая трилогия «ВАЛИС» – последние три романа Дика, заслужившие хвалы критиков и широкий читательский интерес: «ВАЛИС», «Всевышнее вторжение» (1981) и «Трансмиграция Тимоти Арчера» (1982). Во всех романах Дик исследует пустоту и тягостную бессмыслицу земной реальности, в которой Бог (или божественное, как бы его ни называть) остается неизвестен и, быть может, непознаваем. Но во всех этих романах звучит и надежда на то, что познание божественного и искупление все же могут быть дарованы – даже истершимся современным душам, у которых все заботы о том, как выплатить ипотеку и сохранить брак. По тематике эти романы разительно схожи с размышлениями гностических мыслителей, живших в первые века христианской эры. «Послесловие» к современному изданию гностических писаний, «Библиотеке Наг-Хаммади» (1988), даже выделяет Дика (вместе с К. Г. Юнгом, Германом Гессе и Гарольдом Блумом) как выдающегося современного интерпретатора гностических верований.

Как мы уже видели, еще до трилогии «ВАЛИС» в основе «альтернативных» миров и «инопланетных» разумов, создаваемых Диком, лежали философские и духовные искания. Однако в первые два десятилетия писательской карьеры Дик видел в себе человека, одержимого «последними вопросами», но не имеющего личного опыта встречи с высшим источником бытия. После «2–3–74» все изменилось. По своей природе Дик не относился к людям, способным – или даже желающим – удовлетворяться простыми объяснениями, а события «2–3–74» глубоко потрясли его и преобразили как писателя и мыслителя. Парадоксы и фокусы научно-фантастических сюжетов, которыми он наслаждался двадцать лет, стали казаться ему простым развлечением. Не то чтобы Дик не хотел развлекать. Напротив, он любил ту увлеченность, с какой читатели глотают хорошую фантастическую историю, и в статьях о научной фантастике, включенных в данный сборник, широко исследует этот феномен. Тем не менее важнейшей гранью его характера – гранью, отделяющей Дика от множества писателей, жонглирующих метафизическими загадками просто ради развлечения, – была убежденность, что человек, неустанно задающий вопросы, может добиться ответов. Воображение, разум и неодолимое упорство рано или поздно победят. И в последние годы жизни его охватила новая страсть: докопаться до сути того, что произошло с ним в эти месяцы.

Чем были события «2–3–74»? Подлинным мистическим опытом, контактом с неким «высшим» разумом, манипуляцией над его сознанием, произведенной неизвестно кем, – или просто острым психозом? Все эти, а также многие другие возможности – список слишком обширен, чтобы приводить его здесь, – Дик рассмотрел в своей «Экзегезе» длиной в восемь тысяч страниц (с авторским подзаголовком Apologia pro Mea Vita, чтобы подчеркнуть центральный характер и значительность текста). «Экзегеза» – дневник, по большей части рукописный, над которым Дик трудился ночь за ночью в течение восьми лет, вплоть до своей смерти в 1982 году, в попытках дать удовлетворительное для себя самого объяснение событий «2–3–74». Это ему так и не удалось. Временами «Экзегеза» выглядит спутанным, бессвязным документом; взволнованные дневниковые записи, сделанные в самые глухие ночные часы (любимое время для творчества у Дика), которые автор при жизни не собирался публиковать, не могут не быть очень неровными. Однако множество пассажей «Экзегезы» подтверждает статус Дика как глубокого мыслителя и умелого проводника по скрытым возможностям бытия. Предыдущий сборник, In pursuit of VALIS (3), составленный мною, заслужил хвалебные отзывы за то, что открыл для читателей Дика-философа и духовного мыслителя. Роберт Антон Уилсон (соавтор известной трилогии «Иллюминатус!») писал: «Дик объясняет «мистические» состояния лучше всех писателей-визионеров прошлого». Автор обзора в Gnosis Джон Ширли отмечал: «Заблудший или достигший духовного освобождения, Дик был гением, и эта гениальность сияет нам с каждой страницы книги». В этом сборнике приведены еще несколько отрывков из «Экзегезы», доселе не публиковавшихся, в том числе законченная статья, озаглавленная (в том саркастичном «палповом» стиле, который Дик так мастерски использовал в своих романах) «Сверхскрытая (Непостижимая) Доктрина: тайный смысл великой системы мировой теософии, открываемый впервые».

Вычурное заглавие – яркий пример фирменного диковского стиля, легко способного отпугнуть читателей, воображающих, что знают, как должен выглядеть и звучать «серьезный» текст. Жесткие каноны «серьезного» дискурса Дик увлеченно разрушает – или, выражаясь постмодернистским жаргоном, распространившимся уже после его смерти, «деконструирует» – во многих статьях, вошедших в эту книгу.

И стиль, и содержание произведений Дика невозможно отнести к какой-то определенной категории. Кто-то назовет Дика «философом» – и, пожалуй, он заслуживает этого звания в его изначальном древнегреческом значении: любитель мудрости, истинно верующий в ценность неустанного вопрошания – то есть редкая птица в наши дни и в наш век, когда слово «метафизика» превратилось в синоним слова «чепуха». Однако Дик не отличается ни той систематичностью, ни той жесткой логикой, ни той безличностью тона, что для большинства читателей неотделимы от современной философии. Он не принадлежит к какой-либо философской школе, а свободно «гуляет» по портикам всех школ Востока и Запада, сколько их ни было на протяжении веков. Он не защищает свои тезисы; скорее рассматривает их с разных сторон, исследует в высоту и в глубину – и идет дальше. Предлагает окончательные ответы – а затем признается, что сам не в силах выбрать правильный. Порой, особенно в «Экзегезе», Дик переходит к восклицаниям, полным вовсе не философского восторга; порой на страницы его книг с пугающей силой выплескивается отчаяние. Под современное понятие «философа» Дик явно не подходит: он куда ближе к мыслителям-досократикам, чьи темные и экспрессивные писания – отрывочные и мощные речения, выражающие личный взгляд на вселенную, ее природу и цель, – уже более двух тысячелетий успешно сопротивляются текстуальному анализу.

Схожие трудности возникают при попытке назвать Дика «мистиком». Во-первых, сам термин «мистик», судя по его стандартному использованию в теологической литературе, должен означать, что Дик в самом деле вступал в контакт с божественной реальностью – на современном жаргоне, «видел Бога». Но это заключение, разумеется, нельзя ни подтвердить, ни опровергнуть. Сам Дик так и не решил, с чем вступил в контакт «2–3–74»: был ли то Бог, «психоз» или «что-то еще». Центральная характеристика «Экзегезы» – отсутствие определенности. Откровенная странность видений Дика, вкупе с «нервными срывами», в которых он сам признавался, заставляет некоторых читателей и критиков заключить, что события «2–3–74» были всего лишь проявлением душевной болезни: далее предлагается легион диагнозов. Очевидно, попытки посмертно поставить диагноз обречены оставаться чисто спекулятивными, особенно учитывая, что психиатры и психологи, осматривавшие Дика в разные периоды жизни, приходили к самым разным выводам о его психическом состоянии. Помимо трудностей такой диагностики нельзя не отметить, что постановка диагноза как таковая полезна живому пациенту, которого можно лечить; но применительно к писаниям покойного она используется как упрощающий и категоризирующий ярлык. Честно говоря, не изобретен еще психиатрический термин, отдающий должное живости и многослойности произведений Дика – и их влиянию на души читателей. Внимательно читая автора, мы, к собственному изумлению, делаемся причастны его уникальному видению мира, часто нарушающему общепринятые представления о природе «реальности», но всегда сохраняющему ясность, связность и эмоциональную глубину, немыслимую для творений сумасшедшего – как бы психоаналитики-любители ни ворошили факты его жизни, какие бы диагностические ярлыки на них ни наклеивали. Эту грань между человеком и впечатлением от его произведений отлично сформулировал критик Александер Стар: «Был ли Дик психически здоров – вопрос открытый. Но на протяжении всей жизни он писал так, как мало кто среди фантастов, да и вообще среди писателей. Я говорю сейчас о том обостренном чувстве ненужного и лишнего, с каким он описывал обветшалый вещный мир послевоенных пригородов; о проницательном взгляде на историю; о тонкости морально-этических переживаний и вопросов» (4).

Сосредоточиваться на жестком бинарном разграничении «нормальности» и «безумия» применительно к Дику и его трудам – значит мыслить поверхностно и упрощенно. По мере роста наших знаний в области психологии, антропологии и истории религий все более размываются прежде четкие границы между «религиозным», «шаманским» и «психотическим» состояниями; разграничивать их без тщательного исследования культурного и личного контекста кажется и невозможным, и бессмысленным. С тем, что Дик едва ли напоминал «просветленного» мистика, я вовсе не спорю; важно помнить, что его сильной стороной были вопросы, а не ответы; те, кто видит в его идеях материал для какого-либо «культа», просто удовлетворяют собственный голод по простым решениям. В опыте Дика, отраженном в этом сборнике, ключевую роль играют неопределенность, постоянное сомнение и скепсис, не оставляющие его и во время самых дерзких спекуляций. Однако, следуя за метафизическим поиском Дика, читатель, способный держать разум открытым, обретет уникальные сокровища.

Например, одним из событий «2–3–74» стала серия фосфенов – видений, возникающих при закрытых глазах, и в том числе изображение золотого сечения – понятия из греческой эстетики, в этой культуре отражавшего идеальные архитектурные пропорции, воплощенные, например, в Парфеноне. Кроме того, Дика заворожили логарифмические ряды Фибоначчи, названные по имени математика XIII века Леонардо Фибоначчи из Пизы, который использовал их для демонстрации аналогии между спиральными формами, часто встречающимися в природе – например, в некоторых раковинах, листьях и скальных формациях. Последующие исследования расширили эту аналогию, обнаружив схожие формы в образовании торнадо и в двойной спирали ДНК, а также в основных теоремах математики фракталов и компьютерного моделирования. Дик верил, что золотое сечение и ряды Фибоначчи – ключ к пониманию архетипических истин, открывшихся ему в видениях; рассуждения об этом часты в «Экзегезе», но также появляются в «ВАЛИС» и в выступлении «Если этот мир тебя не устраивает, поищи другие!», включенном в данный сборник. Скептически настроенный читатель, скорее всего, их пропустит, сочтя бессмысленной болтовней.

Вспомним о том, какое значение придается видениям при закрытых глазах в шаманизме и в мировых религиях. Вот что говорит антрополог Майкл Рипински-Наксон:

Где-то между сетчаткой и нейронной сетью нашего мозга рождается феномен изображения на веках при закрытых глазах, актуализирующий внутреннее зрение. Быть может, эти светоносные видения составляют базу объективной физической составляющей тех видений, с которыми сталкиваются как адепты различных религий, так и шаманы и мистики… Карл Г. Юнг, рассматривая кросс-культурный характер видений, первым высказал мысль, что на личном восприятии этого зрительного феномена могут основываться некоторые архетипические символы… Поздние, почти визионерские картины Винсента Ван Гога, написанные в психиатрической лечебнице, включают в себя немало «фосфеновой графики» – как и множество неумелых карандашных рисунков малышей от двух до четырех лет. Как и следует ожидать, множество рисунков и узоров в древних и аборигенных культурах также очень напоминают фосфены (5).

Дальше Рипински-Наксон особенно останавливается на архетипическом символе спирали:

Если мы… признаем спираль архетипическим образом и увидим в ее символических репрезентациях лабиринт, эта концепция, возможно, поможет нам понять, почему этот мотив обычно символизирует неведомый путь, ведущий в загробный мир, пещеру, гробницу или чрево Великой Матери. Гробница, как мы уже отмечали, своей конструкцией отражает тело Великой Матери, чья энергия и плодоносная сексуальность передаются через символ спирали.

Интересно отметить: Дик верил (см. «Если этот мир тебя не устраивает…»), что в рамке золотого сечения ему предстала богиня Афродита, сексуальный аспект Великой Матери. Значимость, как философскую, так и психологическую, образа Великой Матери для Дика читатель может понять из его выступления «Андроид и человек», также приведенного в данном сборнике.

Снова замечу, что я не стремлюсь изобразить Дика вдохновенным провидцем или даже доказать, что он был «нормален». Никаких доказательств «нормальности» или «ненормальности» Дика попросту не существует (6). Скорее я приглашаю читателя отринуть ярлыки, нырнуть в море идей, выраженных непосредственно в текстах, и извлечь оттуда все, что он сочтет для себя ценным и полезным, не стесняя свое зрение и мышление скороспелыми диагностическими ярлыками. Пожалуй, стоит предупредить читателей и о том, чтобы, берясь за метафизические писания Дика, они не готовились заранее верить им или не верить. Дик, как следует из самих его текстов, не имел намерения кого-то в чем-то убеждать. Напротив, те читатели, что не станут беспокоиться о том, хочет ли Дик их в чем-то убедить и следует ли ему поддаваться, обнаружат, что он открывает множество путей для самостоятельного исследования. В тех возможностях, что он предлагает – например, в статье 1978 года «Космогония и космология», где Дик стремился выразить ключевые идеи «Экзегезы», – есть красота и визионерская мощь. Так, он говорит о праведном Божестве (схожем с Логосом-искупителем у гностиков), которое утратило память о себе как об истинном творце и уступило контроль над земной реальностью слепому и невежественному демиургу или «артефакту». «Артефакт» (близкий к гностическому Архонту²) держит людей в сети заблуждений, с которыми приходится бороться даже Божеству (7).

Дик, исследуя возможные следствия своих духовных прозрений, использует писательский дар для создания завораживающей притчи о падшем, утратившем память боге, который столетиями блуждает среди своих творений в поисках собственного искупления:

Творец больше не знает, зачем сделал с собой все это. Не помнит. Он позволяет себе стать рабом собственного артефакта, поддаться его обману, подчиниться его насилию, в конце концов – пасть от его руки. Он, живой, оказался во власти механического. Раб стал господином, а господин рабом. И господин либо сознательно отказывается от памяти о том, как и почему это случилось, либо память ему стирает раб. В любом случае он – жертва артефакта.

Но артефакт учит его – мучительно, постепенно, на протяжении тысяч лет – вспоминать, кто он и что он. Раб-ставший-господином пытается восстановить утраченные воспоминания господина и его истинную суть.

Можно предположить, что он создал артефакт – нет, не для того, чтобы впасть в заблуждение, но чтобы вернуть себе память. Но, быть может, дальше артефакт взбунтовался и отказался выполнять свою задачу. Теперь он держит своего хозяина в неведении.

С артефактом должно бороться – то есть не повиноваться ему. И тогда память вернется. Это часть Божества (Urgrund), каким-то образом плененная артефактом (рабом): теперь он держит эту часть – или части – в темнице. Что за жестокость к осколкам его законного господина! Когда же будет этому конец?

Когда эти осколки вспомнят все и воссоединятся с целым? Сперва они должны пробудиться, затем – вернуться.

Если читателю все это кажется пустыми фантазиями, пожалуй, его смутит прямая параллель между идеями, выраженными у Дика, и космологическими теориями, которые предлагает весьма авторитетный квантовый физик Дэвид Бом. Майкл Талбот в «Голографической вселенной» описывает взгляды Бома на «внутреннее» и «внешнее» устройство вселенной так, что они поразительно напоминают дихотомию Urgrund/Артефакт у Дика:

Согласно Бому, видимая разделенность сознания и материи есть иллюзия, артефакт, возникающий, лишь когда и то, и другое воспринимается во внешнем мире предметов и последовательно идущего времени. Если во внутреннем мире, в той почве, из которой все произрастает, этого разделения нет, не так уж странно искать в глубинной взаимосвязи просветы реальности. Пит³ считает, что случаи синхронистичности представляют собой «узелки» в ткани реальности, крошечные разрывы, позволяющие нам на миг увидеть нечто огромное и единое, лежащее в основании вселенной… Согласно Питу, переживая синхронистичность, на самом деле мы переживаем «секундное возвращение сознания к его истинному предназначению – когда, расширяясь за пределы общества и природы, оставляя позади все более тонкие уровни бытия, оно восходит к источнику и сознания, и материи – к самому Творческому Началу» (8).

Дик едва ли был специалистом в области квантовой физики, хотя время от времени что-то по теме читал. Как свидетельствует статья «Наркотики, галлюцинации и поиск реальности», особенно интересовало его понятие синхронистичности, введенное физиком Вольфгангом Паули (который сформулировал эту теорию в соавторстве с К. Г. Юнгом). Но ключевые параллели между текстами Дика, как художественными, так и нехудожественными, и современными прозрениями квантовой физики, сколько можно судить по свидетельствам «Экзегезы» и других личных признаний Дика, основаны не на чтении, а на личном опыте ощущения синхронности бытия, схожем с открытиями квантовых физиков. Например, в выступлении 1977 года «Если этот мир тебя не устраивает, поищи другие!» – выступлении, прозвучавшем, когда представление квантовой физики о том, что известную нам вселенную можно описать метафорой голограммы, было еще неизвестно широкой публике, – мы слышим, как Дик спрашивает, отталкиваясь от своего опыта «2–3–74»: «Быть может, все мы обитаем в некоей лазерной голограмме – реальные существа в рукотворном квазимире, на сцене среди декораций, которые передвигает ум, решивший остаться неузнанным?»

Однако квантовая физика – не единственная область, с которой неожиданно перекликаются прозрения Дика. Рассмотрим понятие «поддельной подделки», которое используется во множестве романов и рассказов Дика, а также постоянно исследуется в его нехудожественных текстах. Среди примеров, включенных в наш сборник, – сюжет задуманного (но так и не написанного) романа «Джо Протагор жив и обитает на Земле», а также предложение сценария (ненаписанного) телесериала «Миссия невыполнима» и выступление 1978 года (так и не произнесенное) «Как создать вселенную, которая не развалится через два дня». В сущности, «поддельная подделка» – несмотря на то что отрицание отрицания, казалось бы, приравнивает ее к «подлиннику» – радикально новая онтологическая категория, значение которой именно в том, что она повторяет до мельчайших деталей (и даже грозит превзойти) нашу «обычную», консенсуальную реальность. «Поддельная подделка» – не просто сюжетный ход в научной фантастике (хотя Дик, разумеется, использовал ее именно так – как неожиданный поворот сюжета), но и отражение изобилия в нашем мире механических и компьютерных симулякров.

Схожие идеи в изобразительном искусстве предлагал Марсель Дюшан со своей концепцией «реди-мейда» – готовых вещей, которые Дюшан иронически представлял публике в качестве художественных произведений, иногда добавляя к ним собственные словесные или изобразительные штрихи (в таком случае предмет становился «реди-мейдом с дополнениями»). В своей статье 1961 года «Кстати о реди-мейдах» Дюшан сыпал парадоксами, открывающими новые эстетические возможности в мире, полном диковских «поддельных подделок». Он писал:

В другой раз, желая подчеркнуть фундаментальную противоположность искусства и реди-мейдов, я предложил вообразить «обратный реди-мейд»: Рембрандта в качестве гладильной доски!..

Еще одна сторона «реди-мейда» – недостаток уникальности… копия «реди-мейда» несет тот же самый месседж: в сущности, почти все «реди-мейды», существующие на сегодняшний день, не являются оригинальными в привычном смысле этого слова.

И последнее замечание. Тюбики краски, какие используют художники, произведены на фабрике и являются готовыми продуктами: из этого следует заключить, что все картины на свете – не что иное, как «реди-мейды с дополнениями» и составные работы (9).

«Поддельная подделка» Дика и «реди-мейд» (с вариациями) Дюшана – в сущности, родственные идеи, выражающие ту мерцающую неотличимость оригиналов от симулякров, что составляет отличительный признак виртуальной реальности (как метафоры, так и технологии) постиндустриального общества. Впервые об этой тенденции заговорил Вальтер Беньямин в своей важнейшей статье 1936 года «Произведение искусства в эпоху механического копирования». Но именно Филип К. Дик художественно описал ее во множестве книг, в том числе в романе под красноречивым названием «Симулякры» (1964). С тех пор понятие «симулякр» стало основополагающим для постмодернистской критики. Не случайно Бодрийяр в своей похвале книгам Дика говорит о «тотальной симуляции, без происхождения, без прошлого, без будущего».

В заключение скажу пару слов о принципах отбора текстов, вошедших в данный сборник. Важнейшей моей целью было познакомить читателя с лучшими образцами нехудожественной прозы Дика. Вторая цель состояла в том, чтобы представить выборку различных жанров этой прозы: автобиографии; неформальный свободный полет идей (в уютном мирке НФ-фэнзинов); критические размышления о жанре научной фантастики и особенно о собственных книгах; пространные философские и теологические рассуждения. Рассказывая о своей жизни, Дик легко переходил от грубой прямоты к откровенным выдумкам. Я не делаю никаких попыток отделить «правду» от «вымысла» в его автобиографических текстах. Читателям, интересующимся этим вопросом, рекомендую свою книгу «Филип К. Дик: Жизнь и Всевышние вторжения» (Москва, Fanzon, 2020).

Кроме того, в сборник включена подборка отрывков из художественных произведений Дика:

1) две небольшие выдержки из раннего реалистического романа «Время собираться» (написан в 1949-м, издан в 1994-м), включающие автобиографические элементы, – они касаются восприятия Диком реальности;

2) две законченные главы неосуществленного продолжения «Человека в Высоком замке», с предполагаемым заглавием «Напугать мертвых»; они давно заслуживали публикации и, кроме того, удачно дополняют тексты «Нацизм и Высокий замок» и «Материалы к биографии Готорна Абендсена».

Годы, указанные в заглавиях текстов, – это годы первой публикации; если текст не был опубликован, приводится год его создания (в случае «Экзегезы» датировка иногда предположительная, основанная на внутренних отсылках в тексте); если между созданием и публикацией текста прошло значительное время, указаны годы и создания, и публикации.

В лучших своих произведениях – как романах и рассказах, так и метафизических размышлениях – Дик стоит в ряду величайших мастеров притч и парадоксов нашего столетия: Гилберта К. Честертона, Франца Кафки, Рене Домаля, Хорхе Луиса Борхеса, Сэмюэля Беккета, Флэнна О’Брайена и Итало Кальвино.

Примечания

1) Хочу поблагодарить Клео Мини⁴ за разрешение привести цитату из романа Michael in the Fifties, дающего нам ценное изображение не только Дика, но и обстановки в Беркли, где он провел годы юности.

2) Edward T. Hall, Beyond Culture (Anchor Books, 1976, 1981), стр. 229.

3) Philip K. Dick, In Pursuit of VALIS: Selections from the Exegesis, ed. Lawrence Sutin (Underwood/Miller, 1991), стр. 161.

4) Alexander Star, The God in the Trash (The New Republic, 6 декабря 1993).

5) Michael Ripinsky-Naxon, The Nature of Shamanism (State University of New York Press, 1993), стр. 148–50.

6) Известно множество попыток, очень разных по качеству, диагностировать жизнь и творчество Дика. Например, Джей Кинни в своей статье Wrestling with Angels: The Mystical Dilemma of Philip K. Dick (опубликована в In Pursuit of VALIS) предлагает тонкий и вдумчивый анализ сходства и различий между состояниями сознания шизофреника и шамана. Однако Грег Рикман в своих писаниях с легкостью необыкновенной выставляет Дику самые разные диагнозы, не подкрепляя их сколько-нибудь убедительными свидетельствами. Пол Уильямс⁵, одно время распоряжавшийся литературным наследием Дика, дает справедливую оценку «полету мысли» Рикмана, в частности, его предположению, что в детстве Дик был жертвой насилия, в своей книге Philip K. Dick: A Life. To The High Castle (1928–1962) (Fragments West/The Valentine Press, 1989). См. также The Rickmanization of PKD в фэнзине Philip K. Dick Society (PKDS) Newsletter (№ 24, май 1990).

7) Тем читателям, что упорно предпочитают видеть в Дике «сумасшедшего» шарлатана, жонглирующего идеями, которые он якобы не мог понять так же полно и определенно, как «нормальный», здравомыслящий ученый, возможно, будет полезно узнать такую историю. Покойный Йоан Петру Кулиану, видный историк религиозной мысли, преподававший в Школе богословия Чикагского университета и сотрудничавший со знаменитым Мирчей Элиаде, имел случай рассмотреть один роман из трилогии «ВАЛИС» – «Всевышнее вторжение» – в своем примечательном обзоре гностической мысли The Tree of Gnosis: Gnostic Mythology from Early Christianity to Modern Nihilism (HarperCollins, 1992). Суждение Кулиану о тематических влияниях в этом романе призвано опровергнуть тех, кто, на взгляд Кулиану, чересчур поверхностно приводит Дика в пример «гностического» писателя-фантаста:

Более внимательный взгляд на этот роман показывает, что Дик в самом деле черпал вдохновение из иудейской и иудео-христианской гностической литературы (в особенности из «Видения Исайи»), однако в самом романе, описывающем нисхождение Бога на Землю через первое небо, которым владеет армия его Противника Велиала, и встречу Бога со своей премудростью в детском саду, гностический материал не используется.

Теперь сравним это с анализом самого Дика, написанным в 1979 году, на заключительных страницах неопубликованной рукописи – краткого изложения сюжета романа (в то время он носил название «Возвращение ВАЛИС»), которому в дальнейшем предстояло стать «Всевышним вторжением». Заметим, что сам Дик признает отсутствие в этом романе фундаментального гностического дуализма добра-зла. Он также ссылается на Исайю (хотя его источник – Библия, а не апокрифический апокалиптический текст, о котором упоминал Кулиану):

В первом романе, «ВАЛИС», главный герой, Жирный Лошадник, был одержим (и по серьезной причине – его девушка покончила с собой) проблемой зла. Наконец он пришел к заключению, что существуют двое богов, враждующих друг с другом, то есть к битеизму. Хотя «Возвращение ВАЛИС» во многом опирается на битеизм кумранитов, в целом в романе представлен другой взгляд, не соответствующий взгляду Жирного Лошадника: монотеизм, вместе с убеждением, что зло не имеет истинного бытия, но лишь заимствует бытие у единого Бога. Теология «Возвращения ВАЛИС» основана на следующем примечательном отрывке из Книги Исайи, глава 45, стихи 6–7:

 
Дабы узнали от восхода солнца и от запада,
что нет, кроме Меня;
Я ГОСПОДЬ, и нет иного.
Я образую свет и творю тьму,
делаю мир и произвожу бедствия;
Я, ГОСПОДЬ, делаю все это.
 

Если бы Кулиану нашел время прочесть первый роман трилогии, «ВАЛИС», быть может, его суждение о присутствии в писаниях Дика гностических идей изменилось бы. Так или иначе, сравнение этих двух цитат не только подтверждает хорошее владение религиозными источниками со стороны Дика, но и служит честным предупреждением всем, кто пытается наклеивать на его творчество любого рода доктринальные ярлыки. Взгляды Дика были многообразны, неопределенны и постоянно менялись: они не описываются никакими «-измами».

8) Майкл Талбот, «Голографическая вселенная» (Киев, София, 2004).

9) Marcel Duchamp, Salt Seller: The Writings of Marcel Duchamp (Oxford University Press, 1973), стр. 142.

I. Автобиографические тексты

Тексты в этом разделе посвящены исключительно или в первую очередь жизни Дика. Впрочем, читатель скоро заметит, что многие тексты из других разделов также включают в себя автобиографические элементы. В своем творчестве Дик часто опирался на события собственной жизни, желая пояснить те или иные идеи – и, наоборот, то и дело обращался к завораживающим его идеям, чтобы в них найти ключ к событиям прошлого.

Два отрывка из реалистического романа «Время собираться» (1949) ярко рисуют психику юного и невинного главного героя, Карла, весьма напоминающего молодого Филипа К. Дика. Разумеется, это не автобиографические пассажи; тем не менее они помогают нам понять, как думал и воспринимал мир молодой писатель на заре своей карьеры. Роман был опубликован ограниченным тиражом в 1994 году издательством WCS Books⁶.

«Об авторе» – впервые опубликовано (вместе с фотографией Дика) на внутренней стороне обложки в журнале Imagination⁷ (февраль 1953).

«Материалы к биографии Филипа К. Дика» – очевидно, подготовлены для кого-то из издателей Дика в 1968 году. Публикуется впервые.

«Автопортрет» впервые опубликован, если верить Полу Уильямсу, «в середине или конце 1968 года в каком-то датском журнале или фэнзине, который редактировал Янник Сторм». По-английски впервые опубликован в фэнзине под редакцией Уильямса PKDS Newsletter (№ 2, декабрь 1983).

«Ночные заметки усталого писателя-фантаста» написаны в 1968 году, впервые опубликованы в журнале Eternity SF⁸ (№ 1, июль 1972). Переизданы в фэнзине PKDS Newsletter (№ 22/23, декабрь 1989).

Два автобиографических наброска, оба под заглавием «Материалы к биографии Филипа К. Дика», написанные в 1972 и 1973 годах, здесь публикуются впервые.

«Мемуары на обороте счета от ветеринара» публиковались в журнале The Real World (№ 5, февраль-март 1976).

«Короткая счастливая жизнь писателя-фантаста» — впервые опубликовано в фэнзине Scintillation⁹ (том 3, № 3, июнь 1976).

«Странные воспоминания о смерти», написанные в 1979 году, впервые опубликованы в журнале Interzone¹⁰ (№ 8, лето 1984), затем перепечатаны в сборнике рассказов и статей Дика I Hope I Shall Arrive Soon (Doubleday, 1985) под редакцией Марка Херста и Пола Уильямса.

Переписка 1980 года с критиком Франком Бертраном, озаглавленная (в машинописной рукописи Дика) «Филип К. Дик о философии. Короткое интервью», впервые опубликована на французском языке¹¹ и позднее на английском в фэнзине Niekas¹² (№ 36, 1988). Здесь публикуется по рукописи, находящейся в распоряжении Фонда Дика.

«Время собираться». Два отрывка из романа
(1949)

Так случается со всем, что является на свет из влажной земли, прорастает сквозь вязкую грязь и глину. Все, большое и малое, живет. Появляется на свет, продираясь через липкую слякоть. А потом умирает.

Карл снова поднял взгляд к свету, к солнцу и далеким холмам. Теперь они казались ему не такими, как несколько секунд назад. Быть может, сейчас он видел отчетливее. Над головой распростерлись чистые голубые небеса. Но с них летели кровь и перья. Небеса прекрасны, пока держишься от них подальше, а стоит взглянуть повнимательнее – ничего хорошего в них нет. Только безобразие и горечь.

Небеса прибиты гвоздями, склеены жвачкой и скотчем. Много раз трескались – и много раз их чинили. Крошатся, проседают, гниют, качаются на ветру, и порой, как в детской книжке, обломки небес падают наземь.

Карл сошел с дороги и теперь медленно взбирался вверх по узкой тропинке. Шел широкими шагами, тяжело дыша, и скоро поднялся по травянистому склону холма. Здесь ненадолго остановился, глянул назад.

Компания и ее собственность далеко внизу съежились до неразличимости. Превратились в едва заметные точки. Карл присел на камень. Мир вокруг был тих и неподвижен, ничто не нарушало покоя. Его мир. Молчаливый личный мир.

И все же он не понимал: как это может быть его мир? Вот он улыбается цветам и траве – но за ними стоит нечто, чему нельзя улыбнуться. Нечто неприятное. То, что ему не нравится, чего он не хочет.

Выходит, это не его мир. Свой мир он создал бы совсем иначе. А тут все как-то неправильно собрано. Совсем неправильно. Неприятно даже думать об этом.

Вот на тропинке лежит птичка, молчаливая и неподвижная. Напоминает… Карл задумался. Что же она напоминает? Его охватило странное чувство. Это уже было. То же самое. Так же он вышел из дома и увидел что-то ужасное. Бессмысленное. То, чего не мог ни понять, ни объяснить.

Некоторое время спустя он вспомнил. Кот. Дряхлый умирающий кот: тощий, одноглазый, облезлый. Кот и птичка. Вокруг жужжат мухи, маршируют колоннами муравьи. А они умирают – молча исчезают, уходят непонятно куда. Никто не смотрит, всем наплевать.

Этого Карл понять не мог. Откуда в огромном теплом мире – такое? Бессмыслица… Или все же есть какая-то причина? Какая-то цель?

Когда он понял, что кот мертв, то медленно, в глубокой задумчивости вернулся домой. К себе, в свою комнату, к своим вещам. К микроскопу. К маркам, картам, альбомам и книгам. У них есть смысл. Есть цель. Причина существования. На них можно взглянуть и понять.

Сидя на склоне холма, Карл задумался о своем детстве. Не так уж давно оно закончилось. Всего несколько лет назад. Вокруг вздымались, обступали со всех сторон воспоминания. Картины, запахи. Вкусы. Прошлое осталось с ним. Совсем рядом, под поверхностью: комната, микроскоп, рисунки. Все здесь – ждет, когда его позовут.

* * *

Его поразили ее груди. Они не торчали вперед. Не вздымались, мягко круглясь, как на рисунках, а свисали и начинали болтаться, когда она наклонялась. Груди тряслись и подпрыгивали, пока она подбирала свое белье, пока, нагнувшись, тянулась за шортами. Никаких твердых чашечек – только плоть, такая же, как остальное тело, мягкая бледная плоть. Как бурдюки с вином, какие висят на стенах шатров в ближневосточных селениях. Мягкие вихляющиеся мешочки плоти, которые, должно быть, порой ей мешают.

Она застегнула красные шорты, надела серую блузку. Присела застегнуть босоножки. Выглядела уже как обычно – не то белое и крепкое нагое тело. Груди больше не свисали и не походили на бурдюки: они, как обычно, слегка приподнимали блузку. В этой блузке и в облегающих шортах она казалась выше и стройнее.

Она закончила одеваться и пошла прочь через лужайку. Он потерял ее из виду. Вот ее и нет. Все закончилось. Карл расслабился. Утихло волнение, сердце замедлило шаг, схлынула краска со щек и ушей. Он глубоко вздохнул и с шумом выдохнул.

Неужто это случилось на самом деле? Он был растерян. В каком-то смысле даже разочарован. Невысокая, с бледной кожей, с выпуклостями там и сям. Ноги, чтобы ходить, ступни, чтобы стоять. Тело такое же, как и все прочие, – физическое тело, инструмент, машина. Как все остальное, из праха и жидкой грязи явилось в мир. Пройдет время – и оно обвиснет, покроется морщинами, начнет трескаться и ломаться; не помогут ни гвозди, ни клей, ни липкая лента – оно возвратится в землю, из которой пришло.

Тело износится и умрет. Выцветет и исчезнет, как трава и цветы, как могучие ели, как холмы, как сама земля. Ведь оно – часть обычного мира, материальная вещь среди других материальных вещей. Так же существует и действует. Подвластно тем же законам.

Вдруг ему вспомнились собственные рисунки: как он, сидя в тесной комнате при сочащемся сквозь шторы солнечном свете, срисовывал девушек с календарей, и сколько образов и понятий теснилось тогда в его уме. Карл улыбнулся. Что ж, по крайней мере, он понял нечто новое. Верно, утратил все дорогие ему образы и иллюзии – зато осознал то, что прежде ускользало. Ее тело, его тело, все тела – одно. Части одного и того же мира. Нет ничего вне его – никаких иных миров, никаких обширных угодий призрачной души. Есть лишь это – то, что он видел своими глазами. Деревья, солнце, вода. Он, Барбара, все и вся – части этого. И нет ничего иного.

Нельзя сказать, что его тайный внутренний мир – духовный мир, так долго им лелеемый, – рухнул в одно мгновение. Он не обрушился, оставив груду печальных развалин. Скорее, просто исчез. Все мечты Карла, все долго хранимые идеи лопнули беззвучно, словно мыльный пузырь, и ушли из бытия навеки, не оставив следа, словно их и не было.

Об авторе
(1953)

Однажды, еще ребенком, я нашел в книжном магазине под полкой с комиксами журнал под названием Stirring Science Stories¹³. В конце концов я его купил и понес домой, листая по дороге. Он был полон красочных и смелых идей. Люди пересекали вселенную, путешествовали во времени, уменьшались до размеров элементарных частиц… Им не было преград! Наше общество, наша окружающая среда оказались уже не единственно возможными. Научная фантастика поднимала человека над обыденностью и выводила за пределы привычного мира.

Тогда мне было двенадцать лет. Но я разглядел в научной фантастике то, что вижу и сейчас: среду, в которой – разумеется, повинуясь законам разума и эволюционному принципу – может раскрыться в полную силу человеческое воображение. С годами научная фантастика выросла, обрела зрелое социальное мышление и чувство ответственности.

Мне захотелось писать научную фантастику, когда я увидел, что из бесконечных дуэлей на лучевых пистолетах она превращается в исследование различных человеческих характеров и общественных проблем.

Я обожаю писать научную фантастику: для меня это прежде всего разговор с другими, так же, как я, желающими понять, что за силы нами движут. Мою жену, как и кота по имени Магнификат, немного тревожит это увлечение. Как и у большинства читателей фантастики, полки у меня ломятся от папок и стопок журналов; повсюду громоздятся коробки с разными записями, пометками и отрывками ненаписанных рассказов, огромный письменный стол тоже завален материалами на разных стадиях готовности. Соседи говорят, что я «много читаю и пишу». По-моему, мое призвание себя оправдает. Быть может, мы доживем до времени, когда научно-фантастические журналы появятся в публичных библиотеках – а однажды, быть может, проникнут и в библиотеки школ.

ФИЛИП К. ДИК

Материалы к биографии Филипа К. Дика
(1968)

Филип К. Дик учился в Калифорнийском университете, работал в магазине грамзаписей, писал рекламные тексты, вел программу классической музыки на радио KSMO. В настоящее время живет в Сан-Рафаэле, интересуется галлюциногенами и нюхательным табаком. Родился в Чикаго 16 декабря 1928 года. Человек уже взрослый, солидный и бородатый, но фанатично пялится на девиц – разве только сантиметром их не измеряет. Первый свой рассказ продал в ноябре 1951 года и с тех пор ничем, кроме сочинения научной фантастики, не занимался. Выпустил двадцать семь книг, из них двадцать шесть романов. Первый роман опубликован в 1954 году. В июне 1953-го рассказы Дика вышли одновременно в семи журналах. В 1962 году получил премию «Хьюго» за роман «Человек в Высоком замке». Женат, две дочери и хорошенькая нервная юная женушка Нэнси, которая боится телефона. За два года (1963 и 1964) написал и опубликовал двенадцать романов и множество рассказов журнального объема. Любит уток и овец; живет на берегу заводи, где останавливаются утки, когда летят на юг. Семнадцати овец лишился при последнем разводе. Сменил много котов, разных и странных: один из них, Гораций, всю жизнь задавал незримый вопрос, на который никто не мог ответить. Большую часть времени слушает сперва Скарлатти, затем Jefferson Airplane, а потом «Гибель богов» и пытается сложить их воедино. Имеет множество фобий и почти никуда не выходит, но любит, когда гости приходят к нему, в уютный домик у воды. Должен кредиторам целое состояние. Предупреждаем: не одалживайте ему денег! Мало того: он еще и ваши таблетки сопрет. Своей лучшей книгой считает роман «Мечтают ли андроиды об электроовцах?», недавно выпущенный в Doubleday, поскольку там описывает злоключения животных и общество, в котором собака или кошка являются более статусными символами (и стоят дороже), чем машина или дом.

Автопортрет
(1968)

Чикаго: здесь 16 декабря 1928 года я родился. Холодный город, родной дом гангстеров, – но настоящий, и я это ценил. К счастью, отец с матерью перевезли нас в Калифорнию, на берег Залива, и там я узнал, что на свете случается и хорошая погода – причем даже чаще, чем плохая. Так что, как и большинство калифорнийцев, я не родился в Калифорнии, а туда переехал (в возрасте примерно года, если быть точным).

Что из тех времен можно припомнить как свидетельство, что однажды я стану писателем? Моя мать (она еще жива) писала и подавала литературные надежды. У нее ничего не вышло. Но она научила меня восхищаться книгами… в то время как для отца не существовало ничего, кроме футбольных матчей.

Их брак не продлился долго: когда мне было пять, они разошлись. Отец переехал в Рино, штат Невада, а мы с матерью – и еще дедушка, бабушка и тетя – остались в Беркли, в нашем большом старом доме.

Главной моей любовью тогда были ковбойские песни. В сущности, музыка всегда играла большую роль в моей жизни. Но в те дни – когда мне было шесть – я носил ковбойский костюм и слушал ковбойскую музыку по радио. Музыка и газетные комиксы составляли весь мой мир.

Странно подумать, что ребенок мог расти во времена Депрессии и ничего о ней не знать. Тем не менее я никогда не слышал этого слова. Знал, разумеется, что у матери постоянно туго с деньгами, но не делал из этого никаких выводов. Я ощущал мрачность городских улиц и домов, однако объяснял это тем, что все машины здесь черные. По улицам словно катила огромная, нескончаемая похоронная процессия.

Были у нас и развлечения. Зимой 1934 года мы вдвоем с матерью переехали в Вашингтон, округ Колумбия. Тогда я вдруг узнал, что такое по-настоящему ужасная погода… и все же нам там очень нравилось. Зимой мы катались на санках, летом – на «флексиз»¹⁴. Лето в Вашингтоне – кошмар неописуемый. Наверное, я слегка съехал – от лета в элегантном сочетании с тем, что у нас с матерью не было своего жилья. Жили мы у знакомых. Год там, год здесь. Я с этим не справлялся (а какой семилетка справился бы?), и меня отправили в спецшколу для «трудных» детей. В интернате я ничего не ел и быстро терял вес. Однако именно там начался мой путь писателя – точнее, сперва поэта. Я сочинил свое первое стихотворение:

 
Маленькая птичка
На веточке сидела,
Маленькая птичка
На меня смотрела,
Потом пришел котик – ам, и птички нет!
Потому что котик съел птичку на обед.
 

В Родительский День этот стишок вызвал настоящий фурор, и моя судьба была решена (хотя в то время, разумеется, об этом никто не подозревал). Дальше наступил довольно долгий период, когда я не делал почти ничего, только ходил в школу – терпеть ее не мог! – возился с коллекцией марок (она и сейчас у меня) и занимался разными мальчишескими делами: мраморные шарики, карточки, да еще комиксы, которые тогда только начали выходить регулярными выпусками: и Tip Top Comics, и King Comics, и Popular Comics¹⁵. Получая каждую неделю по десять центов, я сперва запасался сладостями (вафли «Некко», плитка шоколада, мармелад), а потом покупал Tip Top Comics. Взрослые презирали комиксы, верили и надеялись, что сам такой формат скоро исчезнет. Но этого не произошло. А еще среди газет Херста¹⁶ была одна, The American Weekly, полностью посвященная разным жутким историям, и по воскресеньям там печатали рассказы о живых мумиях, затаившихся в гробницах, о затерянной Атлантиде и Саргассовом море. В наше время мы бы все это назвали псевдонаукой, но для середины тридцатых выглядело вполне убедительно. Я мечтал найти Саргассово море и затонувшие корабли, где в каютах покоятся скелеты, а трюмы набиты пиратским золотом. Теперь понимаю: я был обречен на неудачу уже тем, что нет никакого Саргассова моря – во всяком случае, нет кладбища нагруженных золотом испанских кораблей. Ну и довольно о детских мечтах.

Примерно в 1939 году мы с матерью вернулись в Беркли и завели первую кошку. Мы жили на холмах Беркли, которые в наши дни в основном пустуют. Повсюду шуршали мыши, так что без кошки было не обойтись. Я начал считать котов и кошек неотъемлемой частью домашнего хозяйства – и с тех пор только укрепился в этом мнении (сейчас у нас с женой их двое, но кот Уиллис стоит пятерых обыкновенных котов – позже расскажу).

Примерно в это же время я открыл для себя книги про страну Оз. Страстно хотел прочесть их все, хоть окружающим мое увлечение казалось пустяковым. Библиотекари надменно отвечали: «Сказок не держим», – считалось, что сказочные книги могут увести ребенка в мир фантазий и помешают ему приспособиться к «реальной» жизни. Но увлечение страной Оз положило начало моей любви к фантастическому и чудесному, а затем и к научной фантастике.

Первый научно-фантастический журнал я открыл для себя в двенадцать лет… Назывался он Stirring Science Stories и состоял, кажется, из четырех историй. Редактором был Дон Уоллхейм, который позже (в 1954 году) купил мой первый роман… и еще немало последующих. Наткнулся я на него случайно: искал Popular Science. Меня поразило название. Рассказы – и о науке? Я мгновенно узнал ту магию, с которой уже встречался в книгах о стране Оз, только связанную не с волшебными палочками, а с наукой, отнесенной в будущее, где, как всем известно, она будет играть в нашей жизни все более и более важную роль. Так или иначе, в моем представлении магия равнялась науке… а наука (из будущего) – магии. Я и сейчас не утратил такой взгляд на вещи; а предсказание, что со временем наука будет становиться для нас все важнее (помните, мне тогда было двенадцать), к добру или к худу, сбылось. Что ж, ставлю на то, что наука нам поможет. Ее угрозы не слишком меня беспокоят – не пугает даже оскал водородной бомбы. Не стоит забывать: наука спасла больше жизней, чем отняла.

В старших классах у меня появилась первая подработка – в магазине приемников и грампластинок: я подметал, вытирал пыль, но никогда-никогда не разговаривал с покупателями. Всплыла моя давнишняя любовь к музыке, и я принялся исследовать безбрежные музыкальные просторы: к четырнадцати годам узнавал на слух буквально любую симфонию или оперу, любой классический мотив, который мне напевали или насвистывали. Благодаря этому я повысился до перворазрядного продавца грамзаписей. Музыка и грамзаписи стали моей жизнью: этому я планировал посвятить будущее. Шаг за шагом, ступенька за ступенькой – я наконец стану управляющим, а потом, может, и владельцем магазина грампластинок! О научной фантастике я и думать забыл, даже больше ее не читал. Она, как радио-сериал Jack Armstrong, the All – American Boy!, заняла свое место среди прошедших детских увлечений. Однако писать мне по-прежнему нравилось: я писал рассказики и надеялся продать их в The New Yorker (это так и не удалось). А тем временем жадно поглощал современных литературных классиков: Пруста и Паунда, Кафку и Дос Пассоса, Паскаля – но тут мы переходим к более старой литературе, и список может тянуться до бесконечности. Скажем просто: литературу я изучил от «Анабасиса» до «Улисса». Я учился не на научной фантастике, а на произведениях серьезных авторов, признанных во всем мире.

К фантастике – и, в конце концов, к сочинению фантастики – я вернулся кружным путем. Энтони Бучер¹⁷, самый обожаемый и самый важный человек в научной фантастике того времени, вел на местной радиостанции передачу о вокале, а я, поскольку интересовался классической музыкой, стал ее слушать. Потом с ним познакомился – он зашел в магазин, где я работал, – и у нас завязался долгий разговор. Выяснилось, что человек может быть взрослым и образованным и тем не менее наслаждаться научной фантастикой. Тони Бучер вошел в мою жизнь и определил ее направление.

Раз в неделю Тони вел у себя дома курсы писательского мастерства. Я решил туда сходить, и Тони любезно просмотрел мои первые, довольно беспомощные творческие потуги. Реализм его не впечатлил, зато, к моему удивлению, он весьма заинтересовался маленьким фэнтезийным рассказиком – едва ли, кажется, не готов был его напечатать. Тогда я начал писать все больше фэнтези, а затем и НФ. В октябре 1951 года, в двадцать один год¹⁸, я продал свой первый рассказик – крохотную новеллу – в журнал F&SF¹⁹, где Тони Бучер был редактором. Начал отсылать рассказы и в другие научно-фантастические журналы – и, о чудо, один рассказ купил Planet Stories!²⁰ Охваченный фаустовским пламенем, я бросил работу в магазине грампластинок, позабыл о предстоящей карьере в мире музыки и принялся писать как одержимый (до сих пор не понимаю, как я это проделывал; спать ложился в четыре утра). Через месяц после увольнения меня уже печатали в Astounding²¹ (ныне Analog) и в Galaxy²². Платили они очень хорошо – и теперь я точно знал, чем буду заниматься всю оставшуюся жизнь.

В 1953 году я продавал рассказы уже в пятнадцать разных журналов; за один только месяц, июнь, написал семь рассказов для семи изданий. Придумывал одну историю за другой. И все же…

Мои рассказы для журналов, за редкими исключениями, были второсортными. Начало 1950-х не отличалось высокими стандартами качества. В то время я не владел многими техническими навыками, совершенно необходимыми писателю… Например, не знал, что такое фокал. И все же я продавался, неплохо зарабатывал, на Уорлдконе в 1954 году меня с готовностью признали и отметили… Помню, кто-то сфотографировал меня вместе с А. Э. Ван Вогтом и опубликовал фотографию с подписью «Старое и новое». Но что за жалкое оправдание – «новизна»! И сколько потеряла НФ-сцена с уходом Ван Вогта!

Я чувствовал, что со мной что-то не так. Вот Ван Вогт пишет романы – например, «Мир Нуль-А», – а я не пишу. Может, и мне попробовать?

Несколько месяцев ушло на тщательную подготовку. Я продумал характеры и сюжеты – несколько сюжетов, сплетенных вместе, а затем сварганил из них книгу. Купил ее Дон Уоллхейм для Ace Books и дал ей название «Солнечная лотерея». Тони Бучер написал на нее в New York Herald Tribune доброжелательную рецензию, хорошо отозвался и Analog, а Деймон Найт²³ в Infinity²⁴ посвятил ей целую колонку одних похвал.

Я оказался на развилке и глубоко задумался. Мне виделось, что журнальная фантастика клонится к упадку, да и оплачивается не слишком щедро. За рассказ можно выручить двадцать долларов, за роман – четыре тысячи. Так что я решил поставить на романы: написал «Мир, который построил Джонс», а затем «Человек, который умел шутить». А потом роман, который стал для меня настоящим прорывом: «Глаз в небе». Тони присвоил ему звание Лучшего Романа Года, а Тед Старджон в другом журнале, Venture²⁵, назвал его «той золотой крупицей хорошей фантастики, которая оправдывает собой существование гор бездарной чуши». Что ж, я оказался прав. Романы в самом деле удавались мне лучше рассказов. И деньги ни при чем: мне просто нравилось писать романы – поэтому дело шло легко.

Но к этому времени начались серьезные неприятности в личной жизни. Мой восьмилетний брак распался; я переехал за город – и встретил там женщину с художественными наклонностями, только что потерявшую мужа. Познакомились мы в октябре, а в апреле следующего года поженились в Энсенаде, штат Мехико. Вместе с женой на попечении у меня оказались три девочки, и следующие два года я только халтурил ради куска хлеба. Наконец бросил все и принялся работать вместе с женой: у нее был ювелирный бизнес. Я был несчастен. В детстве несчастья всегда приходили извне – денег нет, холодно, негде жить; но с Энн я не мог себя реализовать – слишком сильны были ее собственные творческие амбиции, и мое творчество, как она часто говорила, «преграждало ей дорогу». Даже в изготовлении драгоценностей она придумывала дизайн, а я только дорабатывал и выполнял. Самооценка у меня упала, так что я отправился к священнику нашего времени, психологу-психиатру, и спросил, что мне делать. «Идите домой, – сказал он, – и забудьте о ювелирном бизнесе. Забудьте, что у вас дом с пятью спальнями и тремя ванными, что вы растите трех девочек и на подходе четвертая. Идите домой и садитесь за пишущую машинку. Забудьте о доходах и налогах, забудьте, что Работа Должна Приносить Деньги. Посто напишите хорошую книгу – такую, в которую сами поверите. Перестаньте готовить детям завтраки и помогать жене спаивать серебряные цепочки. Напишите книгу».

Так я и сделал – без долгих слов сел и написал. Вышел «Человек в Высоком замке». Книгу купили сразу, многие рецензенты обещали, что она получит «Хьюго» – и в самом деле, в один прекрасный день я получил письмо от агента с поздравлениями по этому поводу. Так я прошел еще одну веху в своей карьере – и, как и прежде, этого не понял. Я знал лишь, что хочу писать новые книги, больше и больше; книги становились все лучше, издатели брали их все охотнее.

В наше время большинству читателей неизвестно, как мало получают писатели-фантасты. Я зарабатывал около 6000 $ в год. В год после «Хьюго» заработал 12 000 $ и примерно столько же в несколько следующих лет (1965–1968). Писал я с фантастической скоростью: выпустил двенадцать романов за два года… и «Хьюго» подтверждал: я пишу именно то, что множество людей хочет читать! Потрясающе, верно?

Не так давно я сел, перебрал двадцать восемь романов, написанных с 1954 по 1968 год, и задался вопросом, какие из них хороши. Чего я достиг? Сейчас мне тридцать девять: потертый, молью траченный, нюхаю табак, слушаю в грамзаписях песни Шуберта… «Человек взрослый, солидный и бородатый, – сказал кто-то обо мне, – но до сих пор фанатично пялится на девиц». Что верно, то верно. И еще на кошек. Очень они меня радуют; хотел бы я втиснуть Уиллиса, здоровенного бело-рыжего котяру, в какой-нибудь роман – или, может, в фильм. Уиллис сыграет немую роль (без диалогов), и оба мы будем счастливы. Четыре года назад я развелся с женой-ювелиршей и женился на очень милой девушке, которая рисует. Теперь у нас ребенок, и нам нужен дом побольше (дом мы уже нашли и сейчас, когда я пишу эти строки, собираемся туда переезжать: четыре спальни, две ванные и огороженный задний дворик, где Айза сможет играть в безопасности). Такова моя нелитературная жизнь: очень молодая жена, которую я люблю, малютка-дочь, которую уже почти люблю (уж очень она громкая и приставучая!), и котяра, которого обожаю.

А что же книги? Что я чувствую к ним?

Писал я с наслаждением. Однако, если бы пришлось отобрать несколько – например, решить, какие из них переживут Третью мировую войну, – я бы выбрал прежде всего «Глаз в небе» (1956). Затем «Человека в Высоком замке» (1962), «Сдвиг во времени по-марсиански» (1964) (издательство Ballantine), «Доктор Бладмани» (1965) (послений роман, вышедший в Ace Books). Еще, пожалуй, «Духовное ружье» (1967) и «Предпоследнюю истину» (1964), книги, написанные одновременно. И наконец, еще одну, выпущенную в Ace, «Симулякры» (1964).

В списке нет самого яркого моего романа: «Три стигмата Палмера Элдрича» (1965). Эта книга меня пугает: она об абсолютном зле, и писал я ее в период тяжелого религиозного кризиса. Я решил написать роман об абсолютном зле, воплощенном в «человеческой» форме. Когда из «Doubleday» пришли гранки, я так и не стал править текст – не смог себя заставить снова за него взяться. И сейчас не могу.

Пожалуй, стоит внести в список еще две книги, последние, тоже из Doubleday: «Мечтают ли андроиды об электроовцах?» (1968) и еще одну, пока без названия²⁶. «Андроиды» очень хорошо продаются, и на них, как мне известно, внимательно смотрит одна кинокомпания. И моя жена считает, что книга удалась. Мне она нравится вот чем: она об обществе, где животные стали редкостью, их обожают и почитают. Человек, у которого есть настоящая овца, становится Фигурой… и с этой овцой его связывает сильнейшая любовь и привязанность. По страницам книги молчаливо проходит, величественно подрагивая длинным рыжим хвостом, мой котяра Уиллис. Заставь их понять, говорит он мне, что животные по-настоящему важны уже сейчас! Говорит – а потом сжирает детское питание, которое мы подогревали для малышки: некоторые коты совсем совесть потеряли… Того и гляди, захочет писать фантастику! Что ж, пусть попробует. Надеюсь, ему ничего не удастся продать.

Ночные заметки усталого писателя-фантаста
(1968, 1972)

Вот он я, почти сорокалетний. Семнадцать лет назад продал свой первый рассказ: великий, чудный миг, который никогда не повторится. К 1954 году был уже известен как автор рассказов; в июне 1953 продал сразу семь – по одному в Analog, Galaxy, F&SF и так далее. Так вот, 1954-й. Первый мой роман, «Солнечная лотерея» – вышел тиражом в 150 000 экземпляров и исчез бесследно – вынырнул из небытия лишь несколько лет назад. Везде, кроме Galaxy, получил хорошие отзывы. Понравился и Тони Бучеру, и Деймону Найту. Но я спрашиваю себя: зачем я его написал – его и еще двадцать четыре следующих? Из любви, разумеется: люблю фантастику – и читать, и писать. Платят нам, авторам, не слишком много. Жестокая и неприглядная истина: ремесло писателя-фантаста себя не окупает, так что мы один за другим либо гибнем в борьбе за скудный заработок, либо уходим и начинаем заниматься чем-то еще… чем-то далеким от фантастики – как, например, Фрэнк Герберт, который трудится в газете, а премии «Хьюго» получает в свободное от основной работы время. Хотел бы и я так жить: работать где-то еще, а фантастику писать по вечерам, после ужина – или поднимаясь до рассвета. Это сильно облегчило бы жизнь. Давайте расскажу, каково мне приходится сейчас. Средний научно-фантастический роман стоит от 1500 $ до 2000 $. Следовательно, автор, который пишет по два романа в год – и их продает, – получает 3000–4000 $ в год. На такие деньги не проживешь. Можно попробовать писать по три романа в год, да еще разбавлять рассказами. Если повезет – и если будешь работать без отдыха, – заработаешь в год 6000 $. Лучшее, чего мне удавалось добиться, – 12 000 $ в год; но обычно выходит гораздо меньше, а выложившись до предела в гонке за деньгами, перестаешь писать года на два. В такие тощие годы живешь только на то, что у нас называется «остатки». Продажи за границу, переиздания в мягкой обложке, перепечатки в журналах, радио- и телепостановки и т. п. Ужасные времена: все твое существование зависит от скудно и нерегулярно капающих роялти «остатков». Например, от одного агента приходит авиапочтой чек. Роялти на сумму 1 доллар 67 центов. На следующей неделе, тоже воздушной почтой, уже 4 доллара 50 центов. А мы (по крайней мере, некоторые) продолжаем писать фантастику! Я же говорю, это любовь.

Что же в научной фантастике так нас притягивает? Захватывает фанатов, редакторов, самих писателей. А денег никому не приносит. Думая об этом, я всегда вспоминаю первый абзац «Честных шахматистов» Генри Каттнера, тот, где главному герою подмигивает дверная ручка. А еще, думая об этом, вижу – не мысленным взором, а обычным, прямо возле стола, – полное собрание Unknown, Unknown Worlds²⁷, Astounding, начиная с 1933 года… всех их надежно хранит огромный огнеупорный шкаф. Здесь они отделены от мира, от жизни. Спасены от износа и обветшания. От времени. За огнеупорный шкаф, защищающий эти журналы, я выложил триста пятьдесят баксов. После жены и дочери они значат для меня больше всего, что у меня есть – или, надеюсь, когда-нибудь будет.

Там, в шкафу, та магия, что нас не отпускает. Я нашел способ ее сохранить.

И о моих собственных книгах. Перечитывать их мне неинтересно. Что хорошо вышло, что плохо, что удалось, что нет – все это ничего не значит (подобные рассуждения можно спустить в унитаз, как выразился Тед Старджон, говоря о «Трех стигматах»). Для меня важно писание, сам акт творения романа, ибо в тот миг, когда пишу, я сам переношусь в мир, о котором рассказываю. Для меня он полностью, абсолютно реален. А потом, когда дописываю и приходится остановиться, уйти оттуда навсегда – это меня убивает. Я снова один, почти без денег – а ведь мне, как я упомянул, уже почти сорок. Где господин Тагоми, главный герой «Человека в Высоком замке»? Покинул меня, мы отрезаны друг от друга. Перечитывая книгу, я не могу воскресить господина Тагоми, вновь поместить туда, где смогу его услышать. Роман написан – и теперь обращается ко всем, а не ко мне одному. Я связан с ним уже не более любого читателя – в сущности, гораздо меньше, ибо я помню и господина Тагоми, и остальных… например, Гвидо Молинари из «Когда наступит прошлый год», или Лео Булеро из «Трех стигматов». Мои друзья мертвы; как я ни люблю жену, дочь, кота – они не заменят мертвых. Пустота ужасает. Никогда не пишите ради денег: лучше продавайте шнурки!

Я обещаю себе: больше не напишу ни одного романа. Не стану создавать людей, с которыми потом придется расстаться. Обещаю… а потом, воровато оглядываясь, сажусь писать следующую книгу.

Материалы к биографии Филипа К. Дика
(1972)

В 1969 году Пол Уильямс писал о Филипе К. Дике: «Вот что я вам скажу… Филип К. Дик повлияет на сознание нашего столетия больше, чем Уильям Фолкнер, Норман Мейлер или Курт Воннегут». Автор тридцати одного романа и почти сотни рассказов, издающийся с 1951 года, в 1963 году он получил премию «Хьюго» за лучший научно-фантастический роман года «Человек в Высоком замке» (1962). Дик известен по всему миру, особенно в интеллектуальных кругах: например, во Франции издано больше его романов, чем у какого-нибудь другого писателя-фантаста. Первым научно-фантастическим романом США, переведенным в Польше, станет его недавняя книга «Убик», вышедшая в издательстве Doubleday, которую Патрис Дювик из Editions OPTA в Париже (лауреат премии «Издатель года» на Уорлдконе²⁸, прошедшем в Лос-Анджелесе в 1972 году) назвал «одной из важнейших когда-либо изданных книг». В феврале 1972 года Дик присутствовал в качестве почетного гостя на втором Научно-фантастическом конвенте в Ванкувере и выступал с лекцией в университете Британской Колумбии. Самые известные его романы – «Мечтают ли андроиды об электроовцах?», «Лабиринт смерти», «Мы вас построим», «Сдвиг во времени по-марсиански», «Доктор Бладмани», «Три стигмата Палмера Элдрича», «Убик» и «Человек в Высоком замке». Некоторые его лучшие рассказы опубликованы в сборнике в мягкой обложке «Сохраняющая машина». Филип К. Дик, родившийся в 1928 году в Чикаго, большую часть жизни прожил в области залива Сан-Франциско, учился в Калифорнийском университете в Беркли. В конце пятидесятых годов жил в Пойнт-Рейес-Стейшн в округе Марин, а в начале шестидесятых в Сан-Рафаэле. Теперь он осел в районе Лос-Анджелесса, здесь читает лекции и пишет. Его ранние романы повествуют об антиутопических обществах будущего; в поздних он становится первопроходцем «внутреннего пространства» вселенной множества реальностей, представляемой как галлюцинаторная наркотическая травма. Его рассказ «Вера отцов наших» в потрясающей антологии Харлана Эллисона «Опасные видения» был номинирован на премию «Хьюго» и назван одним из самых «опасных видений» в сборнике. Недавно он закончил для Doubleday новый крупноформатный роман, озаглавленный «Пролейтесь, слезы», а в настоящее время работает над научной фантастикой иного рода: проекцией сознания одной девушки на вселенную, в которой свойства ее характера, образ жизни и ценности образуют уже не социологические характеристики, а целую новую реальность. Рабочее название романа «Kathy – Jamis – Linda», и этот проект грозит занять Дика до конца его жизни. В нем писатель стремится противопоставить истинного человека тому, что называет «андроидом», рефлекторному механизму, выдающему себя за живое существо.

Материалы к биографии Филипа К. Дика
(1973)

Профессиональный автор научной фантастики с 1951 года, создатель почти двухсот рассказов и тридцати пяти опубликованных романов. В 1963 году его «Человек в Высоком замке» получил премию «Хьюго» как лучший научно-фантастический роман года. Фил Дик родился 16 декабря 1928 года в Чикаго, но большую часть жизни прожил в Калифорнии. Учился в Калифорнийском университете в Беркли, был исключен за антивоенные убеждения. Его величайшая страсть – музыка: песни классических немецких композиторов, Вагнер. Специализировался на немецкой литературе и очень любит Шиллера, Гете, Юнгера, Брехта. Одно время вел на радио передачу о классической музыке и работал в магазине грампластинок. Женат, трое детей и кот по имени Фред. В Канаде ознакомился с реабилитацией наркоманов и теперь работает над большим романом о трагедиях людей, чью жизнь разрушили наркотики. Дик солидаризируется с возмущением и протестами молодежи против старого истеблишмента; в лекциях, читаемых как в университетах США и Канады, так и по радио, а также в статьях, публикуемых по всему миру, он поддерживает восстание молодых людей против старых порядков. Но его радикализм выходит за пределы политики: речь идет о целостном мировоззрении, которое все более выражается в его работах. Чаще всего он стремится выразить в своих книгах бунт против угнетения свободного человеческого духа, в чем бы оно ни выражалось – против любой тирании, будь то тирания наркотиков, полицейского государства или манипулятивных психологических техник. Его герой – обычный гражданин, не имеющий ни политической, ни экономической власти; и в этом герое Дик видит надежду на будущее.

Мемуары на обороте счета от ветеринара
(1976)

Чу! В ветвях зашелестело!..

Николас Брэди (1692)

Когда я познакомился с Теодором Старджоном, автором «Больше, чем люди», этот славный парень сразу мне брякнул: «Что у нас за мир, если в нем такие люди, как Тони Бучер²⁹, умирают от рака?» С тех пор как умер Тони, я и сам задаюсь тем же вопросом. Впрочем, ответа Тед Старджон от меня не ждал. Просто хотел сразу показать, с кем я имею дело. Я обнаружил, что могу поступать так же – спрашивая об этом, показывать, что я за человек. Этот вопрос говорит о том, как я любил и ценил одного из самых добрых людей на свете. Да, Тони был добрейшая душа; однако, когда ему случалось бывать в компании, у него пот на лбу выступал от страха. Никто никогда об этом не писал, но это правда. Он все время боялся. Однажды сам мне об этом рассказал, и очень красноречиво. Он любил людей, но, помню, однажды я встретил его в электричке, он ехал в оперу – и боялся. Он был музыкальным критиком, писал обзоры для The New York Times, еще редактировал журнал и сам писал романы и рассказы. Но умирал от страха, когда приходилось выходить из дома.

Тони любил жизнь, и жизнь его пугала. Многие, как он, робеют именно потому, что слишком любят. Им кажется: все, что они любят, вот-вот рассыплется. С Тони так и произошло. Он не дожил до старости. И чего боялся, спрашивается? Каждую неделю носил на радио KPFA свои старые грампластинки на 78 оборотов для программы «Золотые голоса», завернув их в полотенце, чтобы не разбить. Однажды я решил отдать Тони все свои редкие оперные записи – просто отдать, в подарок, потому что его люблю. Позвонил ему и сказал: «У меня есть Тиана Лемниц и Герхард Хюш». «Они мои кумиры!» – робко ответил Тони. Он был католиком, единственным среди нас, а для католика это сильное заявление. Но отдать пластинки я так и не успел – Тони умер. Помню, он тогда пожаловался: «Едва встаю, уже чувствую, что устал. Работать стало тяжело. Может, я заболел?» Я ответил, что и со мной такое бывает. Это было восемь лет назад. Тони пошел к доктору, а тот сказал, что он, должно быть, просто ударился и ушиб себе бок, и наложил повязку. Ох, попадись мне этот доктор! Все, кому Тони рассказывал о своей беде, давали ему плохие советы.

Мы с ним играли в покер. Тони любил покер, оперу, научную фантастику и детективные рассказы. Вел писательские курсы для своих. В то время он был уже знаменит, редактировал журнал Fantasy and Science Fiction и за одно занятие брал плату в один доллар. За доллар читал целиком твою рукопись. Объяснял, насколько все хреново, – и ты шел домой и начинал писать гораздо лучше. До сих пор не понимаю, как он это проделывал. Обычно считается, что разгромная критика для молодых авторов убийственна. «Может быть, – сказал однажды другой его ученик, Рон Гуларт³⁰, – это потому, что он читает твою книгу так, словно она написана по-латыни».

Тони научил меня писать – и Тони первым меня издал. Никто не понимал этот мой рассказ, даже уже напечатанный, только он понял. И теперь, двадцать два года спустя, он переиздан в учебнике по научной фантастике для колледжей, выпущенном Ginn and Company. В нем всего где-то пятнадцать сотен слов – история совсем коротенькая. После самого рассказа Ginn and Company приводят мою импровизированную дискуссию о нем со старшеклассниками. Все ребята поняли, о чем это. Рассказ о собаке, о том, как пес видит мусорщиков, крадущих драгоценную еду, которую его хозяева каждый день складывают на хранение в мусорный бак у ворот; наконец тяжелый металлический бак наполняется – и в этот миг, когда урожай созрел и готов к жатве, вдруг являются они. Рууги. Пес пытается предупредить хозяев – но рууги всегда приходят рано утром, когда лай только раздражает людей. Кончается все тем, что люди решают избавиться от пса, вечным лаем мешающего им спать, – и тут пес слышит, как один из руугов-мусорщиков говорит: «Ну вот, скоро и хозяев заберем!» Для меня осталось непостижимым, почему никто, кроме Тони Бучера, не понял эту историю (я отослал ему рассказ в 1951 году). Может быть, в то время никто не разделял мой взгляд на мусорщиков, а в 1971 году, когда я обсуждал рассказ со старшеклассниками, времена изменились. Помню, в 1952 году одна дама, составительница антологий³¹, заметила мне с возмущением: «Но ведь мусорщики не едят людей!» Я, право, не знал, что ответить. Нечто приходит, уносит и пожирает мирно спящих – тех, кто тебе дорог. Как Тони… что-то же пришло за ним. Может быть, этот пес, рычавший: «РУУГ! РУУГ!» – пытался предупредить его и меня. Я его услышал и сбежал (сбежал ли? – время покажет), а Тони остался на посту. Видите ли, когда так боишься мира (или, если хотите, руугов), оставаться на посту требует особого мужества, о котором никогда не напишут писатели, потому что:

1) не знают как;

2) прежде всего просто не заметят – может быть, кроме Теда Старджона: он заметил, хоть сам не знал страха, потому что умел любить. Да, должно быть, он понимал, как Тони боялся. А страх притягивает руугов… Это так чертовски симметрично, не так ли?

Однако Тони жив. Об этом я узнал в прошлом году³². Мой кот стал вести себя странно: постоянно следил за чем-то у меня за спиной, да и вообще переменился. Это случилось после того, как он сбежал, а потом вернулся, грязный, взъерошенный, чем-то напуганный так, что от страха гадил на ковер: мы отнесли его к ветеринару, тот его успокоил и вылечил. После этого у Пинки появилось то, что я бы назвал духовностью. Для начала он перестал есть мясо. Трясся всякий раз, как мы пытались накормить его мясом. Пять месяцев он пропадал Бог знает где, видел Бог знает что – хотел бы я знать, что! Он переменился, это точно. Ни разу после возвращения никого не оцарапал и не укусил, даже ветеринара. Пинки все время был напуган; однажды я захлопнул у него перед носом дверцу холодильника – он заметался в ужасе, натыкаясь на стены в отчаянной попытке сбежать, и развил скорость, уникальную для нежного пушистого создания, прежде часами сидевшего тихо и с бараньей кротостью смотревшего перед собой. У Пинки были проблемы с дыханием из-за густой шерсти и так называемых безоаров. Тони жестоко страдал от астмы, спасал его холодный воздух. И вот теперь, когда Пинки становилось трудно дышать, он усаживался перед дверью и припадал к полу так, чтобы его обдувал сквозняк из-под двери. Не буду мучить читателя аналогиями: Пинки внезапно умер от рака. Ему было всего три года – для кота очень мало. Ничего такого мы не ожидали. Ветеринар ошибся с диагнозом, пообещал нам, что это скоро пройдет.

Я не понимал, что Пинки был Тони Бучером, посланным любящей вселенной, чтобы нас утешить, пока не увидел сон про Тигра Тони, персонажа с коробок хлопьев «Шугар фростед флэйкс». Во сне я стоял на одном конце залитой солнцем лесной поляны, а с другого конца ко мне медленно, наслаждаясь каждым движением, шел огромный тигр. Я знал, что мы снова вместе, Тигр Тони и я, и радости моей не было предела. Проснувшись, я пытался вспомнить, кто из общих знакомых называл Тони «Тигром». После смерти Пинки у меня были и другие странные видения. Мне приснилась «миссис Донлеви», невероятно высокая – я видел только ее ступни и лодыжки; она принесла мне молоко в блюдечке на заднее крыльцо, а сразу за крыльцом простирался пустырь, где можно бродить на воле вечно. Я понял, что это Елисейские поля, в которые верили древние греки, – как раз мне по размеру. А в тот день, когда Пинки умер в ветклинике, вечером я стоял в ванной и вдруг почувствовал, как жена кладет мне руку на плечо, чтобы утешить. Прикосновение было совершенно отчетливое, но, обернувшись, я никого не увидел. А еще снился такой сон: я слушаю грамзапись «Дона Паскуале», одновременно смотрю нотную запись и вдруг слышу в финале нечто новое – а за последней страницей нот нахожу пять веревочек, переплетенных, словно «колыбель для кошки», и образующих нотный стан. Это был последний привет от Пинки, которым стал Тони Бучер: во сне я слушал редкую запись на 78 оборотов из коллекции Тони – одну из его любимых.

Тони, или Пинки, – вряд ли важно, как его называть, – всю жизнь был хреновым охотником. Однажды поймал суслика и побежал по лестнице в квартиру, держа его в зубах. Положил в миску, куда ему обычно насыпали еду, чтобы пообедать как полагается – и суслик, разумеется, тут же вскочил и убежал. Тони знал, что у каждой вещи есть свое место, был помешан на аккуратности. Его огромные коллекции книг и пластинок выглядели именно так: особое место для каждого предмета, и каждый там, где ему положено быть. Может, ему стоило быть терпимее к хаосу? Кстати, суслика он потом догнал и съел целиком, только челюсти оставил.

Тони – или Пинки – стал моим наставником: научил меня писать, а в 1972-м или 1973-м, когда я болел, ни на шаг не отходил от моей кровати. Тесса, моя жена, пустила его ко мне; я лежал с воспалением легких, нуждался в помощи, а денег на врачей у нас не было. (Очевидно, мне с этим повезло: врач сказал бы, что я просто ушиб себе бок.) Когда становилось совсем нехорошо, Пинки ложился на меня – и вскоре до меня дошло: он пытается понять, где болит. Скоро выяснил: болит что-то одно и где-то в середине тела. Пинки очень старался, и я выздоровел – а он нет. Пинки, мой друг.

Большинство котов боятся еженедельного лязга мусорной машины, но не таков был Пинки – он ее презирал. Правда, забивался под кровать, зато оттуда свирепо сверкал глазами. Зыркал и ждал, когда эти ублюдки свалят.

За четыре ночи до внезапной смерти Пинки, когда мы еще не знали, что у него рак (я начал было говорить: «До того как он пошел к врачу и услышал про ушибленный бок»), мы с ним и с Тессой, как обычно, вместе разлеглись на большой кровати, и вдруг я увидел, как комнату заливает ровный бледный свет. Я подумал: ангел смерти пришел за мной – и принялся молиться по-латыни: Tremens factus sum ego, et timeo³³. Тесса терпела, а Пинки сидел бесстрастно, подобрав под себя лапы. Я знал, что прятаться некуда – не под кровать же! Любой ребенок знает: от смерти не убежишь. И это чертовски страшно.

Мне не приходило в голову, что смерть могла явиться за кем-то другим – показательное отношение. Все мы казались мне раскрашенными уточками в тире. Вспомнилось арабское стихотворение XIII века: «Раз промахнется, два промахнется, на третий раз попадет», или как-то в этом роде. Все на виду, некуда бежать, негде укрыться… в конце концов я замолчал, но особенно запомнилось, как выкрикивал снова и снова: Mors stupebit et natura³⁴; мне казалось, это значит, что смерть застыла, ошеломленная. (Примерно как: «Я застыл, ошеломленный тем, что моей машины нет на месте». Застыл ошеломленный – значит просто стоишь и ничего не можешь поделать. Возможно, третье издание «Мерриама-Вебстера» слово «ошеломленный» объясняет не так, ну и черт с ним.)

Пинки не заметил бледного света; он, как обычно, дремал с открытыми глазами, мурча себе под нос. Позже той ночью, уже ближе к утру, мне приснился тревожный сон: совсем рядом раздался выстрел, оглушительный, как гром, я обернулся – и увидел на земле умирающую женщину. Я бросился за помощью, но по ошибке сел в троллейбус вместе с тремя агентами Гестапо (гестаповцы часто мне снятся). Мы ездили по кругу, и я безуспешно пытался закоротить провода у этого троллейбуса, или автобуса, или что это было – все тщетно. А гестаповцы курили, читали газеты и самодовольно переглядывались. Знали, что я у них в руках.

Короткая счастливая жизнь писателя-фантаста
(1976)

Хочу обратиться к своим друзьям и сообщить им, что:

1) все ужасы, о которых они слышали, в самом деле со мной стряслись, но

2) тем не менее я жив-здоров. В феврале у меня был сердечный приступ. Приехала «Скорая» – я в тот момент был дома один, – и все произошло точь-в-точь как в телепередаче «Неотложка». Я позвонил, они примчались через две минуты, примотали ко мне кучу датчиков и мониторов и повезли в «интенсивную сердечно-сосудистую терапию» окружной больницы. Я болтался между жизнью и смертью, рассказывал анекдоты и флиртовал с медсестричкой по имени Бет, которая всегда ходит в розовом.

Пишу я все это вот к чему: я вполне оправился и прекрасно себя чувствовал, пока не увидел счет на две тысячи баксов. И тут понял, почему меня отвезли в окружную больницу: денег у меня не было, а без оплаты вперед ни одна другая больница округа Ориндж больных не принимает. Что ж, слава Богу, нашлась хоть одна, что без лишних вопросов открывает дверь страждущим, спасает им жизнь, а счет присылает потом. Но…

Одиннадцать дней спустя, когда я вышел из больницы, в кармане у меня было сорок центов. И все. Дома немного еды в морозилке. Совокупный доход за этот месяц – девять долларов. В марте было не лучше, а в середине апреля наступают сроки оплаты счетов. Каждый телефонный звонок – это кто-то хочет денег. Агент мой, благослови его Боже, немного мне одолжил; по этому поводу хочу рассказать то, что в тот момент не пришло мне в голову, а пришло попозже, – и, когда я это пересказал одному парню, он расхохотался и сказал, что это лучше всего из того, что он слышал, описывает положение писателя. Мой агент ждал роялти почтой из Парижа, и я каждый день звонил узнать, не прибыл ли чек – ведь большая часть этих роялти предназначалась мне. Наконец чек пришел! Агент, должно быть, заметил, что голос у меня дрожит – я ведь уже на три месяца просрочил алименты, – и добавил необычно мягко: «Знаешь, Фил, ты один из самых известных мировых авторов». Но я его почти не слышал – думал только о том, что все-таки не попаду на месяц в окружную тюрьму за неуплату алиментов!

Сейчас я хочу подчеркнуть не то, что я один из самых известных мировых авторов или что так думает (или просто меня утешает) мой агент, а то, что через двадцать пять лет профессиональной работы в научной фантастике мне присылают обещания отключить воду и газ, если через три дня не поступит оплата. И я спрашиваю себя: ну и ради чего все это? Недавно читал статью Барри Молзберга³⁵ в F&SF; он пишет, что готов навсегда порвать с научной фантастикой, поскольку… Да почитайте сами! Такого образцового нытья я в жизни не слыхал. Сам я ныть не собираюсь – хотя, быть может, то, что вы уже прочли, и звучит как нытье. Тем не менее я ничего не утверждаю, не жалуюсь – скорее задаюсь вопросом. Как так вышло, что я работаю без устали двадцать пять лет и постоянно сижу без денег? В следующем январе в Doubleday выходит мой новый роман («Помутнение») – и, без дураков, это пока что лучшая моя книга. В этом году выходит «Господь гнева», в соавторстве с Роджером Желязны. Rolling Stone опубликовал обо мне большую статью³⁶, ее прочло множество людей – и, кажется (приготовьтесь! вот оно!), я вот-вот выйду на большую сцену. Ключевые слова: «вот-вот». Классическое ожидание Годо: помните, чем оно кончается? «Господина Годо сегодня не будет, но он точно придет завтра!» Ну хорошо, допустим, выйду я «на большую сцену» – и что? Это как-то компенсирует двадцать пять лет нервной тряски, когда, просыпаясь утром, не знаешь, не отрубили ли электричество?

Однажды в начале 1972 года прихожу я домой – а света нет, и коробка распределителя опечатана. Я достал ящик с инструментами, нашел кусачки, срезал печать и включил свет. Строго говоря, это преступление, но в электрокомпании так удивились, что ничего со мной не сделали. Заплатил я на следующий день. Хотя вообще-то за такое сажают. Я об этом упомянул, чтобы показать: страхи у меня не невротические. Кстати, дом, в котором я тогда жил, теперь принадлежит финансовой компании, у которой я брал ссуду под залог дома. Как видите, это не пустяки, мне есть чего бояться. Когда я переехал сюда, в Южную Калифорнию, начинать пришлось с нуля: ни машины, ни мебели, ни дома. Однажды встаю утром – света нет. В начале 1973-го слег с пневмонией: без телефона, чтобы вызвать врача, без денег, чтобы ему заплатить. Очень хорошо это помню, потому что, когда я лежал в кровати на животе (так легче дышалось), отворилась дверь, и в комнату вошел Смерть. Серьезно. Я его видел, как вижу вас, друзья мои. На Смерти был модный полиэстеровый пиджак, в руке портфель, и из портфеля он достал несколько простеньких головоломок, знаете, для младших школьников. Я не смог собрать ни одну, и Смерть сказал: «Тогда тебе придется пойти со мной». И я увидел – клянусь, не вру! – долгую дорогу вверх по холму, среди деревьев, ведущую к симпатичному, уютному на вид большому старому зданию вроде лечебницы. «Я отведу тебя туда, – сказал Смерть. – Проверка показала, что твой мозг полностью выжжен, и тебе нужен отдых. Там, на вершине холма, ты сможешь отдыхать вечно». Помню свою невероятную радость и облегчение! Но в этот момент в комнату вошла жена – что-то ее подтолкнуло пойти меня проверить. Я опомнился и увидел, с кем говорю. И тогда пошел на поправку.

Вы скажете: ну, это уже чушь какая-то! Верно, так и должно быть: ведь я пишу о том, что происходит в голове автора – а там, как всем известно, творится бардак, переходящий в хаос. Что же я хочу сказать? А вот что:

1) четверть века писания книг без сна и отдыха не принесли мне ни малейшей финансовой стабильности;

2) уверен, что мой новый роман «Помутнение» – лучший из всех, но все равно боюсь будущего;

3) однако не бросаю писать. Чтобы заставить меня бросить фантастику, нужно что-то посерьезнее – по одной простой причине. Я люблю писать. Сейчас работаю над вещью под названием «Напугать мертвых» – уже готово двести тысяч слов. Я не ожидаю финансовой стабильности. Не будет никакого великого прорыва, который ждет за углом. Однажды я снова попаду в больницу, дыша на ладан, но, разумеется, оттуда выберусь… и получу еще один счет на две тысячи баксов: плати или отправляйся за решетку! Иногда людьми движут иррациональные мотивы. «Почему бы вам не найти настоящую работу?» – спрашивают меня, обычно в шутку, но иногда и всерьез, а порой этот вопрос задаю себе я сам. Всегда буду в полушаге от большого прорыва – и так его и не дождусь; всегда мне будет помогать агент (думаю, нужно назвать его по имени – это Скотт Мередит, работает со мной уже двадцать четыре года, и в 1973 году, когда родился мой сын Кристофер, он прислал в подарок невероятно красивый серебряный колокольчик). Должно быть, это вечные константы вселенной; меня здесь радует то, что, как прекрасно сказал в своей нобелевской речи Фолкнер, человек не сдается, сколько бы поражений ни ждало его на пути. И среди развалин человек будет строить планы и искать выход, и голос его будет слышен.

Именно это в последнее время происходит со мной: три попадания в больницу за пару лет (плюс пневмония), месяцы на мели… однажды, чтобы заплатить за квартиру, мне пришлось упаковать и продать полные подборки Unknown и Unknown Worlds, которые со мной огонь и воду прошли…

И ВСЕ ЖЕ:

Занимаясь этим делом – научной фантастикой, – я встречаюсь лично, говорю по телефону, переписываюсь с лучшими людьми на нашем чертовом шарике. Например, со школьниками. На прошлой неделе с чернокожей девушкой из Окленда. Сегодня с парнем из Западной Германии. Вчера писал шведу, который приехал в нашу страну прежде всего чтобы меня увидеть (понимаю, звучит нескромно, но было это в 1971 году, и с тех пор мы обмениваемся письмами; это Горан Бенгтсон; вы, возможно, встречали его письма в фэнзинах). Сейчас у меня рядом с пишущей машинкой высится здоровенная неряшливая стопка листов: знаете, что это? Это одна студентка принесла мне свой диплом.

Ах да. Еще одно письмо. Обратный адрес:

ОФИС ОКРУЖНОГО ПРОКУРОРА.

Теперь вы понимаете, о чем я. Сердце пропускает такт, а затем начинает гулко биться в груди, охваченное старым-старым страхом.

«Дорогой Карл!³⁷

Должно быть, ты уже получил те пять страниц, что я написал вчера. Я решил отправить статью еще и в Германию, Уве Антону, которому уже послал несколько отрывков из «Господа гнева», нового романа, написанного вдвоем с Роджером Желязны (Антон, видишь ли, подбирает материал для сборника). Сегодня добавил к этим пяти страницам еще три, для печати только в Германии, а потом подумал: черт возьми, а почему бы и их не послать тебе? Может, захочешь их добавить к предыдущему? Объяснишь, что Фил, мол, рассчитывал только на немецких читателей… хотя вообще-то из текста это понятно. Тебе решать. Короче, вот еще три страницы к тексту без заглавия, который я тебе отправил первого мая, и смотри сам, что с ними делать. Хорошо? Я просто задним числом понял, что как-то трусливо будет отправить этот текст за границу, а здесь, в США, не печатать. Когда прочтешь, поймешь сам».

Здесь заканчивается часть, написанная для публикации в Соединенных Штатах; однако хочу добавить еще пару слов для своих немецких друзей³⁸.

В течение 1974 года противники тирании Никсона, напрягая все силы, бились за его смещение с должности – лишь для того, чтобы год спустя обнаружить, что под этим верхним слоем скрывается еще большее беззаконие, еще более страшная угроза свободе: аппарат тайной полиции, действующий с 1940-х годов, незримо и беспрепятственно нарушающий законы и права американских граждан. В сущности, к большому нашему изумлению, вышло на свет и стало явным нечто очень схожее с полицейским государством из моего романа «Пролейтесь, слезы». Я припоминаю сейчас, как в пятидесятых, примерно в 1953 году, двое агентов ФБР явились ко мне и предложили шпионить за собственной женой, которая в то время училась в университете Беркли и знала там политически активных студентов. С тех пор аппарат тайной полиции только вырос.

И все же блажен был 1974 год, когда мы начали рушить то, что тогда казалось нам тиранией… а разрушив, обнаружили за ней еще большую и худшую тиранию, неподвластную нашим усилиям. Американский народ утратил волю к борьбе: она длилась слишком долго, и мы устали. Я устал. Когда полились разоблачения ЦРУ и ФБР, поначалу я им не поверил. Да и что я мог сделать? Что тут вообще можно сделать? Ведь проблема не в одном каком-нибудь злодее-президенте, а во всех президентах, начиная с Франклина Рузвельта: даже наши герои, как Кеннеди, поддерживали эту систему. Свобода одержала локальную победу в августе 1974 года, когда был смещен Никсон; но аппарат политической полиции остался на месте – и никуда не денется. По этому вопросу не проголосуешь. Сам я сдался, как, по словам наших газет, сдались большинство американцев, с чувством бессилия. Верно, согласно закону о свободе информации, я заставил ЦРУ признать, что они распечатывали и фотографировали мое письмо в Советский Союз, и получил из ФБР свое досье – по крайней мере, частично; чтобы получить остальное, пришлось бы идти в суд. Но в это время – быть может, по чистому совпадению – у меня и случился сердечный приступ. Словно сдалось и мое тело. Словно сказало: «Хватит! Все бесполезно». Так я пропустил тридцатидневный срок и теперь уже не вправе подать в суд. Может, оно и к лучшему. Наверное, мои дни борца за свободу позади: из-за возраста, из-за усталости, но прежде всего из-за открытия – наличия огромного аппарата тайной политической полиции, уже много лет существующего в нашей стране, и тех мерзостей, которые он творит (например, с доктором Кингом, которого я считаю героем).

Сам я в марте 1974-го был полностью убежден, что низложить Никсона решил лично Господь. Немногие из моих друзей верят в Бога, и еще меньше – в то, что Он когда-либо вмешивался или может вмешиваться в земные дела. Я упомянул об этом в письме к Марселю Таону из французского издательства Робера Лаффона, а он написал в статье, сопровождавшей перевод моего романа «Глаз в небе»:

On sait combien l’affaire Watergate a frappe qui a ete en butte par ailleurs a de nombreuses agressions voilees de I’administration Nixon. Comme le disait Klein a I’epoque, Dick propose que le decrochage systematique de I’ordre etabli – par la desobtissance civique par exemple – pent seul faire tehee au pouvoir. II pense par ailleurs que c’est Dieu qui un jour en a eu assez de Nixon et s’en est debarrasse – melangeant une fois de plus politique et religion.

Мы знаем, насколько серьезным ударом стал Уотергейт для тех, кто, в дополнение к этому, терпел скрытые нападения никсоновской администрации. Ссылаясь на слова Клейна, Дик предполагает, что попытки систематического подрыва позиций власти – например, при помощи гражданского неповиновения – только укрепят ее глубинную структуру. К этому он, вновь смешивая религию и политику, добавляет, что от Никсона Америку избавил лично Господь.

Я пишу об этом своим немецким друзьям, а не американским, поскольку американские друзья, как и я сам, слишком устали, чтобы продолжать борьбу или хотя бы за ней следить. Мы славно сражались и выиграли битву за отставку Никсона. Наши силы иссякли. Быть может – в это я верю всерьез, – наши силы исходили напрямую от Бога: Он вдохновлял и воодушевлял нас, Он вел нас в бой. Но что теперь? Мы, былые активисты, погрузились в многомесячное уныние. Сенатор Фрэнк Черч (благослови его Бог!) сказал по телевизору, что американские секретные службы в наше время ничем не лучше КГБ. Ой вэй!

Так что роман³⁹, который я пишу сейчас, не имеет никакого отношения к политике; он посвящен мистериальным религиям I века до н. э. и их открытиям в области восстановления способностей, которыми обладал человек до грехопадения (о том, что человек когда-то владел «сверхъестественными способностями, впоследствии у нас отнятыми», писал Кальвин, и мне подумалось, что это хорошая отправная точка для романа). Политическим активизмом я больше не занимаюсь, и это теперь отразится и на книгах. Что поделаешь: старею, старею. С «нормальным» обществом я не примирился, однако я слишком слаб, слишком изможден болезнями и страхами и не готов больше заниматься ничем – разве что сводить концы с концами, изыскивать способы вовремя заплатить за воду, свет и газ. Быть может, в конце концов за мной придет не тайная полиция, а наш окружной прокурор, причем по самому что ни на есть неполитическому обвинению – в неуплате алиментов!

И все же… Надеюсь, Бог вернется и вновь нас вдохновит, когда настанет час. Втайне я жду этого дня. Долго ли еще ждать? Wenn kommst du mein Heil… Ich komme dein Teil («Когда придешь ты, мое спасение… приду и я, как часть твоя»). А пока что говорю себе: Hab̕ Mut! («Наберись мужества!»).

Всего за два дня я прочел две разные статьи: в Rolling Stone и редакторскую колонку в The New Yorker от 17 мая 1976 года, столь ужасным образом подтверждающие страхи, которыми я поделился на последних трех страницах, что не могу не обратить на них твое внимание. А ты, надеюсь, привлечешь к ним внимание читателей. Статья в RS озаглавлена: «Связь между Хьюзом, Никсоном и Лански: тайные связи ЦРУ от Второй мировой до Уотергейта», автор Говард Кон. Почитай. Вкратце, в статье утверждается, как это ни невероятно, что, возможно, Никсона подставило ЦРУ, поскольку «Глубокая глотка», шпион, сливавший секреты Бобу Вудворду и Карлу Бернстайну из Washington Post, оказывается, не кто иной, как Роберт Беннет, фронтмэн ЦРУ… причем Вудворд и Бернстайн этого не поняли. Видимо, это ключевые элементы головоломки, которую Вудворд и Бернстайн так и не разгадали.

Карл, похоже, мы снова попались на фальшивку: разоблачение заговора само оказалось заговором. Материал Rolling Stone указывает на поистине страшные вещи: это куда серьезнее, чем то, что раскопали Вудворд и Бернстайн. Можно ли поверить, что весь «Уотергейт», как они его себе представляли, был отвлекающим маневром ЦРУ? Невероятно⁴⁰.

Странные воспоминания о смерти
(1979)

Я проснулся сегодня утром⁴¹ и ощутил, что в квартире по-октябрьски холодно, словно погода сверилась с календарем. Что снилось? Что-то пустое о женщине, которую я любил давным-давно. И проснулся я не в духе. Мысленно спросил себя: что не так? Вроде все так: от предстоящего месяца ничего дурного я не жду. И все же мне холодно.

И вдруг вспомнил: ох, черт! Да ведь сегодня выселяют Лизольщицу⁴².

Лизольщицу никто не любит. Она сумасшедшая. Никогда не смотрит в лицо, никто не слышал от нее ни полслова. Порой мы встречаемся на лестнице: допустим, ты идешь вниз, а она вверх – и, увидав тебя, молча разворачивается, спускается на площадку ниже и вызывает лифт. А как от нее несет лизолом! Должно быть, в квартире у нее притаились какие-то сказочные чудища, от которых только им и можно спастись.

Однако – черт!.. – готовя себе кофе, я думаю: а может, новые владельцы выставили ее на рассвете, пока я спал? Пока грезил о женщине, которую любил, а она меня бросила? Или нет: разумеется, мне снилась чертова Лизольщица и представители властей, появившиеся у ее дверей в пять утра. Новые хозяева дома – это огромная риелторская фирма. Конечно, они явятся на рассвете.

Лизольщица заперлась у себя в квартире и знает: наступил октябрь, первое число, а значит, сегодня ее вместе со всеми пожитками выкинут на улицу. Может, хоть теперь заговорит? Я представляю, как она молча вжимается в стену. Хотя нет, все не так просто. Эл Ньюкам, менеджер по продажам из «Саут-Ориндж Инвестментс», сообщил мне, что Лизольщица ходила в Службу правовой помощи. Плохая новость: очевидно, с ней не так-то легко сладить. Чокнутая, да не совсем. Если удастся доказать, что она не понимала своего положения, департамент душевного здоровья округа Ориндж встанет на ее защиту и заявит, что «Саут-Ориндж Инвестментс» не имеют права выселять человека с ограниченными возможностями. Какого черта она пошла в Правовую помощь, как вообще до этого додумалась?

Время девять утра. Пожалуй, спущусь вниз, в отдел продаж, и спрошу у Эла Ньюкама, выселили они Лизольщицу или она все еще у себя, безмолвно прячется и ждет. Ее выселяют, потому что дом из пятидесяти шести квартир новые хозяева решили превратить в кондоминиум. Официальные извещения мы получили четыре месяца назад, и сейчас практически все уже выехали. «Саут-Ориндж Инвестментс» дала жильцам сто двадцать дней на то, чтобы съехать, и заплатила каждой семье 200 $ компенсации на переезд. Все по закону. А если хочешь купить свою квартиру, у тебя есть право преимущественного приобретения. Я свою покупаю. Я остаюсь. 52 000 $ – и живу себе спокойно, пока Лизольщицу выставляют за дверь: она ведь чокнутая и у нее нет 52 000 $. Может, зря я не переехал?

Внизу, в газетном автомате, беру сегодняшнюю Los Angeles Times. Девушка, стрелявшая на школьном дворе, «потому что ненавидит понедельники», признает себя виновной. Должно быть, дадут условно. Взяла револьвер и пошла стрелять в детей – не знала, чем еще заняться. Сегодня, кстати, ненавистный ей понедельник, и она в суде. Неужто нет предела безумию? Я снова думаю о себе. Для начала сомневаюсь, что моя квартира стоит 52 000 $. Я остаюсь, потому что боюсь переезжать – боюсь перемен, боюсь всего нового, – да и просто лень. Или нет, скорее, мне нравится этот дом. Нравится, что друзья живут неподалеку, нравятся окрестные магазинчики – они стали почти родными. Я прожил здесь три с половиной года. У меня два кота – они любят наш закрытый дворик, где можно гулять, не опасаясь собак. Неужели меня за спиной называют Кошатником? Все выехали, остались Лизольщица и Кошатник.

Неприятная мысль: от сумасшедшей Лизольщицы меня отделяет только счет в банке. Деньги – официальный сертификат нормальности. Может, Лизольщица тоже боится переезжать? Тогда мы с ней похожи. Просто хочет остаться там, где провела уже несколько лет, и жить как раньше. Каждый день она спускается в подвал, к стиральным машинам, снова и снова стирает и сушит в барабане свои вещи. Там я ее и встречаю: вхожу – а она тут как тут, у машины, следит, чтобы кто-нибудь не стащил ее тряпки. Интересно, почему она не смотрит в лицо? Вечно отворачивается… Я чувствую в этом ненависть. Она ненавидит всех и каждого. И теперь представьте: те, кого она ненавидит, вот-вот ворвутся к ней домой! Представляю, какой ужас она чувствует! Должно быть, сидит себя у себя в квартире, ожидая стука в дверь, смотрит на часы – и с каждой минутой кошмар все ближе.

К северу от нас, в Лос-Анджелесе, превращение многоквартирных домов в кондоминиумы запрещено городским советом. Там победили квартиросъемщики. Великая победа – но Лизольщице она не поможет. Мы в округе Ориндж. Здесь все решают деньги. Безнадежные бедняки живут к востоку от нас, в мексиканском квартале. Иной раз, когда охрана открывает ворота, чтобы пропустить машину, во двор к нам вбегают смуглые женщины с корзинами грязного белья и устремляются в подвал: пользуются нашими стиральными машинами – своих-то нет. Наши жильцы этого терпеть не могут. Когда у тебя есть хоть немного денег – достаточно, чтобы жить в современном доме, полностью электрифицированном и с охраной, – начинаешь на многое смотреть свысока.

И все-таки надо выяснить, выселили Лизольщицу или еще нет. В окно к ней заглядывать бесполезно, шторы всегда плотно задернуты. Так что я иду в офис продаж, навестить Эла. Однако его там нет, и офис заперт. Тут я вспоминаю, что на выходные Эл должен был лететь в Сакраменто за какими-то важными документами, которые государство умудрилось потерять. Значит, еще не вернулся. Не будь Лизольщица сумасшедшей, я бы постучал в дверь, заговорил с ней и все разузнал бы. Но в этом суть ее трагедии: любой стук в дверь ее напугает. В этом состоит ее болезнь. Так что я стою у фонтанчика с питьевой водой, который устроили здесь новые владельцы, любуюсь цветами в ящиках, которые они поставили… а дом-то и вправду выглядит лучше! Раньше напоминал тюрьму, а теперь превратился в сад. Новые хозяева вложили кучу денег, все здесь обновили, покрасили, придали подъезду совершенно новый облик. Фонтанчик, цветы, раздвижные двери… и Лизольщица, что, забившись в свою нору, молчаливо ждет незваных гостей.

Может, приклеить ей на дверь записку? Например, такую:

МАДАМ, Я СОЧУВСТВУЮ ВАШЕМУ ПОЛОЖЕНИЮ И ХОТЕЛ БЫ ПОМОЧЬ. ЕСЛИ ВАМ НУЖНА МОЯ ПОМОЩЬ. Я ЖИВУ НАВЕРХУ, В КВАРТИРЕ С-1.

А как подписаться? «Такой же псих»? Такой же псих, только с 52 000 $ в кармане: лишь поэтому я здесь нахожусь на законных правах, а она нет. С сегодняшней полуночи. Еще вчера ее квартира принадлежала ей так же, как мне моя.

К себе я возвращаюсь с мыслью написать женщине, которую когда-то любил, а нынче ночью видел во сне. В мозгу складываются всевозможные фразы. Одним письмом я сумею восстановить ее утраченную любовь – такова сила моего слова!

Что за чушь. Она ушла и не вернулась. Я даже не знаю, где она сейчас. Можно напрячь общих друзей, выяснить – а дальше?

ЛЮБИМАЯ, КО МНЕ НАКОНЕЦ ВЕРНУЛСЯ РАССУДОК! Я ПОНЯЛ, СКОЛЬКИМ ОБЯЗАН ТЕБЕ. ЗА ТО НЕДОЛГОЕ ВРЕМЯ, ЧТО МЫ ПРОВЕЛИ ВМЕСТЕ, ТЫ СДЕЛАЛА ДЛЯ МЕНЯ БОЛЬШЕ, ЧЕМ КТО-ЛИБО ЕЩЕ ЗА ЦЕЛУЮ ЖИЗНЬ. ТЕПЕРЬ Я ВИЖУ, ЧТО СОВЕРШИЛ УЖАСНУЮ ОШИБКУ. МОЖЕТ БЫТЬ, ПОУЖИНАЕМ СЕГОДНЯ ВМЕСТЕ?

Повторяю про себя эти гиперболы, и вдруг мне приходит в голову: вот будет кошмар – очень смешной кошмар, – если я напишу письмо, а потом, по ошибке или сознательно, приклею его на дверь Лизольщице! Боже правый! Это либо ее убьет, либо исцелит. А моя потерянная любовь, моя die ferne Geliebte⁴³, тем временем получит такую записочку:

МАДАМ, ВЫ СОВЕРШЕННО ТРЕХНУТАЯ, О ЧЕМ ИЗВЕСТНО ВСЕМ ВОКРУГ. ПРОБЛЕМУ ВЫ СОЗДАЛИ СЕБЕ САМИ. ВСТРЯХНИТЕСЬ, ВОЗЬМИТЕСЬ ЗА УМ, ОДОЛЖИТЕ ГДЕ-НИБУДЬ ДЕНЕГ, НАЙМИТЕ ХОРОШЕГО АДВОКАТА, КУПИТЕ РЕВОЛЬВЕР И ИДИТЕ С НИМ НА ШКОЛЬНЫЙ ДВОР. ЕСЛИ МОГУ ЧЕМ-ТО ВАМ ПОМОЧЬ – Я ЖИВУ В КВАРТИРЕ С-1.

А может, все беды Лизольщицы не стоят выеденного яйца; просто я слишком мрачно смотрю на мир, чувствуя приближение осени. Наверное, сегодня придет какое-нибудь приятное письмо. Вчера было воскресенье, почтальоны не работали, так что сегодня шанс вдвое выше. Придет письмо и меня подбодрит. В сущности, я ведь жалею себя: как и та девушка на школьном дворе, я ненавижу понедельники.

Бренда Спенсер призналась в причинении огнестрельных ранений одиннадцати людям, двое из которых умерли. Ей семнадцать, она невысокая и очень хорошенькая, ничем не отличается от тех, в кого стреляла. А вдруг у Лизольщицы тоже есть револьвер? Вообще-то об этом надо было подумать гораздо раньше. Может, поэтому офис Эла Ньюкама сегодня закрыт: он не в Сакраменто, а прячется? Или прячется в Сакраменто – два в одном.

Один замечательный психотерапевт, которого я когда-то знал, говорил: почти все случаи психотического криминального поведения связаны с тем, что больной не замечает более простого выхода. Например, кто мешал Бренде Спенсер пойти в магазин и купить коробку шоколадных конфет вместо того, чтобы подстрелить одиннадцать человек, по большей части детей? Но психотик выбирает самый сложный путь – крутой путь в гору. Неправда, что он идет по линии наименьшего сопротивления. Можно сказать, основа психоза, его ядро, заключается в неспособности увидеть простой выход. Из этой ошибки восприятия и исходит все поведение, составляющее психотическую активность и психотический образ жизни.

Лизольщица, что сидит сейчас, одинокая и молчаливая, в своей пропахшей антисептиком квартире и ждет неизбежного стука в дверь, сама себя загнала в худшее положение из возможных. Что было легко, сделалось трудным; что было трудным, в конечном итоге становится невозможным; и там, где воцаряется невозможность, где исчезают любые, даже самые нелегкие выходы, психотической жизни приходит конец. Вот вторая половина определения психоза: в конце его всегда тупик. И там, в тупике, психотическая личность застывает. Если вы когда-нибудь это видели – зрелище поразительное. Человек просто выключается, как заглушенный мотор. Происходит это внезапно. Только что хаотично, суетливо двигался, поршни ходили туда-сюда, потом вдруг раз – и все. Дорога, по которой он шел, быть может, много лет, оборвалась. Наступила кинетическая смерть. «Место, которого нет, – так писал блаженный Августин. – Мы ходим взад и вперед, но нет нам места». А затем приходит пустота – и там, в пустоте, человек наконец находит свое место.

Такой ловушкой-тупиком стала для Лизольщицы ее квартира – точнее, уже не ее. «Саут-Ориндж Инвестментс» лишили ее собственной могилы.

Не получается выбросить из головы, что моя судьба как-то связана с судьбой Лизольщицы. Нас разделяют только цифры в счете банка, то есть различие условное: оно реально лишь до тех пор, пока люди вроде «Саут-Ориндж Инвестментс» – особенно «Саут-Ориндж Инвестментс» – готовы признавать его реальным. Просто социальная условность, вроде обычая носить парные носки. Или, если хотите, это похоже на ценность золота. О ценности золота люди между собой договорились как в детской игре: «Пусть вон то дерево будет нашей третьей базой!». Что, если бы мой телевизор «работал», потому что мы с друзьями договорились считать, что он работает? Могли бы вечно сидеть перед пустым экраном. Глядя с такой точки зрения, можно сказать: проблема Лизольщицы в том, что она мыслит не в унисон с остальными, не достигла с ними консенсуса. Все прочие соблюдают некий неписаный договор, в котором Лизольщица не участвует. Не странно ли думать, что отказ участвовать в иррациональной ребяческой игре неизбежно ведет к кинетической смерти, к остановке организма?

Размышляя дальше, можно предположить, что в Лизольщице не нашлось достаточно детского. Стихия, владеющая ею, – стихия угрюмой серьезности. Не случайно она не улыбается. Всегда смотрит в сторону и хмурится непонятно на что, другой ее никто не видел.

Или она играет в иную, угрюмую игру. Быть может, ее игра – это война: тогда сейчас, даже теряя все, она получает то, что хочет. По крайней мере, нынешняя ситуация ей понятна. В мир Лизольщицы вторглись враги – «Саут-Ориндж Инвестментс». Может, захватчицей чужой жилплощади ей быть приятнее, чем добропорядочной квартиросъемщицей? Может, все мы втайне желаем того, что с нами случается? Тогда, выходит, и психотик желает себе дороги, ведущей в тупик, и кинетической смерти? Для того и играет, чтобы проиграть?..

В тот день я не видел Эла Ньюкама, но назавтра он вернулся из Сакраменто и открыл офис.

– А женщина из Б-15 все еще здесь? – спросил я. – Или вы ее выселили?

– Миссис Арчер? – ответил Ньюкам. – Так она давно уже съехала! Управление жилищного хозяйства в Санта-Ане нашло ей жилье на Бристоле. – Он откинулся на спинку своего вертящегося кресла и скрестил ноги, как всегда, с безупречно отглаженными стрелками на брюках. – Она пошла к ним еще недели две назад.

– Нашла дешевую квартиру? – спросил я.

– Да нет, договорилась, чтобы вообще не платить. Квартиру ей оплатит город. Заявила, что у нее непредвиденная трудная ситуация… В общем, как-то их уговорила.

– Господи! – сказал я. – Хотел бы я, чтобы кто-нибудь оплачивал мне квартиру!

– А вам и не нужно, – ответил Ньюкам. – Вы ее купили.

Филип К. Дик о философии. Короткое интервью с Франком Бертраном
(1980, 1988)

ПРИМЕЧАНИЕ Франка Бертрана: Настоящее интервью было взято по почте в январе 1980 года. Предполагалось, что это будет начало долгого и подробного разговора об интересе Филипа К. Дика к философии и проявлении этого интереса в его рассказах и романах; однако проект был прерван, поскольку мы не смогли договориться о том, как продолжать, в переписке или по телефону. Тем не менее Филип К. Дик успел дать краткий, но информативный обзор своих философских интересов.

Франк Бертран: Я бы хотел начать со стандартного вопроса: как Вы определяете научную фантастику? Разумеется, я не жду от Вас «словарного» определения; скорее, по каким признакам, читая книгу, Вы определяете, что это научная фантастика.

Филип Киндред Дик: Научная фантастика представляет в форме вымышленных сюжетных историй эксцентричный взгляд на наш нормальный мир или же нормальный взгляд на мир, который не является нашим. Не все истории, в которых дело происходит в космосе или на других планетах, относятся к научной фантастике (это могут быть «космические вестерны»), а в некоторых научно-фантастических произведениях (о путешествиях во времени или об альтернативных мирах) действие может происходить в настоящем или в прошлом. Однако НФ не подражает реальному миру. Для НФ центральна идея. События вытекают из идеи, влияющей на живые существа и на общество. Эта идея всегда должна быть новой. Такова суть научной фантастики, даже плохой. Описываемые события согласуются с известными нам научными истинами – это отличает НФ от фэнтези. Хорошая НФ всегда рассказывает читателю что-то, чего он не знает о мире и его возможностях. И новое (новая идея), и обстановка (вымышленный мир) не списаны с реальности, а являются изобретением автора. В конечном счете НФ – это конкретизация абстрактной идеи: идею помещают в определенное время и место, что, в свою очередь, требует изобретения и продумывания этого времени и этого места. Герои совсем не обязательно отличаются от героев других книг: необычными должны быть не они, а то, с чем им приходится иметь дело.

ФБ: Почему научная фантастика такова? Зачем ее пишут, зачем читают? Если бы фантастики никогда не было, стала бы литература лучше или хуже? Иначе говоря, какую функцию выполняет НФ в литературе для тех, кто ее читает и пишет?

ФКД: Человеческий мозг превыше всего прочего жаждет сенсорной и интеллектуальной стимуляции, а где еще найти стимуляцию без границ, как не в эксцентричном взгляде – эксцентричном взгляде и вымышленном мире? Фантастику пишут, потому что человеческое сознание от природы призвано творить; а где еще, как не в создании нового мира, можно дать полную волю творческому воображению? Так что НФ – высшее порождение человеческого ума и самая питательная его пища. Функция НФ состоит в том, чтобы психологически отрезать читателя от мира, где он обитает; она деконструирует время, пространство, саму реальность. Тем, кто читает фантастику, возможно, по каким-то причинам сложно приспособиться к миру: возможно, в своем восприятии и понимании они опережают окружающих, или отличаются избытком фантазии, или они просто невротики. Но в основе лежит наслаждение абстрактным мышлением. Еще у них есть чувство волшебства науки: они воспринимают науку не как полезный в быту инструмент, а как неизведанные земли. У автора научной фантастики имеются в распоряжении идеи, никому еще не известные: его сознание всегда на шаг опережает уже написанные книги. Он – авангард научной фантастики, ее зонд, посланный в будущее. Большой разницы между чтением и сочинением научной фантастики нет. В обоих случаях главное – радость от новых идей.

ФБ: Не расскажете ли Вы, когда впервые заинтересовались философией? Может быть, интерес в Вас зародила какая-то конкретная книга или идея? Или определенный преподаватель?

ФКД: Впервые я заинтересовался философией в старших классах школы, когда однажды понял, что все пространство одного размера: различаются только его материальные границы. После этого ко мне пришло понимание (ту же мысль я позже встретил у Юма), что причинно-следственные связи находятся не во внешнем мире, а в сознании наблюдателя. В колледже нам задавали читать Платона; от него я узнал о возможном существовании метафизической реальности, превыше или за пределами чувственного мира. Я пришел к пониманию, что человеческий ум в силах помыслить реальность, в которой эмпирический мир эпифеноменален. Наконец, я пришел к убеждению, что эмпирический мир в определенном смысле не вполне реален – по крайней мере, не так реален, как лежащая за ним сфера архетипов. Тогда я потерял веру в какую бы то ни было достоверность чувственного познания. С тех пор я подвергаю сомнению реальность мира, воспринимаемого органами чувств моих персонажей. Несколько десятилетий я оставался скептиком, но в конце концов пришел к акосмическому панентеизму.

ФБ: Как Вы удовлетворяли пробудившийся интерес к философии? С каких книг начали? Может быть, слушали какие-то курсы?

ФКД: Я очень рано бросил колледж и начал писать, так что философией занимался уже самостоятельно. Основными моими источниками стали не философы, а поэты: Йейтс, Вордсворт, английские поэты-метафизики XVII века, Гете, а также уже несомненные философы, такие, как Спиноза, Лейбниц и Плотин – последний оказал на меня огромное влияние. Довольно рано я прочел Альфреда Норта Уайтхеда⁴⁴ и Бергсона и хорошо усвоил философию процесса. В Калифорнийском университете в Беркли слушал базовый обзорный курс по философии, но оттуда меня попросили уйти, когда я стал спрашивать о прагматическом значении платонизма. Всегда завораживали меня досократики, в особенности Пифагор, Парменид, Гераклит и Эмпедокл. Я и сейчас вижу Бога так же, как видел его Ксенофан. Постепенно мой интерес к философии перерос в интерес к теологии. Как и древние греки, я верю в парапсихизм⁴⁵. Из всех метафизических систем в философии наиболее близка мне система Спинозы: в его речении Deus sive substantia sive natura («Бог, то есть реальность, то есть природа» – лат.) для меня заключено все. Много лет я флиртовал с двоебожием, но в конце концов успокоился на монотеизме: даже христианство и поздний иудаизм видятся мне в основе своей дуалистичными и потому неприемлемыми. Для меня истину впервые изрек (насколько нам известно) Ксенофан из Колофона, иониец, когда сказал: «Бог един… и не подобен смертным телом или разумом. Всем собою он видит, всем собою мыслит, всем собою слышит. Всегда остается он неподвижно на одном месте, ибо не подобает ему двигаться туда-сюда. Но безо всяких усилий движет он всеми вещами силою своего разума». Мой интерес к Пифагору начался с «Оды» Вордсворта, а затем перешел в интерес к неоплатонизму и досократикам. Повлиял на меня и немецкий Aufklarung⁴⁶, особенно Шиллер и его идеи о свободе; у него я читал «Историю Тридцатилетней войны» и трилогию «Валленштейн». Повлияли на меня и взгляды Спинозы на демократию. Особо внимательно я изучал Тридцатилетнюю войну и связанные с ней темы, симпатизировал при этом протестантской стороне, особенно доблестным голландцам. В двадцать один год я написал статью о превосходстве американской системы сдержек и противовесов над всеми прочими системами правления как в наше время, так и в древности; рукопись статьи я послал губернатору Калифорнии Эрлу Уоррену и получил от него такой ответ: «Чрезвычайно приятно было получить такую хвалебную оценку системе правления, на которую все мы трудимся и которой служим. Хотя, возможно, многие ощущают ее величие с той же глубиной чувства, что и Вы, но немногие способны так красноречиво его выразить. За годы службы отечеству я получил множество писем, но Ваше стоит и всегда будет стоять для меня особняком». Это было в 1952 году, тогда же, когда вышли мои первые рассказы.

II. Тексты о научной фантастике

Статьи, собранные в этом разделе, касаются прежде всего жанра научной фантастики, роли писателя-фантаста и размышлений о будущих возможностях науки.

«Пессимизм в научной фантастике» впервые опубликован в фэнзине Oblique⁴⁷ (№ 6, декабрь 1955, редактор Клиффорд Гулд).

«Усовершенствуют ли атомную бомбу, и если да, что станет с Робертом Хайнлайном?» впервые опубликована в фэнзине Lighthouse (№ 14, октябрь 1966, редактор Терри Карр⁴⁸). В этой статье мы слышим голос Дика в самом неформальном его варианте: в фэнзине, среди фанатов НФ, он чувствует себя свободным, негодует и язвит. Не самая впечатляющая работа Дика, хотя и в ней звучат юмор и его мрачные прозрения, а также обращают на себя внимание замечания о сложных отношениях с матерью. Этот текст вызвал бурю в стакане воды: в следующий номер Lighthouse (№ 15, август 1967) какой-то фанат фантастики прислал письмо, в котором сурово осуждал Дика за грубость по отношению и к Хайнлайну, и к собственной матери, и высказывал предположение, что мозг Дика потерпел невосполнимый урон от употребления ЛСД-25. Стоит отметить, что никаких повреждений мозга у Дика не было, а свой опыт знакомства с ЛСД он в шестидесятые был склонен очень преувеличивать (это вещество он принимал всего пару раз и обнаружил, что эффект ЛСД его слишком пугает). В ответ на критику в следующем номере Дик разразился яростной речью и намекнул, что готов подать на фаната в суд за клевету; автор письма извинился, на том дело и закончилось, к явному облегчению обеих сторон. С матерью Дик так внутренне и не примирился, но что касается Хайнлайна, в дальнейшем значительно изменил свое к нему отношение. См. «Предисловие» Дика к сборнику The Golden Man, приведенное в этом же разделе.

«Симпозиум двух Биллов» – ответы Дика на анкету, включенные в сборник The Double: Bill Symposium (D: B Press, 1969), в котором собраны ответы девяноста четырех профессиональных писателей-фантастов и редакторов. У сборника два редактора – Билл Малларди и Билл Бауэрс. Вопросы подготовил Ллойд Биггл-младший.

«Лунная табличка» впервые опубликована в антологии Men on the Moon (Ace Books, 1969) под редакцией Дональда Э. Уоллхейма, важной фигуры среди издателей Дика.

«Кто такой писатель-фантаст?» впервые опубликована в сокращенном виде в брошюре Science Fiction: The Academic Awakening (College English Association, 1974, приложение к журналу The CEA Critic), изданной Ассоциацией вузовских преподавателей английского языка и литературы (Шривпорт, Луизиана). Редактором стал доктор Уиллис Э. Макнелли, преподаватель английской литературы из Калифорнийского университета в Фуллертоне, с которым Дик поддерживал дружеские отношения. Здесь статья впервые опубликована полностью, по машинописному варианту: в печати она была обрезана примерно на треть.

«Переоценка эксперимента Майкельсона – Морли» впервые опубликована под названием (предложенным редактором) «Ученые заявляют: мы – центр Вселенной» в НФ-журнале New Worlds⁴⁹ (№ 16, сентябрь 1979).

«Предисловие к роману «Доктор Бладмани» написано в 1979 году, впервые опубликовано в 1985 в переиздании романа издательством Bluejay Books⁵⁰.

«Предисловие к сборникуThe Golden Man» впервые опубликовано под названием (предложенным редактором) «Магазин «Счастливый пес» в журнале Foundation⁵¹ (№ 17, сентябрь 1979). С небольшими изменениями переиздано в качестве послесловия к сборнику рассказов The Golden Man (1980) под редакцией Марка Херста. Примечания к рассказам в конце статьи затем вошли в пятитомник Collected Stories of Philip K. Dick (1987). Сама статья о творчестве Дика, не вошедшая в пятитомник, приводится здесь.

«Отзыв» – рецензия на книгу Патриции С. Уоррик The Cybernetic Imagination in Science Fiction (The MIT Press, 1980), публикуется впервые. Не вполне ясно, предназначал ли ее Дик для публикации. Важно отметить, что она вполне могла быть написана в минуту временной обиды: и до, и после написания этой статьи Дик и Уоррик поддерживали обширную переписку о философских и духовных материях, и в своих письмах Дик часто хвалит и благодарит Уоррик за поддержку и интересные мысли. Однако этот обзор заслуживает публикации, поскольку в нем мы видим адекватное отражение той глубокой подозрительности, даже враждебности, какую испытывал Дик к представителям литературного «мейнстрима», пытающимся, так сказать, усыновить научную фантастику, придать ей респектабельность и «значимость». В то же время, как признавался Дик в «Предисловии» к The Golden Man, недостаток внимания к его работам со стороны мейнстрима причинял ему нешуточную боль.

«Мое определение научной фантастики» впервые опубликовано в фэнзине Just SF (том 1, № 1, 1981) под редакцией Джона Бетанкура⁵².

«Предсказания» впервые опубликованы в The Book of Predictions (Morrow, 1981) под редакцией Дэвида Валлечински.

«Создатели и разрушители вселенных» впервые опубликована в SelecTV Guide (15 февраля – 28 марта 1981) – журнале, который выпускался кабельной телесетью. Дик в качестве гонорара получил бесплатную годовую подписку на кабельное ТВ. Подробнее об отношении Дика к фильму «Бегущий по лезвию» (1982) см. в следующем разделе, во вступительных замечаниях к «Примечаниям к роману „Мечтают ли андроиды об электроовцах?”». «Создатели и разрушители» были переизданы в фэнзине Radio Free PKD (№ 1, февраль 1993), продолжателе фэнзина PKDS Newsletter, но уже под редакцией Грегори Ли.

«Примечание к рассказу „Вкус уаба”» написаны в 1980 году, впервые появились вместе с самим рассказом в First Voyages (Avon, 1981), антологии НФ-рассказов под редакцией Деймона Найта, Мартина Х. Гринберга и Джозефа Д. Оландера. Переизданы в PKDS Newsletter (№ 24, май 1990) и затем в Radio Free PKD (№ 3, октябрь 1993). В пятитомнике Collected Stories of Philip K. Dick эти примечания не переиздавались, поэтому приводим их здесь.

Пессимизм в научной фантастике
(1955)

Научная фантастика размышляет о будущем человеческого общества; неудивительно, что повсеместная утрата веры в научный прогресс вызвала конвульсии и в мире НФ. Потеря веры в идею прогресса, в «светлое завтра», охватила сейчас всю нашу культурную среду: безрадостный тон нынешней научной фантастики – ее следствие, а не причина. Современный автор-фантаст, отражая чувство обреченности, делает то же, что любой ответственный автор: если писатель чувствует, что нынешнее бряцание оружием и барабанный бой ведут к войне, у него нет иного выбора, кроме как отражать это чувство в своих произведениях, – если, конечно, он не пишет исключительно ради выгоды: тогда он выражает не свои чувства, а лишь те, что приносят коммерческий успех.

Все ответственные писатели ныне в какой-то мере стали вестниками апокалипсиса, поскольку чувство обреченности разлито в воздухе; но особенно верно это для научных фантастов, ибо научная фантастика всегда была носительницей протеста. В фантастике автор не просто склонен – обязан играть роль Кассандры, если, конечно, не думает, что в одно прекрасное утро мудрые марсиане ради нашего же блага стащат у нас все бомбы и прочее вооружение.

Разумеется, истории о гибели человечества быстро приедаются. Вариантов светлого, радостного, успешного будущего у нас множество, а плохой вариант лишь один: война. Напишешь один рассказ о гибели человечества в ядерной войне (Рэй Брэдбери его уже написал) – больше особо и добавить нечего. Поэтому ответственный автор фантастики скоро начинает повторяться: есть множество вещей, о которых он мог бы написать, но лишь одно ужасное будущее, в которое он по-настоящему верит. Все остальное – просто игра ума, воображения и оттачивание писательских навыков. Если писатель искренне верит, что человечество идет к самоистреблению, любые оптимистичные истории – сколь угодно хорошо написанные, сколь угодно увлекательные – превращаются в мусор. Однако природная надежда, заняв место законного оптимизма, побуждает нас массово предпочитать эти подделки. Что ж, они увлекают и развлекают не меньше, чем детективы в тридцатых. Вопрос ведь не в том, что приятнее читать; об этом никто всерьез спорить не станет. В конце концов, упражнения в логике и фантазии и призваны быть приятными – а рассказы о всеобщей гибели призваны всего лишь привлекать внимание к реальности. Это занятие никогда не было популярным.

В каком-то смысле задача писателя-фантаста писать пессимистично, если он испытывает пессимизм, ухудшает наше общее положение. Поджарятся все одинаково, но лишь фантастам вменяется в обязанность об этом ныть. С другой стороны, ныть – или хотя бы думать о плохом – его работа. Наоборот, если от фантаста требуют «не думать о плохом», если уверяют, что писать о грядущей войне аморально – вот это зло, с которым стоит бороться.

Единственное законное возражение против историй о гибели человечества (кроме того, что они все одинаковы и что достаточно было написать одну) – то, что всегда велись войны, всегда человечеству угрожали опасности, и, возможно, нынешнее чувство обреченности нас обманывает. Это хороший аргумент, я сам начинаю ему верить. Рассказ о гибели человечества никогда не предлагает решения проблемы – только снова и снова поднимает саму проблему. Но, допустим, мы признали существование проблемы (грядущей войны): быть может, фантастике стоит перейти к чему-то более реалистичному или, по крайней мере, более конструктивному – поискать способы хотя бы частичной защиты от этой угрозы? Как мы собираемся выжить? На что станет похож мир, в котором некоторые (или даже многие) выживут?

Чем снова и снова писать о ядерной войне, быть может, стоит принять ядерную войну как должное и идти дальше. Пусть разрушенный мир, покрытый слоем пепла, станет предварительным условием: посвятим ему первый абзац – и хватит, не будем растягивать эту картину на целый рассказ. А центральной темой или идеей произведения пусть станут попытки героев решить проблему выживания после войны.

В худшем случае можно предположить, что никто не выживет. Но это как снимать на камеру угольное хранилище ночью: ничего нет, и говорить не о чем. Вполне возможно, что выживут несколько десятков человек или больше, может быть, даже гораздо больше, тогда открывается много возможностей. Каким станет общество после ядерной войны? Разумеется, английского варианта – «возвращение к природе», колония людей в шкурах борется за жизнь посреди ржавеющих машин, назначения которых никто не помнит, – хотелось бы избежать. Давайте предположим, что базовые технологии сохранились: ракетных атомоходов, может, и нет, но телефоны и двигатели внутреннего сгорания есть.

И все же я не могу всерьез верить, что от нашей культуры или материального достояния много сохранится через пятьдесят лет. Нынешнее общество стремительно разрушается; если его не взорвет война, оно проржавеет и сгниет. В лучшем, самом оптимистическом случае нас не ждет война и всеобщее уничтожение. Я оптимист, так что ожидаю локальных войн и лишь частичного культурного регресса. Брэдбери, на мой взгляд, слишком пессимистичен. Однако избегать темы войны и культурного регресса, как настаивают некоторые группы фантастов и редакторов фантастики, нереалистично и откровенно безответственно.

Эти розовые мечтания направлены лишь на увеличение продаж. Они не обманут никого из тех, кто читает газеты.

Усовершенствуют ли атомную бомбу, и если да, что станет с Робертом Хайнлайном?
(1966)

Недавно я принял еще одну дозу ЛСД-25, и с тех пор меня не отпускают невеселые мысли. Поделюсь некоторыми из них так, как приходит на ум. Если решите, что все это ерунда, тем лучше. Если со всем согласитесь – тоже неплохо.

Истинные корни научной фантастики – в XVII веке, в историях о путешествиях по сказочным странам. Роман Жюля Верна о путешествии на Луну – научная фантастика не потому, что герои летят в ракете, а потому, куда они летят. И остался бы научной фантастикой, даже если бы их туда выпустили из рогатки.

Пророчества научной фантастики не сбываются почти никогда. «Уолдо» не в счет, он ничего не доказывает.

Из-за того что теперь мы отправляем ракеты на Марс и так далее, широкая публика наконец-то готова поверить, что в фантастике есть какой-то смысл. Над ней уже не смеются, но еще не читают. Может, и не начнут: чтение для них – слишком сложное занятие. Зато мы знаем, что были правы. (Разумеется, мы всегда это знали. Но приятно получить подтверждение.)

На хорошей – повторяю, хорошей — фантастике денег не заработаешь. Возможно, это указывает на ее художественную ценность. Лоренцо Медичи, будь он сейчас жив, взял бы на содержание А. Э. Ван Вогта, а не Джона Апдайка.

Лучший фантастический роман, какой я когда-либо читал, – «Механическое пианино» Курта Воннегута, потому что он действительно об отношениях мужчины и женщины. В этом смысле книга в фантастике уникальная. «Дивный новый мир» только делает вид, что он об этом, а «1984» в этом отношении ужасен.

Если бы пришлось выбрать роман, способный заставить меня навеки бросить научную фантастику, я бы назвал «Бездну» Роберта Хайнлайна. Чистейший фашизм – и, что еще хуже, непривлекательно поданный. Фуууу.

Думаю, Хайнлайн нанес фантастике больше вреда, чем любой другой писатель – может быть, за исключением Джорджа О. Смита⁵³. В диалоги «Чужака в чужой земле» не поверишь, пока не прочтешь. Персонаж кричит: «Дайте малышке коробку сигар!», когда девушка говорит что-то правильное, но банальное. Интересно, какой был бы ответ на действительно яркое и ценное замечание? Он, наверное, разорвал бы книгу в клочья.

Однажды я прочел в If⁵⁴ потрясающий рассказ никому не известного автора по имени Роберт Гилберт. Там была поэзия, красота, любовь, совершенство. Я написал ему об этом. Он ответил, что сочинял рассказ под музыку Гарри Джеймса⁵⁵.

Я начал читать фантастику в 1941 году. Какой же я старый.

Есть точный – и единственный – признак, что ты стареешь. Когда научно-фантастические журналы, которые ты покупал новенькими в день выпуска и с тех пор хранишь у себя, желтеют и по цвету становятся неотличимы от коллекционных экземпляров, которые покупаешь сейчас у букинистов. Значит, они и вправду древность. И ты с ними.

Возможно ли, что Лавкрафт видел истину? Что те безбрежные пространства и неописуемое зло, о которых он рассказал, например, в «Странном случае Чарльза Декстера Уорда», существуют на самом деле? Представьте себе: принимаешь дозу ЛСД – и оказываешься в Салеме. От такого с ума сойдешь.

Религию не стоит тянуть в научную фантастику иначе как в качестве социальной реальности, как в «Мрак, сомкнись!»⁵⁶. Бог как таковой, как персонаж, губит хорошую фантастическую историю: для моих книг это так же верно, как и для всех остальных. Вот почему я жалею о «Палмере Элдриче». Людям с мистической жилкой этот роман нравится. Мне нет. Лучше бы я его не писал: в нем вышло на волю слишком много страшных сил. Когда я его писал, то принимал некоторые препараты – и видел те кошмары, что описывал. Теперь уже нет. И слава Богу. Agnus Dei qui tollis peccata mundi⁵⁷.

Меня завораживает Аврам Дэвидсон⁵⁸ – имею в виду как человек. Помесь маленького мальчика с мудрым старцем, и искорки в глазах. Как будто он Санта-Клаус, что ушел в мир и стал красить бороду в черный цвет.

Пятнадцать центов дам любому, кто сможет вообразить Тони Бучера маленьким мальчиком. Очевидно, что Тони всегда был таким, как сейчас. Но еще труднее представить себе ту странную истину, что когда-то Тони Бучера вовсе не было. Нет, такое просто невозможно! Всегда был Тони Бучер: если не он сам, то кто-то очень на него похожий.

Я написал и продал двадцать три романа, и все никуда не годятся, кроме одного. Только не знаю какого.

Проживи Бетховен еще год, он вошел бы в четвертую фазу развития своего таланта. На что это было бы похоже – можно представить, слушая его последнее произведение, альтернативное окончание тринадцатого квартета. Но мы не можем представить, что было бы дальше, доживи он до старости. Предположим, он, как Верди, как Гайдн, и в восемьдесят с лишним продолжал бы творить. Под ЛСД я слышал музыку Бетховена из седьмого или восьмого периода: струнные квартеты с хором и четырьмя солистами.

Из всей фантастики, которую я читал, один рассказ для меня особенно важен: это Alas, All Thinking Гарри Бейтса⁵⁹. Начало и конец научной фантастики, ставшей высокой литературой. Увы.

Все пятнадцать лет, пока я пишу фантастику, я ни разу не видел своего агента и даже не говорил с ним по телефону. Интересно, что он за человек? Порой я спрашиваю себя, существует ли он. Набираю номер, и секретарша отвечает: «Мистера Мередита⁶⁰ сейчас нет на месте, могу соединить вас с мистером Рибом Фримблом…» – или еще какая-нибудь невероятная фамилия. Может быть, в следующий раз стоит попросить к телефону не мистера Мередита, а мистера Фримбла? И она ответит: «Сэр, мистера Фримбла сейчас нет, могу соединить вас с мистером Мертвецом…» Такие дела.

Если я пойму, что такое галлюцинация, пойму и что такое реальность. Я тщательно изучил этот вопрос и пришел к выводу, что галлюцинации невозможны, они противоречат разуму и здравому смыслу. Те, кто утверждает, что их видел, возможно, лгут. (Я и сам пару раз их видел.)

Время от времени кто-нибудь из соседей – из тех, у кого хватает средств завести лужайку и дальше беспрерывно ее подстригать, – спрашивает, зачем я пишу фантастику. Никогда не знаю, что ответить. Есть еще несколько постоянных вопросов, на которые я так и не придумал ответы. Вот они:

1. Откуда вы берете сюжеты?

2. Вставляете ли в книги своих знакомых?

3. Почему вы не продаете рассказы в Playboy? Ведь все остальные продают. Говорят, там чертовски много платят!

4. Научная фантастика… это разве не для детей?

Давайте покажу, что я имею в виду, когда говорю, что ответов у меня нет. Вот что я обычно говорю на это:

Ответ на № 1: Сюжеты… м-да, сюжеты. Ну, знаете, их можно найти почти повсюду. Сюжетов-то множество. Скажем, разговариваем мы с вами, и тут мне приходит в голову идея сюжета. Мутант-гуманоид с суперинтеллектом вынужден скрываться, потому что люди толпы не понимают его самого и его высших целей – и так далее.

Ответ на № 2: Нет.

Ответ на № 3: Не знаю. Наверное, потому что я неудачник. Какая тут еще может быть причина? Кстати, неделикатно о таком спрашивать.

Ответ на № 4: Нет, научная фантастика не для детей. Хотя, может быть, и для них тоже. Не знаю, кто ее читает. У нас примерно 150 тысяч читателей, это не слишком много. И даже если фантастика привлекает детей, что с того?

Сами видите, ответы никуда не годятся. И раз за пятнадцать лет я не сумел придумать ничего получше, должно быть, и никогда не придумаю.

Сегодня в новостях по ТВ рассказали о том, как девяностооднолетний мужчина женился на девяностодвухлетней женщине. От такого слезы наворачиваются на глаза. Что готовит им жизнь? Каждый вечер они ложатся спать – и сколько шансов, что оба проснутся наутро? Эти маленькие, тихие, незаметные существа куда драгоценнее и значительнее для мира, чем способен понять Роберт Хайнлайн.

Одиночество – великое проклятие, висящее над писателем. Было время, когда я написал подряд двенадцать романов и четырнадцать рассказов – все от одиночества. Это заменяло мне общение. Наконец одиночество стало так велико, что я и писать бросил; оставил тогдашнюю жену и тогдашних детей и отправился в великое путешествие. Путь мой окончился тусовкой фэндома округа Залива, и на некоторое время одиночеству пришел конец. Но однажды поздно ночью оно вернулось. Теперь я знаю: от него не уйти. Это плата за двадцать три романа и сотню рассказов. Никто не виноват. Просто так устроена жизнь.

Мать присылает мне журнальные и газетные вырезки о том, что успокоительные, которые я принимаю, наносят необратимый ущерб мозгу. Так проявляет свою материнскую любовь. Мило, правда?

Под ЛСД я видел яркие цвета, особенно алые и розовые: сияют они, как Сам Бог. Может быть, это и есть Бог? Он есть цвет? Что ж, на этот раз мне не пришлось умирать, попадать в ад, мучиться там, а потом смертью Христа на кресте обретать вечное спасение. Как я сказал Дж. Дж. Ньюкому⁶¹, когда был чист от веществ: «Не возражаю после смерти снова пройти Страшный Суд, но надеюсь, что долго он не продлится». Под ЛСД можно провести 1,96, а может, и 2,08 вечности.

За пятнадцать лет профессиональной работы я не начал писать ни на йоту лучше. Первый мой рассказ, «Рууг», ничем не хуже – а может, и лучше – тех пяти, что я написал в прошлом месяце. Странно – ведь за эти годы я много узнал о писательском ремесле… да и знания жизни у меня прибавилось. Быть может, каждому дается ограниченное число оригинальных идей: используешь их все – и баста. Тебе, как старому бейсболисту, на поле больше делать нечего. Впрочем, в пользу моих книг скажу одно – надеюсь, это правда: я оригинален (когда не копирую сам себя). Больше не пишу «как Сирил Корнблат» или «как А. Э. Ван Вогт». Но и не могу больше валить на них свои ошибки.

Один английский издатель попросил меня написать рекламный отзыв к сборнику рассказов. В нашей стране отзывы обычно пишет кто-то другой, и чаще всего тот, кто книгу не читал. Может, стоило бы начать так: «Серые скучные истории…» Хотя, наверное, лучше не надо.

На этом закончу свои мысли.