Kitobni o'qish: «Переписка князя П.А.Вяземского с А.И.Тургеневым. 1820-1823»

1820

256. Князь Вяземский Тургеневу.

4-го [января]. Варшава.

Перекрестись! Какой тебе «Первый снег» возвратить? Я прошу его от тебя. Пожалуй, сажай его в «Сын Отечества», только без всякой подписи. «Уныние» – также, и паче: это род исповеди. Конечно, у нас никто не читает: пиши что хочешь, но иное и для себя мыслит вслух не должно. Сейчас получил я письмо от Мещевского, которое меня тронуло: он говорит о своей чахотке и близкой кончине. Неужели Жуковскому ничего сделать в пользу его нельзя, хотя через Павловскую, хотя через Аничковскую дорогу? Сделай милость, похлопочите! Он прислал, Жуковскому «Смерть Кесаря». Хорошо ли? Можно ли отдать на театр? Расшевелитесь! В таких делах только и есть жизнь, во всем прочем – тление; особливо же у нас, где бытию нельзя крылья расправить: надобно по земле перепархивать.

И подвиг бытия означить тесным кругом.

Пришлите мне новое издание «Теории налогов». Как кто Яценко укротился? Что скажешь о Пруссии? Правительство запретило не только впуск, но и пропуск нидерландских газет и каких-то других, кажется, английских, и мы сидим без «Либерала». Какое смирение и признание в слабости! Говорят, Австрия то же сделала. Они дождутся, что им головы сломят. Теперь им Занды только мерещутся, но страх их в самом деле Зандов породит. Бог с ними! Но то беда, что на них не кончится; мину подорвешь, а наверх взлетит и окрестность.

Я тебя сегодня во сне встретил в Лондоне. Пойдет ли сон в руку? Я сплю и вижу, как бы пуститься по белому свету и выпрягаться из упряжки. Нельзя всегда думать так, а поступать иначе. Мало того, что меня, как не выезженную лошадь, худо употребляют, но я и в конюшне стоять не хочу. Не только словом и делом, но и молчанием, и бездействием потакать не хочу ненавистному ходу вещей и в списке ливреи быть гнушаюсь.

Мы мерзнем не хуже вашего: что день, – то 20 градусов, а было и до 28; дома же все сквозные. В прибавок, волки гуляют, вокруг города, и что день – повесть о каком-нибудь съедении. По крайней мере это питает разговор.

Новый год встретил я с полным домом и пустым сердцем. Цвет варшавского общества был у меня, но для сердца это пустоцвет, хотя много любезных женщин. Мужчины плохи, но все плохи в европейском смысле, все это где-нибудь шаталось, что-нибудь видело и читало, а не козыряло сперва с князем Вяземским, потом с Обольяниновым, а после с светлейшим Лопухиным. Все это натерто и блестит если не само собою, то, по крайней мере, при свечах. Это – проклятая розница! Весь гостинный народ здешний наравне с происшествиями; они в нем запечатлены не так, как в истории, но как в календаре, а у нас и того нет. Разговор их не поучителен, но может быть занимателен; одним словом, они не прошли через просвещение, а пробежали и схватили, что могли; у нас расхаживаются по невежеству.

Не знаю, поздравлять ли Булгакова с переменою места? Впрочем, вероятно, он сам хотел того. Что же сделает Александр? Мне жаль будет, если они совсем Москву оставят. Я любил смотреть на них, как на московскую и, следственно, свою собственность. Теперь вся надежда на Василия Львовича, как на Ивана великого. Сделай милость, поддерживай его. Он все на вас жалуется и ко мне только о том и пишет, что вы к нему не пишете. Что тебе стоит раз в месяц сказать ему слово?

Сделай одолжение, отыщи моего «Вольтера». Неужели Яценко – себе им подтер? прости! Всем нашим сердечное челобитье. Книги – Николаю Михайловичу.

257. Тургенев князю Вяземскому.

7-го января. [Петербург].

Двухдневное (26-го и 27-го декабря) письмо твое получил, и в один час с письмами из Иркутска от Сперанского, из Неаполя от Батюшкова, из Парижа от брата, князя Гагарина и гр[афини[Разум[овской], из Москвы от Дмитриева и из Вены от одного славянского литератора. Прочел их по порядку, начиная с парижских и твоего. Спасибо за пожар и за Хоткевича. Одним отказом он покрыл слабость целой жизни и, уважив в других гражданина, спас в себе человека. Я уверен, что и у нас нашлись бы подобные примеры, по случай не найдется для них. Тот, кто скрывает в себе истинное благородство и силою духа заглушает всякий порыв к великому, но вместе и опасному, осуждая свое величие на вечное ничтожество или, лучше, на небытие, конечно не менее того, кто бросился в пропасть в виду благодарных граждан и как бы внимая уже вечному потомству. Ces graves personnages ne s'affligeaient que des maux de leur patrie; quant à leur sort particulier, ils se résignaient à la volonté des dieux. Lorsque la tyrannie, importunné de leur vertu, se fatiguait de les laisser vivre, ils s'en allaient à petit bruit, jugeant qu'il était inutile de faire tout le fracas de Caton et de se déchirer les entrailles pour une liberté qui n'existait plus. Есть обстоятельства, и в монархических государствах они встречаются чаще, когда истинные герои добродетели doivent s'en aller à petit bruit, и в сем будет все их величие! Для этого нужно верит бессмертью души или любить отечество, как любовницу. Просто умереть можно и для славы, но умереть, et mourir tout entier, можно только из любви, под каким бы она видом ни являлась, то-есть, для первоклассной страсти, которой слава, честолюбие и прочее – только слабые отблески. Не знаю, любили ли так римляне свое отечество, но подданные тирана Ивана Васильевича любили так Россию, когда шли с детьми и женами под исступленные топоры его. Иначе я их не хочу и воображать себе.

A propos: завтра историограф читает в Академии отрывок ИХ-го тома, и ему подносится благодарная медаль. Он этого не знает и узнает только тогда, когда увидит ее на блюде. Завтра же и день его свадьбы, и мы проводим у него веселый вечер. Плещеев будет играть с домашними актерами.

Вчера должна была петь Боргондио у княгини Куракиной; мы ожидали ее, но она отказалась для того, что сегодня играет «Танкреда» у государыни. Мы играли в короля, которого должен был представлять Плещеев, но и он не приехал, и его место заступил граф Воронцов, а королевою – графиня Апраксина, а я был канцлером; St.-Maure – придворным поэтом, и вот куплеты его, на лицо Плещеева сочиненные:

 
Buvons au roi très débonnaire
Qui sur le trône vient s'asseoir;
Buvons aux succès de Molière,
Qui son jeu fait si bien valoir;
Mais hélas! en sortant de table
Adieu son sceptre, adieu, sa cour!
Eh bien! Buvons à l'homme aimable,
Son règne dure plus d'un joui1.
Buvons à notre aimable reine,
A son esprit, à sa bonté,
Buvons à cette souveraine
Qui règne avec tant de gaité.
Le premier de sa dynastie
Sera sans doute un Roger-Bontemps,
Son chancelier c'est la folie
Et ses sujets des bons vivants.
Mais nous avons une autre reine Qui,
Dieu merci, n'abdique pas
De nos coeurs, elle est souveraine
Et trouve partout des états;
Ses talents, sa gaité piquante
Plaisent un peu plus chaque jour
Et son esprit qui nous enchante
Près d'elle fixera sa cour.
 

Насилу дописал! О брате Сергее подписан наконец указ, и через две или три недели он может быть здесь, следовательно гораздо прежде – в Варшаве. Повидайся с ним. Он, верно, к тебе заедет. Мне хочется проводить его до Одессы, ибо он, вероятно, поедет в Царьград морем. Не через Варшаву ли туда ездят?

Дмитриеву послал я и «Уныние», и «Первый снег». Он просит запрещенной прозы о Вольтере и обещаеть сообщить мнение свое о первых двух пиесах.

Батюшкова письмо дышет Италией, но оно старое, от 3-го октября нового стиля. Литературных новостей у них очень мало. В северной Италии пишут более и подражают немцам. Меланхолия и романтический вкус начинают нравиться внукам Ариоста. Старики гневаются, и Академия Круска, или приверженцы к оной, стараются всеми силами выгонять новые слова, выражения и фразы, которые вторгаются в святилище языка тосканского, но талантов мало. Монти, Протей в политике и гигант в поэзии, стареется. Итальянцы, как и вы же, висляне и невяне, переводят поэмы Байрона и читают их с жадностию. А propos: читал ли ты роман жены его, где они описан? Мне давал Casamajor, английский министр. Байрон говорит им о их славе языком страсти и поэзии. Вот все, что я знаю о поэзии и литературе итальянской. Это сок письма Батюшкова. Следственно, от севера до юга восхищаются Байроном. Я завидую образу жизни Батюшкова: он целые дни проводит над книгами и верно с пустыми руками к нам не возвратится; а я возвращаю тебе твой «Снег» с ошибками писарскими, которые ты исправишь вместе с своими. Посылаю тебе и письмо А. Булгакова. Брат его вступил здесь в должность et s'en trouve bien.

С. П. Свечина очень больна и начинает сама жаловаться на свои страдания. Здесь Е. С. Огарева, и мы о тебе вспоминаем.

258. Князь Вяземский Тургеневу.

10-го января. Варшава.

Мы встретились с твоим братом нечаянно, но сошлись чаянно; по крайней мере я с ним ближе многих близких, и сердцем нараспашку. Спасибо за 31-е декабря. «Затворник» прелестен, но как его чорт не дернул заговорить с невидимою соседкою? Они влюбились бы друг в друга, и я уморил бы обоих в страданиях Танталовых. Таким образом кусок был бы жирнее.

 
Кто след её забытых дней
Укажет?
Кто знает, где она цвела?
 

Уголовная палата, тюремщики, летописи тюремные. Я не шучу: меня это своею неистиною поразило. В «Овидии» много прекрасных стихов: надобно еще раз перечитать. Иные гекзаметры показались уху сомнительными. Я сложение их не очень понимаю и, признаюсь, не очень люблю: оно крепко сбивается на прозу; впрочем, есть дурная и хорошая проза, и вообще Жуковского гекзаметры в числе хорошей. Буря и потопление ужасно растянуты, но это погрешность подлинника. Кто будет читать в Академии? Боюсь усталости слушателей. Дай Бог здоровья древним, а от них иногда холодно. Но с другой стороны должно признаться: в одних древних ищи подобной черты:

 
…..Чтоб верный
Сердца не отдал другой… Из стольких напрасных желаний
Только последнее слишком, слишком исполнено было.
 

Тут есть какая то острота чувствительности; что то вместе затейливое и нежное, которое им одним присвоено было.

Сегодея довольно с тебя будет письма и книг брата. Меня можешь отпустить прогуляться.

Несколько стихов моих берут у меня для «Благонамереннаго». Узнай их по душку. Каков мой пирог и стихи пирожные? Что грамотка, то кусок безъсмертия и стерьвы для «Сына». Отыщи где-нибудь мою песню «Данным давно». Она должна быть у тебя, писанная Жихаревым.

259. Тургенев князю Вяземскому.

14-го января. [Петербург].

Я, конечно, просил у тебя «Первый снег», исправленный по нашим замечаниям. Если не пришлешь его, то я пущу первое издание в «Сына Отечества»; также и «Уныние». Жуковского здесь еще нет; как скоро возвратится, покажу ему письмо о Мещевском, и будем хлопотать вместе, если возможно.

Жаль, что я не описал тебе на другой [день] академического чтения действие, которое произвел историограф на слушателей ужасами Ивана Васильевича и геройскими добродетелями его современников. Теперь впечатление во мне изгладилось, и я буду холоден. Историю заседания ты, вероятно, уже знаешь, хоть из Каразина в «Сыне Отечества». Карамзин получил медаль и произвел ладошохлопанье невольным образом. Какое-то общее чувство одобрения и даже глухой шум оживляли все собрание. Мы можем по этому судит о действии народных ораторов. Жуковского стихи читаны Гнедичем, хотя и гробовым голосом, но хорошо и довольно внятно.

 
Le reste ne vaut pas la peine d'être nommé.
 

В старце Шишкове есть какая-то старческая доброта, и если бы он не говорил нескладицы о преимуществе академических сочинений пред частными в речи своей, то он бы мне в этот день от начала до конца понравился; ибо лучшее дело в его жизни есть движение руки при подаче Карамзину золотой медали, которое, может быть, было и последствием движения его сердца, конечно, не развращенного наукою.

Что прикажешь делать с 1500 рублями, которое я получил от твоего управителя, обещавшего мне и письмо от Дружинина, коего я, однако же, еще не получал. Вероятно, тут и 500 Сибирякова? Всего собрано более пяти тысяч. Глинка, неутомимый в добре, хлопочет о выкупе и хочет предлагать неумолимому барину то, что собрано; но не знаю, удастся ли. Жаль, что не попадается под руки послание графа Хвостова в Ломоносову «О рудословии», читанное в Минералогическом Обществе какою-то обреченною на чтение его стихов жертвою. Прелесть, как хвостовато! Брат Николай напугал его тем, что он много говорил о чувственной любви и смешал ее с духовною, и он обещает впредь быть только духовным в стихах своих.

Александр Булгаков, вероятно, поедет года на три в деревню устраивать будущую независимость детей своих. Это вернее службы царской вознаградит утраченное время. Если кто из нас не чувствует себя прямо деловым человеком, или, по крайней мере, приготовленным в делу, тот должен

 
Подвиг бытия означить тесным кругом.
и не вздыхать при виде Чупятовых
В мароккских лентах и звездах,
 

а с легким сердцем удобривать землю в своем огороде; но только, если можно, перенести огород в столицу, ибо в деревне душно от исправников и «Северной Почты».

И у нас морозы, и вчера ни во дворце, ни в театрах ничего не было. От волков прибыль только Академии Медицинской, то-есть, анатомическому театру её, где рассекают трупы замерзших и заеденных.

Мы пустились в маскарады, и книгопродавцы не наготовятся костюмами. Все вояжи забраны, и матушки наши путешествуют в Истрии и Далмации, чтобы узнать, какой тюрбан носят их жители, и как обуть ножку дочерей своих. Я сбираюсь в Дон-Жуаны при помощи Плещеева.

260. Тургенев князю Вяземскому.

21-го января. [Петербург]. Утро.

Спасибо за пирог, спасибо за стихи! Одно другого стоит, – и это лучшая похвала обжоры. Я не буду рушить пирога до приезда брата, которого ежеминутно ожидаю. Письмо твое и его из Варшавы получил еще четвертого дня, а его все еще нет. Я уверен был, что он понравится и сердцу, и душе твоей. Благодаря чуме, я надеюсь прожить с ним долее, нежели полагал прежде. Провожу в Москву, а оттуда, может быть, и далее. Чем долее продолжится ноя отлучка из Петербурга, тем лучше. Я увижу любопытную часть России и подышу если не свободным воздухом, то, по крайней мере, на свободе. Для меня это давно нужно. Я не постигаю, как не задохнулся я по сие время здешним морально-мефитическим воздухом.

Московский сенатор Малиновский приехал, но не привез с собою московского поэта-подагрика. Он, в виде Сатурна, метал в маскараде князя Барятинского стихи и слег в подагре.

6 часов вечера.

Боюсь не опоздал ли уже послать в тебе письмо сие и спешу кончить едва начатое за неделю у графини Головиной на репетиции воскресного спектакля; а теперь должен спешить отыскивать костюм для придворного небольшего. маскарада в Михайлов день и для предыдущего Голицынского.

Жуковский возвратился, а брата все еще нет. Я уже и начинаю досадовать на тебя за него.

Стихи твои ко мне печатаются в «Сыне Отечества» под заглавием: «Послание с пирогом».

Еще раз спасибо и прости! В другой раз гораздо более. Тургеневе.

261. Князь Вяземский Тургеневу.

24-го января. [Варшава].

Я «Сына Отечества», по твоей милости, не получаю и потому не знаю истории академического заседания.

Каких поправок требуешь ты для моего «Снега»? Первые четыре стиха по другому изданию; разве только: не говорливей – не слишком ли шаливовато? А слаще ропшут не слишком ли шахматовато, шатровато, то-есть, шероховато? Другие поправки на ум нейдут, да, кажется, и не нужны. Сергей Иванович говорит, что ты залога других побед не понимаешь; а я в самом деле не понимаю, почему этот французский стих тебе не нравится.

Как доехал твой брат? Мы начинаем таять. Посылаю тебе две новые книги. Разумеется, отдай их тотчас Николаю Михайловичу; там пусти их по свету, куда хочешь, а наконец отправь в Москву, в Ивану Ивановичу. За то до следующей эстафеты удержу некоторые книги брата. Теперь отправляю «Conservateur " и баденскую книгу. Воля твоя, продолжать не могу, голова болит. Целое утро стоял под ножом варшавских тунеядцев; три часа, надобно еще писать, одеваться, а там ждать на обед пять или шесть либералов. Прости! Обнимаю во всю душу.

Когда услышим мы Карамзина на правом крылосе? Я, с левого, буду отдавать справедливость чистосердечию его дарований и, опершись на истину, отражать богатырские его нападения. Боже мой, когда проглянешь ты, день спасения? Когда скажу себе: «В России русскому жить можно: он имеет в нем отечество!»

Письма в Плещееву и Кокошкину отдай. Я – было их приготовил для актрисы Philis, но опоздал.

262. Тургенев князю Вяземскому.

28-го января. [Петербург] 4-й час.

Вот тебе стихи Пушкина à une branleuse вместо моего письма. Сережа приехал благополучно, и меня вызвали из маскарада князя Федора Голицына, где Кологривов пугал всех Наполеоновою маскою и всем его снарядом и походкою, даже его словами. К французскому посланнику подошел говорить, и он отвечал ему: «J'aime à vous voir ici plutôt que partout ailleurs». Я весь в хлопотах: сегодня маскарад у государыни, и вам велено быть в маскарадном платье.

Пришли непременно все сполна и поскорее брошюры, оставленные братом у мадам Заиончек и у тебя. Прости! Тургенев.

Здесь никак нельзя достать черного полосатого бархата, из коего делают жилеты и какой ты мог видеть и у брата, а в Варшаве, сказывают, есть. Пришли мне на один жилет пощеголеватее, но не опоздай и уведомь что заплатишь.

Я по сие время не получал письма твоего.

263. Князь Вяземский Тургеневу.

31-го января. [Варшава].

Спасибо за спасибо за пирог и стихи! Не испортился ли он дорогою? Увы, не могу сказать: «подожди меня». Надежды мои сошли с снегом. Не расцветут ли с розами? Впрочем, у меня в мае, то-есть, после родов жены, есть другая поездка на уме: в водам, например, в Карлсбад, а там можно забежать и далее, хоть бегом обнюхать, а в августу назад на сейм, а там… Но что развертывать свиток жизни кочующей, без цели, без надежд! Жизнь наша идет, куда глаза глядят; жизнь наша бродит, а не подвигается. Шатаемся по проселкам; большая дорога заросла травою, перерезана болотами, завалена грязью. Где найдем Вельяшева для устроения такой шоссе? Ни Пуколова, ни Аракчеев не родят его. Горе, горе нам, бедным пилигримам!

Сейчас был я оторван от письма профессором Якоби, с коим прохожу курс немецкой словесности. Но все это время ум не лежал в учению, а таскался по балам и редутам, празднуя карнавал. Во вторник все кончится, и примусь путем за работу.

Что делает твой брат? Как смотрит он, и как на него смотрят? Научи его обуздывать пыл языка и слушать глупости. В Варшаве уже у него часто в ушах звенело; что же будет в Петербурге? Мне эти переломы вредны только за столом: какая-нибудь нелепость раздерет ухо, кровь вспыхнет в голове, – и варение желудка оставлено. Я могу спорить, когда тыкаю; но если приходится выкать, и еще хуже – вашепревосходительствовать, то от меня слова не добьешься. Я, как Сиес, уединяюсь в святилище мысли. Кстати о святилище мысли: что же не присылаешь мне «Сына Отечества», чтобы узнать подробно о осквернении святилища академического чтением Карамзина и Жуковского? Спасибо за «Послание» рудо – на. Хвостов портится; он должен бредить или молчать: я не заметил ни одного уродливого стиха.

Прощай! Потерпи до поста: теперь голова пуста, а насморк отнимает последний мозг. Вот три книги брата. На трагедии найдешь следы грязного пота варшавских красавиц. Я принужден был сшить новую рубашку на Людовика.

264. Тургенев князю Вяземскому.

4-го февраля. [Петербург].

Посылаю тебе кучу писем, уведомляю о получении письма, «Conservateur'а» и двух книг для Дмитриева, а сам не пишу к ленивцу, который спешит угощать тунеядцев обеденных, des piqueurs d'assiettes, и не пишет к приятелю Тургеневу. Присылай остальные братнины книжки и отбери все у княгини Заиончек. Брат скоро едет, но я могу послать еще в Москву, что пришлешь. Письмо к Плещееву и Кокошкину отослал, но третьего дня Philis здесь еще не было.

Сегодня, за смертью короля английского, отказан бал у государыни. Не знаю, не помешает ли это и другим. Скажи спасибо моей либеральной отваге, когда прочтешь недели через три все-что и вздумаешь обо мне. Не было в жизни моей эпохи столь замечательной по стечению важных дел и по усилию ума, интриги с моей стороны, и по напряжению умственной деятельности, как настоящая. Скоро скажу: «Ne frustra vixisse videar!» Обедаю с Карамзиным у графа Дебре. Прости! Тургенев.

С. И. Тургенев князю Вяземскому.

Le 5 février 1820. St-Pétersboarg.

Je me crois coupable envers vous, mon prince, d'avoir laissé partir une estafette sans vous avoir écrit. Je m'empresse actuellement de vous remercier pour l'accueil véritablement amical, que vous avez bien voulu me faire. Je m'en rappelerai toujours avec reconnaissance.

Je me suis acquitté de votre commission auprès de mon frère Nicolas. Je l'ai vu,ainsi que bien d'autres, s'occuper de l'affaire en question. Malheureusement on est réduit aux palliatifs, qui ne font que prouver qu'il n'y a qu'un seul moyen de se tirer de la fausse position où l'on se trouve.

Je prends la liberté de joindre à ce présent deux lettres pour M. le colonel Sass, demeurant h Varsovie, Hôtel d'Allemagne. Veuillez avoir l'extrême bonté de les lui faire parvenir et agréez en d'avance tous mes remerciments.

Présentez, je vous prie, mon hommage de respect et de reconnaissance à Madame la princesse et agréez l'assurance de l'entier dévouement et de la considération la plus distinguée de votre très humble et très obéissant serviteur S. Tourgueneff.

265. Князь Вяземский Тургеневу.

Пятница. [6-го февраля. Варшава].

Спасибо за маскарадное письмо от 28-го. Вы еще по маслу катитесь, а наш постный час уже пробил. Я, признаюсь, рад тому: голова шла кругом, и совсем от дела отбило.

Что за варварство шутка Кологривова! И вы имеете дух этому смеяться? Со всех сторон неблагопристойность и неуважение здравого рассудва и несчастья. К тому же у вас в Петербурге есть уже человек, который корчит Наполеона: довольно вам и одного. Куда вы еще варвары, мои голубчики! Гораздо лучше было бы одеться с одной стороны солдатом, а с другой монахом. Попробуй так показаться: авось, не догадаются.

Стихи Пушкина – прелесть! Не моей ли Минерве похотливой он их написал? Она, говорят, этим делом промышляет. Сейчас принесли мне 104-ю «Минерву». Вот Кологривову: «Il y a certainement dans toutes les âmes généreuses soulèvement et révolte à la vue des rigueurs inutiles et ignobles, qu'exerce sur un captif sans défense un gouvernement, qui ne se console pas d'avoir été 20 ans humilié par lui.» Кровавый Филатка Москвы в 813-м году, разбивши бюст Наполеона, сделал из него урыльник. Вот русские шутки!

Хорошо, что твой брат не поехал в Гишпанию! Можно надеяться, дело там хорошо завяжется. Говорил ли вам Сергей Иванович о разговорах наших насчет рабства? Святое и великое дело было бы собраться помещикам разного мнения, но единодушного стремления в добру и пользе, и, без всякой огласки, без всяких наступательных предположений, рассмотреть и разбить подробно сей важный запрос, домогаться средств в лучшему приступу к действию и тогда уже, так или сяк, обнародовать его и мысль поставить на ноги. Правительство не могло бы видеть худым оком такое намерение, ибо в состав такого общества вошли бы люди и ему приверженные, и неприметным образом имели бы мы свое правое, левое и среднее отделение. Подумайте об этом, а я взялся бы пояснить свою мысль и постановить некоторые основы, на коих должно бы утвердиться такое общество; означить грани, за кой не могло бы оно видов своих перенести, и прочее. Поверьте, если мы чего нибудь такого не сделаем, то придется нам отвечать перед совестью. Мы призваны, по крайней мере, слегка перебрать стихии, в коих таится наше будущее. Такое приготовление умерит стремительность и свирепость их опрокидания. Правительство не дает ни привета, ни ответа: народ завсегда, пока не взбесится, дремлет, кому же, как не тем, которым дано прозрение неминуемого и средства действовать в смысле этого грядущего и тем самым угладить ему дорогу и устранить препятствия, пагубные и для ездоков, и для мимоходов, кому же, как не тем приступить к делу или, по крайности, к рассмотрению дела, коего событие неотменно и, так сказать, в естественном ходе вещей? Ибо там, где учат грамоте, там от большего количества народа не скроешь, что рабство – уродливость, и что свобода, коей они лишены, так же неотъемлемая собственность человека, как воздух, вода и солнце. Тиранство могло пустить по миру одного Велизария, но выколоть глаза целому народу – вещь невозможная. И, поверьте, в нашем предположении могли бы мы смело сказать: не на, а за начинающего Бог. Я рассматриваю сей запрос, как врач, который решился срезать нарост на теле, как уродливость, и по тому самому операции подлежащий, но вовсе не рассчитывает благотворных перемен во всем бытии больного, которые неминуемо последуют за срезанием нароста, отягчающего тело больного и препятствующего плавному течению крови. Глазной оператор снимает бельмо с глаз потому только, что бельмо – болезнь, но, ограничивая свое отправление, возложенное на него Провидением, исполнением своих врачебных обязанностей, он не помышляет о нравственной пользе, которую он страждущему приносит; он о том не помышляет, что он, исправитель погрешностей природы, дарует несчастному лазурь небес, торжественное сияние солнца, умильную улыбку красоты; но признательность возрожденного дополнит благотворителю то, о чем он сам не догадывался. Рабство – на теле государства Российского нарост; не закидывая взоров вдаль, положим за истину, что нарост этот подлежит срезанию, и начнем толковать о средствах, как его срезать вернейшим образом и так, чтобы рана затянулась скорее; призовем в свою консультацию и тех хирургов, которых осторожность будет опасаться дотронуться орудием до целости какого-нибудь члена, а, может быть, и источника жизни; их мнения не должны быть слепо приняты, но уважены: они умерят запальчивость молодых головорезов; но к чорту тех врачей, которых насущный хлеб основан на лечении этого нароста! Мнения противные, запредельные, меня никогда не пугают, буде они бескорыстны». Прямодушие с обеих сторон – и можно стакнуться с помощию Божией. Если этот подвиг не подобает дворянству, то я первый запишусь в охотники и в члены Англинского клуба: вот круг действия потомков Пожарского. Повторю еще свою начальную мысль. Правительство наше играет всегда в молчанку и сбирает только фанты; но, будь оно и живее, не его дело решить этот запрос; пожалуй, разреши оно узы рабства в своих поместьях, то и тогда еще оно нам не уваз: иные его отношения, иные наши; политическое ^ытие его не основано на крестьянстве, дворянское до сей поры им только и держится. Хотите ли ждать, чтобы бородачи топором разрубили этот узел? И на нашем веку, может быть, праздник этот сбудется. Рабство – одна революционная стихия, которую имеем в России. Уничтожив его, уничтожим всякие предбудущие замыслы. Кому же, как не нам, приступить к этому делу? Корысть наличная, обеспечение настоящего, польза будущего – все от этой меры зависит. Посмотрите, как нравственно разживется государство, как дышать свободно оно будет, отделавшись от этого зоба, который дает России вид настоящего кретина! Все прочее придет само собою. Без сомнения, начнем разом, более пятидесяти человек, которые охотно запишутся в это общество. И если государь принял благосклонно такое предложение от литовцев, зачем не примет его и от нас? Но я все-таки повторяю одно: не правительству давать зачин. Пусть хорошенько разварится эта задача теоретическим образом, но теми же самыми, которые могут пустить ее в ход практическим, а потом уже сделать из неё дело государственное и общее. Понял ли ты меня? Поняли ли вы меня? Поймут ли они нас? Аминь, и едва ли не на веки веков. Для такого занятия охотно возвратился бы я в Россию и даже готов был бы смеяться шуточкам Кологривова и кого угодно.

Что же «Сын Отечества»? Вот еще пища для него. Прости! Братьям мой нижайший поклон. Вот еще две брошюры. Жилет пришлю по первой эстафете. Что ты делаешь с моими деньгами? Присылай и вычти 500 рублей для Сибирякова.

Говорят, что m-me Alexandroff идет замуж за адьютанта великого князя, Вейсса, брата княгини Трубецкой. Поздравь ее с прибылью семейною.

Суббота.

266. Тургенев князю Вяземскому.

[Начало февраля. Петербург].

Письмо от 31-го января получил и приложенное разослал исправно. Но еще не все книги брата Сергея тобою доставлены: Bailleul, «Annales protestantes» (которые теперь мне очень нужны), Tibère, «Divan» Гёте и брошюру о жидах, также мне очень нужную. Он еще здесь, и мне хочется продержать его подолее и потом проводить, если не до Одессы, то, по крайней мере, до Москвы.

Какой Якоби знакомит тебя с немцами? Кто и где он был? Не у нас ли в Петербурге, прежде и потом опять – в Галле и пр.?

Брат не имеет нужды обуздывать пыл языка, ибо, к счастию, мы всегда почти вместе и почти нигде не бываем; однако ж и тут не избежал порицания длинного и стареющагося и старого француза, придворного у маленького двора, который, не видав его, думал отгадывать слова и суждения его о вещах.

Погуляй по белу-свету, но не мотай, а сберегай деньгу на черный день, то-есть, к тому времени, когда пройдут черные дни беспутной или бесцельной жизни, и тебе можно, и потому должно будет отдохнуть в Европе от Варшавы. Но отдыхать можно только с спокойною совестью, которая спокойна не бывает при расстроенном имуществе, не благоприобретенном, а наследственном. Sapienti sat!

Граф Воронцов назначен в Кременчуг корпусным командиром, на место князя Горчакова, который заступает место в корпусе князя Д. В. Голицына. Прости! Тургенев.

267. Князь Вяземский Тургеневу.

18-го февраля. Варшава.

Что ты городишь? Каждое письмо мое более твоего: ты пишешь в таком просторном духе, что на странице твоей едва сочтешь десять строк, а я убиваю мелкою печатью; ты стреляешь ядрами, а я – дробью. Сколько раз оставлял ты меня для протопопского обеда или министерского ужина! Мне случилось раз от пера оторваться для либерального банкета, и ты смеешь пенять. У меня каждый раз прения французской палаты снова преют за варшавским обедом. Спроси у брата, какое у меня шампанское sec, выходец красноречивый Эпернея, и скорее тащи платок из кармана: слюнки так и потекут; а спроси у брата, какой рейнвейн, выходец с Ивановской горы: ты прыгнул бы выше Ивановской колокольни от одной рюмки. Нет, брат, не требуй пожертвований выше сил гастрономических!

Сейчас пришли мне Библию русскую и перевод Евангелия! Смотри же, сейчас! Я бархатных жилетов искал, но не нашел. Сегодня черно на душе. Мы имели уже несколько дней весенних, но погода сделалась пасмурною, и туман сел на сердце. Василий Львович пишет мне о медали академической:

«Я люблю Тургенева и люблю сердечно. Он умеет ценить достоинства и предан Николаю Михайловичу». Неужели это тебя не растрогает и не напишешь ему? Сделайте милость, лелейте его старческую молодость. Право, другого его не наживем.

Горю нетерпением узнать, в чем состоит твой либеральный подвиг, и что скажете вы о последнем письме моем. Если вы его не одобрите, я, как сумасбродный Ржевуски (муж Розали), который из Алеппы пишет и требует от правительства, буде оно не примет его предложений, un brevet d'incapacité (вот в России новый источник пошлин для казначейства), потребую, чтобы вы меня разрешили, продам все, что есть за душою, и – хоть трава не рости! Стихи мне почти надоели; чорт ли в охоте говорить всегда около того, что мыслишь и чувствуешь, а там вдруг вырвется хороший стих, коего мысль себе присвоиваешь из хозяйственного рассчета. Право, это правда. Спроси у Жуковского; он не признается, спроси у Хвостова; он не поймет, стало правда.

Пуще всего мне Библию и перевод Евангелия: брюхом алчу. Не худо о моем требовании упомянуть в первом отчете библейском: оно не безукрасит имен князей калмыцких и проч. и не менее назидательно будет.

 
Почто так рано изменила
С мечтами, радостью, тоской,
Куда полет свой устремила?
Неумолимая, постой!
 

Эти стихи с некоторого времени у меня как за язык повешены, и письмо сегодняшнее не было бы зеркалом сегодняшнего меня, когда не подтвердил бы их тебе. Дать ли тебе отчет в них? Послушай, да смотри, никому не сказывай, побожись! Ну… Все будешь знать, скоро состареешься; а тебе верно еще долго хочется молодежничать; в доказательство того те два жилета, которые не могли укрыться от неутомимых исследований дружбы заботливой. Поцелуй Жуковского. Вот письмо брату; если его уже нет, то можешь распечатать: тут и тебе есть сережка.

Прислал ли я тебе для Дмитриева вторую часть «Конгр[есса] Карл[сбадскаго]»? Вот еще одна брошюра Сергея Ивановича. Отыщешь ли моего «Каченовско-Вольтера»? Пуще всего Библию и Евангелие!

268. Тургенев князю Вяземскому.

[Первая половина февраля. Петербург].

Благодарю за письмо от – ¹. Оно и меня, и братьев сердечно порадовало и пришло в такую минуту, когда мы занимались сродным сему предметом или, лучше, приводили в исполнение до некоторой степени твои предположения. Скоро начнутся прения о сем, и я стараюсь подкрепить себя указом Петра великого, который начинается: «Обычай в России есть продавать людей, как скотов» и пр. Он велел Сенату заняться придуманием средств в искоренению сего обычая. С тех пор законодательство не шло вперед по сей части. По крайней мере нам не должно идти назад через сто лет после Петра I. Но большинство голосов не будет в нашу пользу. Я это предчувствую. Уже многие нарохтились противодействовать и делом, и словом благим намерениям высшего правительства. Но написанного и топором самовластия они не вырубят. По крайней мере имя наше спасется в летописях либерализма. Впрочем, я и в существенной пользе от сих прений не отчаяваюсь. Голос человеколюбия и вечного правосудия не исчезнет в пустынном воздухе. Будут отголоски, которые, если не в настоящем, то в неотдаленном будущем отзовутся. Во всяком случае ты прав, что в сем случае «за начинающего Бог»!

1000 рублей посылаю, 500 отданы в кассу Сибирякова, которая скоро, вероятно, наполнится. Посылаю и «Сына Отечества». Я для тебя подписался и буду исправно доставлять сам, если журналист за это не возьмется. Трудно для меня посылать вовремя, ибо часто забываю за множеством хлопот.

Справедливо ли о брате княгини Трубецвой? Вчера давали в пользу одного несчастного, Гольц, концерт, и добрая Borgondio пела в последний раз даром. Мы потребовали «Tanti palpiti» и оглушили ее рукоплесканиями. Роздано было 1500 билетов. Большая зала у Раля, бывшая манежем, наполнилась так, что многие не нашли места и возвратились домой. Дочь Гольца, тут игравшая, одержав победу над девичьей стыдливостью, спасла отца.

Вот что пишет Дмитриев в последнем письме во мне: «Что вздумалось Вяземскому обогащать уже и Измайлова прекрасными стихами? Я не хотел бы, чтобы он для всех журналистов был щедр. Пускай бы один только журнал был хранилищем лучшаго».

Прости! Если успею, напишу еще сегодня. Деньги нужно послать ранее.

Сейчас получил от Греча семь книжек «Сына Отечества» и посылаю их в особом пакете. Он сам взялся пересылать журнал.

Н. И. Тургенев князю Вяземскому.

18-го февраля. [Петербург].

Все мы с душевным удовольствием читали прекрасное письмо ваше в брату, почтеннейший князь. Мысли ваши об освобождении крестьян совершенно согласны с мнением тех людей, которые здесь имеют какое-нибудь мнение о сем важном предмете. Теперь идеи о крепостных людях вошли здесь в некоторое обращение более прежнего. Различные злоупотребления власти господской, дошедшие до сведения правительства, побудили его заняться рассмотрением средств, которые могли бы пресечь продажу людей без земли и по одиночке. К сожалению, члены верховных мест в государстве большею частью и в сильной степени, заражены еще татарскими предразсудками. Еще достойнее сожаления то, что эти татарские мнения пользуются некоторою народностью (popularité). Но, как-бы то ни было, теперь говорят о рабстве и даже пишут, хотя и не печатают. Следственно распространение идей здравых и искусно изложенных теперь важно более, нежели когда-нибудь. Потому все, желающие успеха доброму делу, должны желать, ч?об вы исполнили свое намерение: «изложить вашу мысль о средствах освобождения и постановить правила, на коих должно бы основано быть соединение людей, желающих сего освобождения». Пребывание ваше в Варшаве может способствовать исполнению вашего намерения. В бывшем герцогстве Варшавском рабство было уничтожено. Может быть сие уничтожение, произведено было слишком скоро, без надлежащего предуготовления, но сии сильные недостатки покажут вам истинные средства в более ясном свете. К тому же и настоящее положение крестьян в Польском королевстве, здесь совершенно неизвестное, взаимные их отношения с помещиками могут объяснить предмет сей и для нас, русских. Всякая справедливая идея, однажды пущенная в обращение, не погибнет, и рано или поздно будет воззвана к жизни. Кроме сего, кажется, можно возобновить мысль освобождения крестьян наших в самой Варшаве, во время открытия сейма, когда от нас приезжают к вам, Н[иколай] Н[иколаевич] в старину сам был охотник до этих вещей. Неужели и в сем случае можно быть равнодушным?

Извините, что я наскучил вам моим сухим письмом. Но живущему на чужой стороне всякая весть из отечества приятна. Так и меня радует всякая европейская мысль посреди этой азиатской тьмы, в которой мы здесь блуждаем. Если бы слабый луч надежды не таился еще в сердце моем, то я давно бы не смотрел уже на этот снег и на эту нравственную стужу которую бы надобно описать не Хераскову, а вам или Пушкину: «Описание нравственной зимы». Право, есть от чего замерзнуть!

Примите, почтеннейший князь, уверение в моем истинном уважении и преданности. Н. Тургенев.

269. Тургенев князю Вяземскому.

26-го февраля. [Петербург].

Благодарю, любезный друг, за письмо и за жилеты и посылаю Библию и Евангелие на русском. Я разделил посылку на два пакета и одну посылаю через графа Соболевского. Весь пост и здесь, и в Москве буду щеголять в твоих жилетах. Туда сбираюсь с братом Сергеем, но еще не знаю, когда выеду, ибо его заняли работой. Во всяком случае, Страстную и Святую хочется нам провести у матушки. Желал бы и далее с ним ехать, но не знаю еще, удастся ли мое предположение.

Убийство Берри и смерть графини Потоцкой, урожденной Браницкой, здесь всех занимает. Сегодня французский министр торжественно оплакивает в церкви своего принца и друга. Он был к нему лично привязан и теперь тем безутешнее, что расстался после размолвки и не успел примириться, хотя не менее был к нему привязан. Мы ожидаем французские журналы, чтобы судить о впечатлении, которое произведет на партии сие происшествие. Убийца – Занд в своем роде, и раскаяния, говорят, не показывает. Но вы лучше нас о нем и о Франции узнаете.

Вот тебе и еще гостинец от Уварова: русские стихи Батюшкова; я думаю, что и в прозе есть его помарки. Прежде письма уже и брат описывал мне вино твое. Жаль, что ни его, ни тебя не будет при твоем пироге, который на сих днях разрушается. Но постараюсь не пристыдить жирного французского гостя и представить его с истыми его соземцами; а Василью Львовичу, в честь тебя, пошлю несколько крупиц от развалин Периго при длинном письме.

Племянник почти кончил свою поэму, и на сих днях я два раза слушал ее. Пора в печать. Я надеюсь от печати и другой пользы, личной для него: увидев себя в числе напечатанных и, следовательно, уважаемых авторов, он и сам станет уважать себя и несколько остепенится. Теперь его знают только по мелким стихам и по крупным шалостям, но, по выходе в печать его поэмы, будут искать на нем если не парик академический, то, по крайней мере, не первостепенного повесу. А кто знает, может быть схватят и в Академию? Тогда и поминай как звали! И Жуковский стал не тот с тех пор, как завербован, и даже начинает жалеть, что поминки твои о нем в письмах ко мне реже встречаются. Если отыщу в своей подстольной архиве новейшие стихи его, то пришлю.

Отведи душу: скажи, на что тебе наша Библия? И как согласить это требование с твоею полу-исповедью, в четырех стихах заключающеюся?

Вторую часть Прадта получил, но, кажется, Карамзин не послал ее еще в Дмитриеву, хотя я уже и уведомлял последнего о получении отчетов.

Брат сбирался сам отвечать тебе, но еще спит, и что-то нездоровится ему. Я боюсь, чтобы здешние весенние зефиры не помешали ему долго встретить царьградского Борея.

Уведомь меня поскорее, отчего не получаем мы по сию пору купленных нами рукописей, за кои давно уже и деньги к вам посланы? Зимний путь пройдет, а воды отсюда до Варшавы не было, следовательно, и не будет.

Да пришли мне с первым курьером то, что я давно просил у тебя: «Charte constitutionelle et statuts organiques du Royaume de Pologne», Varsovie, с польским. Если есть и другие акты, а особливо о разводе и прочее, то доставь. Я не знаю, чем руководствоваться по вашим делам, а беспрестанно случай встречается. Вы еще держитесь или только придерживаетесь наполеонова Уложения. Как жаль, что покойник Deschamps, мой товарищ – уже покойный. Он бы вразумил меня.

Сейчас (12 часов пополудни) вхожу я чрез алтарь в католическую церковь, а оттуда выносят Коломби, гишпанца, который умёр у самого алтаря, стоя с другими министрами при отпевании герцога Берри, апоплексическим ударом. Церковь была полна и «освещена только мраком». Каков вздор! Или: «виден был только мрак»! (Подражание Делилю, который слышал одно безмолвие). А propos: St.-Maure на сих днях начинает свои двенадцать лекций, и я жалею о своих ста рублях. Сейчас прислали мне сказать из библейской лавки, что русского Евангелия уже нет. Все вышло, а Библию посылаю. Постараюсь, однако же, отыскать и русское Евангелие к следующему курьеру.

270. Князь Вяземский Тургеневу.

27-го февраля. Варшава.

Мое существование так идеально, так мало ощутительно, что я никогда не надеялся успеха ни в чем. Мне всегда казалось, что шаги мои не дотрогиваются земли и следов по себе не оставят. В самом деле, хотя, может быть, и имею, если не неприятелей, то по крайности недоброжелателей, но и те более не любят меня как мнение, какою-то невидимою силою их подавляющее, нежели как препятствие, лежащее поперек низменной дороги жизни. Теперь представляется мне случай наступить на землю: соберусь со всеми силами, чтобы врезать этот шаг. Пускай откроет он новое поприще, и не занесет его ветр забвения, и не заростет он крапивою ничтожества! Так: за начинающего Бог! Друзья, за мною! Недоброжелатели, прочь! Или нет, столпитесь, перечьте мне: ваши гнусные усилия натянут еще более порыв благородного умысла.

Ты видишь по этому вступлению, что я получил ваши письма и ободрен вашим одобрением. Растолкуй, где и как начнутся прения, кои ты предполагаешь. Брат твой говорит, что правительство занимается рассмотрением средств пресечь продажу людей без земли и по одиначке. Я не понимаю. Да ведь оно давно сделано: злоупотребительные увертки от сего постановления, кажется, такого рода, что трудно искоренить их. Пожалуй правительство, сколько хочет, греми против сверхзаконных процентов, но пока лишния деньги будут у заимодавцев, а недостаток в деньгах у должников, правительство станет всегда проповедывать в пустыне. Пока будут продавцы и покупатели крови, торг крови увернется всегда от закона: будут отдавать в служение, в учение, в мучение и так далее. Здесь рану не усыпить, а исцелить потребно. На это одно средство.

Благодарю за «Сын» и прошу поблагодарить Греча. Измайлов не так поступил; он подкупил меня, присылая даром «Благонамереннаго»: вот мой ответ на лестный выговор Ив[ана] Ив[ановича]. Если успею, перепишу «Послание» к нему и отправлю сегодня.

Конечно, Вейсс женится и вскоре, à la mi-carême à la St.-Joseph. Великий князь иначе не входит к ней в комнату, как пропевая куплеты звонаря в «Вертере»: «Dieu don, Dieu don, mariez-vous donc». Вчера вечером выкинуло у него из трубы, а час спустя сгорел лубошный театр обезьян и собак; несколько актеров сгорело.

Прошу Библию и Евангелие пуще всего, а там «Пустодома» и другие новые комедии Шаховского. Кто этот увеченный дьявол, который городит о театре? Эти театральные статьи напоминают мне шутку Желтого Карла о каком-то Сенове: «Он написал пятьсот сорок три статьи о французских актерах и театре; предлагают заклад ста луидоров о том, что в них не найдется ничего похожого на мысль». Непостижимо, какое отсутствие мыслей присутствует почти во всем, что пишется у нас в журналах! Ни малейшей игры ума, ни малейшего движения! Это даже не плоско, а просто пусто.

Прости, душа! Скажи хоть слово о Жуковском. Примусь переписывать. Прочти и отошли. Тысячу рублей получил.

Приписка княгини В. Ф. Вяземской.

Voulez-vous avoir l'extrême complaisance de m'envoyer cinq ou six boîtes de magnésie, de celle qui se vend au magazin anglais; il faudra les faire mettre dans une caisse de bois pour qu'elle ne se gâte point, et vous m'obligerez infiniment en me l'envoyant le plutôt possible et en m'excusant pour mon importunité. Je vous salue, en vous souhaitant tout plein de prospérité

271. Тургенев князю Вяземскому.

З-го карта. [Петербург].

Спасибо за письмо без числа, но с четырьмя стихами. Первую половину сообщил Сверчку. Посылаю песню Жуковского, а твою остроту на чужую тупость отдам в «Сына». Постараюсь сегодня послать и русское Евангелие. Жуковский не сбирается в Берлин, но охотно поедет, если поедут и возьмут его с собой.

Я читал почти все листы французские о последнем происшествии и получил портрет убийцы, который хотел послать к тебе, но Булгаков отнял его у меня для брата Александра. Теперь читаю «Maximes et pensées du prisonnier de St.-Hélène». Много оригинального и, вероятно, ему принадлежащего. Сейчас входит возвратившийся из – ² Остолопов и отнимает последние минуты. Тургенев.

Для Сибирякова все деньги собраны.

272. Князь Вяземский Тургеневу.

[Начало марта. Варшава].

Вчера целый день таскался по шингаркам, кабакам, – домам, чердакам, подземельям, лавочкам, мастеровым, входил в незнакомые дома и прочее; сегодня то же ожидает. Отгадай-ка! – перед концом поста дамы, вызываемые обществом dobroczinosd, ходят по всему городу просить Христа ради в пользу госпиталей, сиротских домов и богадельней; две такие дамы взяли меня в себе в секунданты; одна из них – девица и, по общему мнению, не моему, считается здесь из первейших красавиц; другая также миловидна и любезна; другой секундант – наш брат, и таким образом эти Гогартовы прогулки, в которые часто нападаем на природу врасплох, любопытны и забавны. Предложи это предложение в своем Обществе женских патриотов.

Я получил образчик твоего редкого письма от 3-го марта и рад, что совесть меня не убьет, если ответ также не весьма будет плотен.

Если Сибирякову все деньги собраны, то, ради Бога, напечатайте письмо рязанского дея, с историческим предисловием, а там и я бухну свое послание, чтобы дея векам изобличить. Хорошо если бы Ник[олай] Иванович взялся за это; признаюсь, боюсь ума Глинки кудреватого, но, по крайней мере повидимому, всегда благородными побуждениями движимого.

Прочти 17-е письмо о Ста днях в 109-й «Минерве»: «Но кто, впрочем, не знает, что опоры правительств слабых всегда расположены советовать насилие? Доказательство тому могло бы легко быть представлено».

Как Гречу не стыдно, по крайней мере извлечениями, не знакомить Россию с тем, что пишется в Европе, а он все твердит нам о Камчатке; чорт ли нам в Камчатке: мы сами первородные камчадалы. Кстати о «Сыне»: что значит, что я по почте снова получил семь книжек Греча? Для кого и почему? Да кроме того попроси Греча, чтобы он всегда отсылал прямо в канцелярию Мраморного дворца, а не через почту; скажи эту просьбу Николаю Михайловичу; он всегда журит меня за расточительность.

Читал ли ты «Летописи» московского Общества, год III? Это – библия глупости. Отыщи на 22-й странице письмо Хвостова: настоящая притча! Герой в словесности, облеченный в броню вдохновения! Не могу выдержать – не выписать; может быть, книжки у тебя под рукою нет, а это золото:

«Судя по преклонности лет моих, может быть, удастся мне принести первому в Елисейские поля о решении последней задачи вашей о способностях и преимуществе друг над другом двух наших лириков… Мы водили хлеб и соль с Гаврилом Романовичем».

Я хотел бы знать, чье это золотое преимущество друг над другом! Хвостовщино ли, или Прокоповщино. Кто лучше: папенька или маменька? – И папенька лучше, и маменька лучше.

Посылаю тебе «Хартию» и две книжки «Annales protestantes». Сколько их было? Я только сейчас получил их от Zaiączek, которая брала их с собою в деревню. Живи здоров. Жуковскому – поцелуй за песню.

 
И бешенство грозные лица зажгло –
 

бешеный стих. Поклон братьям. Нет ли еще портрета Лувеля?

В разводах держатся буквально Кодекса Наполеонова. Прочти в листах французских голос г. Foy в депутатском заседании 6-го марта.

273. Князь Вяземский Тургеневу.

22-го марта, европейского. [Варшава].

 
Небрежностью людей иль прихотью судьбы
В один и тот же час и рядом
От свечки вспыхнули обои здесь; там, на дом
Выкидывало из трубы!
«Чего же было ждать?» сказал советник зрелый,
Взирая на пожар: «Вам нужен был урок:
«Я от такой беды свой домик уберег».
«А как же так?» спросил хозяин погорелый. –
«Не освещаю в ночь, а в зиму не топлю».
«О, нет! Хоть от огня я ныне и терплю,
«Но костенеть в потьмах здесь человек не сроден;
«В рассчетах прибыли ущербу место дам:
«Огонь подчас во вред, но чаще в пользу нам,
«А твой гробовый дом на то лишь только годен,
«Чтоб в нем волков морить и гнезда вить сычам!»
 

А bon entendeur saint!

 
Назовите, как хотите,
И отдайте в «Сын».
Если ценсор – Balrebut
Или просто с- сын,
Хвост поджавши от испуга,
Не забьет в набат.
И зажигателя Лувеля – Тистлевуда
Не отошлет в верховный каземат,
 

то-есть, в кабинет министра на рассмотрение, как то было с статьей о Вольтере. Прости! Будь здоров! Это письмо не в счет. Назвать просто: «Пожар»; не выставлять: Варшава.

274. Тургенев князю Вяземскому.

17-го марта. [Петербург].

Завтра рушу с приятелем твой пирог и скачу по мокрому снегу с братом в Москву. Вот и тебе завуска и на зубок. Прочти пятничный «Conservateur» и газеты русские субботния и другие и вспомни меня.

Продолжай писать по прежнему. Брат будет пересылать ко мне письма, а я буду искать из старой столицы сердцем и пером старого друга.

Боргондио в один концерт собрала в Москве 15000 рублей.

275. Князь Вяземский Тургеневу.

20-го марта. [Варшава].

А мы разве не умеем писать пятистрочные письма? Извините, и у нас хлопоты: шататься с целым городом, от первого воеводы до последнего трубочиста, по церквам – поклоняться гробу Христа. Должно бы тебя наказать; но уж так и быть, для братьев твоих скажу, чего у вас, может быть, еще не знают. В прусской «Staats-Zeitung», одной из вернейших европейских газет, 25-го марта, сказано, что, по известиям из Мадрита, король принял конституцию кортесов, обнародовал и поклялся ей; живите здорово!

Так и быть, посылаю через тебя незапечатанное письмо к Орлову. Ты этого не стоишь, но так и быть. Вот еще посылка Смирновой. Что сделал ты из письма, которое я тебе на её имя прислал? Она его не получала. А два письма светлейшему Меньшикову? Пуст он мне хоть через тебя слово отвечает: тут идет дело о судьбе человека.

Выдай за меня сто рублей для семейства Маздорфа, о воем упомянуто в 9-й книжке, и не худо бы сделать для него Арзамасскую складку и так и отослать из Арзамаса. Это лучше будет, чем при каждой плевке моей выставлять: Варшава; что за клеймо такое! Воейкову отошли мой ответ. Он пишет ко мне, что Каченовский выкинул из отрывка о поэтах (помнишь, о воем я тебе говорил) стихи обо мне.

В воздухе лето, на земле грязь; пишу у открытого окна. Смерть Христа привела весь город в волнение: все на улице, а моя улица самая расхожая. Поневоле спускаешь глаза на маленькия ножки, пробирающиеся осторожно по грязной мостовой.

На обороте рукою Н. И. Тургенева: Александру Ивановичу.

276. Тургенев князю Вяземскому.

20-го марта. [Петербург].

Посылаю тебе на трех языках доклад наш и выписку из оного в «Conservateur», сделанную в Министерстве иностранных дел, частию братом Сергеем. И то и другое было мною переправляемо. Что-то скажут в Европе?

Исполнение сделано втайне, прежде, нежели доклад опубликован был. Мы поразили пастырей в Полоцке в одно время, и оттого овцы разойтись не успели. Предписания всюду гражданским и духовным начальством получены были в один миг. Скажи Николаю Николаевичу, что это – мысль еще 1807-го года.

Помнит ли он, что я, по его приказанию, тогда еще написал историю иезуитов в России? Но сажусь в кибитку, чтобы ехать или плыть в Москву.

277. Князь Вяземский Тургеневу.

27-го марта. [Варшава].

Надобно же родиться счастливым! Перед отъездом в Москву – второго Владимира! Сколько лишних обедов, кулебяк, вишневок! Уж полно, не сам ли ты написал указ о себе?

Сделайте милость, друзья мои, если уже суждено мне узнавать о смерти кого из вас, так пусть узнаю в Варшаве. На днях поразили меня на несколько часов известием о смерти Орлова, но, по счастию, я дознался истины. Что ты делаешь в Москве? Ради Бога, поражай закоснелых, запоздалых и не потакай бригадирам из стерляди или кулича. Там такая лежит ночь, что ужас! Перевлюбись в Урусову за меня и за себя, видайся часто с Васильем Львовичем. Толкнись все-где с нашим намерением на счет освобождения крестьян. Дмитриев холоден и осторожен; но постарайся узнать, что он о том думает. Что англинские клобники говорят о Гишпании? Прости! Мне писать некогда. а тебе некогда меня читать. Скажи мое почтение матушке, и брату сердечное приветствие. Булгакова обними. Поклон Borgondio и зови ее к нам. На первом бале провальсируй за меня с Урусовою и Киселевою, Варенькою. Купи мне хорошего турецкого табаку и вышли из Петербурга; спроси у Толстого-Американца. Смотри, не забудь!

278. Князь Вяземский Тургеневу.

4-го апреля. Варшава.

 
Гонитель езуитов
И кум митрополитов,
Здорово ли живешь?
Как спишь, как пьешь, как жрешь?
 

Наше правительство ребячится и, слыша о coups d'état, и свои заводит. Воля твоя, я худо верю о пагубном влиянии езуитов в России. Мы веком отстали от Европы и непременно хочем проходить все её следы. Когда-то гнали езуитов, и мы гнать их спохватились. Во Франции либералы на них теперь нападают и на всех миссионеров, как на орудия обскурантизма, деспотизма и прочее. Что нам за дело, что несколько жидов окрестят латинскою или греческою водою? Кой чорт могут езуиты наделать в Сибири? Конечно, французские листы наскажут несколько похвальных слов газетному герою, на коего курс страшно в них упал с некоторого времени. Если вы это даете Европе, как антидот от Стурдзы, то хорошо: по крайней мере есть какая-нибудь польза. Но куда же их вывезли? Неужели голых бросили на границе? Да и это что значит, что их обобрали? Выгнать – выгнать, а вознаградить можно бы за то, что от собственности их отнимают. Ты видишь: я непримиримый wigh. Но в самом деле, не тысячу ли, не миллион лет, не бессчетное ли число мер, действий предлежит правительству важнейших? Нет, оно и краем руки до них не дотрогивается! В вашем дому завелись ужи и змеи, а вы расставляете мышеловки и с торжественностью вешаете пойманных мышей на дверях на диво прохожих.

Что дал бы я, чтобы день прожить с тобою в Москве! Нынешним летом, вероятно, съезжу против солнца, если не удастся съездить по солнцу, то-есть, в европейскую сторону. Прости! Василия Львовича поцелуй и за меня выслушай новую басню, если есть; а если нет, так хоть старую. Сергею Ивановичу мой сердечный поклон. Как сошлись они с Николаем Михайловичем? Ты верно поехал за Borgondio? У нас каникулы.

279. Тургенев князю Вяземскому.

21-го апреля. С.-Петербург.

Fuimus Trojae – в Москве. Как сон прошла двадцатидневная жизнь моя. Я жил с другом-братом, с новыми и старыми приятелями, с старыми воспоминаниями и с жирными стерлядями, под новинскими качелями, жизнию души с братом и сердца – с прелестными московскими красавицами, в которых все прекрасно, кроме башмаков, на конце немного загнутых и не по ножке сшитых. Хоть бы ты над ними сжалился! Я не смел глаз опустить вниз и если не упал к ногам их, то только для того, чтобы не встретить широкого и измятого башмака на китайской ножке. Все мои минуты были взяты. Последние провел я в неизъяснимой грусти по брате, которого Бог знает когда увижу. Равлува тяжела с ним и отравила мои наслаждения. Я решился устроить будущее свое так, чтобы жить с ним вместе, ибо без этого счастья, так как без этой надежды, спокойствия быть не может. Где бы то ни было, но вместе. Это первая потребность теперь не только сердца, но и души, но и ума, всего, что называется жизнию в жизни. Я решился через два года ехать за ним в Царьград и ехать с ним или за ним, куда судьбе угодно. Никакая звезда не уклонит меня с сего направления.

Начал Москвою, а свел на брата, ибо и там он был главною или, лучше, единственною моею мыслью. Прочее были мечты, хотя и прелестные.

Кстати о прелестях. Письмо твое и поручение танцовать с Урусовою и Киселевою получил накануне отъезда, но исполнил его в духе проведения накануне и, не смотря на каноническую мою важность, вальсировал с ними в котильоне, по их приглашению. NB. Ибо иначе не пускаюсь.

Теперь явилась на сцену дочь А. М. Пушкина, милая и умная, как мать, с которой покороче познакомился, Алексей Михайлович был также моею отрадою, ибо он – с умом необыкновенным и воздержнее врет прежнего. Василья Львовича лелеял и по твоему завещанию, и по собственному побуждению. Вот тебе письмо его, которое распечатал неугомонный племянник. Едва его здесь не угомонили без меня, но он сам к тебе пишет. На два года положено хранение либеральным устам его.

Иван Иванович все так же чопорен и мил, как был. Тебя благодарит, ибо Европу по тебе и по Англинскому клобу знает. Москва во многом старом оживает. Более приему в гостиных, несмотря на раскол Благородного Собрания, в котором отделение так называемое, хочет перебить лавочку у старого Англинского клоба. Я не понял причину их распри и выслушаю altera pare от С. С. Апраксина, который на днях сюда будет.

Американцу о табаке сказывал, но он, кажется, сбирался писать о нем в Тульчин к Киселеву.

Пушкин прочитал мне письмо к тебе, и я увидел, что он едва намекнул о беде, в которую попался и из которой спасен моим добрым гением и добрыми приятелями. Но этот предмет не для переписки.

Твои замечания о иезуитском деле полусправедливы. И я на них сердит не столько за то, что они делали, как за то, чего они не делали, имея 20000 душ, дома и библиотеки. Какие средства для просвещения, а они забавлялись над шизматиками, еретиками и жидами! Разве мы в XVI веке? Собственность их была собственностью государства, ибо их сохранили в России при всеобщем уничтожении ордена на известных условиях, которые ясно изрекла Екатерина. Они не исполнили оных и потеряли право на средства, кои им предоставлены были. Иезуиты, как частные лица, собственности не имели и по законам ордена не могли иметь. Впрочем, средства, но не цель, изменились. Иезуитов, то-есть, тех же средств к достижению цели не существует в России, но цель – польза церкви католической и богоугодных заведений – осталась неприкосновенною. Государь велел отправить их и дать им все нужное на дорогу, нк только до границы, но и далее, и все исполнится с возможною в подобных случаях либеральностью. В самое то время, как у нас невидимо собиралась над ними гроза, грянул гром на них и в Гишпании и разразил их вместе с инквизициею. Несмотря на запоздалых, novus ab integro nascitur ordo, и везде, даже часто самыми запоздалыми, споснешествуется новый порядов вещей. Долго все это еще не уложится,

Боргондио здесь, но больна. В Москве она не понравилась, но собрала много денег. L'un vaut l'autre. Филис слышал третьего дня у князя Голицына и говорил о тебе. Она мила, поет хорошо, но голос резкий и не всегда приятный. Прости! Я опять погружен в хлопоты и не могу без грусти вспомнить о московском сладком бездействии. Но я и там много видел и не без пользы для службы. Тургенев.

280. Тургенев князю Вяземскому.

28-го апреля. [Петербург].

Я приехал сюда не в одной скуке и грусти, по и к горю: успел уже похоронить лучшего моего чиновника и десятилетнего сотрудника по духовным и потом и по советским делам, Неверовского. Он оставил беременную жену и трех малолетных дочерей. Донесение мое о нем князю было прочтено государю, и вдове по смерть, а дочерям по замужество, назначено три тысячи пенсии и 7600 рублей единовременно. Я говорил о нем правду и от всего сердца. Кричать будут, но Бог с ним и чорт с крикунами.

Хлопоты чрезмерные: пет времени сказать слова ни о книге графа Мейстера, ни о переодетой «Минерве» и даже о Пушкине, который едет к генералу Инзову в Крым, и с которым поступлено по-царски в хорошем смысле сего слова. Тургенев.

281. Тургенев князю Вяземскому.

5-го мая. [Петербург].

Сейчас площадь пред моими окнами обновлена сорокатысячным парадом. Сад, кровли и канал усыпаны были народом, которому третьего дня музыка всего гвардейского корпуса заунывными рогами и прочим возвестила блестящее нынешнее зрелище. Вот статья, не из письма к тебе, а из «Северной Почты», в скуке и с Козодавлевым почивающей.

Участь Пушкина решена. Он завтра отправляется курьером к Инзову и останется при нем. Мы постараемся отобрать от него поэму, проч[итаем] и предадим бессмертью, то-есть, тиснению. Он стал тише и даже скромнее et, pour ue pas se compromettre, даже и меня в публике избегает.

Разгадай нам загадку в письме твоем в Кар[амзиным] в ответ на их поздравление. Я намерен просить о перемене дня отправления курьера в Варшаву, ибо середа – канун моего доклада и, следовательно, день моего треволнения. Прости! Нет ли у вас Кастельнова путешествия в Одессу и пр., в трех частях, в 1820 году вышедшего. Погали к брату Сергею в Одессу по первой почте. Он отправился туда через Киев.

Письмо к Дмитриеву отправил по прочтении.

282. Князь Вяземский Тургеневу.

[7-го мая. Варшава].

И нынешнее письмо будет только из нескольких строк; во-первых, потому, что твое 28-го апреля коротко, да и неясно (растолкуй мне историю Пушкина); во-вторых, что переезжаю сейчас на дачу, то-есть, в сад в предместьях и едва сыскал перо, которое плюется пуще Сергея Львовича; в третьих, что сижу под небесною батареею, которая заливает город водою и пламенем: в двух местах загорелось, а пешеходы по улице плавают. Прощай! Сегодня будет ночь, завтра другая,

 
В третью чудо совершится…
(продолжение впредь).
 

Пятница, кажется, 7-го маия, а впрочем не знаю. Скажи Н. М. Карамзину, что он, может быть, получит несколько карт России, которые растолкую ему со следующею эстафетою. Жуковского обнимаю. Что мои два письма в Орлову, одно не запечатанное, другое с книжкою; отправлены ли верно?

283. Тургенев князю Вяземскому.

19-го мая. [Петербург].

Два письмеца твои получил, а сам одну середу пропустил, то-есть, ту, в которую царскосельский дворец горел. Вот тебе 200 рублей от Карамзина. О Пушкине уведомлю после, а письмо твое к нему пошлю с первою почтою. Он теперь при Инзове. Гарновского казармы, а с ними два человека и шесть лошадей сгорели на третий день царскосельского пожара. В Петергофе был тогда же пожар, и Аничковский дворец загорался. Voilà, les cathégories de l'empereur justifiées. Должен был ехать в Кронштадт с Потоцким, Татищевой и прочими, но остаюсь для дел. Суди, могу ли писать. Тургенев.

Польских басен твоих ценсура ее пропускает. Скоро запретят печатать: «Все ли вы в добром здоровье?» Нужно говорить о многом, но после.

284. Князь Вяземский Тургеневу.

11-го июня. Остафьево.

Мне Н[иколай] М[ихайлович] писал об удивлении Николая. Николаевича, узнавшего об отъезде моем. Надеюсь, что ты просьбы моей не забыл и говорил, и говоришь с ним обо мне. Буду ожидать от тебя уведомления о переговорах твоих и тогда напишу ему.

Что вы делаете, арзамасские ребята? Я здесь сижу на размазне: прошел мой мясоед. В Москве не с кем молвить слова: сухая материя халдейского разбора! Я с Булгаковыми не видался; ожидаю их к себе в Остафьево. Староста отдыхает под смоковницею. Кстати о смоковницах. Пришли мне хорошую французскую Библию. Я вчера купил русскую в лавке Библейского общества и, на запрос, велел ее записать на имя Алексея Михайловича Пушкина. Не забывай всех просьб моих; их так много, что и я сам не все упоминаю. Пеняй на себя: ты ободряешь мою наглость. Прости, Сюся! Всем нашим поклон.

285. Князь Вяземский Тургеневу.

[Конец июня. Петербург].

Голос с того света. Сделай одолжение сердечное, доставь сам письмо, а не отсылай. Это уже входит в область поэзии: вся существенность исчезла. Греха на совести твоей не будет. Допиваю последние капли очаровательной настойки: засяду или залягу в коляску, и все вытрясется. Застать можешь сегодня после обеда; впрочем, узнаешь» Меня принуждают остаться здесь до понедельника, то-есть, до вступления в 28-й год. Приезжай непременно к нам обедать с словом жизни. Пришли мне «Méditations poétique?» и купи где-нибудь «Les élégies» de Bertin. Если ты заупрямишься бесчеловечно, то письма все-таки не отсылай ни под каким видом. Обнимаю тебя от всего сердца, тоскующего, мрачного, смятенного, с похмелья. Поднеси ему рюмочку, и оно просвежится; если станешь мне пенят, то вспомни, что «и курица пьет». Присылай ответ просто на мое имя. Я здесь обедаю в понедельник. Будешь ли, целовальник души моей и воображения? Не забудь эстафеты в воскресенье.

286. Князь Вяземский С. И. Тургеневу.

[Конец июня. Петербург].

Заставляют писать к вам: я и сам писать рад, но что скажешь из Петрограда в Царьград нового, любопытного, странного? Все одно и то же, что у вас, что у нас. Разве только придется, как в свои козыри, спросить: чья старшая? Злоупотребления режутся на меди, а добрые замыслы пишутся на песке. Я здесь не долго прожил, а успел уже видеть, как разнесло ветром начертание прекрасных предположений. Грустно и гадко! И самые честные люди из видных не что иное, как временщики: по движению сердца благородного бросаются вперед; по привычке трусить – при первом движении августейшего махалы отскакивают назад. И до сей поры адская надпись Данта блестит еще в полном сиянии на заставе петербургской. Больно повторять за вами если не вечное, то, по крайней мере, долгое «прости» любезному отечеству, а делать нечего. Нельзя жить для пользы, то хотя жить надобно на радость и перенести то, что живого есть в душе, в какое-нибудь бытие поэтическое, а не то совсем протухнешь. Пока еще воображение не увяло и сердце не обветшало, есть где уйти от скуки. Но что предстоит, когда баснословная эпоха жизни издержится, и придет время, что надоест ходить по облакам, а рассудком и душою потребуется поверять очевидностью следы, означенные по дороге перешедшей? Тогда-то русская жизнь во всей своей худощавой наготе, во всей своей плоской безобразности представится взору, и длинный ряд нулей окажется в итоге бытия промотанного. Между тем живу на бумажки: одна ассигнация доставляется вам А[лександром] И[вановичем]. По его требованию пересылаю и другие. Вы не почтете эти ассигнации фальшивыми, когда узнаете, что они надписаны гишпанской красавице. Живите в поганой Туречине веселее нашего на святой Руси. Возвращаюсь на днях в свое некоторое царство, некоторое государство. В августе или начале сентября будет у нас некоторый сейм, в силу некоторой свободы, под покровительством некоторого «Быть по сему».

С. И. Тургенев князю Вяземскому.

15-го июля 1820 г. Буюгдере.

Спешу благодарить вас за любезное письмо ваше; оно хотя на минуту, развлекло ту грусть, которую принесли мне письма братьев. Вот что значит быть далеко от России! За две недели перед этим получил я прелестную новость и еще не перестал ею радоваться; мысленно наблюдал за всяким действием брата Александра, за всяким словом брата Николая; почти узнавал руку провидения, приманившего вас в Петербург накануне подписи; мечтал, рассчитывал все обстоятельства, предвидел и уничтожал препятствия, любовался графом В[оронцовым]. Теперь вся надежда, а с нею и все веселье мое исчезло. Наши противники обдали меня холодною водою, их любимым элементом, и я проснулся поневоле. Но это первый был опыт. Легкия победы неверны. Попробуйте же еще! Покуда надо работать с тем, чтобы успокоить умы, si умы у а. Да, ради Бога, не думайте, что вы все сделали, доказав, что вы хотели сделать. Этого, ей-ей, не довольно, особливо когда Бог и государь за нас.

От всего сердца любовался вашими стихами ишпанской, польской, русской, но, к несчастью, не всесветной красавице. Она их, они её стоят. Возвратясь в некоторое царство, где вы найдете уже некоторую княгиню, прошу засвидетельствовать мое почтение княгине. Если г. Мюллер будет спрашивать известий о жидах, то сделайте одолжение, скажите ему, что в Петербурге я ничего не нашел; а здесь и искать еще не успел.

Простите, любезнейший и почтеннейший князь Петр Андреевич, не забывайте преданного вам С. Тургенева и хотя иногда позвольте ему надеяться получать от вас письма.

Дашкова, который теперь в Греции и скоро будет в Иерусалиме, ожидаем здесь в октябре.

На обороте: Его сиятельству князю Потру Андреевичу Вяземскому.

287. Князь Вяземский Тургеневу.

24-го июля. [Варшава].

Я получил твои комментарий на письмо Дружинина. Сердце мое уже здесь обжилось, но рука и голова еще что-то не сказываются, и потому ты будешь и сегодня без письма. К тому же я как то не сердит на тебя, а немного от тебя отшатнулся. На мороз сердиться нельзя, но он сжимает и знобит, а ты на меня подул морозом. Сделай одолжение, извини меня перед Дмитрием Павловичем Татищевым: я, забывшись, уехал, не простясь с ним. Мне так совестно, что я успел мало воспользоваться его обществом; но, надеюсь, в другой приезд буду счастливее.

Скажи Боголюбову, что жду от него письма. Его книга меня тешила. Сколько стихов надумалось у меня дорогою! Но тебе ни одной стопы: дело кончено! Ты окаменил мою поэзию. Ты отказался быть моим Ганимедом, то-есть, мой гнать мед, как гонят вино. Прости! Всем нашим поклон.

Узнал ли ты o росписке Смирновой? Палки не имею. Получил ли деньги, но ведь не все? Что еще должен? Отослал ли ты мое письмо к Булгакову перед отъездом?

288. Князь Вяземский Тургеневу.

30-го июля. Варшава.

Что ты сам ничего не пишешь, а только что чужие письма мараешь?

 
Как хочешь, так кусай и злися,
Но только не воняй.
 

Граф Хвостов.

Да еще лжешь на меня. Прошу вперед не умничать и сейчас написать ко мне по старому, а ведь я не стану тебе в одиначну сказки сказывать на грядущий сон. Сегодня у нас по твоей части: обед крестинный. Теките, слюнки! Бурчи, живот! Прости! Не шали, а то право разлюблю! Вот тебе сочинение персидского посла. Подпишись за меня на «Соревнователя» и «Невского Зрителя». Получил ли деньги от Дружинина, и все ли? Что росписка Смирновой? Безобразова у Мятлевых в деревне. По следующей почте Жуковскому стихи, а тебе шиш. Посылка к Безобразовой.

С. И. Тургенев князю Вяземскому.

4-го августа 1820 г. Буюгдере.

Тому две недели назад писал я, отправляя к братьям ответ мой на письмо вашего сиятельства. Теперь же пишу только для того, чтобы попросить вас, почтеннейший и любезнейший князь Петр Андреевич, о доставлении в Петербург прилагаемого здесь письма. Я не успел послать его со вчерашнею почтою, а нынешний наш курьер отправляется прямо в Варшаву, по причине отъезда государя из России. Не откажите мне в моей просьбе и примите наперед мою благодарность за исполнение оной, так же как и уверение в совершенном почтении и искренней преданности вашего покорного слуги Тургенева.

Милостивой государыне княгине прошу засвидетельствовать мое почтение. Не будет ли каких поручений на Восток от её сиятельства?

289. Тургенев князю Вяземскому.

4-го августа. [Петербург].

Я получил прежде письмо твое из Варшавы, а потом маленькую цидулку из Вильны; и я не то чтобы сердит на тебя, а так, как бы тебя от сердца оттянуло. Боюсь, чтобы это не было хуже. Письмо твое еще более меня простудило тем морозом, которым на тебя подуло. Из последней и первой не то чтобы размолвки нашей, ибо ты сказал только одно слово, подтвердил я себе одну старую истину, которая служит к чести святой дружбы, но не к нашей. Во время оно я бы имел дух выговорить или высказать все, что на уме и на сердце, а теперь перемолчу. Ты хотел, чтобы я трактовал шуткой то, что для нас и было шуткой, но мы были кошками, а дли мышки могли быть слезки, хотя и беспричинные. Легче перенести один несправедливый упрек, нежели не сметь смотреть прямо в глаза… mais l'inconvénient de la chose est qu'elle n'est pas assez sérieuse pour en parler sérieusement et qu'elle Test assez pour refroidir à jamais un sentiment bien prononcé, que je commenèais à prendre pour de l'amitié.

О росписке Смирновой справлюсь сегодня же. Росписку Бут. посылаю. Сверх того 195 рублей на шинель и прочее. При сем письмо Жуковского, который едет в сентябре или октябре за ученицей на год в прусские краи. Палку тогда же отправил. Булгакову тогда же письмо отдал, а он все верно доставил. Брат Николай кланяется. Он подал в отставку от Министерства финансов, но еще не имеет оной. Он хочет быть так же чист в службе, как я в дружбе, и так же, как я, подал в отставку. Прости! Известия твои о Неаполе были самые свежия, и я угостил ими дипломатов. Тургенев.

Никита Муравьев уезжает сегодня в Одессу. Сообщил ли я тебе циркуляр губернаторам графа Кочубея по случаю екатеринославской мечты о свободе?

290. Тургенев князю Вяземскому.

11-го августа. [Петербург].

Я получил письмо твое от 30-го июля и решился продолжать переписку: от тебя зависеть будет, чтобы в тот день, когда душа на месте, душа слышна была в письме. Но если ты будешь писать стихи к Жуковскому, а ко мне строки с препровождением посылок, то и я буду только пересыльщиком оффициальных новостей и чужих стихов. Кстати, вот тебе присланные для «Сына» стихи Иванчина-Писарева. Право, недурно и лучшее, что было писано о Кат[алани], разумеется после твоей прозы. Каков комплимент?

На журналы подпишусь. Посылаю росписку в доставлении Безобразовой холста, список о книгах для Ивана Ивановича и письмо от Сергея, вчера полученное. Бедный брат разочарован после первых наших известий о добром начале или, лучше, о начале доброго дела. Он восхищался, а теперь в унынии, но не в отчаянии. Я надеюсь поддержать его бодрость разными известиями. Деньги для портного и 200 рублей не получал. Если пришлет Дружинин, то вычту. Скажи Северину, что Иван Иванович спрашивает меня, был ли он точно в Петербурге и получил ли письмо его? Я разрешил его сомнение о пребывании в Петербурге, но не б письме. Я читаю теперь рукопись, единственную для биографии, особливо для внутренней жизни Екатерины. Храповицкий описывал ежедневные происшествия и, будучи ежедневно и беспрестанно при ней и пользуясь её доверенностью, а что еще важнее и доверенностью её Захара, записывал ipsissima verba все, что видел и слышал с рабскою и почти с лакейскою верностью. Но так как он был употреблен и в важных делах, то в записках его вижу я зародыши мыслей Ёватерины, из воихл после вышли трактаты, война, законы. Журнал ежедневный и nilla dies sine linea, и оттого есть связь в происшествиях; право, почти история, но конечно прекрасные материалы к оной: характеристики людей, ею начертанные; анекдоты, изображающие нравы века и двора того времени. Сколько живых еще подлецов, сколько подлецов уже мертвых, но бессмертных по милости сих записок. Есть и о Державине любопытная черта. Я нашел два раза имя отца моего в истории мартинистов. Это наслаждение для русского, особливо для меня, ибо я вчера читал рукопись с князем Голицыным, который много помнит, многого был свидетелем и поверяет свое тем, что читал; но писанное все верно. История любимца Мамонова или его падения вся тут. Многие скрыли стыд свой в гробе, но если дело истории изводить на свет правду, то они пожелали бы зарыть с собою эти записки. Хотел бы поговорить с тобою о подвигах Чернышева по возмущении и о новой книге Дидерота, но некогда. Пиши о себе и о ваших гостях.

291. Князь Вяземский Тургеневу.

[14-го августа. Варшава].

Что ты со мною лабзинствуешь? Хоть убей, ничего разгадать не могу. Какие слезки, какая мышка, какое слово мое, которое было размолвкою нашей? Какую подтвердил ты старую истину, которая служит в чести святой дружбе? Отчего мое письмо еще более простудило тебя, pourquoi cette chose (et quelle est cette chose) qui refroidit à jamais un sentiment bien prononcé??? Перекрестись, рассмейся, только объяснись или замолчи, не устами и не пером, но сердцем и рассудком, а не то такую ахинею заврешь, что способа нет: ведь ты не в Таврической зале. Опоминсь! Смешное дело, если дружба наша будет зависеть от того, что я люблю рюмку шампанского, «Die Resignation» Шиллера, «La placida Campagna» Каталани или какие-нибудь другие поэтические припасы. Не води ум за разум, а особливо же по брюху сердца; но более всего скажи себе, что ты меня не знаешь, что я не при тебе писан, что я дожил до тридцати лет, не сделавши публичного дурачества; что проповедывать рассудок – свойство мелкого ума, и потому что тебе не годится садиться в чужия сани; что я весь век свой изжил и изживу остальное не на столбовой дороге, на коей иссох бы я при второй версте, но что между тем и заблудиться мне не суждено, ибо я перенес все бури души, и вынес меня Бог невредимо; что тут, где идет дело о жизни, о корне жизни, не должно прикладывать холодного ножа нравоучения и проч., и проч. Более всего скажи себе, что тут между тобою и мною общего? Мне смешно и несносно долго толковать от этом. Ты с первого раза на этот счет объяснился и хорошо сделал, потому что повиновался первому побуждению. Ты в пикет не играешь: жаль! Я – охотник. В дружбе чем более частных связей, тем дружнее идет целый состав. Но ты думаешь, что карты – адское изобретение; что игра может занести меня далеко, и ты на это руки не подаешь. Прекрасно! За что же ссориться? Неужели эттого, что одна скобка не утвердилась, всем скобкам должно разлететься? Я того не вижу, и шуточный мой язык был толмачом моего сердца.

Государь не сегодня, а завтра будет; ночует в Пулавах. Здесь Каподистриа, Северин, Фредро, Меньшиков и, кажется, Чернышев. Пронесся было слух о смерти папы:

Апраксин. Правда ли, что папа умер?

– Говорят, так.

Апраксин. Кого назначат на его место?

– Неизвестно!

Апраксин. Верно, военного.

Сделай милость, пришли циркуляр губернаторам и все тому подобное. В. С. Новосильцов опять писал Николаю Николаевичу о губернаторском месте, уверяя, что Приест неминуемо будет проситься прочь: Николай Николаевич, который уже раз за него обжегся, неохотно попытается в другой; замолви стороною Кочубею или через племянника его, которого я видал у Карамзиных: Николай Николаевич будет тебе благодарен. Я ему сказал, что поручу тебе это дело партикулярно.

17-го августа.

Это письмо лежит у меня с отъезда эстафеты, которую, Бог весть как, прозевал. Государь приехал 15-го вечером; ничего еще не делается.

В Париже открыт заговор против королевской фамилии. Правительство уже с некоторого времени о нем знало и хотело ему дать созреть, чтобы нанести удар решительнейший и полнейший. Парижские войска в нем участвовали, даже частью и королевская гвардия. Ночью захватили 32 заговорщика, которые пришли в казармы и хотели вести полки овладеть замком Vincennes, а оттуда – Тюллерийским, все перерезать и провозгласить сына Наполеона, а Евгения Богарне правителем. Впрочем, по отъезде курьера, который прилетел сюда в восьмой день, в Париже все было покойно.

Каждый приезд государя наносит мне флюс, и я нынешнюю ночь страдал, как мученик. Вырванный зуб и пиявицы облегчили меня немного. прости, более сказать нечего, некогда и нет сил.

Скажи Гречу, что надеюсь доставлять ему журнал предстоящего сейма. Сколько мог бы он мне отделять листов на то в каждой своей книжке? Отвечай на это скорее.

292. Тургенев князю Вяземскому.

18-го августа. [Петербург].

Письмо твое от 6-го августа получил и другое, перелюстровав, к Жуковскому отправил. Доставлю мои замечания на прелестные «Воспоминания», но вперед прошу присылать ко мне, а не к нему, ибо кто старое помянет, тому глаз вон. Пиши вспоминания, но не помни то, что убивает поэзию души, следовательно и жизни.

Я получил от одного из моих чиновников известие с Кавказа о Пушкине. Он там с Раевским. Дело Скибицкого ко мне не поступало. Уведомь, где оно? Писать совершенно некогда. Помешал Закревский. Тургенев.

Булгаков уезжает в пятницу.

293. Князь Вяземский Тургеневу.

20-го августа. [Варшава].

То ли дело, как дурь с себя откинешь! И письмо, как письмо, и ты, как ты, и я, как я: говорю о одиннадцатом августа. Ничего. нового, кроме того, что еще один зуб я себе вырвал, а великий князь еще воевал какие-то белые шляпы краковских студентов: при себе велел их окроить и выслал за город. И это в присутствии царя, и это перед открытием сейма! Вчера должен был быть смотр войск, но дождь заставил отложить до завтра.

Я послал к тебе с курьером письмо из Царьграда при своем и благодарю за доставление другого. Мало по малу свита съехалась. Чернышев постарел, похудел и пожелтел чрезвычайно. Ожидаем с нетерпением встречи его с женою, которая здесь и намерена показываться. Я еще ничего не знаю о его подвигах и о возмущении казаков.

Нельзя ли как-нибудь взять список с записок Храповицкого или купить? Я охотно заплатил бы за них.

Едва ли не придется воротиться на старое: будущее как-то туго становится. Над нами носится какой-то дипломатический пар. Обстоятельства европейские важны, прямодушие дельцов несомненно, но сильны ли головы их? Ясны ли их взоры? Нет ли чего-то тут облачного? Изо всех концов мира съезжаются курьеры, канцелярия день и ночь работает. Что из всего этого будет? Конечно, насильственные меры народов нехороши, но что же делать, когда правительства кривят душою и путаются. Я говорю этим господам: «Ведь не бесовское же навождение ставит вверх дном Европу.» Смятение – людское: не ищите причин ему в мире метафизики заоблачной, а здесь, на земле. Человек мечется. Вы говорите: «Он испорчен», и начнете читать ему проповеди. Нет, он болен; он требует помощи. Пища, которую вы ему даете, нездорова; ноши, которые вы ему на плечи кладете, несносны и прочее, и прочее. Истребите причины неудовольствия его в самом корне, очистите душную атмосферу, которая тягчит больного, и тогда скажите больному: «Смирись!» Что вы сделали с падения Наполеона? Перекрошили Европу в угоду каких-то исторических преданий, отложивши все наличные требования до другого времени. Вот вам и пришлось за пожданье. Наполеон приучил людей к исполинским явлениям, к решительным и всеразрешающим последствиям. «Все или ничего» – вот девиз настоящего. Умеренность – не нашего поля ягода. А правители, между тем, справиться не могут с надлежащими орудиями, которых величина не по их силам. Оттого то они и стараются здесь подрезать, там поутончить, а Алкиды между тем бесятся, и того и смотри, что взбесятся, и Бог знает, чем это кончится. Войной? Какой войной? Кто против кого? Все общепринятые речения манифестов уже изверились. И сам Шишков не придумал бы теперь, как устроить предисловие войне против французов или гишпанцев, или итальянцев. Одно нам предстоит: запереть накрепко все европейские сообщения, поставить некоторые столбы, за которые запретить Европе перешагнуть под страхом нового северного наводнения, и засесть дома, но не с пустыми руками, а за работу. Иначе мы никогда ничего не сделаем. Станем все стеречь чужие дома; при первом крике метаться то в ту, то в другую сторону, а свой дом останется век недостроенным и развалится непокрытый. Что нам за слава быть страшилищем Европы и у всех сидеть, как муха на посу? Конечно, силачу всего легче протянуть кулак свой над головами; но что от того ему пользы, когда никто его не забижает! Нелепое хвастовство, неосновательное подражание! Наполеон держал свой кулак, но при случае и опускал его, куда следовало; но и ему эта жизнь вчуже не была впрок. Пришлось дела делать дома – все пошло к чорту. Его народ знал по газетам; он его знал на поле битвы. Столкнулись они дома – друг друга не поняли. Он торчит на скале, тот лежит под брюхом Бурбона, а мы за них должны отдуваться.

У нас здесь троица певиц: Campi, урожденная полька, в большой милости у здешнего патриотизма, но, впрочем, и с дарованием, хотя старым; Сесси, которую еще не слыхали, и её величество Каталани, которую еще не видал.

Обещают нам Потоцких. Государь обласкал их на дороге до крайности. Витт здесь, в Александровской; также и Чернышев.

С княгинею Łowicz государь по-братски: с самого приезда они каждый день обедают втроем – то у него, то у них. Впрочем, все так тихо, что прослышишь полет мухи, и царя как бы не было, кроме для нас, потому что он несколько раз в день мимо нас ездит; но еще ни разу не видал. Я себе, кажется, на время сейма работу пригрел: русский журнал о прениях палат. Подавал о том предложение, Ник[олаем] Ник[олаевичем] одобренное; но не будут ли перечить в исполнении? Мне здесь суше, чем когда-нибудь, то-есть, душевно. Жизни нет нигде: все это формы жизни.

21-го.

Не знаю, как делаю, а вечно прогуливаю эстафет. Скажи Карамзиным, что мы живы. Сбирался, было, писать к ним, но некогда.

Еще слово: граф Аракчеев приехал сегодня в ночь, и погода из красной сделалась пасмурной. Отошли письмо к Карамзиным. Прощай! Более сказать нечего.

294. Князь Вяземский Тургеневу.

[Конец августа. Варшава].

Спасибо за строки 18-го августа. Погода пасмурная и дождливая. Вчера было затмение светлое на земле.

Кто и говорил тебе, что дело Скибицкого у тебя? Дело в том, чтобы узнать, не поступило ли оно куда-нибудь, и в таком случае – за что и за кого приняться. Вероятно, если от тех будет просьба, то в Сенат или Министерство юстиции.

Приближается день великий открытия сейма, а в Александров день будет бал у Заиончека в новых покоях, убранных с роскошью, удивившею Париж, который ходил смотреть мёбли, обои и украшения. Французские листы говорили о том: всего около на тридцать тысяч червонных. Левые морщатся на эти издержки и, может быть, заговорят на сейме. По крайней мере заказать было бы в Петербурге. Но здесь этого не понимают и говорят, начиная с княгини Заиончековой: «Не все ли равно для нас, если деньгам не оставаться в Варшаве, что в Париж, что в Петербург им пойти». Все еще как-то народное братство не клеится: разве родство запечатлеется кровью на поле битвы, общею системою свободы политической или общею невзгодою, а иначе Ник[олай] Ник[олаевич] и великий князь худые крестные отцы и сваты. Связь их с нами – оковы железные для них: мы не имеем иного союза.

Из Парижа после того ничего не слышно; в Лондоне продолжается постыдный суд. Свидетели уже доносили, как любовника видели, выходящего из спальной королевы в рубашке и с подушкою под мышкою. По последнему известию, не знаю в какое-то число, когда королева пришла в залу судилища и начали перекличку свидетелей-обвинителей, она, при имени одного, вскричала: «И ты тоже против меня», вскочила со стула и убежала, в большому удивлению и неудовольствию приверженцев своих. В «Монитере» есть уже повеление короля, определяющее сознание перов и предание суду лиц, задержанных по заговору.

Что ты мне не говоришь о размолвке Плещеева с Тюфякиным? Правда ли, что он опять ссорился с St.-Félix? С курьером, отправленным в Неаполь, писал я к Пипиньке-Пепе. Он, говорят, скучает и глупою работою замучен. Вот газетный вызов: где русские начальники, умеющие ценить своих подчиненных? Право, без хвастовства сказать, мы все, сколько нас ни есть, – бисер в ногах свиней. Когда все поставится у нас вверх дном? Стихии все, как надобно быть, но разбери только: вода под грязью, огонь в гнилушке. Скажи, владыко, великое слово: «Да будет свет», и будет.

Дождь, сырость так с неба и падает, а вся кавалерия мочится на учении. Разумеется, и государь тут. Вот что они называют царствовать. Глупость пуще неволи. Кто сказывал Гречу, что и обещал украшать их журнал своими превосходными стихотворениями. Сказал ли ты ему мое поручение? Писать более некогда. Аминь! Целую от души.

295. Тургенев князю Вяземскому.

27-го августа. [Петербург].

Письмо твое от 15-го и 17-го получил. То, на которое ты мне отвечаешь, не послал бы я, если бы прочел, что написал. Но при всем том в нем, право, было более дружбы, нежели в твоем. Полно о прошедшем.

Спасибо за известие о Париже. Здесь хотя и было оно чрез французского чиновника Берлинской миссии, но не с теми подробностями. Уведомляй о ваших происшествиях. Посылаю тебе в оригинале ответ Греча на твой запрос. Каким образом можешь ты исполнить его требование и доставлять оффициальное позволение печатать? Разве чрез Новосильцова один раз навсегда предпишется помещать известия о сейме? Кажется, в прошедший сейм здесь не позволялось говорить о том, что у вас делали, и я не берусь хлопотать, ибо не надеюсь успеха. Ценсура становится час-от-часу не строже, но произвольнее, ибо, пропуская введение к песням поэмы Пушкина, она запрещает осуждать стихи действительного тайного советника Хераскова. Разве языческие боги за нас вступятся, ибо и мифология, как наука, также запрещена, и позволяется только упоминать о ней в истории, так что если нечаянно встретится Юпитер или Сатурн, то при сей верной оказии можно сказать о них, что Юпитер – громовержец а Сатурн ел детей своих. Товарищ мой убеждал меня собственным примером в превосходстве сей методы, и я поверил ему.

Крейтон привез мне две запрещенные книги из Парижа; одна, «Portraits pittoresques des députés», забавляет меня, а Кологривов, увидя портреты их, узнал многих. Это pendant к «Маленькому лексикону великих людей».

Кстати о твоем участии в журнале Греча. Вот что И. И. Дмитриев пишет ко мне: «Если Греч будет журнал свой издавать на прежних правилах, то не пособит ему ни Воейков, ни прочие. Одни хорошие стихи, сколько ни напихай их в тетрадку, еще не составят журнала. Журналист не есть дрягиль, чтобы не сказать хуже, который обязан только сваливать с спины своей в типографию чужие тюки. Он должен и сам мыслить, должен быть патриотом, наблюдателем, литератором, умеющим писать легко и приятно, строгим оценщиком в словесности и беспристрастным посредником в авторских тяжбах, а не деспотом, как Каченовский, который сам бранит и глупит, сколько хочет, а возражений не принимает. Досадно, что Вяземский пустился по двум дорогам и сам себе мешает. Вот мой герой! Он один только у нас мог бы подавать журнал, похожий на европейский!»

Если хочешь, то скажи Новосильцову, а если нет, то знай про себя, что на сих днях постараюсь я побывать у графа Кочубея и дать ему почувствовать, сколько бы приятно было Николаю Николаевичу, если бы взял в губернаторы на место St.-Priest Василья Сергеевича. Теперь Кочубей в Царском Селе, и мне нет времени отлучаться, но в понедельник он будет сюда, или я к нему поеду. Свадьба их еще отложена на неделю, а может быть и более. Николаю Михайловичу лучше. Вчера получил я от него письмо, первое, писанное больною рукою.

Пиши иногда в брату Сергею. Он никакой отрады не имеет в тюрьме своей, кроме наших писем. Бог знает, когда можно будет его оттуда выручить. Кланяйся дипломатам вашим. Уведомляй о сейме:

 
Дай весть услышать о свободе!
 

Брат Николай тебе кланяется. Об увольнении его из Министерства финансов, по его желанию, послано представление к вам в Варшаву. Вряд ли это не отдаленное следствие общего близкого нам дела. Прости! Тургенев.

Не делай явного употребления из письма ко мне Греча.

296. Князь Вяземский Тургеневу.

30-го августа. [Варшава].

Что сказать тебе? Кривцов все скажет. А мы все умеем как-нибудь да досадить. Избрали в маршалы сейма Рембелинского, префекта здешнего воеводства, человека на казенном жалованье, не пользующагося ни доверенностью, ни уважением. Все на этот выбор рощпут. Зачем гласно и торжественно объявлять, что людей независимых боишься? Чего бояться? Малого жужжания? Пусть жужжат: это жужжит, тот не кусает. Государя, как на зло, набивают превратными понятиями о людях и вещах. Когда будет на нашей улице праздник, то-есть, на улице прямодушных и пряморазсудных людей?

31-го.

Кажется, никогда. Едва ли не другой раз обчелся я, как с вами в Петербурге, предложением своим писать русские статьи о Польше. Нас морочат, и только; великодушных намерений на дне сердца нет ни на грош. Хоть сто лет он живи, царствование его кончится парадом, и только. Меня уныние и злость одолели: Карамзиным вылил всю душу; тебе некогда. Прости! Когда скажу России: «Прощай»? Право, надобно. Холопами быть прискучится: это хорошо изредка, в праздничные дни, а для насущного – тяжело.

Стурдза – действительный, Северин – статский. Кажется, милостей только и было. Вчера государь открыл бал у Заиончековой с княгинею Łowicz. Жуковского обними. Надеюсь, что он чрез меня едет в Европу. По тому, что я вчера слышал, выбор предводителя еще хуже первых моих предположений и может иметь дурные последствия. Умы наморщены, хороший выбор мог их разгладить. Того и смотри, что начнут рожи делать.

297. Тургенев князю Вяземскому.

1-го сентября. [Петербург]..

Спасибо за два письма: от 20-го и 21-го августа. Вчера исполнил твое поручение и говорил с Графом Кочубеем о племяннике Николая Николаевича. Он знает уже о намерении графа Сен-При идти в отставку, но знает уже и о другом кандидате, которого государь назначает на его место. «Кого?» спросишь ты. – Военного. Так сказал мне граф Кочубей, не назвав его и сожалея, что не может употребить Василья Сергеевича. Скажи Николаю Николаевичу, что я еще более сожалею, что не удалось сделать ему угодное. Впрочем, это может быть и к лучшему для Василья Сергеевича, ибо он наследовал после сварившейся тетки тысячу душ, принялся за экономию, но не разорительную, а бережливую и мог бы снова построить наследство на воеводстве.

Записки Храповицкого со временем можно списать для тебя, но не теперь, ибо много хлопот и от одного экземпляра; впрочем, и с копиею нужна большая осторожность.

Мы здесь видим Кирову в ваше окно и слышим о ней вашими ушами, но ты один почти передаешь нам звуки оттуда, да и ты не сказал мне о конгрессе, или свидании в Троппау. Дипломаты наши в тон же неведении, ибо курьеры их пристают у вас. Я надеюсь, что государь скорее других согласится на издание журнала ваших прений, но надобно, чтобы воля его была дено выражена, ибо иначе здесь испугаются и самого намерения. Пока государь с вами, то можно бы, кажется, показав ему prospectus, представлять ему каждый раз, если не самые пиесы, то, по крайней мере, оглавление книжки и довести о сем до сведения здешних архи-ценсоров. Это послужило бы в пользу и нам, сидящим во тьме и сени, и скуке смертной, и приучило бы уши наши в русским отголоскам конституционных прений. Почему бы, кажется, не почитать вас совершенными иностранцами? Вы в полной мере этого достойны. Англинские прения, и самые скандалезные, печатаются в наших листках, и ценсоры ни мало не морщатся.

Сейчас еду, если отпустят, в Царское Село и в Павловск с отставленным от театра Плещеевым. При сем письмо от Карамзина, вчера полученное. Вчера же отправил к ним и твой пакет и позавидовал книгам. Брат Николай тебе кланяется. Тургенев.

298. Князь Вяземский Тургеневу.

З-го [сентября. Варшава].

Спасибо за письмо. Что тебе мои контролировать? Как первое, так и последнее, как то, так и другое, как бывшее, так и будущее – все наговорены перу сердцем, тебе преданным и тем более тебе предающимся, что круг его надежд и доверенностей обстоятельствами и опытностию чрезмерно стесняется.

Открытие сейма было вёличественно, как и всякое зрелище, ознаменованное чем-то недюжинным. Государь произнес свою речь тверже прежнего. Все двусмысленно, все орудие обоюдное. Неужели это предписывается благоразумием и потребностями века? Ничего знать не могу: я человек больной, у меня кровь иногда кипит, иногда замерзает. Мне в нынешнем веке нельзя жить – вот это знаю. Пятьдесят лет назад я был бы Буфлером, героем Дмитриева, и славно Теперь рвусь далее: все блестящее в моих глазах померкло. Ощутительности, или ничтожества – вот крик моего сердца, вот голос века. Баснями его не накормишь. Есть еще другая жизнь перед нами – жизнь в гостях. В Европе со скуки не умру. Есть где уму, есть где волнению сердца, если не самому сердцу, поразгуляться. Волга не течет по луговой стороне, но выкидывает свои воды на луга. Я в банке, а в банке быть не могу. Дуралей бригадир, холоп казенный, приходит к Рейнскому водопаду, смотрит на этот вихорь влажный и, насмотревшись, говорит ему: «Это все хорошо, но зачем ты не стакан воды?»

Гречу, вероятно, ничего не дам, ибо ничего дать не могу по всяческим и многим причинам. Жаль! Сейм будет любопытный, и виды мои были широкие. Будет другой век, когда протухлый наш век сгниет; вопли моего сердца, быть может, не заглушатся под усилиями невежества, и я отзовусь у добрых и счастливейших людей. Я мало означил шагов на пути своего незначительного бытия, но шаг-другой останется впечатленным. Без сомнения, многие меня осуждают; скажи им, что я бежал в Польшу от России, от России бегу теперь из Польши. Я, конечно, не лучше другого, но позвольте же мне иметь свое сложение, свое, только свое; лучшее или худшее – это другое дело. Здесь надеялся я иметь надежнейшие средства действовать в своем смысле. Пробовал, щупал, допрашивался, – все по пустому. Остаюсь с истинным почтением и таковою же преданностью: нельзя лучше. Больно видеть степь перед собою, когда сердце нуждается в наслаждениях, ум требует деятельности. Но что же делать? Ограничиться частными услугами, площадными обязанностями человеколюбия; но, уделив половину дохода, который я проедаю и просориваю, я уверен, что принесу более действительной пользы, чем первейший ваш министр. Кто в России работает на завтрашний день? Все стряпание этих государственных людей напоминает мне последнюю страницу годового месяцеслова: нет ничего общего с последующим. Поставлена точка, «Конец», а за этою точкою, за этим концом начинается другое круговращение солнца, другой порядок, другая жизнь вселенные. Прошу покорно с ними толковать: они надуты важностию своею; на ту пору мы, которые всегда заносим взор и шаг свой в даль, смотрим на деятельность их, как на бытие преходящее, эфемерное. Нет общего языка. Мы их считаем дураками; они нас головорезами, и все тронулось с места, все взволновано. Например, я уверен, что не исповедание государя. в политическом отношении одержит господство в Европе: он наносит сильные и, может быть, праведные удары на противников; но я, между тем, вижу, что шайка противников при каждом ударе усиливается; там, вдали чернеется туча ратоборцев, которая поспешает на помощь терпящих. Какую после того иметь буду веру в успехе высочайшем? Вот в чем дело: принимать ли обстоятельства за стихию, против которой бороться нельзя, или за случайное поветрие? Я в них вижу стихию и готов сказать: «Умейте плавать, умейте летать, умейте обжигаться, или вы погибнете»» Они говорят: «Это – случай» и кидаются затыкать, тушить и запруживать. И все будут в дураках, помяни мое слово.

О сейме, то-есть, о действиях еще ничего сказать не могу: теперь все еще продолжаются обряды. Вал у Заиончека был блестящий; жена адьютанта Вейсса на балы не приглашается. 5-го числа будет бал у Новосильцова, 15-го опять у Заиончека. Дом его царски отделан: un luxe insolent!

Сейчас с пытки: перечитывали перевод моей речи, который был очень удачен, но уже обезображен рукою высшею в ожидании высочайшей. Вот тебе речи. Сейчас отошли по экземпляру Карамзиным, Дмитриеву, Александру Булгакову, Василью или Алексею Пушкину. Только сейчас, а не потчивай других. Целую, милую.

299. Князь Вяземский Тургеневу.

7-го [сентября. Варшава].

Доставь это письмо Алексею Орлову для пересылки к брату. Здесь были маленькие шумы. На последнем сейме чтение протокола каждого заседания, как это делается во Франции, не было введено в употребление и, вследствие такого упущения, члены увидели в общем журнале сейма речи и голоса свои обезображенными. Ныне стали они требовать введения этого обычая, но маршал, опираясь на присягу свою держаться только постановлений уже раз определенных, а новых не допускать, отвергнул это предложение, как рассуждению палаты и не подлежащее, сложил свою булаву и стал ходить по зале. Тут возымели несколько голосов, обвиняющих маршала, что он отвергает предложение, еще палатою не рассмотренное и шум сделался общий, но после утих, и дело, вероятно, тем кончится, что протоколов не будет. Весь этот беспорядок и беспорядки следующие – плоды дурного выбора. Бал Николая Николаевича, данный 5-го числа, был прекрасный; еще несколько имеем в виду. Впрочем, ничего важного нет, а скуки довольно, а глупости и более, а уныния и вящше.

300. Тургенев князю Вяземскому.

8-го сентября. [Петербург].

Письмо твое без числа, но вероятно от 27-го августа, получил. О Скибицком выправлюсь, если отыщу твою записку, ибо я, справясь в своем департаменте, бросил ее в свой подстольный архив, ut requiescat in pace. Пришли другую, если можешь.

Сегодня отправляется через Варшаву в Неаполь молодой Поггенноль к миссии. Я нагрузил его письмами и посылками к Батюшкову, описал ему все и всех и обещал за тебя, что ты воспользуешься отъездом Поггенноля из Варшавы, о котором можешь узнать от Северина или других дипломатов. Я послал ему от «Руслана» до «Урывков времени» Козлянинова: примечательное явление даже и в нашей словесности, произведение усердного члена нашего Англинского клоба. Он пишет, чтобы обедать в клобе, и экземпляр стоит обеда, то-есть, по цене, а не по достоинству. Пришлю тебе сегодня, если успею. Ты должен быть в числе подписчиков: это утешит автора,

Ив. Ив. Дмитриев просит тебя выписать для него: «Biographie pittoresque des députés. Portraits, moeurs et coutumes», с 15-ю портретами, в одной части, 1820. Но не знаю, удастся ли тебе достать ее, ибо мне ее прислали, как запрещенную в Париже. Он просит также тебя о присылке ему «Mémoires sur la vie et les écrits de m-r Suard», 2 volumes, но я напишу к нему, что эта. книга не стоит денег; вторую часть «Sur les Cent, jours», но она, кажется, еще не вышла.

Тебя удивило объявление Греча или, лучше, Воейкова о твоем содействии «Сыну» их, а еще более соседство твое с Гнедичем. Ответственность всего братства вашего взвалил на себя Жуковский. И дипломат Батюшков испугается, увидя себя в. числе журналистов; но ваши имена доставили Воейкову 6000 рублей ежегодно, а для отца семейства имя взаймы дать можно. Я ему самому сказал, что неприлично только ставить ваши имена, то-есть, Жуковского, Батюшкова и твое, с ним и Гречем; надобно беречь вас и вопреки вам самим, если нужно, и не сопричислять вас к ликам Гнедича, Греча и Воейкова в глазах всей публики. Не Воейков, а Жуковский за это рассердился. Воейков начал уже печатать из Жуковского «Для немногих», дабы журнал их не оставался для немногих. Если выходить публикацию ваших прений, то это может оживить их.

Вчера должен был приехать сюда Жуковский и Плещеев. Они обедали в Царском Селе у Карамзина, который опять занемог тем же ревматизмом и скоро принужден будет возвратиться в город. Плещеев оставил театр вследствие грубого письма к нему князя Тюфякина. Кокошкин уже помогает московскому князю Голицыну в управлении Москвою. St.-Félix также вышед вон. В своем роде и Плещеева выход из Дирекции подтверждает твое замечание о русских начальниках. Тюфякин дождется другой грозы, если не от актеров, то от зрителей, за своевольную раздачу билетов, которых мы 30-го августа получить не могли, несмотря на то, что явились. по его предложению с светом в театр. Если протекция – подлость и следовательно нужна для балета, то что же нужно для аренды?

Ты не уведомляешь меня об отъезде в Троппау и о прочем. Знать об отсутствии нужно нам для наших соображений.

Брат Сергей, узнав от меня о смерти Малышевой, огорчился необыкновенным образом. Он заказал Батюшкову эпитафию ей, подобную той, что на её младенца. Читал ли письмо в последнем «Сыне Отечества» о сей эпитафии и сложенной Воейковым и узнал ли в письме Блудова? Литература наша опять его задирает, и он начинает снова ею тешиться. Прости! Пора в Совет, хотя сегодня и бабий праздник, как говаривала Екатерина, то-есть, Рождество Богородицы. Авось успею еще выписать конец статьи об одном из депутатов:

«C'est à m-r Delessert qu'on doit les premiers succès de cette rivalité que notre humble betterave soutient encore avec les roseaux de St.-Domingue. M-r de Talleyrand, trouvant un jour sur une cheminée de l'appartement de l'Empereur un échantillon des produits nouveaux, le goûta et dit en le repoussant dédaigneusement: «Va te faire sucre». Napoléon, informé de cette plaisanterie, trembla qu'elle ne devînt populaire, et s'empressa de recompenser ostensiblement M. Delessert, par un cordon et un titre nobiliaire. Que de barons n'ont pas une origine si douce, et combien de fois les hasards de la noblesse n'ont pas été aussi plaisants!» Вот тебе для праздника! Взамен не пришлет ли чего нового от графа Апраксина?

Сибирякову все деньги собраны, и все тем же добрым Глинкою, который вместо чаю начал по утрам пить воду для того, что на чай нет денег. Между тем Милародович грозит ему за то, что он не хотел служить при нем. Скажи об этом князю Меньшикову, к которому я уже писал о Глинке, да и Закревский хотел писать. Балашев, отдавая помещику Сибирякова 5000 рублей, просил его удовольствоваться сею суммою, но дворянин отвечал: «Я человек благородный и не могу изменить данному слову, а я обещал уступить его за десять тысяч».

Читаю Laborde «Sur l'esprit d'association» и поучаюсь ошибками бывшей французской администрации, весьма для нас наставительными, и изъяснением выгод репрезентативной системы, которую он иначе называет, также весьма для нас поучительным; «Принца» Макиавеллиева с Реберговыми комментариями, а «Принц» сам есть комментарий на всю всемирную политическую историю, и наконец на сон грядущий: «Lettres de la marquise du-Deffant à Walpole», qui trouvait que Mithridate était l'ouvrage d'un garèon qui soit du collège. Читай Лаборда и не соблазняйся библейскими девизами при каждой главе. Он со временем пригодится.

Канцлера выгнала скука на целый год из Петербурга в деревню, но кого же найдет он там? От себя убежать трудно. Он возбуждает какое-то необыкновенное к себе сожаление. Honni soit qui mal y pense!

Правда ли, что Киселев женится на графине Софье Потоцкой?

301. Князь Вяземский Тургеневу.

9-го сентября. Варшава.

Спасибо за 1-е сентября. Николаю Николаевичу скажу о твоем участии в желании Василия Сергеевича. О Троппау я немного посекретничал. Я такою дипломатикою обнят, что невольно и сам заражаюсь. Свидание будет между тремя святыми союзниками, avant la lettre, кажется, после нашего сейма. Что в этом хорошего? Еще более Европу запутают, еще более раздразнят народы, и только. Неужели такими людьми грядущее вытыкается? Что в них определительного, положительного, созидательного? Работа редеет под их хлопотливым челноком. Все это паутина. Столетия их не распутают; разве грянет какой удар судьбы, который все перережет по своему. Сейм наш дремал, сегодня проснулся. У него крадут время. Из тридцати дней, данных на разрешения дел, требующих несколько месяцев, похитили у них разными уловками дней осемь. Все это жалко своею мелочностью. И эти люди, которые только что фокус-покусничают в управлении, стаканом воды хотят морю давать законы и пределы. На сажени земли спотыкаются и блуждают, а хотят пробивать прямую дорогу в неизмеримости. Добрый путь! А мы в такое время родились, что надобно разбойничать на большой дороге или убраться с неё. Ужиться с этими сентиментальными путешественниками невозможно. Во время оно, в Бозе почивающие частные люди с завязанными глазами препровождались правительствами по канату, куда следовало; ныне мы не только прозрели, но научились и в даль видеть; хотим идти так и туда, куда совесть зовет, или с места не трогаться. Тут нет середних мер.

Что делает Жуковский? Опять держит мои стихи и не отвечает и опять сердиться на меня будет, что я не пишу с нему. Кто так изуродовал Батюшкова в 35-м «Сыне»?

 
Шепни им от меня: «Не сетуйте, друзья!»
 

должно быть в одном стихе; чтобы избежать рифмы на полустишии, скажи: Им от меня шепни. А последний стих должен два составлять.

Кто сушит и анатомит Пушкина? Обрывают розу, чтобы листок за листком доказать её красивость. Две, три странички свежия, – вот чего требовал цветок такой, как его поэма. Смешно хрипеть с кафедры два часа битых о беглом порыве соловьиного голоса.

Кстати о соловье: Каталани нас завтра оставляет, не давши концерта. Она дуется за то, что не приглашена была на балы. А более не позвали ее за то, что из балов выключили отставленную Помпадуру, приглашая только полковнических жен. Много было переговоров и волнений для принятия такого решительного решения. После завтра бал у маршала Rembielinski. В виду еще бал в коронацию у Заиончека, а к концу сейма – у Новосильцова. Приезжай к нам поплясать. Через несколько дней ожидаем Потоцких, которые уже положительно объявили о своем приезде. Я очень им радуюсь. Теперь прости! Граф Аракчеев, кажется, дни через три или четыре уезжает. Я перевел в речи государя: esprit de parti – дух сообщничества. Слова, этого у нас нет: тем лучше. Лучше в словах самовластничать, чем известному уже слову дать насильственное значение. Мой перевод лежит еще у государя. Меньшиков подслужился также переводом и, вероятно, дух миротворства сольет оба перевода в один.

302. Тургенев князю Вяземскому.

10-го сентября. [Петербург],

Письмецо твое от 30-го и 31-го августа чрез Кривцова получил вчера, но жениха-курьера еще не видел. Жаль, что ты не со мною вылил всю свою желчь, а на Карамзина. Я понял бы скорее я прочел им то, что нужно. С нетерпением желаю видеть Кривцова и узнать от него все подробности. Кто представлял о твоем предложении? Если не Капо, то успех был сомнителен.

Сделай одолжение, поспеши наведаться, отправляется ли от нас курьер в Царьград, и отдай повернее мое письмо в брату. Меня уверили, что курьер, из Варшавы посылаемый, скорее доедет, нежели отсюда почта, которая уезжает 16-го и 2-го каждого месяца. Смотря по сему, располагай отправлением письма сего: оно нужное. Да, сделай милость, и ты пиши в брату, справившись прежде: точно ли, как меня здесь уверяли, наш министр в Царьграде перлюстрирует все письма к русским, даже к своим ближайшим чиновникам. Это подозрение отравляет мою переписку с братом. Не пропусти, пожалуйста, цареградского курьера.

Николай Михайлович простудился в Павловске и опять нездоров. Поздравь от меня Северина. Я обрадовал его производством Ивана Ивановича. Сюда приехал. Лаваль с молодой дочерью: и его еще не видел. Жуковский не поедет на Варшаву. Он не может располагать своим путешествием, ибо из Дерпта едет уже не один, а с адьютантом великого князя. В Германии надеется порыскать и приглашает меня в товарищи; в другое время я бы и решился, но теперь помышляю только о том, как бы через год или полтора выкупить из турецкого плена брата. Жуковский теперь здесь, и мы вечеряли третьего дня у Перовских. Плещеев во весь ужин мистифировал одного гостя, случайно пришедшего, и он принял его за пьяного орловского помещика. Прости! Тургенев.

Вот еще поручение, которое прошу исполнить верно и скоро: отдай прилагаемый у сего пакет с 500 рублями ассигнаций графу Александру Николаевичу Толстому, адьютанту князя Меньшикова и возьми с него росписку в получении, которую пришли ко мне. Пожалуйста, поскорее и повернее. Сейчас пришел ко мне Кривцов. Кстати о деньгах: писал ли ты к Дружинину о доставлении ко мне двухсот рублей, взятых на покупку шинели и прочего, и 490 с чем-то, заплаченных портному, в получении коих им я и росписку его послал. Впрочем, если не время, то я ногу подождать.

С. И. Тургенев князю Вяземскому.

10/22-го сентября 1820 г. Буюгдере.

Позвольте мне, почтеннейший и любезнейший князь Петр Андреевич, еще раз беспокоить вас просьбою о доставлении прилагаемого здесь письма к братьям моим. Я не запечатал его, потому что содержание его, заключающее в себе некоторые новости. о Турции, где газет нет, может быть и для вас покажется любопытным. Примите наперед благодарение мое за препровождение этого письма в Петербург, а вместе и уверение в истинном почтении и совершенной преданности вашего покорнейшего слуги С. Тургенева.

303. Тургенев князю Вяземскому.

15-го сентября. [Петербург].

Письмо твое с речами и отчетами получил и вчера же разослал все экземпляры по принадлежности, и у меня, кроме польского, не осталось ни одного, ибо свой подарил я князю Голицыну; следовательно, пришли другой немедленно, да и впредь присылай не один экземпляр на мое имя. Кроме В. С. Ланского и меня, здесь никто этого не имеет, и меня затормошили просьбами о прочтении. Да и присылай и остальное все, что говорено было и будет говориться. Речь Мостовского оскорбила бы мою национальную гордость, если бы нелюбовь слабых могла быть оскорбительна. Какое приличие ставить нас в одной фразе с лютеранами и магометанами и в присутствии восточного царя своего accorder des séances pour l'exercice décent du culte oriental! Это неблагопристойно. Пришли и русский перевод речи. Я постараюсь отблагодарить казанским произведением, которое примечательнее всех речей ваших.

Вчера проводили у меня вечер Блудов, Чадаев и Жуковский и посвятили его чтению казанской книжки. Если бы не смех, то можно было бы лопнуть от ярости негодования, а ты горюешь от выбора Рембелинского! Если бы мы, по крайней мере, имели священное право сказать кому-нибудь о своем горе, даже только одному ему, хотя не вслух и наедине, и тогда принесло бы сказанное величайшую пользу; но зло, против воли его, творится и накопляется, и жалобы сердец благородных из побуждения самого чистого могут быть представлены в превратном и пагубном виде. Duclos говаривал в свое время: «C'est une petite bande d'impies, qui me rendra dévot». В наше и у нас можно сказать: «C'est une petite bande de dévot, qui me rendra impie», и я беспрестанно повторяю эпиграмму брата, которую он написал, кажется более еще для нас, нежели для Картузова:

 
О, сколь священная религия страдает!
 

Из неё делают дополнение в полиции и где же, и для кого!

После завтра едем мы с Жуковским в Царское Село к имениннице, а оттуда он уезжает в Дерпт и так далее. Послал ли я тебе эпилог Пушкина, на Кавказе написанный? Если нет, то прочтешь его в «Сыне Отечества» вместе с некоторыми переменами в его поэме. Каков Воейков? Я вчера сказал ему в глаза все, что думаю о его разборе и о его ответе Блудову. Охота связываться; но что, если бы Блудов не презрил его!

Вероятно, от вас будут отправления курьеров в Париж: это письмецо к князю Гагарину. Я получил его из Царьграда, днем после отправления моего письма в Париж.

Сейчас принесли мне Portalis: «De l'usage et de l'abus de l'esprit philosophique durant le XVIII siècle», в двух частях; сын выдал отца. Но если ты в состоянии читать по-немецки, то купи новую трагедию Раупаха «Die Erdennacht»: много прекрасного. Жаль, право, что читать некогда, а мыслить еще менее; а ум и душа так и рвутся на хорошее и изящное. Но что делать с прочитанным и с придуманным?

 
Кому сплести веночек?
Кого им подарю?
 

Если бы двух – трех приятелей не было, так право укоренился бы в Англинском клобе и приобрел бы полное право на его гражданство. Разве вперед пригодится? Ибо, здесь «все для души», сказал мудрец, которому мы подражать не умеем.

Мне за новость сказали стихи, qui voici, написанные по случаю громового удара, раздавшагося при первом обвинении королевы, и затмения при представлении тому доказательств.

 
When Gifford commenced his attack on the Queen,
Loud rattled the thunder, red lightnings were seen,
When Copley summed up ail he'd prooved, had beck done,
Twas al'most a total eclipse of the sun.
In the whole of the case we may clearly remark,
Accusation in thunder and proof in the dark.
 

Отсюда сбирается к Троппау граф Нессельроде. Пора писать в Царьград к брату. Пожалуйста, посылай ему ваши новости и уведомляй его о дипломатических переменах, даже и самых мелких, канцелярских, о которых можешь узнать от Северина. Прости!

304. Князь Вяземский Тургеневу.

16-го сентября. [Варшава].

Вот вам и русская речь. Надеюсь, что раскусите вставочное от коренного. Отошли один экземпляр Дмитриеву и Пушкину Василию и Александру Булгакову, Первому скажи, что, хотя делать нечего, а, право, ничего делать нельзя, то-есть, писать некогда. От последнего не получил ни строки с отъезда своего из Петербурга. Сейчас получил твое сытное письмо от 8-го сентября. О книгах, требуемых Дмитриевым, постараюсь. Здесь их нет.

Едем смотреть приезжих зверей. Грузинский уехал, говорят, в Гомель. Воротились. Сегодня утром пал в Посольской палате большинством 117-ти голосов против трех проект Кодекса судопроизводства уголовного.

 
Le gouvernement a ses licences, mais…
 

Такой промах пересолен. Подите теперь! Конечно, здешнее образование – игрушка; но в манежах Конногвардейского полка еще легче управлять государством. Как общее мнение ни удручено всеми возможными попытками самовластия, как над головами ни висят пары нелепого и гнусного шпионства, но там, где есть малейшая щель для государственной истины, там она, как ни делай, хлынет рекою и все одолевает, и все с собою уносит. Прения были по тому проекту любопытные. Маршал булавом своим давал беспрестанные киксы, а после власть гневается, что проигрывает партии и что выносится мелом на черную доску народного суда.

Милый, не жди будущего года; нам всем должно выкупиться из алжерского рабства или промотаем все, что есть недвижимого на совести и на душе: несомнительными истинами купил я эту опытность. В слабых лучах просыпающейся зари угадываем пыл всесожигающего солнца. Мы, которые назначением Провидения и обстоятельствами вызовемся на ответ потомками, не должны так небрежно пренебрегать насущною жизнью нашею: каждое наше лыко в строку. Помяни мое слово!

В Португалии новое возникло движение: требуют кортесов. Я помню, когда «Сын Отечества» балагурил и возжигал этими кортесами.

Быть может, на днях разгадается задача отвержения моему проекту говорить России о том, что делает государь России. Надежды, однако же, нет никакой преодолеть паутины, раскладываемые перед нами. Я в ужаснейшем унынии. Все свежее, все цветное увядает и бледнеет на душе. Я родился на вчерашний или завтрашний день, но верно не на сегодняшний: я – календарь Брюсов, или прошловечный.

Надеюсь, что ты перевод не будешь выдавать за мой, а за высочайший, и не упоминай обо мне никому. Блудова поцелуй за письмо: мы с ним сошлись. Прощай! Карамзиным пошли один экземпляр. На душе у меня слишком много желчи накопилось, а их душа так и свежеет росою утреннею. Орлову пошли экземпляр.

Вчера, в коронацию, был бал у Заиончековой прекрасный. Он что-то не весел; кажется, едет 5-го октября. Любопытнейшие и важнейшие прения сейма впереди. Сергею Ивановичу будет письмо отослано. Алексей, сын министра, клялся, что отец писем не распечатывает. Разумеется, твое письмо с неапольским получено.

305. Тургенев князю Вяземскому.

17-го сентября. [Петербург].

Поздравляю от всей души милую княгиню с днем её. Еду в Царское Село пить за её здоровье с Карамзиным, Жуковским, Блудовым и бароном Шиллингом. Я получил вчера твое письмо от 7-го и посылаю к Дружинину опять только один экземпляр ответной речи. Для чего же нет русского перевода государевой? Я надеялся получить оный.

Вот тебе эпиграмма, недостойная её автора, Крылова:

 
Напрасно говорят, что критика легка.
Я критику прочел «Руслана и Людмилы»:
Хоть у меня довольно силы,
Однако ж для меня она ужасно как тяжка.
 

Не лучше ль: «тяжела»?

Я получил второй том de-la-Mennais: «Sur l'indifférence». И в этом есть предисловие, и, кажется, в нем – лучшие страницы книги. Нашим ультра-гасильникам опасно давать ее в руки. К его мыслям, которые они почтут своими, прибавят они кривые толки и опрутся на авторитет автора с талантом.

Сегодня получен здесь указ об увольнении брата из Министерства финансов. На место его – Вронченко. Не забудь другого брата, то-есть, пиши в Царьград. Я отправил твое письмо к Орлову. Прости, до середы.

Что ты ничего не пишешь о Португалии? Я послал сегодня кучу стихов доморощенного поэта Бориса Федорова к И. И. Дмитриеву, и, право, стихи недурны.

306. Тургенев князю Вяземскому.

20-го сентября. [Петербург].

Вчера получил твое 9-е сентября. Недостает у меня русского сердца, чтобы разделять польское негодование с тех пор, как получен указ о четырех с пятисот. Это погрузит Россию в новое уныние и тысячи в отчаяние. Где взять рекрут? Я не постигаю, кого отдадут наши крестьяне, и кто не в нашем положении? Если бы можно было деньгами откупиться, я продал бы последнюю книгу, чтобы спасти хотя одного отца семейства, ибо других не имеем для отдачи. Если бы я чувствовал необходимость сей меры, то не смел бы роптать и на Провидение. Она необходима потому только, что кадры наши неизмеримы. Не могу думать без болезни о сем всеобщем бедствии. Я точно стражду, как бы поразило меня. личное несчастие. Раны прошедшего года еще не зажили. Я хлопотал о спасении одного рекрута, который оставил кучу детей, а теперь осиротеют другие; но, право, общие бедствия для меня так же чувствительны, как и наши. Я не думаю уже о последствиях ежегодного сильного набора для всего государства. Крестьянская наша промышленность никогда не оживится, пока предприимчивость будет замерзать от неизвестности будущего.

Жуковский вчера прощался в Гатчине, сегодня в Царском Селе. Завтра мы проводим вместе, а после завтра он уезжает. Я пришлю к тебе новые его произведения, когда сберусь с духом.

О критике на Пушкина я уже писал к тебе, и откровенно говорил Воейкову, что такими замечаниями не подвинешь нашей литературы. Вчера принес ко мне Алексей Перовский замечания на критику, и довольно справедливые. Я отправлю их в «Сына». Они означены «Павловском, 15-го сентября. П. К – в». Его жена, а Жуковского Светлана, приехала сюда, и я видел ее в первый раз с каким-то поэтическим чувством.

Дух сообщничества, кажется, удачно выражен, хотя и «дух партии» хорошо пахнет, то-есть, его многие бы поняли, ибо давно выражение в употреблении. Присылай перевод хоть прежде, хоть после аппробации.

17-го был в Царском Селе. Я получил там письмо и три книги для Ивана Ивановича, давно там лежавшие, и послал все вчера в Москву: я исправнее. Прости, до середы! Сегодня экстра, то-есть, курьер: в долгу не оставайся.

21-го сентября.

Получил вчера записку твою с m-r Alphonse, но его не видел, ибо меня не было дома, когда он приходил.

Граф Толстой, для которого я послал к тебе 500 рублей, поехал курьером в Париж на восемь дней. Оттуда он, вероятно, проедет в Троппау. Куда же ты пошлешь деньги? Не лучше ли возвратить их ко мне? Но прилагаемый у сего пакетец отошли к нему с первой оказией, а если нет её, то хотя по почте, если недорого, но только скорее и вернее. От князя Меньшикова узнаешь о нем вернее. Пожалуйста, будь исправен в сей коммиссии.

Пакет к графу Толстому послал с французским курьером, а тебя прошу только о деньгах его. Возврати их.

307. Тургенев князю Вяземскому.

22-го сентября. [Петербург].

Что ты все со мною щулепничаешь и ничего не пишешь об отъезде папы в Вепу? С некоторого времени я не вижу и не слышу о Европе в твое слуховое окно. Зачем едет папа в Вену? Волею или неволею? Домогаться ли защиты от карбонари или умолять о сохранении политического бытия его, которому угрожает австрийское. преобладание в Италии? Со времен Аттилы, с самой половины пятого столетия, папы оставляли Рим, как ходатаи народов или церкви. Им почти всегда удавалось спасать их, обуздывать ярость завоевателей или силою красноречия, или очарованием, окружающим наследников святого Петра и ключников рая. Алтарь был тогда оплотом против могущества цесарей и убежищем независимости слабых, так как трон был твердынею, часто потрясаемою противу папского могущества во всех его видах. В равновесии сих двух властей искали общественного блага. С тех пор представительные системы заменили пап. На чьей стороне будут последние? Сохранят ли они обязанности, указанные им Провидением, или сделаются отступниками, то-есть, отступятся от народов и изломают пастырский посох в пользу скипетра царей и для сохранения собственного? Если изберут последнее, то сим самым признают ничтожность нравственной их власти над народом и откроют им и их правительствам слабость свою.

Если император будет в Троппау, а папа ожидать его в Вене, то что скажут благочестивые немцы, увидя святого отца просителем у того, коего предки целовали его туфлю?

Жуковский проводит с нами вечер у своей Светланы, а завтра провожаем мы его до Стрельны. Иван Ивавович Дмитриев гневается на Северина за то, что он нашел время писать к князю Трубецкому, а к нему – ни слова.

Ответь на вопросы Катенина, также Алексея Перовского! Тургенев. Я писал к тебе вчера с курьером графа Нессельроде.

308. Князь Вяземский Тургеневу.

24-го сентября. [Варшава].

Воейков заставляет меня отдохнуть от Рембелинского, и того и смотри, что я за него примусь. Что строка, то нелепость в окончании его разбора «Руслана». Как сметь сказать, и то еще не шутя: «Красней, забыв должное уважение к читателям». «Вопрошает мрак немой»; если уже позволено «вопрошать мрак», и конечно позволено, то как же не придать мраку эпитет: «немой»? А после этого – наврать несколько строк глупых шуток Шишковских! Нет сил следовать за такою дрянью! Не знать, что такое «гробовый голос»! Да что нам за дело, что он не знает: мало ли чего иные люди не знают. Поди, спроси у наших министров, что такое ответственность министров.

 
Уста дрожащие открыты,
Огромны губы стеснены!
 

Он совсем одурел: открытый рот и стесненные губы быть вместе не могут, а уста и очень.». Мужицкия рифмы: кругом, копием». Мужицкое примечание, так! Но в рифмах этих ничего нет ни дворянского, ни крестьянского. Нет, воля твоя, при Грече можно было показываться в «Сыне Отечеигва», а при таком обществе – слуга покорный! Ответ его Блудову глуп и гадок. Без сомнения, никакая книжка «Сына Отечества», со дня рождения своего, не была так унавожена, как эта.

Спасибо за письмо 15-го сентября и прелестные стихи Пушкина. Письмо твое к брату отправлено при моем и речах наших; к Гагарину отдано Северину. Сейм наш ни с места, и со дня падения проекта ни одного заседания ее было. Коммиссии все возятся с Советом Государственным, который совсем в дураках. Между тем не более недели остается до конца.

Сделай милость, пришли мне казаньщину; да ты все только вызываешься, а никогда не отзываешься. Здесь Минерва похотливая с матерью; пречистая Ольга поехала в Одессу. они живут в летнем доме Новосильцова, пробудут дней пятнадцать и возвратятся во свояси. Здесь и Огарева, с вод в Москву проезжающая. К вам едет адьютант Прусского короля с известием о помолвке прусской княжны с мекленбургским князем и шталмейстер Мекленбургского с тем же. Здесь Лебцельтер, Алопеус. В Троппау, со стороны французской, будет ваш Лафероне и Караман при Венском дворе. Что-то из всего этого будет? Сегодня вся армия маневрирует.

Сейчас получаю письмо из Царьграда для вас, с позволением его прочесть. Впрочем, хотя бы и полюбопытстовал, то не впрок: письмо так нашпиковано, что едва пятое слово мог прочесть. Прости! Скучно и пасмурно. Возвратились ли Татищевы? Государь послал к Нессельроде перевод речи для напечатания в газетах и периодических изданиях. Скажи это Гречу, чтобы и он воспользовался, если хочет. Сейчас получаю твое письмо от 17-го с Крылова эпиграммою. Поздравь Николая Ивановича с заступником. Когда же на твое место посадят Емельянекно?

309. Князь Вяземский Тургеневу.

Суббота вечером. 25-го [сентября. Варшава].

Проект закона о moratorium принят сегодня, с переменою в последней статье, Палатою посольскою большинством пятнадцати голосов. Завтра будет принц Оранжский. Сейчас у меня в гостиной толпится весь город, разумеется, не без Минервы. Я тебя балую. Прощай!

310. Тургенев князю Вяземскому.

28-го сентября. [Петербург].

Письмо твое с русским переводом речи получил только вчера, следовательно от 16-го до 27-го оно было в дороге и принесено ко мне из канцелярии графа Нессельроде. Уж нет ли перлюстрации? Чего доброго! Экземпляры все разосланы. Вот тебе ответы от двух Пушкиных на первый гостинец, и замечания мои на второй.

Дмитриев сердится на Карамзина за то, что долго не доставлял ему твоих книг. Теперь все отправлены.

Что за приезжие звери? Кто Грузинский? Зачем поехал в Гомель? Я не умел разгадать ничего. Все ли в добром здоровье ваши министры? Однако же позволь подивиться и оппозиции. Как же можно было принять в прошедший сейм один проект и отвергнуть столь сильно нынешний! Разве не те же редакторы? И неужели разница столь чувствительна в началах и в отделке? Или тогда напрасно приняли, или ныне увлечены были не одним побуждением общего блага. Правда ли, что отвержение редакторами jury было причиною столь блистательной неудачи? И правда ли, что jury не хотели, как установления слишком, так называемого, либерального? Впрочем, замечание твое о пользе дебатов справедливо, и я ежедневно убеждаюсь в истине, что самая малая доля публичности (Publicität) производит уже добро неимоверное, хотя в первые минуты и не весьма приметное. Оно обуздывает дерзость невежества, хотя и не самое самовластие. Я бы желал оставить даже последнее неприкосновенным в самом источнике оного, лишь бы только орудия оного оставались только орудиями, а не делались в свою очередь безответными самовластителями. На первый случай даже у нас иначе бы, кажется, и быть не должно. было; по мы могли бы дебатами въяве избавиться от безмолвных поражений здравого смысла, а с ним и общественного блага. Последняя сия мысль пленяет меня возможностью и даже удобностью исполнения оной; ибо для этого не нужно ни от чего лично отказываться; не нужно даже быть добросовестным любителем законно-свободных постановлений, а только признать пользу их и ограничить ими не свою волю, а других, не делая насильства собственным навыком, а обуздывая только одно будущее и в нем тех, для которых оно будет настоящим.

Жуковский уехал. Он оставил мне стихи твои без замечаний, ибо не успел их сделать. Я познакомился покороче с его Светланою и нашел в ней прелесть добродушие и любезного ума. Мне сдается, что она заменит мне Свечину, и что я буду отдыхать от жизни в её обществе. С первого разу был я с нею как старый знакомец. Посылаю тебе стихи Жуковского. Впоследствии пришлю все, что найду нового в альбуме, который он мне оставил. «Орлеанская дева» также у меня, но недоделанная.

Здесь теперь один разговор: о болезни жениха Вьельгорского. С тех пор как помолвка сделана, и счастие, которого надежда одна животворила его, ему объявлено, он онемел и несколько дней уже лекарства на него не действуют, и на него нашел род столбняка. Говорят, что это что-то нервическое в желудке. Иные говорят, что он в памяти; но, между тем, сегодня уверяли меня, что ему отказали уже или, по крайней мере, положено отказать. Между тем брат из деревни едет б свадьбе и найдет его без невесты и в онемении. Толки все еще разные.

29-го.

«И бысть вечер, и бысть утро». Скажи Потоцким, если они еще с вами, что здесь ничего еще не получено по их делу, но что варшавский доклад и для них был решительный, и что я уведомлю их чрез тебя, как скоро выйдет что-либо. В успехе я не сомневаюсь. Чрез Бутурлина поклон их по~ лучил. Прости!

Посылаю письмо и сто рублей от Карамзина. Сейчас получил от Жуковского из Дерпта письмо.

Замечания на перевод.

«Развивать постановлений» – нельзя.

«Постановления сии» и пр. (второй период) – лучше, то-есть, яснее на русском, нежели в оригинале.

«Власти посредния» – не выражают intermédiaires.

Да не забудем». На что да?

«В подпоре против слабости» – не по-русски. Вообще, этот период должно бы было поразгладить.

«Имя почетное». Что тут почетного? И в оригинале нехорошо, то-есть, мысль ложная; ибо можно сказать, что имя поляков им любезно, но почетного или почтенного в имени народа быть ничего не может. И какое преимущество называется своим именем? Разве пред другими польско-русскими провинциями?

Как можно сравнивать пользу с бедствиями?

«Желание следовало по пути, предписанному устройством».

«Современное стечение». Разве может быть разновременное стечение?

«И потребности. увеличили издержки». Какие же? Ими вынужденные?

«В числе представлений находятся проекты законов». Полно! Так ли?

«Прямейших». Прямее прямого ничего быть не может.

«Искренно отдаю».

«Законы требуют рассуждений.

«Извещат». Вероятно, ошибка типографская? Должно: «известят».

Что такое «совершенное пространство»?

«Недозрелые перемены»!

«Опираться на чувствования» – никак нельзя! -

Наущениям противоборствовать можно; но соблазнам должно противиться, ибо соблазн не предполагает никакого условия с его стороны.

Что за инде, и два раза? -

«Почерпнуть в убеждении» – нельзя, да и в «убеждении обязанностей». Что это значит? Мысль сию не трудно было выразить.

«Всегда исполнены» – вместо неполняемы.

«Наказывает» – вместо научает.

«Решимость» – не то значит.

«Поприще углаживается»!

Что за свободы? Во множественном у нас и в языке её нет. Это галлицизм.

Concession не так понял. Тут это не уступание.

«Возбуждать мнимую потребность в раболепном подражании». Ясно ли это?

311. Князь Вяземский Тургеневу.

2-го октября. Варшава.

N, и-ni, c'est fini. Вот тебе и отходная сейма, которая сделала сильное впечатление и вообще хорошее. Государь прочел ее с твердостью, а под конец – с чувством. Он делал свое дело, представители – свое. Из всех, его здесь и везде окружающих, он видит выше; вместо того, чтобы ему облегчать зрение, все эти слепни затемняют ему свет Божий; но и тут проскакивают орлиные взоры. Он назначил коммиссию из Верхней и Нижней палаты для работы с Государственным Советом над проектом, Нижнею палатой отвергнутым, и коммиссия составлена из членов, на сей проект нападающих. И умно, и великодушно!

Не я щулепничаю: ты, потому что врешь. Никогда папа в Вену не приезжал. Мы каждый день пляшем; государь отъезжает в понедельник в ночь или во вторник. Принц Оранжский нравится. Вчера был бал у Заиончековой, сегодня у Замойской, завтра у Новосольцова. Здесь Лафероне. Лебцельтер, кажется, уехал с носом: Австрия хочет удить в мутной воде. Более писать некогда: корпим над переводом речи. Не забудь дать экземпляр Карамзиным и один отослать Алексею Михайловичу. Эта речь понравится Англинскому клобу. И Михайлу Орлову отошли непременно. При первом случае пришлю еще. Прости, голубчик! Дай убраться гостям, и я опять начну тебе сказки сказывать о Европе.

Что ты так плачешь о рекрутском наборе? Это предисловие Троппау к европейским читателям. Кровь пустить раз ничего: ослабнешь на час, но кровь прибудет в свое время. У нас на теле государства есть раны открытые: вот о чем плакать должно; они нас уморят, если не заживут.

312. Князь Вяземский Тургеневу.

Воскресенье. 3-го [октября. Варшава].

Вот тебе еще слово Польши для братии; но прошу накормить им преимущественнее моих, то-есть, наших трапезников, а потом уже твоих исключительно. Сейчас одеваюсь на бал к Новосильцову. Черные тучи уныния лежат на душе. Я – термометр: каждая суровость воздуха действует на меня непосредственно и скоропостижно. Везде умею отличить человека от правителя: первый, под влиянием налетающих вдохновений, всегда близок к истине; второй, под отягощением побочных наущений и советов нечестивых, блуждает в пустыне неисходимой заблуждения. Как гражданин Европы просвещенной, как сын России, перстом Провидения к великому назначению призываемой, не могу без негодования видеть пресмыкающиеся препятствия, нас от великой цели отделяющие. Писать долее некогда и нет мочи. Обнимаю.

313. Князь Вяземский Тургеневу.

4-го октября. Варшава.

Фредро тебе все расскажет о здешнем житье-бытье: я его уполномочил. Все хорошее произошло от человека личного, все дурное от человека условного. Пусть расскажет тебе Фредро об отобрании пригласительных билетов на бал и высочайшем разрешении (écoutez, écoutez!). Завтра все уплывает, и мы остаемся с глаза на глаз с гнусностью уродливой власти. Польша когда-нибудь России откроется, и Россия упрекнет себя в нелепом предубеждении. Здесь семена будущего нашего преобразования, а преобразование это заключается в одной особе. Пускай приучится он в людям и отвыкнет от слепых орудий, и все подвинется к великой и неминуемой цели. Без этой науки нет спасения. Вы все омрачены преходящею тьмою подробностей побочных. Вы помните век Екатерины, а своего не знаете. Любите Польшу, желайте полякам успехов в поприще, открытом им рукою, которая вас держит под замком. Ложное направление, данное взорам государя здесь, отзовется гораздо сильнее у вас. Для здешних нет бытия: им остается одно слово. Здесь сказка сказывается, у нас она сделается. Скажите некоторое теплое и великодушное участие в жребии народа, коего Провидение вам вручило, и польза, из сего проистекающая, не будет вовсе бескорыстна. Верьте, ваше грядущее разыгрывается здесь! Весь вопрос заключается в одном слове: желать ли в государе развития помышлений, здесь обнаруженных? Неудача здесь может ли быть одобрением ему там? Чего же вы хотите? Я хочу одеваться ехать на скучный и темный бал старика Потоцкого.

314. Тургенев князю Вяземскому.

6-го октября. [Петербург].

Спасибо за баловство от 25-го сентября и за невероятно скоро полученное письмо из Царьграда. Напрасно не разобрал его порядочно: оно любопытно; le coup d'oeil на Европу недурен; о Португалии предсказанное сбывается. Я получил твое письмо при Воейкове, но не прочел ему; ибо, для милой жены его – Светланы, не хотел огорчать его. В самом деле, нелепая и отлично глупая критика, а Дмитриев хвалит ее, хотя Пушкина уже и не хулит.

Казаньщину прислать не могу; ибо едва мог достать один экземпляр, который мне будет весьма нужен, ибо от вас толку не добьешься; а я при первом случае буду действовать, то-есть, говорить и писать, что думаю и чувствую, полагая, что бездействие есть преступление, которое многие прикрывают границами своих обязанностей. Я не бутошник; однако же, если режут на улице, и под моими окнами, разве я не должен бежать на помощь и взбудоражить, если нужно, весь город, чтобы спасти жертву; а когда режут здравый смысл, святую нравственность и более всего – самую религию, то как же не вступиться и по убеждению, и по долгу? Или предать все священное и прекрасное в руки фарисеев и разбойников и, отходя, умыть руки пред народом и правительством? Нам только положительным образом можно действовать и это положительное – отрицательно. Мешать злу – есть у нас одно средство делать добро. Остается еще выбирать вернейшее и важнейшее. Вот отчего часто я нерешителен; ибо, когда со всею силою существенности представится мне рекрутское бедствие, и я средства не имею воззвать во услышание властям предержащим о миллионе, который погрузится в печаль и уныние от сей операции над государством, то зло, которое отзовется только невежеством нашего потомства, для меня уже не так чувствительно, и я будущим жертвую настоящему, без всякой пользы для того и другого, хотя и в полной мере чувствую, что «le pire de tous les désordres est le mépris pour l'instruction qu'une ignorance présomptueuse proclame avec tant de hardiesse» (Portalis).

Греч хотел воспользоваться твоим намеком о позволении напечатать речь государя; но ему позволения сего не дали, а между тем явилась она в «Инвалиде» и академических «Ведомостях».

Прислал ли в тебе Жуковский второе свое послание в княгине Оболенской (Нелединской), в котором он требует себе жены? Хотя и повторения тех же чувств и мыслей, по есть стихи прелестные и от души или из его души вылившиеся. Если не имеешь, так уведомь: пришлю, а по пустому списывать не хочется. Светлана его вряд ли не лучше стихов его: тихое создание, с прекрасною душой и с умом образованным. Теперь не она по Жуковскому мне мила, но Жуковский становится интереснее по ней. При ней можно отдохнуть от жизни и снова расцвести душой, Большой свет не опалил ее своим тлетворным дыханием, но она имеет всю любезность, необходимую для большего света. Смуглый Воейков fait ombre au tableau, но и он добреет и светлеет при ней. Honni soit qui mal y pense.

Сочинения М. H. Муравьева, в трех частях, напечатаны, но еще лежат неподвижны у Катерины Федоровны. Мне хотелось бы, чтобы Департамент просвещения взял несколько экземпляров для училищ, и для этого нужно познакомить наших просветителей с бывшим товарищем министра просвещения. Надобно написать une courte notice sur ses oeuvres и выставить достоинства оных. Для успеха нужно упомянуть и о том, что большая часть оных, например: «История сокращенная России», служила руководством в учении государю. Не возьмешься ли ты за это? Блудов мог бы прекрасно исполнить мое предположение. но я не дождусь этого от его лени. Если желаешь, то я подпишусь для тебя на один экземпляр. Нет ли охотников? 25 рублей экземпляр в трех больших частях и на хорошей бумаге.

Граф Вьельгорский выздоровел, но слаб и печален. Все рушилось. Истинной причины публика и по сие время не знает. Толки разные.

Брат благодарит за поздравление. Он снова принялся за умную работу: пишет о присяжных, jury. Но при мысли о ценсуре – талант мерзнет, уму тесно и душно. а одуреть все еще не хочется. Один ценсор гласно объявил: «Stat pro lege vol un tas».

Вот тебе три письма для тебя: от Дм[итриева], Смир[новой] и Глинки. Он опять при графе Милорадовиче, который ласками, извинениями, но более всего пользою службы убедил его остаться при нем. Скажи об том князю Меньшикову, от которого я получил о нем записку. Или ты уже сказать ему не можешь, и я буду сам писать в Троппау, а скажи это Потоцкой: она вспомнит мои прения за её столом о Глинке с Милорадовичем. Прости! Карамзины остаются до половины сего месяца в Царском Селе.

315. Тургенев князю Вяземскому.

8-го октября. [Петербург].

Сделай одолжение, любезный друг, прими на себя труд отправить немедленно письмо сие в Париж, если уже графа Толстого нет в Варшаве. Он послан туда и не пробудет далее, как до 1-го ноября нашего стиля: следовательно, всякая минута дорога. Если будет курьерская оказия прямо от вас, то с нею; если же нет, то по почте, но только по самой первой. Это адьютант князя Меньшикова и сын бывшего обер-гофмаршала. Мать его в Париже, и я надписал уже на имя Шредера. Пожалуйста, не замедли: письмо весьма важное.

Жуковский 3-го числа выехал из Дерпта и обещал писать из Берлина. От Светланы его светлеет душа. Пришлю тебе в среду несколько стихов Жуковского, вероятно, тебе неизвестных. Воейков служит у меня в департаменте. Это письмо не в счет годовых лож. Прости! Обнимаю. А. Тургенев.

316. Князь Вяземский Тургеневу.

8-го октября. [Варшава].

Мало ли чего у нас на русском языке нет? Не более свободы, чем свобод, а для изъяснения мыслей несамодержавных слово свободы во множественном необходимо. Свобода – отвлеченное выражение; свободы – действие, плод, последствие. Инде – слово русское и не низкое, и гораздо лучше употребить его, чем сказать: с других землях, в иных странах, и прочее. Что такое intermédiaire? – То, что связывает конец с началом, верх с низом; отчего же не можно сказать посредние. Отчего имя народа не может быть почетным, как и имя частных лиц? Например, имя Суворова было бы дано родственнику его, носящему другую фамилию. Разве нельзя бы сказать: «Даю вам это почетное имя»? Преимущество же – очевидно в сравнении с русскими, прусскими и австрийскими поляками. Современное стечение и очень быть может: одно стекается сегодня, другое завтра, а тут все разом стеклось. Concession точно так поняли: прошу не прогневаться. Прочее – иное так, а иное так быть не может под страхом казни оскорбления величеству. Приезжие звери – звери, которых за деньги показывают: Грузинские: смотри Грузино; Гомель: смотри канцлера. Отчего же один проект на прошлом сейме не мог быть хорош, а другой на нынешнем дурен? Впрочем, есть и отдельные причины. Голов было более, мнение было мужественнее; слепая покорность, податливая уступчивост, учтивость опаснее, а более всего, как ты сказал справедливо, отсутствие суда присяжного. Разве ты не читал речи Мостовского, которая не что иное, как извлечение главного отчета, подаваемого государю Государственным Советом и читаемого при Палатах соединенных. Тут правительство толкует, почему jury быть еще в Польше не может.

Бедный Вьельгорский! Он у меня из ума не выходит. Сделай милость, уведомляй меня об нем. Старались ли опамятовать его музыкой?

Вчера должны были расстреливать одного солдата и унтер-офицера, дворянина, за пощечины, данные офицерам; но на месте казни отложили кару первого на вечное заточение, другого – на двадцатичетырехлетнее: ни тот, ни другой, как сказывают, довольным не был и предпочитал смерть.

Вот и португальская история приведена в окончанию приобщением Лиссабона, 15-го числа, в народному движению Опорто. Пожалуй, лази теперь в облака из Троппау, а общее мнение, как я писал, кажется, к брату, валит через всю Европу, как ковыль-трава, и все по дороге забирает и уносит.

Вчера умер скоропостижно сенатор Линовский, один из патриотов польской революции и говорунов нынешнего Сената. На последнем сейме он говорил с большою силою и жаром против проектов.

Мы погрузились в тишину. Принц Оранжский скружил голову всем дамам, начиная с Минервы похотливой.

Вот тебе pendant к сочинению персидского посла, принцем написанный в литографическом отделении.

После решительной победы столько награждений не раздавалось, как здесь. Поляки к этому не привыкли и спрашивают: «Что же дадут нам на войне?» Одни мы, бедная шляхта, ничего не получили. Rembielinski, маршал, назначен государственным советником. Это так: он человек деловой. Потоцкий еще здесь: твое поручение исполнил Уваров не может выпутаться из Ланговых и едет в Троппау дни через два. Прости!

Письма к Дмитриеву не распечатывай: оно того не стоит. Алопеус, прусский министр, – гражданин и граф царства Польского.

317. Тургенев князю Вяземскому.

13-го октября. [Петербург].

Три письма твои, от 2-го, 3-го и 4-го с Фред[ро] получил и благодарю за речи, из коих разослал экземпляры к Карамзину, Дмитриеву, Орлову и Пушкину. Более не достало, а Рембел[инскаго] еще менее. Я надеюсь, что ты не забыл Царьграда.

Первое письмо твое мне не понравилось. Об орлином взоре я не спорю, а еще более согласен и в том, что другие не орлы. Но как можешь ты с таким равнодушием принимать рекрутство и находить как бы утешение в том, что это предисловие в Троппау? Что же будет в книге? Это не кровопускание и не минутное ослабление, а истязание самое жестокое, нравственное и физическое; истязание, потребующее новых ран, самых чувствительных, на самых нежных частях государственного тела. Отчего такое хладнокровие к бедствиям отечества? Взойди в Губернское правление в минуту набора и возвратись с тою же усмешкою на устах и с тем же соучастием в польским прениям! Если это будет для тебя только кровопусканием, то скоро сам попадешь в цирюльники. На тот раз Бог тебя простит, но впредь не согрешай! Один Сергей Васильевич Салтыков представлял отца и мать в каррикатуре, а ты что делаешь с отечеством? Loin des yeux, loin du coeur! Нет, нет!

 
Погибель за тебя – блаженство,
И смерть – бессмертие для нас!
 

Вторая записка твоя снова на старый лад и, несмотря на мрачность оной, несколько усмирила мое негодование. Фредро еще не видел. Сбираюсь к нему сегодня.

Я сам надеялся для нас на первые ваши уроки в законносвободности, но эта наука требует, как и все, некоторого продолжительного внимания. Вам, по крайней мере, сказки сказывают, а нам их слушать на велят. По сию пору я не мог добиться, чтобы напечатана была вторая речь государя, которую Европа прочтет прежде России. Ожидают оффициального позволения слушать слова императора. Tout bien-consideré я рад, что ты был в Польше в минуты её возрождения или, лучше, разрешения от конституционного бремени. Ты присмотрелся в первым опытам искусства Вильгельма Михайловича Рихтера и самым легким, не требовавшим императорской операции, opération césarienne. Ты видел, как принимают дитя и сохраняют родильницу; что делают искусные и неискусные няньки и матки, и как срезывают излишний пупок у младенца, и какими прибаутками его убаюкивают. Возвратясь из сего повивального училища, ты передашь нашим бабкам всю практическую мудрость свою и для своих детей будешь еще чувствительнее и нежнее. Сохрани, возлелей эту нежность, добрый, а не Гречев, сын отечества! Ayez des chants pour toutes ses gloires et des larmes pour tous ses malheurs!

Вчера получил грамотку от Василья Львовича, уведомляющего, что камердинер Гарпагона, князя Петра Иваповича Гагарина, бежал и украл у барина три миллиона рублей; большая часть суммы обращена в ломбардные билеты, в закладные и пр., но в бауле было тысяч триста и золотом. Сказывают, он носил все деньги в штанах. Если он не повесится, так пожалею я о воре. Это тот же князь Гагарин, который мучил мужиков и дворовых людей и спасался обещаниями сделать молодого князя Лопухина своим наследником. В 1818 году один дворовый мальчик бежал от него и принес государю в Москве орудие наказания. Барин сей жил пред самым Кремлем и царскими палатами за Москвой-рекой и был предводителем какого-то уездного дворянства близ Москвы. Я сбирался доносить на него в то же время, то-есть, в 1818 году; таскался около его дому и искал говорящих памятников его жестокости, но все уже было скрыто и услано в дальние деревни, и спины залечены.

Пришли мне по отпечатании все, что у вас происходило. Плещеев и граф Чернышев играют в Гатчине. Все туда двинулось сегодня к завтрему. Карамзины к 16-му будут, вероятно, здесь. Я дам вечеринку с дамами, то-есть: Карамзины, Муравьева, Плюскова и Светлана.

Что же ты не пишешь ничего ни о верхней, ни о средней своей части? С петухом ли первая, или с ключом последняя? Прости! После завтра постараюсь еще писать. Сию минуту получаю à cachet volant письмо к тебе из Царского Села. О папе здесь пронесся ложный слух, и я ему почти поверил и прочел недавно снова «Le voyage des papes», par Jean Millier.

318. Тургенев князю Вяземскому.

15-го октября. [Петербург].

Ноты для графини Самойловой я также получил, но еще не решился послать к ней, потому что она недавно потеряла брата и оплакивает его. Как же явлюсь я с мазуркой и с вальсом? Разве попросить Плещеева, чтобы переложил на панихиду? Вчера получил я от брата еще письмо из Царьграда от 16-го сентября. Али-паша хотел дать конституцию своей земле, подобную испанской. В камере единственно должны были присутствовать три четверти греков и одна четверть туров. J'espère, que c'est libéral! Сказывают, что он посылал в Корфу искать человека, который бы сделал ему конституцию по моде, à la faèon du jour. Брат думает, что стоило бы ему только обратиться в Maitland, gouverneur anglais des lies Ioniennes, который, конечно, à l'instar конституции семи островов, написал бы ему другую, достойную Яниненского тирана.

Наконец брат видел цареградские мечети, кроме одной, которой христианам не показывают. Это та самая, где султан коронуется, то-есть, препоясывается саблею. Он восхищается св. Софией и башнею янычар, с которой видно весь Константинополь, но думает, что вид с Ивана Великого был бы прекраснее, если бы вместо двух грязных ручьев облегали его два моря.

Пиши к нему чаще. Насытив зрение, ему еще будет скучнее.

Другой брат почти кончил о jury, но что ему будет делать с ним, если Янинский наша не потребует от него проекта уголовного судопроизводства. Прости! Фредро все еще не успел видеть.

319. Тургенев князю Вяземскому.

20-го октября. [Петербург].

Тебе одному.

В понедельник поутру весь Семеновский полк, исключая двух или трехсот солдат, остававшихся в казармах, посажен в крепость. Они шли спокойно и без оружия, в одних шинелях, мимо нашего дома. Я спросил у них: «Куда вы?» – «В крепость». – «Зачем?» – «Под арест». – «За что?» – «За Шварца». Ночью первая рота посажена уже была под арест. Они требовали, чтобы освободили их от Шварца. Васильчиков, Милорадович, Потемкин, – все уговаривали их успокоиться и возвратиться в казармы, но они спокойно повторяли свое требование. Орлов наряжен был с полком и явился перед безоружным Семеновским строем. Они говорили: «Мы не бунтовщики, мы умрем за государя и за офицеров, но не хотим Шварца, ибо он – мучитель и действует вопреки повелениям государя; бьет, тиранит, вырывает с мясом усы, заставляет солдат друг другу плевать в лицо и по воскресеньям, поутру, когда государь хочет, чтобы ходили в обедне, он посылает на ученье». Первая рота еще ночью посажена была или в крепость, или в Михайловский манеж под арест. Поутру, когда угрозы главных начальников и просьба офицеров не могли на полк подействовать и, по отрешении прилагаемым у сего приказом Шварца, они объявили, что рады служить с Бистромом, но что без головы, то-есть, без первой роты выстроиться не могут. «Подайте нам голову, и мы выстроимся; мы умрем за государя и на офицеров, но терпеть уничижения от Шварца не можем: мы и прежде по команде на него жаловались». Между тем Шварц скрылся и возвратился только к вечеру, как мне сказывали. В Военном Совете, куда приглашен был и граф Кочубей, положили отправить их в Свеаборгскую и Кексгольмскую крепости, а первый батальон оставить здесь. Вчера, в виду публики, они спокойно, без караула, с своими офицерами сели на паровые судна и отправились из Петропавловской крепости в Кронштадт. Первый батальон остался в крепости. К государю отправлены уже с сим известием два фельдъегеря. Сегодня едет Чадаев. Отзывы солдат тронули до слез многих генералов. Они обещали без караула смирно сидеть в казематах и сдержали слово. Несмотря на то, что не было места даже сидеть, и что одни стояли, другие сидели попеременно, они не выходили за дверь, говоря, что «мы дали слово не выходить». Даже кантонисты полка прибежали в крепость. Все шли с покорностью. Я не буду описывать тебе все, что говорено было, но сообщаю только главный результат. Скажи об этом Новосильцову и еще немногим; но с тем, чтобы не дошло до великого князя, что это сведение от меня, и будь гораздо осторожнее. Я не могу думать о сем без внутреннего движения и сострадания о сих людях. По какому закону судить их? Должны ли они быть жертвою так называемой государственной политики, или в строгой справедливости и им не должно отказывать, если они прежде до команде просили, si ce fait peut-être constaté? Я уверен, что государь быстрее и вернее своих генералов рассудит; но надобно, чтобы истина была ему во всем блеске открыта; надобно, чтобы первые происшествия объяснены были строго и верно: жаловались ли солдаты, кому? – Это решит вопрос о вине или невинности их. Они вышли без оружия и не хотели обратиться к оному. Август не воскликнет ли: «Варр, где мой легион?»

Письмо твое от 8-го получил. Спасибо за русскую речь. По твоей милости она и здесь напечатана.

Вьельгорскому лучше, но он все еще слаб и задумчив. К нему приехали братья. Загадка еще не разгадана.

Дмитрий Петрович Уваров скончался, и княгиня Юсупова, урожденная княжна Щербатова, после родов. Робенок и мать лежали на одре смерти вместе. Обвиняют Сутгофа. Прости!

320. Князь Вяземский Тургеневу.

23-го октября. Варшава.

Эстафетное письмо твое от 13-го октября, опоздавшее, пришло во мне только вчера вечером, по отправлении уже моих пакетов; но оно столь на меня нападательно, что сегодня же вооружаюсь на отбой. Если и ты меня понимать не будешь, ты, сосуд, в который сливаю без разбора весь мед, всю желчь души моей, то придется запрудить мне мой поток и, на страх разорваться, осудить себя на глухое и несообщающееся кипение. Как рука твоя подвинулась на бумагу, когда ты писал, что «я нахожу как бы утешение в том, что это рекрутство – предисловие к Троппау», я, который и самую книгу предаю осмеянию, как нелепицу, которая в пустоте обдумана и в пустоте потонет, или проклятию, если – от чего, Боже, сохрани – эти политические лунатики сговорятся каким-нибудь общим языком и пустят в ход меры свободо-народоубийственные! Они хотят поддержать достоинство царского лица, а какая цель их совещаний? – Объявить всенародно, что цари Гишпанский и Неаполитанский не в праве быть дома у себя хозяевами. В другом случае – обличить царей этих доносителями на свои народы. Я буду радоваться конгрессу владык самовластных, кузнецов народных оков, которые собрались с тем, чтобы закинуть эти цепи и на те народы, которые мужественно вырвались из-под желез самовластия. Этот конгресс не что иное, как заговор самодержавия против представительного правительства. Французский министр тут для пристойности или, лучше, из неблагопристойности туши, лежащей на троне Генриха IV. Вот в каком смысле называю набор предисловием, и по рецензии, сделанной мною на книгу, предоставляю тебе судить о том, что думаю о предисловии. Теперь следующее обвинение: «Отчего такое хладнокровие к бедствиям отечества»? – Во мне, у коего кровь теперь только и сказывается, когда о них помышляю! В вчерашнем письме моем, как бы предчувствуя твое, я толковал тебе о том, каким родом бедствия почитаю сей новый и лишний набор: последствием бедственным, а не бедственною причиною. Россию ест гнилая горячка. Что мне охать отдельно над новым пятном, оказавшимся на лице! Я оплакиваю неминуемую смерть больного, которую предвижу, если врач опытный не примется за болезнь, хищно и без сопротивления опустошающую запас природных сил его, если лекарства целительные не придут во время. Бедствие – решимся на это ужасное признание – сидит – и насылает на нее все пагубы, все заразы; вот это зрелище извлекает из глаз моих кровавые слезы, а не Губернское правление в минуту набора. Тут слезы сострадания, жалости, сердоболия: вижу старцев, на смерть посылающих сыновей; жен, расстающихся с мужьями, но это зло познаю необходимым не в восемьсот двадцатом, так в двадцать первом, в тридцатом и, следственно, зло это называю преходящим; но зло у нас есть постоянное, не только что не необходимое, но даже и нестерпимое; –! Вот что раздирает мое сердце. Рекрутский набор, сбор податей – более или менее срок насильственных судорог для крестьянского быта; но крестьянин и самый законный набор для ограждения независимости земли и самый законный сбор для поддержания действия махины государственной почитает несчастием, равным с набором незаконным, с сбором незаконным. Губернские правления также оглашались воплями, сердце раздирающими, и в восемьсот двенадцатом году, когда крестьяне снаряжались на спасение отечества, как и ныне оглашаются – . Толпе, которая только тогда очнуться может, когда ей горячим железом нос щекотят, позволяю кричать при очевидных последствиях; но нам, на коих лежат со всею тяжестью своею причины, этими и тысячными другими вредными последствиями беременные, нам нет часов отдохновения, нет годов избавления: баба крестится только тогда, как гром грянет и зажигает её избу; опытный, прозорливый ставит отводы заблаговременно и отвращает грозу, уже висящую над ним в черных тучах. Плакать о нынешнем наборе есть дело бабье; плакат о возможности такому набору напасть на головы наши есть дело гражданина. Твои и слезы солдаток, на время овдовевших и снабдившихся потом утешителями; сирот, возмужавших и заступивших в семье упраздненное место отца, скоро осушатся; но мои истекают из источника вечно биющего. И в таком смысле участие, принимаемое мною в польских прениях, гораздо живее участия, принимаемого мною в русском наборе. Здесь разыгрываются последние надежды наши. Забываю о гниющем древе – , а жадно, пристально устремляю все внимание свое на зеленеющийся отпрыск свободы, пробивающийся на том древе. Знаю, что эти два начала, начало жизни и начало смерти, вместе существовать долго не могут: один другого выживет; и если вижу радостное укоренение первой, смотрю, хотя и неравнодушно, но, по крайней мере, с чувством терпения, услажденного надеждою, на издыхающие покушения последней; но если, напротив, вижу, что зараза порчи начинает подъедать едва зарождающееся семя здравия, то в онемении отчаяния смотрю сухими глазами на общую пагубу et je n'ai plus de larmes pour tous ses malheurs. Вот мой ответ: он в прах тебя сокрушает. Прав ли я, или нет? Отвечай теперь! А я заранее скажу тебе твоими же словами: «На этот раз Бог тебя простит, но вперед не согрешай!» Докучники прервали пыл моего прения, и я не мог уже разогреть новых доводов, остывших во мне, а то еще победительнее расчесал бы тебя в пух. Кстати, ни пуха на голову, ни ключа к – не дали. За что? Нас всех должно было бы прогнать по шее. Мы глупость делали за глупостью, промах дали за промахом. Нас не для балов здесь держат, а для того, чтобы быть посредниками между Русским императором и королем Польским. А мы, дурачье, из глупого порабощения императору, уверили короля, что здесь все по всероссийски безмолвно, и будет стоить только дать два-три обеда, чтобы закормить всякое неудовольствие и кашею замазать всякия уста свободные. Если после нынешнего опыта не выведут нас в честную отставку, то, признаюсь, не понимаю я, что он за человек. Какая тут терпимость, которая становится нестерпимою для других? Хорошо прощать личные оскорбления, но тут уже не мое лицо с носом и щеками, а лицо без образа ответчика перед Богом и людьми. Я могу по привычке держаться орудия испорченного, когда оно служит только моему удовольствию; но в выборе орудия, которым я работаю работу общественную, должна руководствовать мною не старая привычка своя, а выгоды, польза чужия – ближнего.

321. Тургенев князю Вяземскому.

28-го октября. [Петербург].

Я получил строки твои от 13-го октября, уведомляющие об отплытии твоем в Слоним. Сопровождаю тебя и милую княгиню добропожеланиями и прошу вразумить меня, приедешь ли ты на святую Русь, когда, куда и зачем? Дело Скибицкой у министра юстиции, и я хлопотать начал: о последствии извещу. Байкову скажи, что отвечать ему буду, снесясь по делу, о котором он пишет, с Сестренцевичем.

Мои чиновники: Воейков и Алексей Перовский батально ругаются за Пушкина. Третий вступился за Воейкова и написал вместо антикритики послужной его список. Dieu, délivre moi de mes amis! Но Воейков об этом не молится. Сегодня противники помирились и обнялись. Если они у вас есть, то-есть, целомудренные сестрицы и матери – не злость, а просто глупость.

Вчера пили у меня чай Карамзины, Муравьева, Плюскова, Блудовы, Плещеев, Кривцовы, Шиллинг и прочие, и прочие. Недоставало тебя.

Принимаюсь за разбор полученной вчера из Парижа части книг Сергея. В портфеле его нашел твой «Халат» и «Столовый устав», твоею рукою написанные. Кто доставил ему их?

Семеновцы все еще в крепости и крепки мужеством и своею правдою, и страданиями. Товарищи их – в других крепостях. Всеобщее участие в их пользу. Один голос за них: от либералов до ультраглупцов.

Михаил Вьельгорский здесь. Я говорил с ним. Он уверяет, что и для него все еще загадка. Он не раз виделся с Александром Строгановым и с князем Трубецким. Больной слаб, задумчив, молчалив. Музыка не разбудит души его, ибо она, кажется, пополам с сердцем. Он, как сказывают, слушал ее со вниманием. Брат везет его к себе в деревню: там милая женщина лучше поймет его и нежною попечительностью если не залечит его рану, то заговорит резкую боль её. Прости! Неохотно пишу, не зная, где ты. Тургенев

322. Князь Вяземский Тургеневу.

31-го октября. [Варшава].

В разговорах Николая Николаевича с великим князем о петербургском происшествии и о толках, которые оно породит, Николай Николаевич упомянул о письме твоем, как писанном в духе умеренности. великий князь захотел его видеть, и сейчас сделал я своеручно выписку из повествовательной части твоего письма, Новосильцовым скрепленную, для представления его высочеству. Отказ доставить это мог бы дать кривое понятие о твоем рассказе, и я по совести и рассудку решился исполнить требование. Ты, верно, меня оправдаешь. После писать буду более; теперь молчу за неудобством, холодом, светом и недосугом.

Карамзиным скажи, что имею от жены хорошие известия с дороги, а не пишу к ним от окостеневших пальцев. Пакет, при письме посылаемый, отправь к Дружинину, в Москву.

С. И. Тургенев князю Вяземскому.

1-го ноября 1820 г. Буюгдере.

Я получил письмо ваше, любезнейший князь Петр Андреевич, и приложенные при оном пакеты из России и речи из Польши. За все благодарю вас от всего сердца и прежде не отвечал потому только, что надеялся писать к вам прямо в Варшаву. Перемена в направлении курьеров заставляет меня, для большей верности, отправить к вам это письмо с почтою чрез Петербург: в Троппау оно могло бы затеряться. Самое название «вестей о свободе», которые вы намеревались послать в один из наших журналов, испугало бы цензуру. Но не худо, еслиб она позволила хотя перевод всем этим пиесам отпечатать в «Сыне Отечества». Поляки хвастаются, что им первым дал государь конституцию; неужели русские не стоят и перевода? У нас это приняли бы с благодарностью, ибо многие любят более еще истинно-либеральные правила, чем ненавидят поляков. Газовый свет, проходящий чрез вонючия трубы, почти так же хорошо светит, как свеча самого чистого воску. Особенно хорошо бы перевести речь Мостовского, справедливо выхваляющего государя, qui a entrepris de fonder la rare alliance de la liberté, sans laquelle il n'y a point de bonheur, et de l'ordre, sans lequel il n'y a point de liberté. Без какого-нибудь распространения новых здравых идей в России, с нею то же произойти может, что было с Испаниею во время реформации. Все земли, не выключая и тех, где она и не распространилась, получали свет её, кроме королевства Карла У и Филиппа II, которые положили непреодолимые препоны лучам её. За то мы видели, что Испания варварством своим едва не перешла за Гибралтарский пролив. Впрочем, о самом содержании министерских речей говорить нечего: все парадные речи походят одна на другую; поляки нашли средство поговорить и о парадах самих. Писанное вами не мне, а брату Александру, от 26 го августа, так справедливо, что самые правительства в том согласны: «Le siècle, où nous vivons, exige que l'ordre social ait des lois tutélaires pour base et pour garantie». Но правительства думают, что им должно помедлить дарованием этих законов. Таким образом они горячат бабу Европу и не удовлетворяют ее. А между тем разбойники якобинцы пользуются этим замедлением. осуждают правительства, а где могут, – берут сами, чего не хотят дать. Конечно жаль, что солдаты дают законы, но я не понимаю, как этому удивляться можно. Сами правительства давным давно их к тому приучили. Некоторые из них на солдат только и упирались, отняв у народа всю силу, которою бы он мог противиться солдатам. Обстоятельства последней войны еще увеличили материальную силу солдат силою нравственною, силою мнения. Они сражались за отечество, за независимость, за свободу. Вдруг вздумали этих гигантов превратит в пряничных солдатов! И кто же? – Политические пигмеи. Чем? – Подписью мирных трактатов. А противоборствуя-то, силу не подумали устроить. Так, где она есть, солдаты не опасны. Не ими погибнет Англия, и в России они не взбунтуются. Но Испания, уничиженная своим правительством; Португалия, отчасти преданная англинским Комендантам; Неаполь, обремененный податьми, невотированными народом; Сицилия, которой правительство так много обещало и так мало сдержало; лучшие части Европы, из которых, к несчастию, нельзя исключить и Францию, главнейшую между ними, где по сие время не могут усмирить армию, – равно пугают и правительства, и благонамеренных людей. Все эти революции от нас далеко и едва-ли стоили бы нашего внимания, если бы не заставляли опасаться войны, которая и нас встревожить может. Авось, Провидение нас от неё избавит. Но уже набор с пятисот – четырех приказан: а и это беда.

Рад за Кривцова, только не понимаю, как он может просить милостей полдюжинами. Рад также за Стурдзу и Северина, то-есть, рад их радости. Впрочем, теперь все дипломатические канцелярии в работе, и мы депеши

 
……..пишем, пишем,
Но ни себе, ни им похвал нигде не слышим.
 

Простите, не забывайте и верьте преданности вашего покорнейшего слуги С. Тургенева. Милостивой государыне княгине прошу засвидетельствовать мое почтение.

323. Тургенев князю Вяземскому.

З-го ноября. [Петербург].

Еще опомниться не могу, милый Brougham, от 23-го октября. Не до Бонца гневайся и не ввек враждуй на меня. Мне померещилось, что ты равнодушно принял то, от чего льются кровавые слезы, и я сгоряча написал упрек, в котором после раскаялся, но теперь уже не раскаиваюсь, ибо произвел твою сильную выпалку. Все это не мешает мне, однако же, очень беспокоиться, что я не получил твоего письма, писанного, как ты говоришь, накануне 23-го и где ты говорил о том же предмете. Где оно? и через кого было послано? Я посылал справляться в Мраморный дворец, но там мне сказали, что на последней стафете для меня ничего не было. Не знаю также, кто принес мне и письмо 23-го октября; отчего опоздало мое письмо от 13-го октября? Все это заставляет меня все в чем сомневаться и просить тебя понаведаться: как, кто и через кого отправляются твои и мои письма. Нас порядочно не поймут и запишут, пожалуй, в Семеновский полк, так, как и его записали не туда, куда он просился. Нет, кипи, моя радость, и изливай себя в сосуд, который, пока не разобьется или не разобьют его, и горечь и сладость от тебя принимать будет. Досадно мне за тебя и за общее дело. Все, что ты пишешь о причине твоей неудачи после нынешнего сейма, предчувствовал я и теперь начинаю подозревать: не прочат ли нового гражданина и графа на ваше место? Писать и думать мешают. Прости! Баранов, симферопольский губернатор, уведомляет нас, что Пушкин-поэт был у него с Раевским, и что он отправил его в лихорадке в Бессарабию. Мы ничего о нем не слышим. Вьельгорский все таков же. Брат его Михайла и мне, и Карамзиным сказывал, что по сие время все это для него загадка. Он видел и баронессу – мать, и князя Трубецкого, брата её, и остался и оставил их в той же неизвестности о причине болезни и прочего.

расспроси порядочно о письмах и уведомь, послано-ли и с кем 22-го октября писанное. Это меня беспокоит. Брат кончил сочинение о jury. Перовский помирился с Воейковым.

Ежедневно более узнаю я Светлану и привязываюсь в ней. Какая милая душа и какой высокий характер! Она все прекрасное умела соединить в себе. При ней цвету душою. Она моя отрада в петербургской жизни. Жаль, что судьба назначила ей испытание, но она выше судьбы своим сердцем и своего религиею. Honni soit qui mal y pense. Прости! Примусь на досуге перечитывать письмо твое, а брат намерен приводить все твои письма в порядок и плачет о том, что из тебя не вышло, судя по тому, что бы из тебя быть могло, мой милый Брум, а в английском правописании Brougham!

324. Тургенев князю Вяземскому.

5-го ноября. [Петербург].

Вот письмо, вчера принесенное, а от кого, не знаю, а твоего от 22-го октября, то-есть, первого по возвращении из Слонима, я все еще не получил.

Третьего дня зарезался директор канцелярии графа Кочубея, статский советник Прокопович, – говорят, от жены. По делу Скибицкого ни в Сенате, ни у министра юстиции никакого производства нет. Где же оно? Тургенев.

325. Тургенев князю Вяземскому.

10-го ноября. [Петербург].

Письмо твое от 31-го октября получил, а от 22-го все еще нет. Я одобряю тебя за сделание выписки, но не одобряю Новосильцова за наименование меня. Нас и так здесь злые не любят, а невежи боятся. Могут придраться. Здесь теперь «темна вода во облацех». Спешу в Совет, где еще темнее. Постараюсь прислать тебе одно мнение, но только для тебя. Возрази и возврати, если не вырвет тебя с досады и омерзения, но только справься предварительно, где твое письмо от 22-го и будь осторожнее в отправлении.

Твой пакет послал сегодня к Дружинину, а тебе посылаю полученное вчера чрез Карамзина письмо от княгини. Вперед не зябни или не ленись. Правда ли, что Дьяков изрублен поляками?

326. Князь Вяземский Тургеневу.

10-го ноября. [Варшава].

Виноват, прозевал или, лучше сказать, проел и пропил эстафету. Письма выдали очень поздно, ибо, вероятно, по поводу Семеновских обстоятельств ваши письма прошли по горнилу испытаний. Вот то, которое написалось сгоряча по получении твоего известия. Твой брат нюхает ли табак? У меня для него лежит табатерка à la charte Touquet и послание. Прощай!

327. Князь Вяземский Тургеневу.

13-го ноября. [Варшава].

Что это значит? Несколько строк! Переписка наша свихнулась. Впрочем, я писал теперь по почте, пропивши эстафету, и если долг заплатил свой не в срок, то, по крайней мере, не остался в долгу. Ты думаешь удивить меня своим Прокоповичем: мы назади не останемся. Один помещик, под Варшавою живший, засев приятеля своего до смерти со всеми принадлежностями обдуманного злодейства. Зазвал его в себе в гости, велел людям напасть на него и колотить; раны заливали соленою водою, ворочали на все стороны. В середину экзекуции убийца привел детей своих к жертве и сказал ему: «Чтобы смерть твоя была ужаснее, помни, умирая, что ты причиною будешь несчастья этих сирот, которые увидят казнь своего отца», – и снова велел сечь. причины предполагаемые: ревность в жене, а более еще то, что этот несчастный отсоветовал жене отдать мужу, повесе и игроку, деньги, которые приходились ей по приданому от родных. Убийца – войт окружный и сам доносил городскому начальству, что тот умер от апоплектического удара при начале бития. На днях иду его смотреть. В силу прусского уголовного устава, который здесь в действии, полагают, что под смертную казнь подпадут только исполнители, а убийца главный, ибо он один движим был побуждением убийства, если не обличится в ручном нанесении ударов, от смертной казни отделается. Хорошо в Пруссии и в других землях, где служители не находятся в безмолвном порабощении у господина, быть таким законам, но прошу покорно ввести их к нам, да и здесь они злоупотребительны, ибо хотя рабства и нет, но есть порабощение.

Пришли мне поэму Пушкина: у меня её нет, и трагедию Крюковского. Кто этот анти-анти-критик? Верно сам Воейков. Зачем печатать такие неисправные стихи Дениса, и верно без его ведома? Прошу сказать, чтобы ан моего, не спросясь, не печатал. Вот, пожалуй, напечатайте мое письмо табачное с Николаю Ивановичу. Моя «Негодяйка» («Негодование») добита; надобно еще два-три дни полежать ей под сукном, а там и в свет. Желаю угодить, то-есть, угодникам ума и вкуса. Кажется, нигде столько души моей не было, как тут. Не отдать ли «Первый снег» в первый «Сын», чтобы прокатиться по печати? Вели мне списать его, «Сибирякова» и все, что у тебя есть моего. Все, что было у меня, отправил я в Пипиньке-Пепе, в Неаполь. Я решительно принимаюсь за мысль издать себя. Если откланяюсь родимому небу, Бог весть когда придется с ним свидеться. Оставлю вам гостинец. на память с эпиграфом:

 
C'est ainsi qu'en partant je vous fais mes adieux,
 

то-есть, в прах разругаю всю сволочь нелепости и нечестия, поднесу несколько цветков избранных дружбы и красоты и оставлю вас с глазу на глаз с Плетневым и Панаевым.

Сделай милость, пришли мне хорошую русскую азбуку. У меня здесь есть одна, в которой первые слова, по коим начинают учить складам: пре-по-я-сан, утреннюю и какое то: не-пщу-ют. Есть ли средство набивать голову робёнка такими словами? Вот об этом не думают ваши училищные Правления. После таких азбук удивительно ли, что наши барские дети безграмотны? Я готов написать об этом статью для «Сына». Надобно невежество колотить с ног до головы, от Кутейкиных до Магницких, от азбук до манифестов; живого волоса на нем не оставить.

Что делает у вас актер Альфонс? Правда-ли, что он вам не понравился, мои головушки?

Читали ли вы в англинских и немецких газетах о побеге Наполеона? Известие это не заслуживает никакой веры и уже опровергнуто. В немецких газетах уже говорят, что по письмам из Вены видно, что северные державы согласились на австрийское нашествие на Неаполь. Ужас, если правда!

Письмо, присланное мне – от Безобразовой. При сем посылается в ней два пакета:

1) под литерою А. B

2) под литерою С. D.

и письмо – Безобразовой.

3) малый, круглый, под литерою Е. F. при стихах табашных – Николаю Ивановичу.

Тебе сдобный… ты думаешь, пирог? Нет: поцелуй во всю щеку. В январе думаю быть в Москве.

328. Тургенев князю Вяземскому.

17-го ноября. [Петербург].

Сегодня среда, штафета из Варшавы пришла в понедельник, а от тебя письма опять нет. И то, о котором я писал прежде, накануне полученного мною тобою писанное, также мною не получено. Это меня беспокоит. Разреши поскорее сомнение.

Вчера проводили мы вечер у новорожденной Катерины Андреевны, и я получил письмо от брата из Царьграда, который получил посланное из Варшавы письмо мое. Спасибо. Дашков писал к нему из Дамиетты и в декабре должен быть в Царьграде.

Графиня Самойлова выходит за старшего Бобринского. От Жуковского из Берлина ни строчки. Татищева приехала.

На душе тяжело. И о вас слухи: на место Новосильцова – Алопеус, в Берлин – Чернышев, в Мадрит – молодой граф Воронцов. А о Новосильцове говорят, что его – сенатором. И куда же? – В Москву. Вот тебе письмо.

Читал ли «Черное море» Александра Пушкина в последнем «Сыне Отечества»?

Кривцов женился. Прости! Тургенев. Будешь ли в России? Когда? Куда? Надолго ли?

329. Князь Вяземский Тургеневу.

21-го ноября, воскресенье. [Варшава].

Я получил твои строчки от 10-го ноября. Не вспомню отправления 22-го и не знаю, было ли такое. Я писал тебе, посылая письмо из Царьграда, уже по возвращении своем из Бреста, а хвастался еще, что поступаю не по твоему, то-есть, храню тайну печати, хотя и любопытствовал бы узнать, что говорится в этом письме по случаю слухов, разнесшихся о Строганове. В этом, кажется, или в другом говорил я тебе: «а ты все, как баба, плачешь о рекрутстве» и объяснял тебе, к какому роду зла приписываю эту беду. Впрочем, кажется, эстафеты не пропускал, кроме передпоследней, да за то писал по почте. Твои письма приносятся иногда поздно, а именно, когда отсылаешь их через канцелярию Соболевского. Впрочем, не поручусь за ненарушимость переписки и предаюсь безмолвно, то-есть, напротив, гласно, на жертву всяких пакостей. Теперь не время осторожничать. Пусть правда доходит до ушей, только бы не совсем пропадала в пустынном воздухе. Я, кажется, тебя еще не благодарил за письмо от 3-го ноября, которое также залежалось в кармане Тимовского.

За Соболевским государь прислал, и он вчера отправился в Троппау. Вот еще нам пощечина. Прусский король воротился в Берлин, но, несмотря на слухи, вероятно, не от разладицы. Конгресс переносится в Вену, а по другим известиям – в Лайбах, но верно в Троппау не останется. Государь выезжает из Троппау 10-го нового стиля вслед за конгрессом. Следственно, кажется, дело еще не решено. Неужели Неаполю готовят участь Польши? Политический разбой! Как не вспомнить Байрона: «К чему праздновать кончину льва, когда пируют нами волки?» Что говорите вы о Английской королеве? Как сказать: выиграла ли она процесс, или нет? Мы живем в веке двусмысленностей, а мы – бессмыслицы.

Присылай мне оное мнение, о воем говоришь. Не могу собраться с силами и переписать свою «Негодяйку». К тому же я ее валял с таким жаром, что – мне кажется она уже не такою ярою и бойкою, как до валки. Увидим, что вы скажете, новички. Здесь почти некому читать и следственно поджигать. А с глаза на глаз быть ни с стихами своими, ни с – своею долго не надобно: сейчас прискучит, и на досуге начнешь находить в них и ней тысячу ошибок, неловкостей. То ли дело, скажешь, соседка!

Я теперь два утра проводил в разборе своих. бумаг. Пропасть твоих писем еще до двенадцатого года, Жуковского, Батюшкова; моего старья, галиматьеевной переписки с Плещеевым.

Вот оффициальная статья, может быть, у вас неизвестная, о Семеновских делах. Она прислана и сюда для помещения в варшавских ведомостях. У нас про домашнее всегда говорится не дона: как это одно ярко описывает свойства и дух нашего правительства! Смесь робости, фальшивости, презрения, беспечия. Кстати, я помню еще, что писал тебе о намерении составить некоторый отчет пребыванию своему в Польше. Получил ли это письмо?

Выборы в Париже плохи для левшей. Я читаю книгу Гизо, Guizot, о Roefi много говорят либеральные листы. Есть много дельного. «Les grandes secousses sociales ont pour adversaires inévitables non seulement tous ceux dont elles attaquent les intérêts, mais encore ceux dont elles confondent l'intelligence et accusent la faiblesse». Есть много портретов, не столь блестящею кистью, как у Констана, написанных, но хорошо образующих лица отставных и действующих делотворцев Франции. Этот Ришелье должен быть такое печеное крымское яблоко, как только в нашем вертограде ростет и только у нас печется.

Сейчас читал я газеты: ничего нет. Что за вздор спрашиваешь ты у меня о Дьякове? Ничего похожого нет. прости! Николая Ивановича поблагодари за его доброе обо мне мнение. Авось придет час воли Божией, и можно будет мне оправдать или уличить его. Нам нельзя не проклинать часа рождения своего. То ли дело родиться бы лет через пятьдесят на всем на готовом!

«Руслана»?

330. Тургенев князю Вяземскому.

24-го ноября. [Петербург].

Я получил твое письмо и посылку Безобразовой. Спасибо и за меня, и за брата. Он сам благодарить будет. Я нездоров, а должен был все утро работать с князем Лопухиным по известному делу о непродаже и пр. О шуме в Совете уведомлю не по почте. Целый день за пером и на бал поеду уже темной ночью. Прости!

331. Князь Вяземский Тургеневу.

27-го ноября. Варшава.

Уваров приехал из Троппау. Плеча его исполнены важным таинством; говорят о каком-то поручении в Петербург и о возможности возвратиться еще в Троппау. Конгресс остается на месте, вопреки первым… намерениям.

Матусевич в 3-м Владимире. Государь был так доволен одною его работою, что без представления Капо дал ему крест.

Спасибо за 17-е. Почта заплатила недоимку эстафеты. Не так ли? И какое письмо! – филиппика. Я вашим слухам о нас не верю. По крайней мере ручаюсь за нелепость московского сенаторства. И как же сенатором, когда он уже сто лет сенатором! Если не быть ему здесь, то отойдет он на покой. Посреди многих слабостей есть в нем и много философии, то-есть, житейской. Он, не поморщившись, сойдет и погребется в какой-нибудь глуши без вздоха.

Не только читал Пушкина, но с ума сошел от его стихов. Что за шельма! Не я ли наговорил ему эту Байронщизну:

 
Но только не к брегам печальным
Туманной родины моей.
 

Мне жаль, что в этой элегии дело о любви одной. Зачем не упомянуть о других неудачах сердца? Тут было где поразгуляться. У меня есть начало, которое как-то сродно этой пиесе:

 
Желанья, бурные желанья,
К чему вновь слышу ваш призыв?
Куда, в какой предел изгнанья
Меня закинет ваш порыв?
 
 
Волненье, темное волненье,
К чему вновь пробуждаешь ты
Истлевшее воображенье
И обличенные мечты?
 
 
К чему опять с уныньем скуки
Во мне тоски разжегся ад,
И поэтические муки,
Не познающие наград?
 
 
В добычу думе любопытной
Каких отыскивать Колхид?
Где зреют жажде ненасытной
Плоды роскошных Гесперид?
 
 
От упованья к испытанью
Довольно рок меня носил,
Но безграничному желанью
Везде границы находил.
 
 
Как смелый сын стихии бурной,
Искатель страхов и чудес
Скучает тишиной лазурной
Над ним раскрывшихся небес;
 
 
Знакомый прах родимой пошвы
Его, тоскующего, жжет;
На волны глядя, у подошвы
Скалы, он молит непогод.
 
 
Он молит, чтобы вихрь желанный
Его похитил с берегов,
И заслонил бы мрак туманный,
Тот ненавистный сердцу кров,
 
 
Где он на праге света встречен
Был благосклонною судьбой,
Где, беззаботлив и беспечен,
Играл он с жизнью, как с мечтой.
 
 
В душе, палимой страстью знойной,
Беглец счастливой тишины,
Он ужасается спокойной
Картины светлой старины.
 
 
Там мир его первоначальный
Неувядаемо цветет;
В душе развалины печальны
………………………….
………………………….
Опустошительной грозою
Душа его разорена
………………………….
………………………….³.
 

Примусь ее докончить. У меня столько недоносков, что страх! «Негодницу» опять отложу до угоднейшего времени.

Разве я тебе не сказывал, разве ты не знал от Карам[зиных], что поеду в Москву за женою, покупаюсь в ухах, покатаюсь в колебяках, а там приеду с женою к вам на месяц, а там – в Варшаву, а там…

 
Но только не к брегам печальным
Туманной родины моей.
 

Когда пущусь – не знаю. Как ни говори, а надобно дождаться конца Троппау. Как мало надежды ни имею, а может быть вызовут, может быть проедет здесь и остановится. «Дела не делай, а от дела не бегай».

Прощай! Николаю Ивановичу мое дружеское почтение. При случае поздравь Самойлову; вот теперь мои вальсы кстати на свадебный бал. Вот Жуковскому еще можно:

 
Другому на пожранье
Отдаст в твоих глазах.
 

Я все сбираюсь писать ему по соседству. Он опоздал приехать в Берлин; погостить бы ему при Фридрихе II. Впрочем, чего доброго, он, пожалуй, и этого воспоет. Мой padam do nóg Татищевой. Посылку отдай mademoiselle Cadot. Когда увидишь Смирнову, скажи, что писать и посылать буду по следующей почте.

332. Князь Вяземский Тургеневу.

29-го ноября. Варшава.

При сем прилагаемую посылку и письмо отправь жене в Москву. В Лондоне смятение: Парламент был отсрочен, но не при соблюдении обыкновенных постановлений, без королевской речи и прочего. Нижняя палата шумела, и оппозиционные листы кричат: «Режут!» В Гишпании созвали чрезвычайных кортесов: король сидит в Эскюриале и сказывается больным, а народ хочет видеть его на лицо. Неаполитанские дела как будто бы лучше; поговаривают о переговорах со стороны Австрии. Вот и все. Прости и целую.

Придворные лакеи в Троппау и между собою не говорили о Семеновском деле.

Посылка мягкая, вели обвязать ее клеенкою.

333. Тургенев князю Вяземскому.

1-го декабря 1820 г. [Петербург].

Письма твои получил и все приложенное разослал. Вот два из Москвы к графине Гутаковской. Спасибо за все. Но одного письма видно не получу, ибо не помню, чтобы ты писал ко мне о намерении твоем составить отчет о пребывании твоем в- Польше. Поищу, ибо все сохранено.

Я двух минут не имею свободных. Весь город бранит меня за то, что я не стерпел терпеливо гласного обвинения во лжи Коммиссии законов министром юстиции и жаловался председателю. Но город не знает еще подробностей, совершенно меня оправдывающих, и, при всем том, тот же город утверждает, что я дело сделал, что не стерпел сего срама и отвечал, как благородному человеку прилично. Вот как было дело: по прочтении известного проекта о непродаже людей без земли, министру юстиции померещилось, что Коммиссия законов в бумаге, мною подписанной и перед глазами всех лежавшей, ложно ссылается на указ не существующий, чего Коммиссии и в ум не приходило. Он раза два или три вслух и громко повторил: «Коммиссия лжет!» Все оглянулись на меня, как на репрезентанта Коммиссии, подписавшего сию бумагу. Я вышел из залы собрания, пошел в Канцелярию и принес по начальству жалобу Оленину. Он отклонил от себя и сказал мне, что я обижен, как член совета Коммиссии, а не как чиновник Канцелярии, и сказал мне: «Подите и жалуйтесь князю Лопухину». Я пошел и по окончании чтения, а не прерывая оного, исполнил приказание начальства и принес председателю жалобу на министра юстиции. Он нашел слова его неприличными, и что-то проговорил в осуждение министра юстиции. Когда сей начал перебивать слова мои, то я отвечал ему, что не с ним говорю, а жалуюсь на него председателю. После, через полчаса, министр юстиции подошел ко мне при всех и сначала начал отпираться от сказанных им слов, а потом признался, уверяя, что он не на Коммиссию, а на графа Милорадовича метил и что-то подобное. Брат и я сказали ему, что того, что он сказал, благородный человек ни говорить, ни слушать не может. Он отошел и сел на свое место. Вот история дела, но последняя половина к обвинению моему, по порядку службы, не относится. Где же моя вина, как нарушителя порядка в заседании Государственного совета? Я надеюсь быть оправданным, если государю будут подробности дела известны. Но ты не говори никому о сем без крайней нужды. Разве можно и должно будет оправдать меня, сказав, что я не нарушал порядка и жаловался по начальству. Последнее заседание было еще шумнее, и объяснение наше сильно и убедительно, но личность моя не терпела, а торжествовала.

Поручения твои исполню после: теперь голова кругом. Не знаю, удастся ли завернуть к новорожденному Карамзину, то-есть, старому новорожденному. Прости! Тургенев.

Каразина взяли и увезли, но куда – неизвестно. «Повадился кувшин» и проч. Ништо ему. Говорят, за какое-то письмо к государю.

334. Князь Вяземский Тургеневу.

З-го декабря. Варшава.

«J'ai vu un temps où l'esprit de désordre se promettait quelque chose de ce que l'empereur Alexandre avait, disait ou des idées libérales. Ce prince a deèu un tel espoir, et ne s'est point fait un aveugle artisan de révolution. Il ne serait pas moins déplorable que l'esprit d'oppression, la haine des institutions justes et libres se pussent flatter, en le trompant, d'obtenir son concours. Si l'état des divers pays de l'Europe lui était faussement représenté, si on s'appliquait à lui faire voir le mal où il n'est pas, et le remède où il est moins encore, l'erreur où il pourrait être induit, serait d'autant plus affligeaute, qu'elle serait plus sincère, et entraînerait des conséquences plus graves. Du reste, en refusant de se prononcer tout d'un coup sur les événements de Naples, et en provoquant la réunion d'un congrès, l'empereur de Russiè vient de prouver qu'il voulait considérer mûrement toutes choses, et ne point se décider au gré de l'impatience des partis» (Guizot).

Читает ли он, читают ли ему, что о нем пишется? Теперь нет ни одной книги политики европейской, в коей не выставляли бы его на лицо. Другие державы означаются правительством. народом; так говорят: «Англичане, французское правительство», здесь – всегда: «Aлександр», да «Александр». Какая ответственность, какое представительство! Волос становится дыбом и дух замирает! Теперь, когда люди за ничто, а сила вещей все решит, ему дано еще право личным весом управлять весами всемирными. Какое право неоцененное, употребленное в блого! Какое гибельное, буде оно – слепым орудием прихоти, ленивого беспечия! Его характер – политическая система Европы. Едва ли такое владычество не превышает владычества Наполеона. Тот кровью подписывал европейские приговоры, этот, до поры и до времени, скрепляет их одним исповеданием своего образа суждений о таком-то событии, о такой-то мере; «до поры и до времени», говорю я, ибо свет может извериться, начнут сличать дела с словами, мнение вчерашнее с мнением нынешным. Уже покров волшебный кое-где сквозит, но очарование еще не совсем изобличено. Еще судьбы Европы волнуются в его голове, еще решительное слово: быть, или не быть миру народам, то-есть, иметь ли им свободу без кровопролития, или вырвать ее окровавленную из рук слепого упорства, еще таится на его устах.

4-го.

Не стоил бы ты добавления за скудное и темное твое четверострочие от 24-го ноября. Что за шум в Совете? Il у a du scandale dans Lauderneau. Милости просим, продолжайте! Пожалуй таким образом и меня переманите. Сложу клятву и перееду к вам жить.

Здесь ничего нового нет в предместьи европейском, да и в самом городе немного. Поццо-ли-Борго в Троппау поехал. Шатобриан – министром в Берлин; вероятно, опять что-нибудь напроказил. Говорят о возмущении в Брезиле и о контр-революции в Лиссабоне Я и забыл, что здесь сменен министр, ваш собрат, старик Станислав Потоцкий, за какие-то ссоры с духовенством и за репутацию вольнодумца, а на его место посажен Грабовский, левый сын покойного короля, из младших сенаторов, но из пожилых мистиков, набожников, святош; впрочем, человек с познаниями, умом открытым и не враг просвещения. Отрешение старика, так сказать единственного представителя бывшей Польши, хотя и много уже упавшего в мнении общественном, поразило всех своею нечаянностью и крутостью; со всем тем остается он президентом Сената и, следственно, первым сановником царства и отпущен со всеми придворными почестями, то-есть, жалованьем, окладами, что совсем добивает его в мнении, ибо он богач и едва ли не обеими ногами уже вступил в гроб, а только так еще выглядывает на Божий свет.

Вместо моей «Негодяйки» посылаю известное и дописанное «Послание» к негодяю. Надеюсь, что вы напечатаете его в «Сыне».

Приношу на жертву все стихи, которые ценсура не проглотит: пускай выставятся точки. За Воейкова и Греча, кажется, бояться нечего. Будь Каченовский степенным, хотя и строгим и даже несправедливым критиком Карамзина, я никогда. не стал бы драться с ним шутками; но Каченовский сам выкинул пажескую штуку, разбирая «Записку о московских достопамятностях», и продолжал осмеивать Карамзина. Воюю с ним его оружием. Сделай милость, растолкуй это хорошенько Воейкову, буде он испугается; но более всего не говори о том Карамзину. Прочтите это на досуге с Блудовым и, если найдутся неисправности. важные, то дайте мне знать до напечатания; если малозначущие, то – с нами крестная сила и чебурах. Если захотят, то, пожалуй, и выставить мое имя; но если может пойти безымянно, то не выставлять и «Варшава». Смотри же, держи ухо востро и стой горой за меня! Еще слово; в печатании наблюдать отставки, а linea рукописи. Как говорится: ст_о_пы или стоп_ы_? В таком случае можно сказать: стоп_ы_ их.

О государе ничего решительного не знают; по иным слухам казалось бы, что он в новый год будет у вас; но, между тем, Николаю Николаевичу позволил он отлучиться на три₄ недели, что показывает, что прежде трех недель не думает быть здесь. Николай Николаевич, однако же, в Слоним не едет.

5-го.

Получил ли ты мое письмо с ответом на письмо Глинки? Вот об этом также ничего не знаю.

В нынешних газетах есть нота неаполитанского Министерства во всем державам, а в особенности австрийской, – победительной силы по своей ясности и истине. Каждый здраво и благомыслящий человек то же думал об отношениях Европы и Австрии в Неаполю. Тут не по нашему – дипломатический оссианизм и библейское словоизвитие, а чистосердечное изложение запроса, по каким правам впутываются в домашния дела народа, который сам никому не указ. «Зачем не хотите хозяйничать вы в Гишпании?» спрашивают они простосердечно. Для решительнейшего определения запроса приводят они на лицо тайную статью Венского договора, по коему король двух Сицилий обязался перед Австрийским императором не вводить, по вступлении своем на престол, образа правления, противного монархическому. Такое обязательство, говорят они, должно было быть только временное, а не могло быть неограниченным; да к тому же, кто сказал вам, что конституционное устройство не есть устройство в смысле монархическом, когда оно, напротив, теснейшими и неразрывнейшими узами сопрягает монарха с народом. Сделай милость, прочти эту ноту. Я читал ее dans le «Courrier de France», кажется, в 30-м ноября. Вельяшев его получает.

Во Франции достойно любопытства дело известного Madier, доносившего Посольской палате о существовании d'un gouvernement occulte, судимое ныне à la Cour de Cassation.

Известия o португальской контр-революции подтверждаются: юнта распущена.

Можешь, не краснея перед своею протопоповскою совестью, отдать мое письмо Татищевой. При сем – пакет жене моей, который прошу отослать вернее и скорее.

335. Князь Вяземский Тургеневу.

7-го декабря. [Варшава].

Зябловский в «Статистике» своей ставит в числе обязанностей самодержавцев российских «утвержденный на государственном совете закон Иоанна I о неделимости государства». Не Иоанна ли III? Впрочем, я в Карамзине ни в государствовании того, ни другого не нашел ничего о этом законе. Сделай милость, научи меня, где можно отыскать этот закон целиком.

11-го.

Вчера получил твою грамотку от 1-го и целую в лоб за Совет. Впрочем надеюсь, что это все кончится уроком, поучительным для наших сановитых невежд, а тебе даже и житейского неудовольствия не принесет. Но я сердить на тебя за Каразина. Ты говоришь: «Ништо ему». Конечно, его лицу так; но эти крутые примеры самовластительности нестерпимы. Для меня всякое царствование, в котором можно быть без суда наказанным, есть царствование Павла. Станевичу, Каразину и многим другим не легче от того, что ссылки редки. Бог отлучает от лица и царства своего грешников; но что за обычай высылать виновных из столицы? Если он злоумышленник, то суди его и накажи по вине. Как будто вне столиц не может он быть столько же опасен и опаснее! У нас, например, здесь выводят из театра на удачу двух первых попавшихся из тысячи, кричавшей оркестру начинать «Польский» в длинных промежутках, и отсылают их ночевать на гауптвахту; но у нас дело другое: у нас конституция, у нас статья 19-я Хартии говорит: «Никто задержан быть не может, как только в случаях и по обрядам, в законе означенным»; у нас есть сейм; у нас есть послы, которых нарицают преступными мятежниками, головорезами, когда позволяют они себе доносить высшему правительству о сих беззакониях и злоупотреблениях мелких властей. Но у вас, у которых ничего этого нет, не должны бы допущены быть и эти гнусные самоуправства, буквальные подражания азиатских управлений.

Конгресс, кажется, решительно переносится в Лайбах, и, по фельдъегерским известиям, экипажи государя должны были в Лайбах отправиться и быть слишком двадцать дней в дороге, то-есть, дойти до места не прежде конца декабря. Итак, дело в даль затягивается, но, по всем рассчетам предположения, сей переезд означает мировые последствия. Только не довести бы со всеми этими человечестволюбивыми и богобоязненными предприятиями несчастных неапольских бурбонцев на плаху Людовика XVI! Если владыки добросовестны и не хотят в самом деле оправдать свои свободоубийственные меры новыми исступлениями, до коих сами подвигли бы они народ, то не понимаю ослепления их. Теперь, когда царское величие уж так много утратило своего блеска, добивают они его, нарядивши Шемякинский суд над народом и царем, которые, по крайней мере повидимому, действуют согласно. Тут нечего умничать, углубляться в бездны политических задач: разрешение запроса очевидно, ощутительно. Вы собрались зачем? – Объявить короля Неаполитанского или дураком, которого надобно взять под опеку, или двуличным плутом, который народу своему говорит одно, а вам под рукою на него ябедничает и приглашает вас попировать его кровью. Выпутайтесь из этого, дипломатические Оссианы, нелепые ковачи раздутых и порожних фраз, а хуже всего – ковачи цепей народных, одурелые, запоздалые, для коих каждый новый блеск мысли есть зарево пожарное, каждое движение жизни в народе – землетрясение, каждое легкое препятствие, возникающее на дороге, по коей тащитесь, – неодолимая скала, на кою призываете помощь всех стихий и громы небесные. Конечно, времена не ежедневные, но тем более не вам бороться с ними. События бьют вас в гроб; в беспамятстве хватаетесь вы за священнейшие опоры: за веру, достоинство престолов, и, дай вам волю, – кончите тем, что и их завлечете в свое падение. Отстаньте, ступайте, куда хотите, поносить век, который забыл доделать вас, и современников, которые вас обогнали! Я слышал от этих дураков: «На месте царей сослал бы я куда-нибудь на отдаленный остров всех этих крикунов (говоря о В. Constant, Gerene и других), и все пошло бы, как по маслу». Врали! Вы не знаете, что эти имена, которые вас пугают, только что ходячие знаки капитала, который разбит по рукам целого поколения возмужавшего и мужающего. Истребите их – явятся другие. Напротив, выгоните мне в отставку этих запоздалых, которые цепляются за царей и сбивают их ход; их по всей Европе можно счесть поголовно; выгоните их, и другие не явятся, ибо они – остатки прошловечные; земля уже не носит в чреве своем таких недоростков. Конечно, найдешь запоздалых и в молодежи, но тут более действует пример, рассчет выгод; но побуждения природного нет, кровь не заражена, грех первородный стерт и омыт.

Кажется, в самом том письме, где говорю тебе о намерении написать отчет пребыванию своему в Польше, говорил я тебе и о тех причинах, по коим не можно и не должно мне получить награждения, а на это последнее ты мне отвечал. Теперь дожидаюсь, что ты скажешь мне о письме брата и к Глинке. В том же письме говорю тебе о gouvernement occulte, который в самом деле здесь существует, но только au grand jour.

Прости! Мое дружеское почтение Николаю Ивановичу. Есть ли у него новые письма de Say à Malthus, то-есть, в восемьсот двадцатом году вышедшие? Если нет, то пришлю. Что мое «Послание» к негодяю? Нетерпеливо и любопытно ожидаю, что из него выйдет. Не забудь объяснить мне мой запрос о неделимости.

Как отсылаешь ты и куда письма мои в жене? Она только всего два получила, а я через одного тебя послал их верно с пять, если не более. Сделай милость, позаботься о верном доставлении.

336. Тургенев князю Вяземскому.

8-го декабря. [Петербург].

Я получил письмо твое от 27-го и доставил башмаки с каламбурами по адресу, а «падам до ног» передал лично красавице, которой фиделька подцарапала милый глаз. Уваров еще не приехал, но город с нетерпением его ожидает.

Спасибо за байрощинзну. Присылай продолжение и выправь недостаточное и пополни недостающее. Пушкин угадает все, что захочет. Давно нет о нем слуху. От Жуковского получил я из Берлина письмо, которое порадовало мое сердце. Давно он так мило не говорил со мною. Надобно всем нам быть розно, чтобы чувствовать всю нашу дружбу. Он пишет к нам двум (с Воейковой), но за одно. Спасибо, что, видев нас один только раз в жизни вместе, угадал нашу дружбу и в письмах не разделяет нас. Он живет, как в Петербурге, видит один прусский двор свой. театр и познакомился и сдружился с стариком Гуфеландом, которого описывает прелестно, сравнивая беседу с ним – с Карамзинскою, где вся душа слышна. Он везде отыщет немца или душу по себе: старца Эверса в Дерпте, Букильона в Болхове и Гуфеланда в Берлине. В начале весны поедет путешествовать и уже блаженствует при одной надежде; готовится к сему подвигу, как юнкера к экзамену. Описывать путешествие будет не прежде, как выехав из Берлина, а между тем ни к кому, кроме меня, себя в Берлине описывать не будет.

Здесь все по старому. Город не перестал еще громить меня за советское происшествие, потому что другого не было еще на смену. Я вошел в длинную и скучную переписку с Олениным, которая будет служить материалами сей истории. Услышим, что скажет царь по возвращении. Все стращают меня им, а я ничего не боюсь, ибо худое для меня не худо; а может быть на сей раз и справедливость, и честь восторжествуют. Все это приплели к другим происшествиям, даже европейским, хотя наше – совершенно азиатского происхождения.

Пожалуйста, присылай мне свою «Негодяйку», хоть не в самом лучшем виде; после исправишь. Без Воейковой нечем было бы душу отвести. Виноват: есть еще и Карамзины, и еще все-кто; но хороших стихов все нет, даже и в «Сыне Отечества». Писать некогда: спешу в Совет.

337. Князь Вяземский Тургеневу.

12-го декабря. [Варшава].

Требую списки: с «Вечера на Волге» (найдешь его у H. Я. Плюсковой или Ю. А. Нелединского); басней Красицкого, ценсурою не пропущенных; стихов, на почтовом листе написанных и мною тебе отданных в последнем моем пребывании в Петербурге, где, между прочим, есть басня о кадильнице, которою усердный жрец расшиб нос кумира; последних стихов: «Воспоминание», «Подражание Martine» и прочее; басни о пожаре;

 
Какой-то царь, иль, может быть, дитя;
 

эпиграмм, в письмах разбросанных; «К Кораблю», подражание Горацию; переводы из «Дивана» Гёте.

18-го декабря.

Непременно пришли все, хотя и трудно, и скучно будет искать, а без того ни одной рифмы тебе вперед посылать не буду. Пока всю семью не соберу вокруг себя, не примусь за исправление и приготовление их к печати. Благодарю за письмо от 8-го. Я все еще не знаю, получено ли тобою письмо мое через почту, и поверил ли ты по моим отчетам получение всех писем.

Уйми шарлатана своего: перепечатывает стихи Жуковского и Давыдова, а в рецензии – целые статьи Броневского. Давыдова эпиграмма испорчена: может ли быть остра шутка, которая несчастье рассудка. Вот как надобно ей быть, и как она напечатана в «Образцах» Жуковского:

 
Не счастье твоего рассудка,
А счастъе памяти твоей.
 

«Негодяйку» переписать не успею. На меня наложили работу и для кого же? – Для Аракчеева! За то каким злодейским слогом и отшлепаю ее!

Вчера разнесся слух, что государь едет в Вену, а Капо – в Лайбах; что государь встретит у вас новый год; что Нессельроде едет с ним. Все это требует подтверждения. На днях напишу к Жуковскому, чтобы вытянуть из него прусское письмо.

Какое ты неестественное сочетание сделал из Букильона и Гуфеланда. Разве не знаешь Букильона?

Я боюсь за Жуковского: таким образом и путешествие не проветрит его. Он перенесет свою Аркадию в дворец и возвратится с тем же беспечием, с тем же, смею сказать, отсутствием мужества, достойного его таланта. Ему не душу питать нужно: она сама собою питается, и если бояться за нее, то не отощания, а индижестии, но нужно расшевелить ум, разнообразить впечатления, понятия, чувствования. Я вижу его отсюда: жмет руку немытую Гуфеланда, сравнивает ее с запачканною рукою старца Эверса и говорит:

 
О, сладкий жар во грудь мою проник,
Когда твоя рука мне руку сжала;
Мне лучшею земная жизнь предстала.
 

Жуковский тоже дон-Кишот в своем роде. Он помешался на душевное и говорит с душами в Аничковском дворце, где души никогда и не водилось. Ему нужно непременно бы иметь при себе Санхо, например, меня, который ворочал бы его иногда на землю и носом притыкал его в житейскому. Как Жуковский набил руку на душу, чертей и луну, так я набил ее на либеральные блестки. Вот тебе мое письмо к Василью Львовичу. Попроси брата отослать и это, и мое табашное к нему послание Михаилу Орлову. Он просит у меня моих стихов, а переписывать лень.

Я читал на днях стихотворения Carnot и нахожу гораздо более поэзии в его защите Анвера. Вообрази себе Шаликова французского, следственно с большим дарованием: напевает Клоридам и вьет венки Филидам. Ни одного нет движения, слова личного: все без образа. Я поэт, у коего не вырвется никогда: «Я не поэт». Вот почему Ломоносов для меня поэт недоделанный. Природа забыла досветить его, и он былъ_} как эти фейервершные штуки, которые не со всех концов загорелись. Лучше кончить не можно, как потешным огнем. Итак, прости! На днях напишу с отъезжающими.

Сделай одолжение, спроси у князя Тюфякина, не нужно ли иметь ему театрального живописца (в особенности же для пейзажев). Здешний француз Courtin желал бы определиться в Петербурге. Он здесь получает не с большим три тысячи франков и, следственно, не задорожится. Что же не говоришь ты мне ни слова об Alphonse? К нам приехал из Парижа актер, для слуг бесподобный.

В Лемберге, в театре, кто-то закричал: «Надобно перерезать всех дворян». Несколько голосов повторили, ложи начали свистать; шум и тревога. Не знаю ничего о последствиях.

Скажи, сделай одолжение, Смирновой, что пришлю ей перчатки с первым отъезжающим: по эстафете возможности нет.

338. Тургенев князю Вяземскому.

15-го декабря. [Петербург].

Вчера получил письмо твое от 3-то и 4-го декабря с М. Т. Каченовским и с посылкою, которую вчера же, вместе с первой, от Бехтеева с письмом полученной, послал к княгине в Москву. Спасибо за стихи. Много сильных и прекрасных, но многие надобно бы исправить, если время позволит. Я не успел еще прочесть их критически, или с Блудовым. Получил при Воейкове, и он уже просил меня позволить напечатать в первом номере нового года, ибо тогда имя его будет стоять вместе с Гречем, и потому он сберегает лучшее в новому году.

Радищева ценсура не пропустит, но пропустит… точку. Впрочем, честь приложена, а от избытка в оной Тимковский избавит. Жал, что у нас примеры редки, даже и патриотической дерзости, и мы принуждены хвататься за безграмотных Радищевых. Mais puisqu'ils n'existent pas, il faut les inventer.

Я болен и почти не выезжаю. Сидеть и дома трудно, оттого пишу через силу. Перечитывая письмо твое, вижу, что опять одного не достает, именно того, в котором было и к Глинке. Я не получал его, и следовательно и Глинка без ответа. Справься и будь осторожнее. Письмо Татищеной доставил вчера же.

Главу Гизо, из коей выписал строки, я читал. Много справедливого, но есть и слишком известные истины, напыщенным слогом сказанные. Но в существе я не вижу того сильного влияния, которое ты Агамемнону приписываешь.

Меттерних действует и делает покуда по своему, то-есть, по-австрийски. Не знаю еще, чем кончится, ибо мы в глуши от Европы. Прочти неаполитанскую ноту.

Напрасно тянет тебя сюда. Выпалка моя в Совете остервенила против меня всех противомышленников наших более для того, что они сердятся за победу, одержанную здравым смыслом над невежеством и корыстолюбием, хотя плодов победы и не видно, ибо все остается по старому, и люди, по словам Петра I, продаются, как скоты. Но расшевелили живую рану отечества и залечить ее необходимо нужно будет.

Не смею нападать за объяснения, нами представленные и громким голосом, почти со слезами на глазах и косо прочтенные; они нападают и по сию пору; кричат о том, что не стерпел публичного и повторенного обвинения во лжи, и что жаловался по начальству. Называют сей поступок хуже и опаснее Семеновского и прочее. Не знаю, чем все кончится, но спокойно ожидаю всякого окончания. Не разглашай этого, дабы не дошло до государя не в полном виде. Главное оправдание моего поступка: я жаловался Оленину не в собрании, а в Канцелярии; послал он к председателю, и не прерывал чтения, а говорил по окончании оного. Вот тебе тема, на случай толков, особливо между приезжими.

Я получил еще письмо от Жуковского. Он радуется стариком Гуфеландом и надеждою на путешествие. Сбирается писать к тебе, а сюда, кроме меня, ни к кому не пишет; а письма – ко мне и для милой Воейковой, которой восхищаюсь ежедневно более.

Вот тебе два башмака. Закажи по ним для каждого башмака по шести пар лучших башмаков, бальных или хороших вообще, разного цвета, и по одной паре ботинок холодных и теплых, следовательно для двух башмаков всего двенадцать пар и четыре пары обоего рода ботинок. Уведомь о цене, и я вычту деньги из тех 500 рублей и 200 рублей, кои ты мне должен. Пожалуйста, сделай скорее и вернее. Прости! Тургенев.

339. Тургенев князю Вяземскому.

21-го декабря. [Петербург].

Через силу пишу к тебе, милый Вяземский, ибо сил нет: ослабел от лекарства и от домоседства и постигаю ужас тюремного заключения по двухнедельному затворничеству.

Письмо твое от 7-го декабря получил, но о Глинкином нет ни слуху, ни духу. Я его видел недавно, и он сказал бы мне о письме от тебя, если бы получил мимо меня. Твои письма к княгине доставляю исправно и сегодня просил ее уведомить меня, все ли она получила. Послал запрос твой о неделимости в Кар[амзину], но еще ответа не имею. Завтра пошлю за ответом и тебе доставлю. Я не помню этого постановления, и в нашем своде, где о сем речь, о нем ни слова. Воейков посылает тебе под его руководством переведенных русских поэтов. Тут и ты; во втором томе тебя более будит.

«Ништо» сказал я за его характер и поведение, а делу ужасаюсь и я, как европеец. Впрочем, тут одна личная скука и досада на скучного надоедалу. Вероятно, отнимут средства писать, и кончится все мучительною теперешнею неизвестностью о его участи для его семейства: и это не безделица. Сказывают, жена получает ежедневно от него известия, но не знают только откуда.

Стихов твоих не получал еще от Блудова. И он нездоров. Между тем Воейков к январю их требует. Сея к Мальтусу у брата нет: присылай. Он сбирается писать к тебе и побывать на дилижансе в Москве.

Третьего дня было здесь ужасное происшествие. Целый дом, деревянный с каменным фундаментом, взорвало порохом на воздух. Десять человек были уже жертвою, вероятно и виновный, то-есть, державший у себя порох фельдъегерь, с женою. Каменный фундамент уцелел. Двое или трое живы, но изувечены. Все в щепы и в куски переврошило.

Скоро будет годичное чтение в Русской Академии, и Крылова увенчают большою золотою медалью. Что-то скажет Иван Иванович? Но, кажется, и о нем хлопотали приятели. Не знаю, как соединят двух Эзопов; а третий, граф Хвостов, бесится, что его и с Озерецковским не сравняли; ибо его и не предлагали к чтению, а Озерецковский имел честь отвержения. Историограф опять загладит стыд бесстыдной Академии. Ужас, что Шишков предлагал к чтению! Карамзин убедил не жевать каких-то славянских корешков, найденных в индейском каком-то языке, вероятно в санскрите. Озерецковского перевод – какая-то неблагоприятная мерзость, которою хотели угостить посетителей.

Не забудь мои просьбы о башмаках и возврати старые. Рука слабее слабой головы. C'est tout dire.

22-го декабря.

Карамзин отвечает мне, что чего нет в его «Истории», того и он не знает. Иван Васильевич первый уничтожил уделы. Он же писал к дочери своей Елене, королеве Польской, о вреде всякого раздела государственной власти: том VI, гг. 1495-1496. Я читал эту страницу (245). Это только мнение государя и послугой намерения другого государя изъявленное, а не закон государственный. Поищу еще и посоветуюсь, но с кем, еще не знаю. И в «Основаниях права», и в «Своде», изданных Коммиссиею, ничего нет о неделимости государства, а только о неделимости власти государевой и в Наказе, и в Уложении, кажется, сказано. Посмотрю еще и в книжке Шлецера: «Ueber Russlauds Reichsgrundgesetze», но вряд ли и там есть.

340. Тургенев князю Вяземскому.

24-го декабря. [Петербург].

Посылаю тебе копию с записки, которую вчера получил я от Блудова и выписываю его замечания:

1. Довольством недоволен: Точнее бы удовольствием: довольство значит aisance (Я: однако ж и в смысле aisance будет тут не без смысла, хотя точности не будет).

2. Во тьме коварная зараза. Жаль, что тут опять во. Можно ли сказать коварная зараза?

3. Почетной ссылкой. Почетный может значить только honoraire или honorifique, никогда honorable. Если бы Радищева, для удаления, сделали наместником или послом, тогда бы эпитет почетный был правилен и прекрасен; не его ссылка была не такая. Впрочем, будет довольно времени для поправки этого стиха. (Я: ибо теперь сих двух стихов я и в ценсуру представлять не буду, а выставлю точки).

4. Грядущих бед. Не лучше ль: и новых бед пророки; кажется, так естественнее будут связаны и полустишие, и мысли. (Я: так и выправится в печати).

5. Граничная межа. Граница и межа – все равно. Пусть Асмодей придумает другой эпитет, который будет новой мыслью,

6. Читает чернь и царь. Надобно читают, во множественном. Эту поправку я беру на свой страх. (А я взял и прежде).

7. Тиснут. Тискать однократное, а должно учащательное. Как бы с этим сладить?

8. Развернул страницы.

9. В союзе с глупостью, сообразя затеи. Вот этот один стих во всем послании можно назвать нехорошим.

10. Тускнеет. Надобно потускнет, потому что прежде есть скажет. И эту поправку также беру на свою ответственность. (И исправлено).

11. Стопы их. Кажется, так должно; но спросим у Kaрамзина, не сказывая ему для чего. Тургенев.

Я велю стихи переписать с поправками, взятыми на страх, и отдам в ценсуру сам; ибо нужно уломать Тимковского или Ястребцева. Но как быть с именем? Поставим заглавные буквы или точки.

Третьего дня хотел писать я к тебе с штафетою. Попытаюсь послать это письмо с троппауским курьером.

«Я никак не могу попасть к тебе, любезная Арфа, и для того принужден через посланника отправить прекрасное послание нашего Асмодея, к ненашему Каченовскому. Прошу верить, что я назвал его прекрасным не из учтивости, ne par manière de parler; повторяю, что оно прекрасно, почти несравненно; по крайней мере у нас в этом роде первое. Какая зрелость в мыслях и какое естественное и притом живое течение! Как сочны все стихи отдельно, а по местам какие искусственные стихотворные периоды! И с каким мастерством, без прыжков и натяжек, он переходит от строгой простоты дидактического слога в образам самой пышной поэзии и опять возвращается к разговорному, не народному остроумию, достойному лучших, следовательно, не наших комедий. Право, эта пиеса так хороша, что кажется грех и думать об исправлениях. Я однако ж (из повиновения единственно) сделал несколько замечаний, или подъяческих привязок, больше приличных ученику Каченовского, нежели другу Вяземского. Делай с ними что хочешь, только не откладывай печатать послания!» Блудов.

Будет по сему! Тургенев.

341. Князь Вяземский Тургеневу.

24-го декабря. [Варшава.]

Читал ли ты «Речь» в 50-м «Сыне»: должна быть Олина. Она выходит из числа дюжинной посредственности. Я радуюсь каждой тени мысли, ложащейся на вашей туманной пошве. Россия является мне в таком мраке кромешном, что даже каждый блеск блуждающего огня мне, вперившему взор умоляющий на восток, выдается за луч солнечный. При каждом сиянии, хотя и беглом, вспыхнувшей звезды готов бежать с магами поклониться колыбели Спасителя, и что же? Часто, чтобы не сказать всегда, нахожу один хлев и в нем осла с быком, а o Спасителе и следа нет. Есть, конечно, в России общество мыслящее, но это общество глухонемых. С ними говорить можно только на лице и знаками: ничего не раздается, вся умственная работа производится потаенно. Доживем ли до того, чтобы прорвалась она? Иногда бешенство, иногда жалость, иногда смех обхватывают меня. Я, конечно, не умнее и не дельнее вас всех, но клятвенно уверяю, что никто из вас, подобно мне, не одержим этим недугом уныния, черной немощью, не исключая даже и Николая Ивановича. Я здесь между двух огней. Вероятно, никогда в России, или в самом средоточии просвещения, не развернулось бы во мне все это чутье омерзения, которое терзает меня, зудит, жжет, бударожит. Но здесь, на черте преткновения всего азиатского и всего европейского; здесь, где ежечасно формы образованности схватываются с духом невежества, и сей последний на месте сражения всегда запевает: «Тебя Бога хвалим», – здесь болезнь моя ростет не по дням и часам, и вся жизнь моя – одно негодование.

26-го.

Сейчас сбросил с себя золотой хомут. Ездил платить двойную дань феодализму христианства и феодализму власти: был в церкви и во дворце. Спасибо за письмо от 15-го декабря. Сделай милость, оправдай меня перед Ф. Н. Глинкою непременно и без отлагательства. Постараюсь отыскать черновое письмо мое к нему или напишу другое по следующей эстафете. Странное дело, как это мое письмо в тебе пропало, именно то, которое здесь может мне более повредить. Впрочем, отчего же другие, также не вовсе ультрамонархические, доходили исправно? Я не люблю подозревать: подозрение кривит поведение. Можно ли идти твердым шагом по дороге, если думаешь, что где ступишь, тут и есть уж или лягушка? К тому же нет ничего малодушнее этих оглядок, этих орлиных взоров ничтожества, которое в нелепой предусмотрительности везде видит заговоры неприязни. Мне так надоело смотреть на это ежедневно; прозорливость этих предусмотрителей так мне кажется жалкою и смешною, что готов кинуться в противоположную крайность, только с тем, чтобы не походить на них. На днях захватили здесь польскую ценсурованную книгу о Вене, где, между прочим, одна статья говорила о конгрессе Венском. Странные люди! Утвердивши независимость мнения, свободу печатания, кричат они: «Режут!» если только немного заговоришь не казенным языком. Можно насмехаться людьми и истиною, но только осторожно и с удержкою. И добрый мой Николай Николаевич никак постигнуть не может духа правительства не в силу Божией милости; он всегда сбивается на старый лад. В России был англоманом, а здесь таким руссоманом, «драгоманом, туркоманом, что способа нет; в России либеральничал, а здесь холопничает. Ничего нет забавнее, как спесь этих государственных гусей, которые каждый раз что крикнут, то и думают, что спасли Капитолий. А между тем, в тот день, как разнеслось по городу, что на эту книгу правительство готовится напасть врасплох, продалось её 170 экземпляров, что в Варшаве равняется с 3000 в Париже.

Как же тебе не стыдно не заметить, хотя слегка, неисправности в моей каченовщине! Я разрешил бы сегодня недоумение, и дело с концом: так не печатайте. Вот мой перевод для «Сына». Прощай! Некогда. Европейского ничего нет. Вы уже знаете, что Русский и Австрийский государь поехали в Лайбах; что Неаполитанский туда уже отправился, начиненный девятью членами парламента.

342. Тургенев князю Вяземскому.

29-го декабря. [Петербург].

Вот уже три недели, как я болен и страдаю: проливаю кровь, только не за отечество, и ослабеть не могу. Этого Реман добиться не может. Скучаю сидячей жизнью, тем более, что и сидеть не на чем, ибо задняя моя исполненная поругания.

Я получил письмо твое от 12-го декабря и доставлю списки с следующей штафетой, ибо теперь сам рыться в бумагах не могу, а другим твоих бумаг не поверяю; брат же в хлопотах, отправляясь в субботу в дилижансе в Москву. Василию Львовичу послал вчера твое «Послание»; а неумолимый Тимковский, кроме двух, мною выкинутых о Радищеве стихов, выкинул еще восемь, то-есть, два, предшествовавшие Радищеву и, начиная от стиха: «Свобода, своевольство» – шесть стихов. Вчера отдал я пропущенный, но искаженный экземпляр Уварову. Авось он еще спасет стиха два; но я и сам боюсь за Тимковского: лучше пустим их вполне в списках. Завтра доставится полный экземпляр государыне Елизавете Алексеевне. Она говорила о твоих стихах, вообще хвалила их; но сказала, что во всех есть что-то недоделанное, ou à peu près. В доказательство противного посылается ей настоящее послание к почтеннейшему Михаилу Трофимовичу. Но Карамзин об этом не узнает, и она предупредится в секрете. Тимковский выпустил и имя Каченовского, оставив заглавные буквы; но мне хочется оставит его и, вероятно, оставлю. Одно вымаранное слово и замененное другим я уже спас. Вместо чернь и царь ценсор поставил: все и царь. Какова противоположность! Во второй книжке «Сына Отечества» «Послание» явится, но в первой не поспеет.

Хотя я вижу приятелей, но, не привыкнув в домоседству, скучаю и изнемогаю от долготерпения. Еще две или три недели придется хворат, а там с месяц отхварывать; свежести в голове нет для важных и даже для шуточных занятий; а между тем летит золотое время, и я не ловлю его. Сколько прелестных праздников! 31-го славный бал у Дмитрия Львовича, и и опять зван в знав примирения неосновательной размолвки, а должен крехтеть на скучной и постылой постели. Нет! Я еще полон жизни, хотя и смотрю на нее разочарованными глазами и сквозь туманы петербургские.

Помешали мечтать Блудов и Уваров. Тебе кланяются и восхищаются посланием в Львовичу. Не лучше-ль вместо так сказать: будто бы Европы; да перемени убыток и поставь убыл, и выйдет прелестная шалость.

Посылаю переписанного Каченовского. Авось удержим еще несколько стихов. Я писал в тебе и по почте: послал Блудова замечания. Смирновой дал знать твое поручение. Пожалуйста, мои башмаки присылай прежде: они нужны.

Батюшков, сказывают, поживает у Венеры на руках. Прямо от него – ни слуху, ни духу.

343. Князь Вяземский Тургеневу.

31-го декабря. [Варшава].

Конечно, довольство – aisance, но удовольствие такое протяжное слово, что лучше остаться при том. У меня вместо коварная стояла тлетворная.

Почетной ссылкой. Разумеется, слово почетное принимается более в смысле honoraire и honorifique, но нельзя исключить совершенно и смысл мною данный. Мы говорим-же: «Он занимал на пиру почетное место». В словаре академическом: почетный человек – отличенный чином, почестью. Я то и хотел сказать. Лабзина почтили звездою, Радищева – ссылкою. Почтенное по мне происходит от почтение, почитать; почетное – от почести, почтит. Ссылка разбойника есть ссылка бесчестная, ссылка смелого писателя есть почетная. Зачем же не показывать этих стихов ценсуре? Может быть и пропустила бы она.

Ты в первом своем письме слышном уничтожаешь Радищева. Он человек был умный, и из малого числа мыслящих писателей наших. В оде его «Свобода» есть звуки души мужественной. Во многих прозаических отрывках – замашки, если не удары мысли. Вот место из его описания жизни Ушакова: «Пример самовластия государя, не имеющего закона на последование ниже в расположениях своих других правил, кроме своей воли или прихотей, побуждает каждого начальника мыслить, что, пользуясь уделом власти беспредельной, он такой же властитель частно, как тот в общем. И сие столь справедливо, что нередко правилом приемлется, что противоречие власти начальника есть оскорбление верховной власти. Несчастное заблуждение, теснящее дух и разум и на месте величия водворяющее робость и замешательство под личиною устройства и покоя!» В нашей право славной России эти строки находка, а особливо же в печати.

Нет: И новых, не может заступить грядущих. Они уже враги новых, ибо враги тою, что есть. Тут нужно было означить настоящее, будущее и прошедшее. Запоздалые видят теперь искры и пугают пожаром.

Граничная межа. У меня на уме было всегда: казенная, но мысль принес в жертву Тимковскому. Ведь говорится: стал печатать, почему же не тиснут. Впрочем, на всякий случай: и стал писать, или: и выдает листы.

Развернул нельзя. Отчего же? Ну, так: прочитал.

Разве нельзя: сообразить затеи? Ну, так сделайте что-нибудь другое с ними. Что бы можно состряпать с затеями? Нельзя ли их изобрести? Изобретя затеи.

Тускнеет. Потускнеет, так! Только скажешь не всегда требует будущего. Тут скажешь то же, что сказал-бы. Кажется мне, что эта неправильность в свойстве языка.

Если «Послание» не напечатано еще, то выставь: глас смелый мужества вместо: глас откровенности. Какие имена выставить точками или заглавными буквами: мое, или Баченовского? Моего совсем не надобно; если можно, его, напротив, крупными и четкими буквами. Михаил Трофимович – непременно: искусству не надобно пренебрегать союзом природы. Одно имя это – насмешка. Я еще сказал бы: составляющему «Вестник Европы». От природы всякое даяние блого: должно все собирать, всем дорожить и пользоваться.

Похвала Блудова-Кассандры – конфертатив моему честолюбию. Дай Бог его пророчеству сбыться! Впрочем, вкус его – порука непогрешительная, и при его одобрении можно ожидать спокойно приговора мирового. Поблагодари его за меня: такая похвала – одобрение совести. Что скажет историограф? То-то журить нас будет! Отдувайтесь вы, наличные! Мне здесь легче будет. За то Дмитриев без памяти будет.

То письмо, не находящееся, верно затерялось в Мраморной канцелярии. Здесь, говорят, этого не бывает. Справься! А я все еще не знаю, получил ли письмо через почту. Когда писал ты ко мне третьего дня с эстафетою? Нынешнее от 24-го, а последнее от 15-го: С Троппавским курьером ничего не имею от тебя.

Николай Николаевич поехал сегодня в Слоним на три недели. В Европе ничего важного нет. Я Агамемнону не приписываю, а предписываю влияние во блого на Европу. Он один из царей наличных не клеймен еще народною ненавистью. Один он может давать залоги народам. Не говорю о том, что делает; о том, что мог бы делать. Во всяком случае бешусь от мысли, что преемник Петра – по следам Меттерниха – австрийским. Будто мало дела дома! Никто более его не придерживается слов Байрона:

 
Но только не к брегам печальным
Туманной родины моей.
 

Рад всякими делами заниматься, только не своими. Боже мой, что за человек!

1-го января.

Честь имею поздравить с новым годом. Здесь ваш голландский посол, который к вам едет. Завтра бал у Заиончека для празднования 12-го декабря и сегодняшнего дня. Прощай! Вот тебе гостинец: письма к Булгакову. Уж лучше подарить тебя нельзя, как дать прочесть чужое письмо. Это письмо могло быть бешеное. Вчера, как я сидел за письмом к тебе, из-под стола моего выбежала бешеная собака. По счастью, никому не сделала она вреда, кроме свиньи, которую перекусала. Заблаговременно убили их обеих. Прощай! Мой сердечный поклон брату и Блудову.

1821

344. Тургенев князю Вяземскому.

б-го января 1821 г. [Петербург].

Поздравляю с новорожденным сыном вечности. Я кончил старый и начал новый в скуке и в болезни, которая еще продолжается, а с нею и слабость в голове и во всем теле. Приятели навещают меня, но сам я только еще раз выехал к Карамзиным, и то через силу. Письмо твое с переводом из Гизо получил, а в княгине отправил в Москву, веселящуюся по московски, ежедневно балы и концерты; bulletin тамошних веселостей доставил мне Иван Иванович; я ему отплатить тем же не мог, а погоревал только о бале Д. Л. Нарышкина, на котором било в 80000 плато и на тысячу рублей спаржи. Из моей пасмурной кельи смотрел я только на приезжающие и отъезжающие кареты, и если бы не дружба, которая пришла в двенадцать часов озарить мое мрачное жилище, то встретил бы новый год хуже затворника. Никогда на меня такой хандры не находило, и жизнь представилась мне в самом разочаровательном виде. Но до поры, до времени авось пройдет.

«Послание» твое напечатается во второй книжке «Сына Отечества». Видел ли уже первую? Каков оценщик, и каков слог? Всех восставит против себя, и тех, кого хвалит, – еще более; да и Греч мило говорит о Бенжамене Констане. Я отдал Воейкову твоего Гизо, но не знаю, пропустит ли ценсура. Во всяком случае надобно в некоторых местах исправить Свое написать бы ты лучше и даже правильнее, но с чужими словами и фразами ты не так хорошо ладишь. Я прочту перевод Блудову.

Брат Николай уехал в самый новый год, по утру, в Москву, в дилижансе, на 28 дней. Приехавший из Москвы Вигель рассказывает, что меня и братьев там распинают за какой-то либерализм и за бывшую, и другую, придуманную, размолвку с министрами юстиции и финансов, да что то и на Сергея всклепали. C'est l'histoire du jour et pourtant on n'у voit pas clair.

Кстати o Сергее: мы не получили большего ящика с его книгами и именно того, в котором находилось все то, что он собрал в Париже и во Франции до Ахенского конгресса и передал приятелю для отправления сюда. Лучшее собрание всех классиков, прекрасные издания других авторовы карты Кассини, и во Франции редкие; сочинения о французской революции, где более ста гравюр, и тому подобное; все это пропало, или, по крайней мере, неизвестно где и когда к нам прибудет. И его, и меня это приводит в отчаяние. В другой раз собрать этого не удастся. Надобно было ему случиться в Париже и три года обогащаться сими сокровищами!

Постарайся узнать под рукою, что делают из перехваченных писем у вас. Прости! Устал писать. Тургенев.

13-го января Семеновский полк входит в караул. Вышла новая (четвертая) часть «Каллиопы», но более для рифмы.

345. Князь Вяземский Тургеневу.

7-го января. [Варшава].

Что это значит? Эстафета ничего не принесла мне от тебя. А я при негодовании своем на тебя посылаю поэтическое негодование: «Негодяйку» – негодяю. Мне заметили несколько грамматико-синтаксических неисправностей; надобно бы выправить, но, так и быть, ешьте. Поправлю все разом, только прошу сейчас возвратить. Надобно послать ее и пруссаку Schukowsky. Позволят ли ее напечатать? У меня тут от иных стихов у самого мороз по коже пробегает. Конец немного сбит. Впрочем, возмутительного тут ничего нет:

 
Le tzar en permettra la lecture à son peuple.
 

Угодил ли своим «Негодованием» Николаю Ивановичу? Пусть возьмет он один список с собою в diligence и читает его по дороге. Только не доехать бы ему таким образом от Петербурга до Москвы и далее, как Радищеву.

Я, наконец, получил твое больное письмо с курьером и немецкие стихи. Скажи Воейкову, что я здесь роздам несколько экземпляров. Какая цена?

О царственных Стернах ничего ещё нет из Лайбаха. Известно только, что русский путешественник выехал из Вены по четырехдневном пребывании. Все, что пишется в неаполитанском парламенте, удивительной силы. Мужество искренности и правоты! Их сияние должно жечь глаза наших фейерверщников.

Вот книга Николаю Ивановичу. Сверх письма, здесь вложенного, к княгине, есть еще пакет на её имя: вели его взять и отправь. Башмаки будут доставлены. Вели же себе заплатить за меня Дружинину. Скажи Воейкову, чтобы он не забыл присылать мне «Сына» и подпишись на «Журнал» вашего просвещения.

Здесь весна. Мост вислянский сорвало, но, сказывают, что никого ни погибло. Прощай!

346. Тургенев князю Вяземскому.

12-го января. Петербург.

Спасибо за письмо от 31-го декабря и 1-го января. Булгакову отослал, но с предосторожностью, посоветовав ему не разглашать содержания оного по Москве. Право, быть беде и с тобою, и с твоими корреспондентами! И что за охота с москвичами беседовать о Троппау! Моря не зажжешь, а шуму наделаешь: это всего хуже, ибо лишит средства со временем принести хоть малую пользу общему делу.

Стихи твои напечатаны, но с твоим именем и с десятью стихами менее. Я не виноват, сказывал Воейкову; но Тимковский объявил ему, что если твоего имени не будет, то и Каченовского напечатать нельзя; не предварив меня, он тебя выпечатал. Впрочем, беды нет, et c'est encore plus loyal et franc!

Ты получишь «Сына» от издателей. Перемены увидишь, но тех, кои сообщил в последнем письме, я не мог уже сделать, ибо журнал вышел. Получив ошибкою два экземпляра, от издателей, второго номера, я в одном вписал выпущенные стихи; ошибкою же, вместо другого экземпляра, возвратил в типографию свой, и она отправила, куда – неизвестно, с теми, кои я вписал в нем.

В день свадьбы Карамзиных я, несмотря на продолжающуюся болезнь, потащился к ним на вечер и повез книжку с твоими стихами. В присутствии многих Блудов прочел их Карамзину, и он, несмотря на то, что дело шло о нем, не мог удержаться от похвалы. В самом деле, кроме некоторых погрешностей, это лучшее твое произведение. В городе начали удивляться либерализму нашей ценсуры; а я объясняю всем звательный падеж и запятую, которая отделяет Каченовского от низкого врага талантов.

Что же ты мне ничего не пишешь, получил ли ты два башмака и заказал ли по оным другие и когда надеешься прислать? И сил нет писать.

347. Князь Вяземский Тургеневу.

14-го [января. Варшава].

Спасибо за письмо от 5-го. Ты мне ничего не говоришь о том, что пропустил перед тем эстафету. Разве опущения не было, и твои письма начинают уже блуждать? Ты мне категорически не признаешь получения моих писем, и я не знаю, которые ты получаешь и которые теряются, например, письмо стихами Василию Львовичу и другое, такое же, Булгакову.

Верю неисправностям моего перевода, но худо верю, то-есть, доверяю вашим строгим приговорам. Русскому языку, чтобы дать толк, нужно его иногда коверкать. Прадт не мог бы кричать языком Фенелона. А наш язык неволи и невольный язык еще туже, еще спесивее подается на мягкие приемы. У него спина русская: как хватишь по ней порядком, так то ли дело! Раба только ударами можно в чувство привести. Разогрей его хорошенько, и тогда он на стену полезет. Раскуси мои слова: право в них есть толк. Каждый язык имеет свою тайну. Но в чему же придраться может ценсура?

Я «Сына» еще не имею: скажи Воейкову. Прилагаемый пакет отдай от меня Алексею Перовскому с просьбою переслать и рекомендовать писавшего благосклонности Фишера. О какой четвертой «Каллиопе» говоришь? Я, слава Богу, и о предыдущих ничего не знаю. пришли мне новую трагедию Крюковского. Я теперь читаю новое издание записок m-me Rolland o революции. Что за женщина!

Отыщи во французских листах речь генерала Donnadieu в Палате: ультрабеснующий! О Лайбахе ничего не знаем. Что у вас говорится о этом долгом отсутствии? И неужели это в естественном ходе вещей, и заедается у вас тысячею спарж? «Чудны дела твои, Господи», но чуднее еще дела твоих господ! В заточении вологодском плен и пожар Москвы не так часто обхвачивал мой ум, как этот Лайбах. Все прочее – безделица в сравнении с этим явлением. Все надежды, вся доверенность, все терпение рушатся, если только на миг приостановишь мысль на нем. Тут теплится точка истины, которая разлить должна свет на положение наше. Только наведите взор на нее, а не на спаржу вашу, злодеи глупые, глупцы злодейские, и поучительное сияние разверзнется само собою. Как вы ни близоруки, но солнце свое возьмет и, на зло вам, озарит пропасть, над коею срываете свою спаржу. Тут нечего всматриваться, исследовать: истина не запутана, не утонченная. Эта истина – кол горящий, который или выжжет, или выколет глаз, если только приближишься. Этот Donnadieu, ультра-головорез и головорез-ультра, донес на трибуне, что Министерство хотело подкупить 100000 франками одного члена палаты. «Voici», прибавил он, «les sentiments franèais, qu'on nous a rapportés de la Crimée».

Писать более нечего, некогда и не хочется. Перо не хорошо, бумага дурно лежит, а я кое-как – не умею. Мне надобно, чтобы все было на прохладе: подушка как-нибудь не на месте, и все –.

Прежде всего, прежде чем говорить о себе, отвечай на мои тысяча и один вопросов.

348. Тургенев князю Вяземскому.

19-го января. [Петербург].

Письмо твое от 7-го января получил, но удивляюсь, что ты не получал моего. Я не пропускал ни одной штафеты и сверх того писал раз по почте. «Негодование» – лучшее твое произведение. Сколько силы и души! Я перечитываю… ⁴ некоторым приятелям с восхищением; но как можешь ты думать, чтобы ценсура нашего времени пропустила эту ценсуру нашего времени и нас самих! Я и читать стану «Негодование» не многим: это совет благоразумия. Но со временем и этот светильник из-под спуда взят будет. И Блудов тоже стихами восхищается. Мы сделали только некоторые замечания:

«Бездушных радостей» – нельзя сказать.

«Зародыш лучшего, что я» – исправить.

Нельзя ли также в один падеж согласить: «Могущество души и цену бытию?»

Ни посыпав, ни посыпавшую, а должно: «посыпанную скорбным прахом».

«В забвеньи бога душ», и далее – повторение одного и того же.

«Одним земным престолам, одним богам земным». – Читаешь для примечаний, а нельзя удержаться, чтобы не перечитать все с начала до конца, несмотря на боль в руке. А propos: я уже мало-по-малу начинал выезжать, хотя еще с большою слабостью. Третьего дня, после ванны, пошел работать с князем и выехал… ⁵ руку так, что кричал всю ночь и теперь она увязана, как кукла, и без употребления, но что всего хуже – меня засадили опять недели на две или на три, и я с одной рукой, и писать неловко.

Далее: «Союз твой гласно признают». Не другое ли тут хотел ты сказать?

 
И на досках судьбы грядущей
Снесешь нам книгу вечных прав.
 

На досках снести книгу можно, да не в сем случае. Не лучше ли: «Снесешь уставы вечных прав?» Но устав уже был.

«С любовью подданного – власть». Нельзя ли избежать слияния с обоими существительными?

 
Невинность примиришь с законом.
 

Тут, кажется, непременно надобно сказать с законами, то-есть, положительными, нашими; ибо с вечным законом, в каком смысле в единственном принимать должно, невинность всегда в мире. Он вечный её покровитель там, где уже законы человеческие не действуют.

Вот тебе письмо от А. Булгакова. Третьего дня, в восемь часов утра, застрелился здесь поручив Преображенского полка Каннацкий. Причина неизвестна. Он просил в оставленном письме не стараться узнавать оной. Полагают – бедность. Товарищи жалеют о нем. Приняв самоубийство за сумасшествие, духовная власть позволила похоронить его на общем кладбище.

Вообрази мое горе: целый ящик, самый большой, с лучшими книгами и ландкартами, и гравюрами, брата Сергея, из Парижа посланный или не посланный, пропал; по крайней мере мы о нем ничего не знаем, и все розыски по сию пору были тщетны. В нем лежали все книги, которые брат собрал в три года, перед отъездом на Ахенский конгресс. Я вспомнить не могу об этом без грусти и досады.

Брат Сергей был опасно болен в Царьграде. Tout cela fait que mon humeur n'est pas couleur de rose. Николай еще в Москве. Благодарю за Say. По возвращении брата, доставлю ему.

«Сына Отечества» к тебе отправили и отправлять будут, и, и надеюсь, даром и на веленевой бумаге.

Остолопов выдал первую часть «Словаря древней и новой поэзии», Филарет – часть проповедей своих. Присылать ли?

Я заставил одного поэта, служащего в Духовном департаменте, переписать твое «Негодование». В трепете приходит он ко мне и просит избавить его от этого. «Дрожь берет при одном чтении», сказал он, «неугодно ли вам поручить писать другому?» «Согласен», отвечал я. Копия послана в Царьград. Здесь, кроме оригинального экземпляра, ни одного не будет.

Читал-ли ты: «Essai sur l'établissement monarchique de Louis XIV», par Lémontey, précédé de nouveau mémoir de Dangeau? Опыт прекрасный! Сколько умных замечаний и прекрасно написанных! Его за один этот отрывов приняли в академию. Перевод на русский был бы наставителен для русских любовников монархаческого правления в духе Лудовика XIV.

349. Князь Вяземский Тургеневу.

20-го января. [Варшава].

Только третьего дня получил я от Соболевского твое старое письмо 29-го декабря. Где это оно залежалось? Сделай милость, когда буду в Петербурге, скажи мне, где показывают Тимковского? У него должно быть рыло этих собак, которые за трюфлями ходят. Что за дьявольское чутье! Ни одна мысль не уживется при нем: как раз носом отыщет и ценсорскою лапою выроет. Только, право, тут шутка не кстати. Но разве нет средства донести куда-нибудь на это алжирское варварство? Разве ценсор приговаривает безаппелляционно? Нет ли Ценсурного комитета, Училищного правления, в коих можно по крайней мере расшевелить это – , так чтобы вонь разнеслась и сшибла с ног этих присяжных невежества. У нас есть постановление высочайшее о ценсуре, которое с похвалою упоминалось в французских либеральных листах. Где оно, скажи мне? Я с радостью ополчился бы на брань, но для того нужно мне приготовить б печати мои стихотворения. Не так ли? Не стоит того и неприлично было бы выдти мне на сцену за шесть стихов; но тогда, когда ценсорская лапа посягнет на большую часть написанного мною, то я буду в праве закричать: «Караул, режут!»

Означены ли точки, по крайней мере, на место стихов пропущенных, то-есть, непропущенных? Точки непременно нужны: пусть из каждой выглядывает в глаза всех и каждого государственная и правительственная нелепость; пусть каждая точка, par un nouvel organe, гласит в услышание:

 
Midas, le roi Midas а des oreilles d'âne.
 

Я рад, что царица, le seul homme de la famille, увидит, что делается в этой России, управляемой с почтовой коляски. Рад и тому, что она в стихах моих заметила их коренной недостаток, недостаток недоделанности, ибо вижу в том доказательство её здравого суждения и внимания к моим стихам. Но, впрочем, что она моего знает? Шептание, лепетание, но голос мой грудной задушен ценсурою. Дайте ей «Негодование». В слоге моем есть недоделанность; но там, где говорит душа, там в речи моей есть полнота чувства: в этом я уверен и этим удовольствуюсь.

 
Son trône est une chaise de poste.
 

Мои слова – зерна: сами собою ничего не значат, но, вверенные пошве производительной, они могут приготовить богатую жатву. Ты – пошва хорошая ли? Ты можешь хорошо зачать (concevoir), я знаю; но не слишком ли осторожная, не слишком ли ты обдумивающая пошва? Право, времена такие, что нужно силою пустить истины некоторого рода в ход. Тугие, но в сокровенности щедрые, берега Египта плодотворятся бурным разливом Нила. Терпение не есть повсеместная и каждовременная добродетель. Терпи рану, и антонов огонь тебя съест; выйди из терпения, дай больное место на отсечение, и все кончено.

21-го.

Спасибо за письмо от 12-го. Я как будто предвидел в предыдущих строках выговор твой за мое письмо к Булгакову. они и ответом послужат за мое синичество, которое, однако же, не циничество. Отчего мне, которого издатели «Сына Отечества» без моего ведома впрягли в свой рыдван, не держаться их эпиграфа: я эту часть, то-есть, исполнение этого стиха взял на себя. Стихов своих в печати еще не видал. Вот уже конец месяца, а я еще и первой книжки не имею. Вы, в Петербурге, утопаете в беспорядке и любуетесь в невыдержности слова. Какой же либерализм ценсуры, которому дивятся ваши ротозеи? Все оттенки политические, кой были в «Послании», вымазаны Тимбовским. Осталась одна личность. Не бойся, правительство радо будет, когда мы между собою грызться начнем за лавры: забудем тогда на него лаять за хлеб насущный. Ему выгодно держать нас при ребячестве письма. «Моря не зажжешь, а шуму поделаешь». Сохрани меня, Боже, зажигать море, но избави, Боже, и не делать шума. Этот шум – не набат, а будильник. Я хочу, чтобы они знали, что есть мнение в России, от коего не ускачешь на почтовых лошадях, как ни рассыпайся мелким бесом по белому свету. Это мнение не рушительное: первый желаю и молю, чтобы все сделалось у нас именною волею, и чтобы, по словам Милорадовича, он «изволил соизволить», но соизволь же!

Далее писать некогда. О Батюшкове ли говоришь, что он в руках Венеры? Какой, венерической, что-ли! Здесь есть семейство Четвертинских, два месяца тому назад из Неаполя выехавшее. Батюшков все хворал и, негодяй, ни строки, ни слова не прислал мне через них.

350. Тургенев князю Вяземскому.

26-го января. [Петербург].

Письмо твое от 14-го получил и в Москву все отправил и еще раз справлялся о штафетном письме моем от 24-го или 25-го декабря. Оно точно отправлено чрез канцелярию графа Соболевского, и принявший и расписавшийся в получении оного пишет сегодня в Варшаву и требует росписки из своей канцелярии. Понаведайся и ты, но прежде вспомни, точно ли штафетного или почтового ты не получал, ибо в то же время, дни чрез два, я писал к тебе и по почте и отдал письмо Булгакову. Но это ты точно получил, ибо в нем были замечания Блудова на «Послание к Каченовскому». Кстати о «Послании». Вот что Иван Иванович пишет ко мне: «Вяземский оправдал мою надежду: он показал талант и душевную энергию. Люблю Жуковского и Батюшкова по прежнему, но да не прогневаются они: Вяземскому в сердце моем первое место».

Для чего не могу я ему послать «Негодяйки»? Я дал себе слово читать ее некоторым верным приятелям, но копии ни одной не давать. Я знаю ее почти на-память. Энергия удивительная! Исправь некоторые места, коих я в первом письме не успел заметить. Нет ли тут противоречия и не слишком отдаленного:

Ожесточенную вы совесть оградили, и удар неотразимый.

Сообщник – не низво ли выражение для просвещения? Ведь он не наше.

Ночи сумрачный любовник – нехорошо.

День радостных надежд – так, но горестную боязнь надобно переменить. Больше не вспомню, а перечитывать все не хочется.

Сюда приехала мадам Крюденер к больному своему зятю, Беркгейму. Здесь она еще не пророчила, и никто за нею еще не таскается, но в Дерпте была по прежнему. Сейчас должен ко мне быть один из её свиты, швейцар, оставивший или, лучше, изгнанный из отечества, где оставил семейство и прожил значительное имение. Теперь в раскаянии, но пророчествам мадам Крюденер все еще верит.

Третьего дня приехал великий князь Николай Павлович из Берлина в шесть дней. От Жуковского ни слова, но дни за три получил я от него грамотку.

В Черниговской губернии и в некоторых местах Смоленской – голод. Мужики едят желуди и пухнут Послан из Москвы сенатор Гермес с миллионом. Но примечательно, что в Смоленской губернии хлеб не дороже 16-ти рублей, следовательно, голод от бедности, а не от большего недостатка в хлебе. В Москве делают подписку я потеют над ролями для домашних спектаклей. Брат еще там.

В Университетском Пансионе у Кавелина был pendant в тому, что случилось à l'eсоИе de droit в Париже. Учениви требовали перемены учителей, именно в географии и русской словесности. Прибили и выгнали одного из старых, и многие разбирают детей своих. Кавелин не нашелся и напал, кажется, на невинного или, по крайней мере, на менее виновного, по одному только его имени: это брат поэта Пушкина. Его выгнали из Пансиона, но товарищи вступились за него. Когда Кавелин сказал ученикам: «Знаете ли, что я имею право вас высечь?» – «Вы имеете силу, а не право», отвечали они, и это самые малолетние; большие в ним присоединились. Пансион может разрушиться. Кавелин взялся не за свое дело и в тому же не имеет нужной деятельности; приезжает только по субботам в известное время и имеет несчастную привычку многих других содержателей казенных институтов – экономить. Хороших учителей, как-то: Арсеньева – географии, Соловьева – но математике и даже Олина, – по словесности, коего ученики любили, заменил дурными и неизвестными, а ученики. требовали старых, или хороших и смеялись над старой географией, по которой им преподавали, забыв Шиллера:

 
Und die Gränzen aller Länder wanken,
Und die alten Formen stürzen ein!
 

Сказывают, что они порядочно поколотили географа. Опозданые и напуганные видят и в этих детских шалостях die Zeichen der Zeit; впрочем, вряд ли и к нашим шалунам нельзя применить того, что Гизо говорит о французских в новой своей книге. И наши жаждут света и сидят смирно, когда удовлетворяют требованиям ума их.

Посылаю тебе Крюковского.

А я все еще сижу дома. Приятели и даже приятельницы навещают меня, но скука свое берет. Кончил Дарю о Венеции. Перечитал много, но без плана, и жалею теперь, что не знал, что болезнь моя продолжится два месяца.

Вчера Карамзин сказывал мне, что ты уже к нам не заглянешь, а поедешь только в Москву за княгиней. Жаль!

В Париже вышла новая книга Феррана: «Les trois démembrements de la Pologne». Здесь только один экземпляр у графа Кочубея, и то оффициальный.

Греч отставлен от должности инспектора над военными Ланкастерскими школами. Теряет 6000 рублей ежегодно. Но в указе сказано – «не оставить его без пропитания». Военные школы сии, по представлению военного же начальства, закрываются на время и подчиняются министру народного просвещения. Кажется, что это все вышло от военных: мы ничего не знали, и указ вдруг грянул из Лайбаха.

Думают, что князь Николай Долгоруков женится на княжне Голицыной, дочери московского наместника, которого ожидают сюда.

351. Князь Вяземский Тургеневу.

[28-го января. Варшава].

Вот еще дитя «Сыну», но пусть до крещения освидетельствует его и оперит Блудов. Тимковского не угадаешь: пожалуй, и тут найдет он государственные преступления. На всякий случай вот готовые перемены: в Нерчинске – в Величках, раб – льстец, а Зимнего дворца – царского, игумен – каноник.

Что говорит парнасская челядь о «Послании к Каченовскому», петербургская и московская? Что говорит сам герой? Вышли мне мое «Послание к Дмитриеву»: я его пересмотрю и приготовлю для «Сына». Так троица. и будет. Ты верно не читал статьи Остолопова о эпистоле во втором «Сыне»? Золото! В философическом послании «обыкновенно исследуются три вопроса: когда, как и для чего», и «Депрео мешал в своих посланиях съестные припасы с Людвиком XIV». Ломоносова хвалит за то, 4то он никогда Шувалову не говорил: «мой друг»!

Как не стыдно Воейкову печатать такую дрянь и нападать на лежачего Шаликова и ничтожить Иванчина-Писарева, который все гораздо лучше питает многих упомянутых им с похвалою в статье о «Вестнике Европы», например, Маздорфа, никогда не перешагнувшего за десять стихов, я то с частыми падениями. Иные стихи Писарева врезываются в памяти, а я, живой памятник русских писак, не упомню ни одного стиха Маздорфа с братиею. Шаликов мог служить игрушкою наших первых шалостей, но теперь, когда ни он, ни его род не существует, то к чему распинать его тень? По крайней мере не был он никогда прислужником невежества и сколько мог, и сколько можно, исповедовал благородный образ мыслей и здравое учение.

Но что за мысль была Воейкова написать эту статью о журналах? Вот уж точно: «из пустого в порожнее». Беглый взгляд на журналы в России, на могущее последовать от них влияние и на почти общее непоследование, – вот что могло накормить несколько любопытных страниц. Но что тут за библиографии? Карамзин, Жуковский не журналиством ознаменовали свое поприще. Зачем отыскивать их в истлевших изданиях, когда они бодрствуют в своих живых собраниях творений? Журналы были до Карамзина: «Собеседник», все-какие сатирические – «Живописец», «Парнасский Щепетильник». От Карамзина: «Moсковский Журнал», его «Вестник Европы» и первый год «Сына Отечества». Вот и всё! Прочее – помелом! Журналу должно иметь свою физиогномию, свой взгляд, свой дух. Все наши журналы – школьные архивы ученических опытов, «Утренния Зари», где, между всякою всячиною ребят, учители Мерзляковы печатают иногда свои пиесы по дружбе в издателям.

29-го.

Спасибо на 19-ое января. Спасибо и за годование на «Негодование». Бездушный значит inodores. Радости – тут розы, цветы. Почему нельзя: «Могущество души и цену бытию»? Признать можно могущество чего и цену чему. Иду в погреб и на чердак, пишу в Москву и в приятелю. В забвеньи Божества, если не Бога душ. Союз гласно признают: да, гласно, то-есть, на бумаге и на кафедре Европы, а под рукою разрывают этот союз с свободою и связываются с макиавеллическим тиранством. Но присылайте, полную переборку. Что это на тебя шишки валятся, мой бедный Макар?

И здесь самоубийствуют. Жена богатого шляпочника зарезалась бритвою; шляпочник другой застрелился, но жив еще с пулею в голове; служанка в харчевне отравилась. Будет ли с тебя?

«Сына» еще не имею. Что это за поэт, которого дрожь берет от моих стихов, и какая дрожь: вдохновения, или трусости? Прости! Завтра буду писать тебе с отъезжающим.

Прошу покорнейше перекладывать бумажками печати: целые строки вырываются.

352. Князь Вяземский Тургеневу.

30-го января. [Варшава].

Письмо вручено тебе будет русской гвардии офицером Габбе, одним из двух здешних наперсников моей музы и поэтом. Он благородного образа мыслей и здесь, в этом гатчинском поселении, отличается от прочих. Прошу его принять и обласкать. Его брат, кажется, у Попова в департаменте. Кстати вспомнил я, что хотел тебе рекомендовать и полковника Авлечеева и Нелединского, бывшего адьютанта великого князя. Честнейшею похвалою их будет, что они оставили здешнюю службу, и отставлены были не с честию. Отыщи их и поговори с ними тремя о том, что делается здесь в военном мире. Самовластие во всей своей дикости нигде так не уродствует, как здесь; Навел, исступленный, казнил, но не любовался в уничижении своих жертв. Здесь преподается систематически курс посрамления достоинства человека, и кто успешно выдержит полный опыт, тот смело может выдать себя за отборного подлеца и никакого соперничества в науке подлости не страшиться.

В сегодняшних газетах любопытного одна королевская речь открытия английского парламента. В ней любопытнейшего следующее: «Ce serait pour moi le sujet-d'un profond regret, si les événements qui ont eu lieu dernièrement en Italie avaient des suites de nature à troubler la tranquillité de ce pays; mais dans le cas où cela arriverait, le premier de mes soins sera d'assurer à mon peuple la continuation de la paix. L'allocation séparée qui fut faite en 1814 pour la reine, alors princesse de üalles, a cessé par le fait du décès du feu n.i, j'ai depuis ce moment donné dos avances telles que le loi les autorisait; ce sera à vous dans les circonstances présentes, à considérer quels nouveaux arrangements devront être près sur ce sujet».

В проезд свой король был хорошо принят народом, хотя и слышно было несколько «да зравствует королева» и свистков.

Здесь разнесся было слух, что король Сицилийский отрекся было от всего сделанного и говоренного им в Неаполе, и что вследствие того война была объявлена, и что открыли в Париже заговор подорвать замок Тюлльерийский, но нынешняя почта не принесла никакого подтверждения и, вероятно, слухи ложны были. Прости!

353. Тургенев князю Вяземскому.

2-го февраля. [Петербург].

Письмо твое от 20-го января получил и радуюсь, что и мое старое письмо не пропало. Впрочем, если мои и читаются, то беды нет. Разные причины заставляют меня быть осторожным. Твои отношения совсем другие, а я не хочу дать и повода в несправедливым нападкам.

Напрасно ты нападаешь на Тимковского. Недавно едва не отставили его за излишнюю либеральность. Он – человек почтенный по многим отношениям и даже ценсурным. Журналисты и мелкотравчатые авторы испугались, услышав о его отставке. И долго ему не сдобровать.

Читал ли дурной перевод Рубелия в «Невском Зрителе»? Публика, особливо бабья, начала приписывать переводчику такое намерение, которое было согласно с её мнением и принялись за ценсора! «Плачься Богу, а слезы вода»! Кому жаловаться? Нет трибунала, особливо там где ни вина, ни наказание ясно не определены.

На сих днях Пушкин писал наконец сюда из какой-то Киевской деревни от Давыдовых и, en passant, сказал, что у него готова и вторая поэма; между тем он еще и издания первой не видел. Он пишет к Гнедичу и велит кланяться Кюхельбекеру; нас забыл.

 
Perdu pour ses amis, il vit pour l'univers;
Nous pleurons son absence, en répétant ses vers.
 

То же можно сказать и о Батюшкове: ни к кому ни слова.

Брат Николай поскакал из Москвы в симбирскую деревню спасать мужиков наших от несправедливого обвинения. В марте будет здесь. Не встретишься ли ты с ним в Москве? Посылаю тебе письмо брата Сергея, не знаю отчего у меня залежавшееся между старыми письмами. Благодаря Богу он выздоровел совершенно. О возвращении государя ничего не слышно, но, по некоторым соображениям, я, кажется весьма основательно, полагаю, что прежде двух месяцов нам его и ждать нельзя, – а там разлив рек, – а там, а там,

Увы, не знаю!

Воейков просит у меня твой «Халат», и я намерен дать ему его, хоть он и не по мерке «Сына Отечества» вышит.

В субботу огласит историограф Русскую академию словом истины об Иване Ивановиче, и если слабость в ногах и хирагра в руке мне позволят, то я потащусь слушать его. Между тем президент отказывает Крылову в медали, не смотря, что Карамзин, Филарет и многие другие из членов академии подписались, что он достоин оной. С одной стороны, конечно, справедливость требовала вспомнить о старике Дмитриеве, который также не имеет еще медали, но для, чего не дать вдруг двум? Крылов получал уже поздравления. Подписавшиеся не должны бы возвращаться в Академию. Шишков нашел средство быть деспотом и в Академии.

Булгаков верно описывал тебе помолвку Боголюбова на Бахметевой. Порадуйся: ему отказали, и московская невинность во всех смыслах слова сего спасена.

С которому времени будешь ты в Москве, и когда возвратишься в Варшаву? Глядя на себя, два месяца с разными недугами запертого и с обвязанной левой рукой, я иногда не на шутку сбираюсь к водам изгонять хирагру, геморрой и, может быть, старые грехи, но не знаю еще, на Кавказ или в Европу поеду. Я смешен больной: ни я к болезням, ни болезни ко мне не привыкли, et je lui tiens compagnie de très mouvaise grâce. Грущу, скучаю, досадую и отчаяваюсь в совершенном излечении без сильной помощи вод а прогулка. Здешний климат и образ жизни доконают меня. Ко мне ездят слушать «Негодование», и я уже его вытвердил наизусть, но ни одной копии не выдал и не выдам.

В воскресенье свадьба Голицына с Строгановой. В среду у графа Строганова бал.

Прости! Пора писать в Царьград и в Дерпт. Иван Иванович Дмитриев сбирается сюда, а Василий Львович твердит роль.

354. Князь Вяземский Тургеневу.

[Начало февраля. Варшава].

«L'Europe n'est plus une réunion d'états dont chacun doive former une famille particulière occupée de son bonheur domestique: elle est une agrégation de familles qui ne doivent chercher le perfectionnement de l'ordre social que, parallèlement les unes aux autres, sous la condition que ce sont les familles retardataires (запоздалые) qui arrêteront la marche des plus hâtives et non celles-ci, qui presseront la marche des autres. Les rois, dans ce système, forment une tribu nomade qui va tour à-tour planter ses tentes en des pays différents, et qui, au lieu de faire avancer les nations paresseuses, repousse en arrière les nations plus actives».

«Le résultat de la guerre, s'il est heureux en faveur de l'Autriche, ne peut être conforme & l'intérêt d'aucune autre grande puissance, à moins que celles-ci n'obtiennet de leur côté une augmentation proportionnelle. La question de la guerre de Naples n'est doue pas une question simple. Elle peut, elle, doit amener avec elle de graves changements dans la situation actuelle de l'Europe. Il y aurait de la simplicité à croire que la cour de Vienne, faisant la guerre pour le triomphe d'un certain mode de pouvoir, comme on. la faisait autrefois pour un certain mode de culte, ne demandera pour prix de ses sacrifices que la satisfaction intérieure et mentale d'avoir rétabli des formes plus complètement monarchiques en deèà et au-delà du Phare; les croisés eux-mêmes ne se bornaient pas à convertir les âmes et à faire adorer la croix par les infièles: chemin faisant, ils subjuguaient des états même chrétiens, ils envahissaient et dévastaient Constantin -pie: il leur fallait des principautés et des royaumes qu'ils né craignaient pas de s'approprier, au mépris des droits des légitimes possesseurs. Les croisades monarchiques seront-elles plus généreuses dans leurs vues, plus exemptes de tout calcul terrestre? Leur ambition n'aspirera-t-elle qu'à faire prévaloir un dogme et régner un axiome? Pareils à ces paladins, grands coureurs d'aventures, toujours prêts à défier ceux qui ne voulaient pas rendre hommage à la dame de leurs pensées, les monarques du ХИХ-èine siècle irönt-ils rompre des lances avec des gouvernements étrangers pour forcer ces mécréants à convenir que le pouvoir illimité des rois est le nec plus ultra de la raison humaine? Quelque ardeur de zèle que puissent montrer les cabinets pour la plus grande gloire de la monarchie pure, ce n'est pas & Vienne que l'on trouvera, même sur ce point, une exaltation dégagée de tout élément matériel. Le cabinet autrichien est le moins romanesque des cabinets: c'est peut-être le plus positif, le plus ennemi des abstractions, celui ⁶ qui s'attache le plus aux réalités. On a vu de quel poids sont daus la balance de ce cabinet les affectious les plus chères du prince».

«S'il était permis à un simple citoyen de se rendre l'organe du genre humain, j'ajouterais, non comme conseil, mais comme humble prière: «O rois, dont la présence seule est déja un bonheur pour vos peuplesl Renoncez à cette existence voyageuse qui, en montrant les chefs des empires errants sur les grandes routes de l'Europe, où groupés sur des théâtres étroits (кавое живописное выражение!) désenchante le vulgaire et rapetisse la royauté» («Du Congrès de Troppau», par M. Bignon.).

Я, разумеется, выписываю тебе на скорую руку одни резкия черты из сего сочинения, которое, за недосугом, прочел бегло. рассуждения, исторические и политические доводы, приводимые сочинителем, везде опирающимся более на события и правила, преподаваемые славнейшими государственноведцами (Vattel, Grotius, а в исторических ссылках является даже и граф Орлов), чем на умствования, в светлом блеске показывают всю кашу, всю уродливость, всю бессовестность, следующие за этою тревогою, ничем другим не оправданною, как самовластием силы, воюющим против прав рассудка и человеческого усовершенствования. Как только эта книга поступит в продажу, разошлю ее б вам; теперь попотчивай выписками из неё алчущих здравой пищи.

«29 janvier. Paris. Ce soir, sur les 4 ¹/₂, le roi travaillait dans son cabinet, quand tout à coup une forte détonation s'est fait entendre non loin de ses appartements. Les grilles du château ont été fermées de suite; les troupes ont pris les armes, et les recherches les plus minutieuses ont été faites dans le palais. On a trouvé que l'explosion était partie au-dessous du cabinet du roi, et au-dessous des appartements de madame, dont les vitres ont été cassées. L'explosion a été si forte, qu'elle a été entendue du P nt Louis XVI. Il n'est heureusement résulté aucun accident de cet événement, qu'on ne peut attribuer qu'à la plus abominable scélératesse ou à une négligence bien coupable. A six heures une explosion a encore éclaté sur la place Lescot, près le Louvre, mais elle n'a causé aucun dommage. Avant-hier au soir un pareil événement est arrivé à dix heures sur la place du Palais Royal, au moment où monseigneur le duc d'Angoulême revenait de Compiégne».

«L'explosion est provenue d'un baril de poudre de la contenance de six livres environ. II avait été placé entre la muraille et un coffre à bois.

Генерал Donnadieu смертельно ранен в поединке с адьютантом Richelieu. Ты знаешь, что после его бесовской речи, он на улице преследовал ругательствами Richelieu.

Спасибо за письмо от 26-го января. Воля твоя, я понимаю предпочтительное благоволение к себе Дмитриева и поздравляю искренно его с тем. Жуковский был гражданином-песнопевцсм в событиях Двенадцатого года, Батюшков – никогда; где и когда мог, он ополчался против просвещения, забывая, что не нам нападать на злоупотребление, когда и употребление самое еще не в употреблении. Тот и другой не написали строки, которую ценсура не могла бы благословить, а в пашем положении откупить ценсорское разрешение, значит обязаться не огласит ни одной мысли, не исключая и самодержавных, ибо «История» Карамзина, подверженная горнилу Тимковского, не явилась бы в свет нетронутою. Говорить о луне с августейшим лицом можно, но с глазу на глаз; я и сам позволяю себе непристойности житейские, пью и распутствую по целым ночам с людьми, на которых краснея смотрю при рассвете, но, по крайней мере, не оглашаю нагло своей шалости и если не совершенно оправдательно, то извинительно противоставляю мужественный образ мыслей, смелое исповедание души независимой беспорядочным порывам чувствований своевольных и превратных.

Зачем не печатаете вы моего «Гизо», расставщики ковык и строчных препинаний? Исправьте, что хотите: прозу отдаю вам. Пускай и ценсура чего не пропустит: точки, да точки! они отныне будут вывескою мыслящего пера. Пускай и всего не пропустит, и то не бесплодно. Архивы ценсорские завалятся моим письмом. Придет день суда, и расправа учинится. За что же вам, друзьям моим, зажимать мне рот?

Перекрестись! Зачем и как не посылать «Негодяйки» Ивану Ивановичу? Что ты думаешь о себе? Для тебя ли одного пишу? Сейчас отправь Ивану Ивановичу, или никогда доставлять тебе ничего не буду.

В стихах Воейкова есть прелести:

 
Тот сорван с высоты и брошен в заточенье.
 

Этот стих – сорванец. Но встречаешь и жалости, например, те стихи, в коих он предпочитает ужину и чашке чая лицезрение Бога и хор серафимов (стр. 185). И давно ли он стал такой духовидец? У меня есть стихи эти, но лабзинства того в них нет. Уже не с тем ли, чтобы тебе угодить? Прости!

355. Тургенев князю Вяземскому.

9-го февраля. Утро. [Петербург].

Сейчас прислали мне сказать, что Катерина Андреевна родила благополучно дочь в третьем часу ночи. Она совершенно здорова. Третьего дня я пил у них чай, а накануне сбиралась она навестить меня и подняться на мою лестницу, по Николай Михайлович не пустил, и дело сделал. имени еще не дано, но вероятно дадут Елисаветы.

Письмо твое и послание к Жуковскому получил. Блудову еще не читал. Он очень болен и в постели. Теперь немного лучше. Но читал с Карамзиным; он полагает, что нельзя сказать встарь: это слово не заменяет встарину. Игумена хорошо бы сменить каноником – для ценсуры, но тогда ты на – , и выйдет – как каноник. Нельзя ли этого избежать, и я пожертвую тебе каноником.

Тем боле мучусь я, чем мучусь по охоте. Не лучше ли, то-есть, не правильнее ли: Что мучусь по охоте. Впрочем, я не уверен.

Ты этих мук – нельзя ли переменять? Есть стихи прекрасные, и Державин и Херасков врезываются в память, как стихи юности первого. Воейков просит поскорее послание для журнала, но я прежде посоветуюсь с Блудовым.

Получаешь ли ты «Вестник Европы»? На всякий случай посылаю тебе выписанные оттуда примечания на перепечатанное твое послание Вот и все тут. Какая охота или, лучше, похоть уязвить et quelle impuissance! В той же книжке и Воейкову в прозе досталось. Дмитриев за все сердится или, лучше, всякий вздор сборника московского принимает к сердцу. Он пишет во мне с негодованием, что какой-то Волков помещает в «Вестнике» же грозный протест против обозрения журналов и уверяет, что стихи твои никуда не годятся, да и сам Карамзин не заслуживает своей славы. Он желал бы я против этого ополчить нашу ценсуру и думает, что это имеет дурное влияние на образование нашего юношества; а я ему напомнил об инструкциях Казанскому университету.

В Русской Академии было публичное чтение. Я не выдержал экзаметров, залился потом и уехал, не слышав ни президента о коретках, ни Мартынова о каком-то воспитании в России, ни Воейкова отрывка о Петре I из его поэмы: «Науки и искусства», ни историографа, который чтением. своим сам недоволен, ибо читал слишком скоро, и тогда уже, когда Мартынов и Гнедич утомили внимание слушателей. Воейкова стихи оживили публику и понравились министру народного просвещения. Вот они. Я читал ему твои замечания на его обозрение, и он сбирался отвечать тебе. С тобою я согласен. Что за номенклатура талантов! Это походит более на «Petit dictionnaire des grands hommes», и на что морочить несведущих в нашей словесности и смешить les experts? Кого уверишь в богатстве бедности?

Сию минуту принес мне Габбе письмо твое. Я поговорил с ним откровенно и постараюсь познакомиться с Нел[единским] и Авлеч[еевым]. О французском пороховом заговоре и нам. уже известно.

На сих днях я получил «Le Congrès de Troppau», par Bignon, где уже и Лайбах задевают. Какая здравая логика, и как я желал выписать для тебя некоторые места! Есть мысли прямо из твоих писем во мне. прочти, если имеешь, а если у вас нет, то я пришлю тебе. Я получил еще кое-что, по неважное. Габбе мне сказывал, что ты уже читаешь Ferrand «Les trois démembrements», а для нас это запрещенный плод, и потому более на него позывает.

Жуковский болен ревматизмом. Я писал к нему сегодня и от него получаю довольно часто краткия грамотки. В апреле он едет странствовать. Мы ожидаем сюда Ермолова скоро, а Сперанского после. Первому дано 1-го Владимира, и по его представлению многим ленты и звезды, но я худо верю его заслугам. Он хочет блистать и хвастаться, а прочных и для блага России или тамошнего края подвигов я от него не надеюсь. Il faut être grand et porter le sentiment de sa grandeur dans l'âme, а последней у него немного.

Удам сделан начальником Семеновского полка. Посланник наш в Сардинии Моцениго получил святого Александра.

В «Невском Зрителе» вышла какая-то критика на баллады Жуковского. Для чего ты не прислал башмаков с Габбе? Здесь теперь князь Андрей Петрович Оболенский с женою.

Я отбираю стихи твои, кой ты у меня требовал, велю списать их и надеюсь в следующую среду послать.

Посылаю тебе лик Батюшкова, avant la lettre; делан с портрета, принадлежащего сестре его, для образчиков Воейкову.

Прости! Читал ли «Les aventures de la fille d'un roi». Я получил, но не успел прочесть.

356. Князь Вяземский Тургеневу.

10-го февраля. [Варшава].

Спасибо за 2-е февраля и за письмо цареградское. Жалею, что многого не успел еще в нем разобрать, но по нескольким приемам надеюсь дочитаться всего. Я «Невского Зрителя» не имею, и вряд ли кто получает его здесь. О чем дело? Постарайся как-нибудь прислать. Чего же можно еще требовать от Тимвовского? Дух праздности, любоначалия по всему печатному и печатающемуся у нас катится, как по маслу. Не нахожу нигде для него препинающей кочки, разве только точки. Мы точно воспитанницы сен-сирские: для нас пишутся одни «Есфиры». Настоятели наши говорят нам: «Il faut méditer Esther et se taire». Виноват, каламбур случился. Здесь был один, употребленный при Куруте по части выспренней полиции. Кто-то разругал его за какое-то дело. У него спрашивали: «Что это у вас было с таким-то?» «Ничего», отвечал он, «так, у меня с ним маленький каламбур случился».

Лайбахские дела, кажется, развязываются. Какое бы последствие ни было, но все, кажется, русскому путешественнику должно воскликнуть: «Берег, отечество, благославляю вас»! (то-есть, чорт с вами!), и тогда я тотчас лечу в Москву и надеюсь, хотя и мельком, поглядеть на вас, возвращаясь в Варшаву. Поедем вместе на воды, только европейские. Жене моей непременно нужно, и по всей вероятности нынешним летом будем в Карлсбаде. Шутки в сторону, перевари эту мысль.

Отдавай «Халат» мой в «Сын». Я с некоторого времени в самом дательном расположении и на часть «Благонамереннаго» выдал пропасть мелкотравчатых произведений. Отыскивай их: все тебе незнакомое. Только под «Халатом» выставить, что он сшит в 1817 году.

Не знаю, по каким причинам Шишков не дает медали Крылову, но радуюсь за Дмитриева и за вкус, что их награждением не сравняют, когда они заслугами не равны. Я, может быть, предпочитаю Крылова Дмитриеву как басенника и признаю в нем более того, что составляет поэзию; но на язык, на образование Дмитриев действовал успешно и постоянно, а тот выпустил только несколько острых стихов и счастливых выражений. Как же не тремя медальми украсить Жуковского и Батюшкова, если помыслить о медали Крылову! Да и Дмитриева это бы так обидело. Он почел бы это оскорбительною честью, и по делом. У нас Дмитриев живой классик, как Chenier говорил о Делиле. Конечно, по Сеньке шапка, но, не менее того, оно так.

О Боголюбове ничего не знаю: расскажи. Правда ли, что замуж идет Безобразова-Татищева? За кого? И если да, то как ни слова не говоришь мне о том. Что они делают?

Вот тебе портрет: отгадывай. Только прошу не пускаться ни в какие заключения: по чести нечего заключить. Здесь Розалия Ржевуска; только портрет не ею писан. Кажется, весть о поединке Dounadieu несправедлива. Есть у меня и другой портрет, но до другого раза: лень переписывать.

Увы, стыд и поношение! Вот объявление Австрийского двора. Не только мы дозволяем, но, в случае неудачи военной, Австрийский император говорит, что Российский обязывается помогать ему войском. О Прусском – ни слова… прусское правительство отвергает ролю второстепенную, а наше, волочившись шесть месяцов по следам австрийского, принимает ее на себя в деле столь несправедливом и оправдываемом столь нелепыми отговорками. Заставь перевести себе, если нет у вас еще венских газет. Вот добрый случай кипеть негодованию. Сердце рвется с досады. Прощай!

Прочти в статье: «Austrya» приветствие императора Австрийского Лайбахской гимназии.

357. Князь Вяземский Тургеневу.

11/24-го февраля. Варшава.

Получено вчера известие, хотя неоффициальное, но достоверное, что государь, проехавши в Венецию, будет в 1-му марта нового стиля в Вене и пробудет там два дни. Таким образом дней через десять ожидаем его сюда. Прости!

На обороте: Его превосходительству, милостивому государю, Александру Ивановичу Тургеневу. В доме г-на министра просвещения, в С.-Петербурге.

358. Тургенев князю Вяземскому.

16-го февраля. [Петербург].

Спасибо за письмо без числа, но с выписками из книги, которая у меня уже есть, и о которой я также писал в тебе на прошедшей почте. «Сердце сердцу весть подает»: и мне она очень понравилась. Мой экземпляр здесь единственный и оттого в разброде. Присылай, если есть лишние у тебя. Сейчас прочел я «Histoire de la fille d'un Roi». Это – история французской конституции в аллегории. Лица, о которых по участию их в участи этой конституции намекает автор аллегорически, ты верно, угадаешь, особливо Шатобриана, Benjamin Constant. Выпишу и тебе некоторые места из брошюры au risque que vous l'avez déjà. Дочь королевская, описав несчастья ед, от неприятелей или от ultra-приятелей ее постигшие, рассказывают о себе: «J'étais toujours bien seule, bien triste sevrée de toute espèce de nouvelles; cependant, comme membre da la famille, on m'envoya, des deux Royaumes voisins, des lettres de faire part pour m'annoncer la naissance des deux cousines (ишпанской и неаполитанской конституций), dont l'apparation imprévue avait causé du chagrin à leur père qui ne lies attendaient pas si tôt; on ajoutait par postscript um, qu'ils les avaient reconnues, et que leurs, peuples avaient assisté avec joie à leur baptême. Depuis j'ai entendu dire, que ces deux princesses, nées au milieu des camps, pourraint bien devenir la source de grands débats, et que d'autres princes voulaient les étouffer dès leur berceau, de peur qu'elles, ne grandissent et ne prissent plus tard la fantaisie de voyager dans leurs états; on assure enfin que les grands parents doivent se réunir dans une ville du Nord pour décider, si elles seront légitimées et admises dans la famille, puissent-elles échapper aux tribulations, que. j'endure, et faire le bonheur de leur pères adoptifs et de tous leurs sujets. La gêne que j'éprouvais, les chagrins de mes amis, le silence même qui ne laisse pas de devenir à la longue une sorte de supplice pour notre sexe, tout m'accablait, tout altérait en moi les principes de la vie: je finis par tomber sérieusement malade. Une nuit il faisait un temps affreux; le vent de Nord soufflait avec violence; mon sommeil était fort agité; milles rêves sinistres avaient déjà traversé mon imagination, lorsqu'un génie m'apparut. – «Jeune infortunée, me dit-il, rassure-toi! Ne sais-tu pas que ta sainte patrone (английская конституция) a aussi connu le malheur? Tantôt je l'ai vu florissante et souveraine, tantôt je l'ai vu proscrite, mutilée, chargée de fers. C'est elle qui jadis, pour trois cent guerriers réunis à sa voix, fit de la mort une vertu; c'est elle, qui, sous un autre ciel, inspira une démence sublime au grant citoyen, qui devait la sauver au prix du sang de son fils; c'est elle, qui naguère chez le peuple des montagnes guida la flèche immortelle d'un père et d'un héros; c'est elle, qui planta ses étandards sur le sol du monde sauvage; c'est elle, qui dans les états de son père se leva si fière et

si terrible pour repousser les menaces et le joug de la domination étrangère; c'est elle enfin, qui vient à la faveur de son flambeau, de rajeunir la vieille terre du fanatisme. Et crois-tu qu'à travers tant de siècles et de révolutions son triomphe n'ait coûté ni pleurs, ni sang? Elle a eu ses bourreaux, elle a eu ses martyrs; mais inaltérable au sein des tourments, elle a chanté dans les cachots, elle a souri sous la hache homicide, elle s'est assise traquillement au milieu des cendres et des ruines! Et toi tu murmures de quelques outrages, de quelques larcins, faits à tes droits! Va, encore une fois: rassure-toi! Ton auguste père ne t'a point fait don de la vie pour t'abandonner si jeune encore: espère en sa bonté, compte sur ma puissance!» – Et le génie agita ses ailes, et disparut.

Это место мне очень понравилось, ибо рождает в сердце какую-то надежду.

 
Novus ab integro nascitur ordo!
 

Везде пробивается зелень конституционного порядка. Она выживет гниль самовластия и в самой закоснелой пошве. Это – эпоха человечества, подобная той, которая возникла от новой, прекрасной религии за 1800 лет. Семена разлетелись с шумом и с бурями; заброшены и там, где мы их теперь и приметить не можем; но и теперь

 
Томящейся душе невидимое зримо!
 

И сколько по белу свету сих томящихся душ! Кто их знает? Не нам, не нам, Господи, но хоть детям нашим!

Ты себя не обидел в параллели с Жуковским и Батюшковым, но есть и справедливое нечто. Только не надобно на Жуковского смотреть из одной только точки зрения, с которой ты на него смотришь, – гражданского песнопевца. У него все для души: душа его в таланте его, и талант в душе. Лишь бы она только не выдохнулась! Но ее бережет дружба, самая нежная и для тебя невидимая. Я ее узнал, и все мои надежды на Жуковского оживают. В нем еще будет прок. Он не пропадет ни для друзей, ни для России. Вчера я послал к нему твое к нему послание, подражание Буало.

Блудов очень болен, и я не могу его видеть, ибо и сам еще с трудом выезжаю; не мог, следовательно, и стихов твоих прочесть ему. Карамзина укрепляется, и я уже на третий день родин видел ее.

Сюда приехал Ермолов. Я еще не мог видеть его. Начнет тонить с министрами и греметь о свой славе, от которой ни Грузии, ни России не легче. Корпус его тяготеет над бедными жителями Грузии, и мирное, хотя и продолжительное, действие гражданской образованности не действует там, а только одна сила военная все ломит и все давит. Все расчислено для мишурного блеска личной славы главного начальника, если все сии похождения с полудикими могут упрочить славу. Граждане, а с ними и гражданственность не процветают; им душно.

Курьер из Лайбаха приехал вчера от 31-го января, но нового еще ничего не слышно. Посылай брату в Царьград, когда что попадется хорошее под-руку. Он очень скучает по Европе и начинает беднеть литературою и политикою. Есть ли у вас оказия писать к нему? У меня два раза в месяц: 1-го и 15-го числа каждого месяца, и посылать все можно.

К Дмитриеву также послал твое послание к Жуковскому, сказав, что оно еще не кончено отделкою, но «Негодяйки» по почте посылать нельзя. Я ему уже писал о ней. Ты заехал на границу Европы и требуешь от нас того, что и у вас не совсем в свет показывается. Я всем читал ее; все ею восхищались, по и тебе, и себе беды бы наделал, если б не поступал с нею осторожно. Есть незримые Тимковские, а где их нет, туда я послал и «Негодяйку», то-есть, в Царьград.

Атаман Денисов удален, а на его место наказным атаманом назначен генерал маиор Иловайский 3-й.

Сегодня получил я из Парижа только «Histoire des Wampères».

359. Князь Вяземский Тургеневу.

19-го февраля. [Варшава].

Спасибо за 9-е февраля. И конечно: что мучусь; чем у меня так, с пера сорвалось. «Страшен сон, да милостив Бог!» Видно я так Каченовского ошеломил, что в нем и желчь остыла. Я, признаюсь, ожидал от него отражения, на которое принужденным нашелся бы отвечать. Но тут и говорить нечего. Напрасно нападает он на рифму: весталок, как на неизбежную. Можно прибрать палок и галок, и все это будет не hors d'oeuvre.

Что же, читал Карамзин в Академии? Стихи Воейкова очень хороши, но не слишком ли он превозносит жертву, принесенную Петром Великим? Побуждение его не совсем ясно, то-есть, не озарено историческою достоверностью.

Я писал тебе на днях по почте через Слоним о скором приезде русского путешественника, но до сей поры известие новыми вестями не подтвердилось и, Бог знает, верить ли.

Во французской Палате левые вызывали. министров пояснить поведение французского правительства в рассуждении неапольских дел. Вызов их не оправдывается партиею, но подал повод наговорить много смелых и сильных истин. Chauvelin и Lafayette отличились; первый говорил: «Il paraît malheureusement trop certain que notre monarque a reèu de ses ministres le conseil de concourir à mander à la barre des gouvernements absolus de l'Europe le Roi d'une nation libre; de signer avec eux l'occupation de Naples, de coopérer, par ses nombreux agents à Laybach, et par ses forces maritimes dans la baie de Naples à la croisade impie qui s'apprête, et d'intervenir ainsi dans des efforts destinés à la dégradation de l'espèce humaine».

Lafayette: «Cette liberté sacrée, qui est la véritable civilisation des peuples.– Je quitte la tribune en invitant mes honorables amis à n'y jamais monter, à n'en jamais descendre sans renouveller à m., m. les ministres la question que je répète ici formellement; à n'en jamais descendre sans avoir dit: «Ne secondons pas let efforts de qui voudrait attenter à l'indépendance des Napolitains et des peuples qui savent reconquérir leurs droitsu.-Tout le côté gauche avec enthousiasme: «Oui, oui!»

Вот энергия истины, и как бледнеют перед нею все эти фосфорические огни наших фокус-покусников ума узкого и тощего сердца! Непомерные способности потребны тем, которые защищают кривой толк. Одно благородное побуждение дает неодолимую (разумеется, в нравственном смысле) силу защитникам правого мнения.

Наполеон, ополченный богатырскою решимостью в достижении цели своей, некраснеющим лбом встречал все преграды, противопоставленные ему истиною, и шпагою несокрушимою запечатлевал свои политические парадоксы. Но мы, которые утра свои проводим в манежах и на парадных площадях, которые хотим слыть либералами при женских туалетах и деспотами перед миллионон штыков, которые не имеем ни одной мысли, а много лишних солдатов, что, кроме стыда настоящего и бледного, но многими пятнами означенного листа в истории ожидает нас в награду за двуличное поведение и за всегда зыблющееся направление мыслей и правил?

Что это за гасильные замашки в «Сыне Отечества»? Знакомая незнакомка (которой я не знаю: слава ли, совесть ли), которая минует бюст Вольтера, но с живым чувством взглядывает на Сократа. Я надеюсь, что посреди некоторых заблуждений. Вольтер завещал свету более истин, чем Сократ. Для нас Сократ в роде Геркулеса, что-то вообразительное. Смерть его – пояс Венеры, двенадцать подвигов Алкида, а жизнь Вольтера – учение положительное. Да и что за нападки на нравственность Путвина и от кого же, от племени Кутузова? Все это гнусно своим невежеством. Журнал должен иметь свою шерсть одноцветную, а не шахматно-пегую, по выражению Боброва; или по крайней мере содержать оговорки издателей, когда в присланных статьях, впрочем хороших, находятся нападки на здравую сторону. Неужели Воейков не признает владычества этой силы, которую должно силою вбить в наше общество? Сделай милость, вколачивай ему в уши эти истины.

Вымарал ли ты несколько строк в письме Сергея Ивановича во мне? Признайся, робкая и оглядывающаяся душа!

Скорый приезд р[усскаго] п[утешественника] более и более становится сомнителен.

Какие это так называемые Образцовые Сочинения, о коих говорит Каченовский в своих комментариях? Прости!

Сейчас получаю известие из Москвы об ударе Пушкина, и сердце у меня замирает.

Иван Иванович присылает мне также выписку своеручную Каченовского, но ты выпустил значительнейшее примечание обо мне в пиесе о русских постановлениях. Прости! Бедный Василий Львович!

360. Тургенев князю Вяземскому.

23-го февраля. [Петербург].

Я получил 10-е февраля, а от княгини из Москвы тоже две записки при письме, которое поспешаю отправить, ибо оно должно быть нужно, как она пишет. Вот грамотка и от Василmя Львовича, и вероятно он уведомляет тебя, что княгиня в Москве, а ты в Варшаве. Известие из польской газеты здесь хотя уже было, но не в такой подробности, и потому за него спасибо. Теперь и другие слухи прошли, но вы все прежде и достовернее узнаете. Ты, сказывают, в одно время сбираешься в Париж, Карлcбад, в Кострому, сюда, и на год нанял дом в Варшаве. Давай Бог ноги, а то и моим не успеть за тобою. Вряд ли мне удастся быть в Карлсбаде, хотя бы и нужно и кстати было: заехал бы за Жуковским. Блудов, если будет в силах, также туда поедет. Целый бы Арзамас слетелся не на Липецкия, а на Карлсбадские воды. Между тем посылаю тебе Блудова записку о твоем «Подражании Буало» и замечания его.

«С успехом мог». Не мог, а в самом деле явил Это погрешность Озеровская. «Стих мастерство одно». Едва ли точно?

«Природе в нас зажечь». Я не очень люблю такие обороты. C'est de la concision, si l'on veut, mais sans élégance!

«Упор его не вреден». Заглянуть бы в лексикон: таково ли точно значение слова упор.

«И с рифмой» – лишний с, конечно от переписчика (а переписчик ты).

Ласков, Херасков и т. д.: какие странные и прекрасные рифмы, и как хороша вся эта тирада и все послание! Наш Асмодей умеет быть оригинальным в самых близких переводах.

«А рифма, надо мной, ругаясь, мне».

«Я в пляску здесь» – NB.

«Из од своих бы мог». Ай, ай, Асмодей! За уши: он оскорбляет слух!

«Одеть в покрое». Должно бы в покрой, да и то нехорошо.

«Стихами белыми» и пр. – очень хорошо!

«Добровольным адом» – NB.

«Изгнанный на скалу» – NB.

«Насытить не могу ненасытимой». Полно, хорошо ли?

«Сух и вял, и холоден»: и – и! Не лучше ли: пусть холоден.

«Благодаря глупцов». Кажется, должно: глупцам.

«Где рифма на лицо, смысл может быть в неявке» – прекрасно!

«Напротив же». Опять можно закричать: ай, ай! хотя и не так уж громко.

«За дар прославлен» – NB.

Что успею выправлю, если уже не в печати. Сейчас посылаю некоторые перемены к Воейкову, которому отдал для «Сына».

Михайло Орлов женится на дочери генерала Раевского, по которой вздыхал поэт Пушкин.

То, что ты пишешь о медали в отношении к Дмитриеву и Крылову, проповедывал я здесь, направлял в услышание избирателей.

Не ошибись и ты, подобно Карамзину: стихи в «Сыне Отечества» не Батюшкова, а здешнего его представителя. Авось, он откликнется и сам.

Вчера окрестили мы у Карамзина Елисавету. Я обедал у них, а Оболенский и Е. Ф. Муравьева были восприемниками.

Куницына книга о естественном праве, для школ написанная, запрещена, отобрана и признана безбожною и возмутительною. При сей верной оказии прочтут ее. Грозят и самому автору.

Боголюбов должен был жениться в Москве на Бахметевой, хорошей, благовоспитанной и довольно достаточной девице. Вся Москва вопияла против сего, ибо узнала о качествах жениха. Отец долго упрямился и хотел выдать; но наконец справился с Молчановым и с другими, и хромоногому изгнаннику из Гишпании отказали.

Безобразова-Татищева должна была идти замуж за вонногвардейского офицера, как говорил город, но разошлось. Я не вижу их, ибо сердит за то, что не навестила меня больного, между тем, как другие дамы утешали. меня в затворничестве. Оправлюсь – поеду однако ж к Татищеной.

Портрет твой писан графиней Ржевуссеой. Поелонись ей от меня и скажи, что теперь скучно было бы ей в Петербурге: ума так мало в гостиных, что и принять ее нечем бы было. Пришли и другой портрет.

Приветствие таково, что и Омар, или кто-то, сжегший Александрийскую библиотеку, ему бы позавидовал, а Наполеону и не удавалось так скромничать.

Что же башмаки?

361. Тургенев князю Вяземскому.

23-го февраля. [Петербург]. Второе письмо.

Спасибо, спасибо! Сию минуту получил твои четыре строки из Варшавы чрез Слоним (отчего это?), уведомляющие о возвращении государя. Это у нас неизвестно еще было, и мне по делам очень пригодилось.

Правда ли, что Николай Николаевич не хочет иначе выехать из Слонима в Варшаву, как по особенному приглашению государя, будучи сердит за то, что не его, а графа Соболевского позвали в Троппау? Можно ли сердиться ему? Впрочем, да благословит Бог доброе сердце! Здесь не верят твоему известию, ибо из Лайбаха от 4-го писали совсем противное.

362. Князь Вяземский Тургеневу.

25-го февраля. [Варшава].

Здравствуй, мой милый! Приношу тебе исписавшееся перо, выговорившееся сердце и несколько минут. Писал Николаю Михайловичу о происшествиях и моих впечатлениях и записался. Спасибо за выписку из «Истории de la fille d'un roi». Знаешь ли, что она писана Федором Головкиным? У нас её нет, по прочел бы ее с любопытством и радуюсь сердечно, что русский голос настроен на европейский лад. Нельзя ли выписки из неё напечатать в «Сыне». А что-же моего «Гизо»? Оно было бы кстати после происшествий пансионских.

И конечно, у Жуковского все душа, и все для души. Но душа, свидетельница настоящих событий, видя эшафоты, которые громоздят для убиения народов, для зарезания свободы, не должна к не может теряться в идеальности Аркадии. Шиллер гремел в пользу притесненных; Байрон, который носится в облаках, спускается на землю, чтобы грянуть негодованием в притеснителей, и краски его романтизма сливаются часто с красками политическими. Делать теперь нечего. Поэту должно искать иногда вдохновения в газетах. Прежде поэты терялись в метафизике; теперь чудесное, сей великий помощник поэзии, на земле. Парнасс – в Лайбахе. Чорт подери время! Хочется разговориться, а часы оковывают руку. Прости!

У вас теперь должен быть неапольский курьер, проехавший через Варшаву, который, сказывают, видел много любопытного.

363. Князь Вяземский Тургеневу.

2-го марта. [Варшава].

Я писал тебе об одном Courtin, театральном живописце, желающем определиться в С.-Петербургскому театру. Что сказал Тюфякин? Дай ответ!

 
Как обман, как упоенье,
Как прелестный призрак сна,
Как слепое заблужденье,
Как надежды обольщенье,
Скрылась дней моих весна.
 
 
Как блеск молньи светозарной,
Как минутные цветы,
Как любовь неблагодарной,
Как в несчастьи друг коварной,
Изменили мне мечты.
 
 
Как пернатый житель леса,
Как пустынная стрела,
Как отважный конь черкеса,
Как поток с вершин утеса,
Радость быстро протекла.
 

Перевод каких-то куплетов французских; на прекрасную музыку положены князем Антонием Радзивиллом. Дай их от меня г-же Самойловой: у неё есть эта музыка.

4-го.

Спасибо за письмо от 23-го. Дом нанял я здесь, ибо все еще часть текущего года Варшаву иметь буду за постоялый свой двор. В Карлсбад или к другим водам поеду неотменно, буде не препятствия непредвидимые; Кострома и Париж оспоривают мое будущее. Вот и вся загадка моих планов, В них есть единство, несмотря на наружную разнообразность. Жаль только, что ты уже отказываешься от товарищества.

С успехом мог! Если было: мог бы, то так! С успехом мог не значит, что на деле не явил. Говорю о том, что написано, и говорю: мог; говорил бы о том, что пишет, сказал: можешь. У меня было вместо: одеть в покров – представить в виде. Отчего же не сказать: добровольный ад!

 
Как древле изгнанный преступник на скалу.
 

Что тут нехорошего? Неужели два на в одном стихе? Таким образом стихотворство выдет штучная работа. Стихи не пишутся ни для глаз, ни даже для ушей. Часто не терпим в двух словах рядом стечения каких-нибудь слогов, которые необходимо терпеть принуждены в одном слове. Нежные уши оскорбились бы, встретя в соседстве два слова, из коих одно кончалось бы на раз, а другое начиналось раз; а мы говорим: разразит, разрешить, разрыв, препровождаю, попечение. Можно прибрать тысячу примеров удачнейших. Конечно, говорится более: благодаря глупцам, но едва-ли не правильнее: глупцов, ибо благодарить кого? Впрочем, что можешь исправить, исправь и поблагодари Блудова.

По некоторым достоверным известиям, прусский уполномоченный в Неаполе писал своему двору, что австрийская декларация имела действие манифеста Брунгвигского во Франции, то есть, разбила все несогласия и совокупила все воли в одно единодушное негодование, которое в особенности устремлено на русское правительство, почитаемое главным побудителем лайбахских советов или, по крайней мере, как на такое, которое могло бы отвратить эту бурю и того не сделало. Австрийские войска, шедшие тремя колоннами, принуждены были сосредоточиться в одну.

 
Воскресни, Боже, Боже правый
И их молению внемли!
 

Вот святая брань, а не наша, которая, как чорт в лужу, п –.

Вот письмо к Ф. Н. Глинке: прочти, расставь знаки препинания, запечатай и отдай; да узнай, что и как можно дать малую толику при подписке на журнал Общества, и не хотят ли чего моего для журнала? Вероятно, когда будешь читать это письмо, я уже буду на большой дороге: думаю ехать на той неделе в четверг или пятницу. Башмаки еще не готовы.

Прощай! Обнимаю тебя и всех православных в тебе, а еретиков je les embrasse pour les étouffer.

364. Тургенев князю Вяземскому.

2-го марта. [Петербург].

С чего ты взял, что Пушкину был удар? Мы ничего подобного не слыхали, и я послал тебе с прошедшим курьером письмо его, и сам от него получил грамотку. Утешься и воспой свой напрасный страх.

Послание твое к Жуковскому будет напечатано в следующем «Сыне» с двумя или тремя незначущими поправками.

Не помню, уведомлял ли я тебя о мнении Ивана Ивановича. Вот что он писал ко мне, ou a peu près: «Жаль, что Вяземский шевельнул прах двух стариков-поэтов, Первого мы уже привыкли уважать, и справедливо, а последнего грузные томы почиют, наравне с ним, сном непробудным, следовательно и вреда не приносят. Лучше бы нападать на тех, которые еще дышат и могут развращать вкус юных учеников уловлением разными ухищренными приманками неопытных писачек и составителей сборников для распространения о них молвы по всем уездам империи». Но, кажется, он мог бы удовольствоваться «Посланием к Каченовскому», где исполнено его желание, здесь изъявленное.

Третьего дня был я в первый раз в публичном собрании здешнего Вольного литературного общества, которого я и ты почетный член, но жар с одной стороны и резкий холод с другой cкopo выгнали меня; я однако же простудился и теперь, по милости наших словесников, снова на несколько дней затворником. После меня читаны были, как уверяют, хорошие пиесы Боратынского и какого-то Крылова, только не баснописца. Постараюсь прислать тебе их. Граф Хвостов и тут возился, но и тут ему отказали в чтении. Если бы он читал, я бы скорее уехал и не простудился, а теперь проклинаю сделанное другим предпочтение.

От Жуковского получил милое письмо. Просит писать к нему и о тебе. Не лучше ли тебе прямо уведомить его, что с тобою творится? Он сбирается непременно в апреле путешествовать.

Вчера уехал отсюда в Берлин великий князь Николай Павлович. «Образцовые Сочинения», о коих говорит Каченовский, суть те, кои издавали Жуковский, Кавелин, Воейков и прочие, в 12-ти частях.

Книга Куницына, написанная для училищ, о естественном праве, запрещена, отобрана, и автор лишится мест своих по Министерству духовных дел и народного просвещения.

Ни вздохнуть свободно от простуды, ни писать свободно от той же простуды не в силах. Эта строка вылилась из последних, но хочется выписать к тебе, что пишут из Царьграда на письмо одного доброго гасильника:

«La légitimité est un principe politique, et non pas un axiome du droit public. Respectable en sa première qualité, elle devient absurde dans le sens qui lui prêtent les habitants du faubourg St.-Germain II est facile de dire: «Je méprise Constant et compa-nie», mais Constant et compagnie sont nécessaires non seulement par leur lumière, mais parleur opposition elle – même dans les gouvernements constitutionnels. Empêchez les de faire le mal en secret, mais laissez les faire le bien en public. N'est-ce pas faire le bien que de prêcher les droits du peuple? S'ils n'obtiennent pas ce qu'ils demandent, ils empêcheront du moins d'enlever ce qu'on a déjà obtenu. Où en serait-on maintenant avec les Bonald, les Marcellus etc. enfin avec les ultras seuls? N'a-t'on pas reconnu leur tendance en 1814 et 1815? S'ils se sont corrigés depuis, comme on le prétend, et avec raison peut-être, du moins quant à une partie d'entre eux, à quoi le voit-on? Est-ce un ministère vacillant, indécis et se pillant toujours à tête perdue dans les bras du plus fort? Non, c'est aux libéraux. Les excès sont nuisibles de quel côté qu'ils viennent, mais suivez la vérité, tel parti qui la dise, si on extermine les libéraux, ils seront remplacés par d'autres opposants, plus terribles. L'extrême faiblesse de l'apposition anglaise produisit les radicaux, plus encore que ne l'ont fait les événements. Si les libéraux ne sont maintenus en risque de perdu la liberté, on les détruira tout en attaquant les licences d'une manière peu habile et trop exagérée. Pourquoi vouloir toujours se prendre aux symptômes, quand il faudrait tarir la source?»

Помолвка Левашова с Мятлевой объявлена. Пишу лежа.

365. Тургенев князю Вяземскому.

9-го марта. [Петербург].

Письма твои получил и Карамзину отдал. Сию минуту приехал брат Николай из Симбирска. Писать некогда. Вот письмо от Булгакова.

Ожидают государя прежде Святой недели. Нет ли английского «Lalla Roukh»? Французской не надобно. «Fille du roi» пришлю: теперь в расходе.

Что же башмаки? Сегодня же поехал Габбе, но писать не успел.

Втащится Херасков – не позволила ценсура. Другая ошибка исправлена будет в следующем номере.

Книги мои в Париже отыскались. Три ящика! Радуйся!

366. Князь Вяземский Тургеневу.

[Первая половина марта. Варшава].

Спасибо за простудное письмо от 2-го марта. Меня жена напугала ударом Пушкина, но после и успокоила. Это опять Алексей Пушкин ударил его. Здесь князь Сергей Гагарин с семейством: проживет дни три и поедет сначала в Берлин. Буду писать с ним Жуковскому.

Я с Дмитриевым несогласен. Надобно бить в гроб и те предразсудки, которые уже в гробе. Слава Хераскова – торжество посредственности. Николев также какая-то литературная держава для суеверных поклонников печати. Мне не дают щелкать красные носы староверцов (выражение Козодавлева): буду кидать горохом в стены. У каждого свое честолюбие; мое – прослыть вольнодумцем в понятии рабски-думцев.

Вперед, робята обскурантизма! Ура! Я уверен, что в книге Куницына – две или три пошлые истины, которые изумили наших скромных государственников. А я все свое говорю: зачем не печатаете «Гизо»? Надобно mettre à profit les à propos. выписка французская из Царьграда очень мне по ввусу.

У меня готово длинное письмо в «Сын Отечества» о послании моем в Каченовскому. Слышу, что многие в Москве осуждают меня, и я откровенно оправдываю свое побуждение. Нисьмо, кажется, написано с жаром, но пропустят ли его, позволит ли Карамзин снова говорить о нем? Во всяком случае пришлю его тебе. Я мимоходом треплю слегка и этого дурака Иовского, которого статья воняет погашением. Мой портрет не Ржевусскою, а Потоцкою, Alexandre, писан. Я не вижусь с Ржевусскою; она как-то погрязла в ультрацизме и каком-то венском романтизме и, по крайней мере как мне показалось, обошлась со мною холодно при первом, то-есть, возобновленном свидании, и все вместе делает, что я не ищу её и с нею почти раззнакомился.

Зачем «Сын Отечества» не постарается завести переписки с губерниями, зачем не помещать биографических статей о некоторых людях царствования Екатерины? Пригласивши в такому споспешествованию профессоров университетских: казанских, харьковских, виленских и прочих и учителей гимназий, мог бы «Сын Отечества» доставлять хотя по одной в месяц пиесе совершенно новой занимательности и расшевелить немного la chose publique, спящую у нас богатырским сном. Как можно оставить этот источник в руках Глинки и Свиньина, которые только что з- его! Мы до сей поры все еще только о словах говорим и рассуждаем о выражениях. Что мы за литераторы такие, что одною изящною словесностью питаемся и кормим? Конечно, многого говорить у нас нельзя, но все еще многим и мы сани не пользуемся. Старая курва-мать рада дочь свою до свадьбы держать в детской при куклах. Старое правительство радо видеть нас в постоянном ребячестве. Monsieur Crédule s'est laissé dire, que les enfants qu'il voit au collège sont les mêmes depuis quarante ans. «Oui, les mêmes, lui répond on, de père en fils». Et nous aussi nous restons enfants de père en fils. У нас только родственные связи в России: нужно связать и гражданственные от Амура до Невы. По кончине «Северной Почты» мы не знаем даже, когда Она замерзает, и бывают ли дожди в Тамбове. Мы Козодавлеву можем сказать с узником:

 
Скажи, любимый друг природы,
По прежнему ль в лугах цветы,
Душисты ль рощи, ясны ль воды?
 

Но «любимый друг природы» спит непробудным сном; поплавок его потонул в кунжутном масле, и мы не знаем, что сделалось с весной. Пускай заплетется круговая цепь: в ней и без больших напряжений, но, так сказать, сама собою родится сила электрическая. А вот все, что и нужно. Если жизненные соки не такого свойства, что жизнь может свободно протекать по членам, то сообщите хотя поддельную онемевшей ноге. По легким сотрясениям означится, по крайней мере, что смерть еще не совсем овладела добычею, которую только что с выгодами оспоривает у жизни. Не мы, кажется, призваны зажечь потешные огни в торжество рассудку и образованности, но, по крайней мере, расставим плошки, которые порадуют глаза, хотя обещанием приготовляемого празднества. Не то нетерпеливые гости, видя, что мы ничего не устроили, не захотят, может быть, дождаться медленных действий и запалят огни где ни попало, а нас предадут проклятию; ибо мы точно назначены судьбою быть приготовителями праздника, который недалек от нас. Того и смотри, что придет врасплох. Все, что ни сделается в той цели, как ни будь повидимому маловажно, есть блого и с лихвою отзовется в грядущем, которое в наше время удивительно как напирает на настоящее. Кто-то говорил, что у батюшки в доме, где всегда поздно засиживались, можно было вечно приехать завтра; а здесь напротив: завтра приходит часто сегодня; одно вчера убегает разом за тридевять земель. Поди, и собаками не отыщешь его в Мадрите или Неаполе. Вот что сбивает наших государственников: они все еще следуют старому счислению и беспрестанно обсчитываются. Ривароль говорил во время революционной войны о союзниках: «Они всегда отстают одною мыслью, одним годом и одною армиею». Гневить Бога нечего; за последнее нам жаловаться нельзя, но за то в первых отношениях опередим мы всех союзников в отступательном положении. Мысль моя может показаться незначительною в исполнении, но стоит только тронуться с места, и неизмеримость подастся шагам нашим. И для того прошу тебя сообщить мое мнение издателям «Сына».

12-го.

Что сказать теперь после того, что, вероятно, уже известно вам от лайбахского курьера, вчера проехавшего к вам. Литовский корпус подвинется к Троппау, ваша гвардия – к Вильне. Мы знаем, кто раскрывает бездну, но знают ли, кто ее закроет? Уныние и бешенство скребут душу. Прости! Нет сил писать умеренно.

Сделай милость, скажи Карамзину, что не пишу ему от европейской грусти. По крайней мере в том, что тут есть русского, он мой пароксизм на этот раз поделит со мною.

367. Тургенев князю Вяземскому.

16-го марта. [Петербург].

Получил письмо твое от 2-го и 4-го марта и полагаю уже тебя на дороге в Москву. Вот отчего только сии строки, и то на удачу. Неужели не привезешь башмаков или не поручил кому-нибудь прислать их? Тургенев.

368. Князь Вяземский Тургеневу.

20-го марта. [Варшава].

Спасибо, если есть за что, за твои строки от 9-го марта. Но тысячу раз спасибо Тимковскому, показавшему, что глагол втащиться есть мятежническое слово: «Век живи, век учись»! Отыщи у Измайлова стихи мои в двоюродной сестре, которые не пропущены по неблагопристойности. Я так глуп, что все это меня бесит. Но скажите же этим постникам, что когда-нибудь да придет день Светлого Воскресения. Тогда вся нелепость их, как красное яично, выставится на белый свет. Они думают, что Россия только для них сотворена, и что они могут смело купаться по уши в грязи. Клянусь честью, что вытащу их за уши из лужи и повешу на крюк. Как ни заступайся за Тимковского, но он первый повиснет, как только разрешится неволя печати. Я знаю, что он по штату должен ненежничать; но, по излишнему усердию, он часто порывается и на сверхштатное невежество.

Читал ли ты послание во мне какого-то Полевого поэта и водочного продавца московского о послании моем в Каченовскому? Оно прислано сюда Измайловым. Много легкости и свободы в стихосложении, но чорт знает, чего он от меня хочет! Мы с ним скорее сговорились бы на водке, чем на стихах. Между прочим говорит он:

 
Что за посланье! Нет начала, ни конца,
 

и

 
Поверь, как на море в дни страшной непогоды,
Так на твое теперь послание смотрю.
 

Впрочем, встречаются хорошие стихи и в особенности какая-то развязность, похожая на дарование. Сегодня не посылаю еще письма моего к издателям «Сына Отечества», но доставлю с будущею эстафетою. Между тем думаю, что ценсура его не пропустит, ибо, воля твоя, а я думаю, что я отдан на замечания ценсуре. Я на днях писал с Гагариным Жуковскому письмо пробудительное, а для него, может быть, и раздразнительное в смысле того, что и тебе писал о нем.

Теперь я вяжу, отчего Блудов почитал опискою: И с рифмою. У меня было на уме marier, а вы дали смысл couronner; впрочем, беды большой нет; только последующее: Без греха – приличнее данному мною обороту, чем вашему. А Жуковскому не худо быть попом: он, который целый причет втаскивал на Парнасс!

Ежеминутно ожидаем Ожаровского. Посылаю тебе новейший «Beobachter», полагая, что у вас его нет; но прошу этот лист возвратить, ибо с тем я его взял.

Непонятное дело, как это сильное напряжение могло так скоропостижно ослабнуть. Впрочем, унывать нечего. Всякое господствующее мнение окупило свое господство кровью своих мучеников. Христос обоготворился на распятии. Пускай торжествуют новые Пилаты и тешатся победою над свободою, спасительницею душ и телес наших; мы утешимся, смотря на широкия ветви древа христианства, которое также полито было кровью своего насадителя и поражаемо секирами врагов его. И здесь не без того, чтобы попадались Иуды, если не добровольные, то принужденные и продающие свою сторону не из криводушие, а малодушие.

Прости! Посылаю тебе башмаки. Не требовал ли ты и сапожков?

369. Тургенев князю Вяземскому.

23-го марта. [Петербург].

Я полагал тебя в Москве или на большой дороге и вдруг получаю письмо от 12-го из Варшавы, и ни слова о приезде в Россию. От моих предположений письмо мое на прошедшей почте было из двух строк. Твои известия о новостях курьера были для меня новые, но на другой день и здесь стали шептать о том же, и теперь шепчут и теряются в догадках: на кого сей грянет гром. Между тем в Москве и здесь читают прокламацию Ипсиланти, которая, вероятно, уже у тебя есть. Какое прекрасное бессмертие, если оно ему достанется! Тем прекраснее и блистательнее, что о нем можно с древними сказать: «Intaminatis fulget honoribus», между тем как все славы вокруг его меркнули или меркнут прошедшим или настоящим. Отечество, вера, чистое побуждение – все тут или быть может! За начинающего Бог, да и Бог православный!

Здесь многие отъезжают, другие готовятся в отъезду в Лайбах. Сегодня едет Ермолов, скоро Канкрин, чиновники Штаба и прочие.

Пиемонтские новости тебе уже верно известны. Что-то узнаем на будущей неделе? Прошедшее разражается ежечасно, и новорожденные растут не по дням, а по часам.

Другие готовятся здесь в другому вояжу, на тот свет: митрополит Михаил, графиня Чернышева без надежды. Первого заменить трудно будет.

Ожидаю письма твоего в «Сына Отечества» и постараюсь умилостивить ценсуру, если возможно. Карамзину не покажу его.

Третьего дня приехал сюда Сперанский, но я еще не успел его видеть. Нет министерства из гражданских, которого бы публика не отдавала ему.

Здешние греки хотят быть более мудрыми, нежели богатыми, потому. что первым предлагают давать сокровища, а другим советы. Не выищется ли между ними Минин-Калерджи?

Я все пишу к тебе на удачу, предполагая, что ты сдержишь слово и приедешь в Москву за женой, а сюда – к нам. Чего теперь дожидаться в Варшаве? Мы отложили надежду скоро видеть государя.

Батюшков скучает неапольскою революциею, а другие шепчут, что он против неаполитанцев и стихи написал. Пушкин написал какие-то стихи, но я не могу еще достать их. Если достану – пришлю.

Я в беспокойстве за брата Сергея. Турецкую чернь трудно будет уверить, что мы не заодно с греками. Туда послан Лили Толстой, адьютант князя Меньшикова, из Лайбаха, но зачем – неизвестно.

Прости, нет духу писать письмо, которое ты, может быть, прочтешь в Москве.

Башмаки, башмаки!

370. Князь Вяземский Тургеневу.

26-го марта. [Варшава].

Я болен и от того, что нездоров, и от того, что во вторник думаю ехать и хочу сделать запас здоровья. Я получил вчера твои не строки, не слова, а буквы от 16-го марта. Дибич проехал вчера в Лайбах.

Генерал Demarcay и Josse de Beauvoir, члены французской палаты, дрались на пистолетах вследствие прений. Поэт и ритор, и пэр Fontanes умер. Переживут его, вероятно, одни его стихи, а дела и красноречие потонут в забвении. Красноречие его заражено было лестию, а красноречие быть должно не кадильницею благовонною, а мечом, посвященным на защиту истины и притесненных и на укаравие лжи и притеснителей.

Что говорят у вас о герое Ипсиланти? Не из тучки гром гремит. В наше время все тучка.

Вот что говорит Австрийский «Beobachter»: «Die Details der sputer eingetroffenen Nachrichten über eine zwischen dem k. k. General-Major Grafen von Ficquelmont und dem neapolitanischen General Ambrosio am 20 den März zu Capua abgeschlossene Convention, kraft welcher aile Feiudseligkeiten eingestellt worden, und unsere Truppen am 23 den März in Neapel eingertickt sind, werden wir unseren Lesern nächstens, ihrem vollständigem Inhalte nach, liefern».

Армия Carascosa не более сопротивлялась, как и армия Рере. О делах сардинских «Beobachter» говорит, что «der Aufruhr scheint in Piemont wenig Fortgang za haben, und vielleicht von seinem Ende nicht weit entfernt zu sein». (Между тем наши силы валят со всех концов России). «Der Sitz desselben ist auf Turin und auf Alessandria beschränkt».

Le duc de Genevois продолжает своими прокламациями из Модены не признавать никаких перемен последовавших.

Вот что пишет «Beobachter» в статье о делах валахских и молдавских:

«Gleich nach Ankunft vorstehender Nachrichten zu Laibach, haben S. Majestät der Kaiser Alexander zu erklären geruht, dass Aller höchst dieselben die Unternehmung des Fürsten Ypsilanti nur als eine Wirkung des unruhigen Geistes der die jetzige Zeit charakterisirt, so wie der Unerfahrenheit und des Leichtsinns dieses jungen Mannes betrachten könnten. Zugleich aber haben S. Kaiserliche Majestät folgendes angeordnet:

1) Der Fürst Alexander Ypsilanti ist vom russischen Dienste ausgeschlossen

2) Es wird ihm angedeutet das S. Majestät der Kaiser sein Unternehmen durchaus missbilligt, und dass er dabei niemals auf irgend eine Hülfe von Seiten Russlands zu rechnen hat».

Далее повелевается Витгенштейну сохранять строжайший неутралитет при возмущениях, оказавшихся в Молдавии и Валахии, и ни под каким предлогом ни посредственно, ни непосредственно ни малейшего участия в них не принимать. Предписывается министру Строганову объявить о том Порте и уверить ее, что политика государя чужда навсегда всех мер, могущих угрожать спокойствию государств, и что он не признает иной цели и иного желания для себя, как сохранение миролюбивых сношений, ныне между обеими державами существующих.

На, скачи по Петербургу и оставь меня в покое! До Москвы; там заговеюсь Европою, но что-то и Европа начинает г – . Разве одна Франция да Гишпания устоят священный пламень Весты, задуваемый полуночными ветрами. Прощай! Дай от меня Николаю Ивановичу un baiser de condoléance.

Здесь умерла княгиня Радзивилл, наша Екатерининская портретная дама и владетельница и творительница славной Аркадии. Ржевусска тебе кланяется.

371. Тургенев князю Вяземскому.

30-го марта. [Петербург].

Середа, а от тебя все еще письма нет! Между тем мы здесь хороним и сбираемся хоронить. Вчера предали земле митрополита Михаила, всеми оплакиваемого. Я провел за два часа до его кончины три часа у его постели и учился умирать или, лучше, жить, смотря на умирающего. И словом, и делом благотворил он ближнему и дальнему. Кроме памяти добра, ничего но себе не оставил. Давно все роздал нищим и не успел сделать духовной. Доказательство тому, что горесть о его кончине самая сильная и искренняя, есть то, что в ней обвиняют других, а не болезнь его. Народ целые пять дней толпился у тела его и прикладывался, как ко святому. Он меня любил или, по крайней мере, уважал, ибо, когда мог иметь сомнение, я ли или другой сделал ему неудовольствия, говаривал искреннему своему: «Нет, не Тургенев это писал: я его знаю, и он знает, что батюшка его любил меня». Пастырская слава его достигла Иерусалима и Царьграда, и единоверцы наши и там чтили его. Большой Невский собор был вчера полон, даже и иностранцами. Слезы выступали и у монахов. Скоро, кажется, и графа Головина похороним. Он выздоравливал, но теперь опять хуже, и надежды немного. От умершего был я у воскресшего, chez un revenant: Сперанского. Сказать о нем еще нечего. Он был полезен в Сибири, следовательно – целой части света. Не знаю будет ли он то же в России. Магницкий просил позволения к нему приехать. Он давно говорил о Сперанском, как о человеке, который погубил его; теперь заговорил другое. Один из наших Арзамасцев, Кавелин, сделался совершенным Пальясом Пальяса Магницкого: кидает своею грязью в убитого Куницына, обвиняет его в своей вине, то-есть, в том, что взбунтовались ученики его пансиона и утверждает, что политическую экономию должно основать на Евангелии. Я предложу выключить его формально из Арзамаса.

Кстати: вот тебе «Шаль» шалуна Пушкина. Ты бы угадал автора и без меня. Других вестей о нем нет. Твои три куплета напечатал В[оейков] в «Сыне Отечества» и на легкую твою дымку положил свинцовое свое примечание. Графине Самойловой еще не доставил: не знал через кого. Постараюсь сегодня.

Вот тебе два письма: одно доставь по адресу. Княгиня отчаялась видеть тебя в Москве. Увидим ли мы?

Гвардии сказан поход. Курс дошел до 396 копеек серебряный рубль, и червонцы от 11 рублей возвысились до 13 рублей слишком в несколько дней. Ожидают Ожаровского, и кандидаты рекрутства трепещут.

Сию минуту получил твои пакеты и письмецо от 20-го марта. Спасибо за башмаки, но не приложены старые и не показаны, которые – на какую мерку. Авось, разберем. Сапожков также нет, но погоди заказывать. Я уведомлю с следующей штафетой, нужно ли. О деньгах напишу к Дружинину, чтобы вычел из той суммы, которую ты мне должен. Я еще не получал оной.

Благодарю за газету и возвращаю ее. Княгине пошлю твой пакет; пошлю сегодня же по тяжолой почте, ибо вчера ушла легкая. Но я писал к ней, что штафета из Варшавы за дурной дорогою еще не приходила.

Не нападай на Тимковского, а на тех, кои на него нападают. Он не репрезентант здешней ценсуры, а исполнитель высшей власти или высшего произвола, ибо закон хорош, но ему не следуют.

Пиесу твою от Измайлова вытребую, а послание к тебе прочту.

Вот тебе певец певца Кубры. Хрестоматии его не посылаю, ибо образчик видел ты в «Сыне Отечества». Каковы характеристики? Жаль, что не имею времени писать к тебе! Ты о Пиемонте ни слова.

Жена маркиза Траверсе скончалась.

372. Князь Вяземский Тургеневу.

18-го апреля. [Москва].

Здравствуй, милый! После одиннадцати-дневного мучительного путешествия, дотащился я в середу вечером, на праздниках, в Москву. Главнейшее впечатление мое неприятное: я нашел маленького своего нездоровым и не знаю с чего, посмотрю на его положение неуповательными глазами. Впрочем, шатаюсь под качелями, встречаю лица пасмурные, недовольные, и Лайбах действует даже и на чернь, которая менее поет и пьянствует, чем по обыкновению. Василий Львович в поте и подагре. Иван Иванович тот же; так же ко мне благосклонен, мил: смесь многого европейского с горстью московского. «Вестник Европы» бранит меня на чем свет стоит, но Москва в один голос твердит:

 
Перед судом ума сколь Каченовский жалок,
 

хотя и обвиняют мою нравственность. В Варшаве как то я тосковал по недуге России; здесь смотрю на нее с окаменением свидетеля похорон ближнего сердцу человека. У себя вы ходите сгоряча. Так и пышет гробовым холодом. Тут нет поэзии в моем выражении, ни фигуры преувеличения, а убийственная очевидность истины. Прежде, по крайней мере, забывался я в чаду рассеяния; теперь и того не нахожу здесь. Дуракам размышления и думы не идут к лицу, а Лайбах крепко напирает здесь и морщит лбы, на которых так весело занималась заря самодовольствия.

Шутки в сторону, и непременно пришли мне сейчас мою «Негодяйку». Вот письмо, которое наивернейшим образом перешли к Уварову. Прости! Обнимаю тебя и Николая Ивановича.

373. Тургенев князю Вяземскому.

26-го апреля. [Петербург].

Спасибо за 18-е апреля, но грустно мне за твоего маленького. Уведомь о последствии. Я все еще слаб и едва таскаю ноги, и то на несколько шагов, но не говори об этом матушке. Сбираюсь в конце мая или в июне к Кушелевским водам. Не знаю, удастся ли?

Государь писал к императрице-матери, что надеется скоро быть здесь. Ожидают к половине мая, но не надолго. От его приезда и мой отъезд зависит. Что будет с тобою? Заедешь ли к нам и когда? Князь Оболенский писал ко мне и дал надежду тебя видеть. Предаваться ли ей?

Пушкин писал недавно к Гнедичу в стихах и в прозе. Он непременно хочет иметь не один талант Байрона, но и бурные качества его и огорчает отца язвительным от него отступничеством. Между тем окончил поэму «Кавказский Пленник». Скоро пришлет для печати.

Вот письмо от Смирновой. У них умер отец. Письмо к Уварову пошлю в пятницу в местопребывание государя. Справлялся везде о нем и другого адреса не знают.

«Негодяйку» пришлю, только не по почте: тебе шутка, а мне может быть неприятность, и большая. Ты не знаешь всех наших отношений и теперяшнего расположения не умов, а безумия. И тебе советую осторожность, особливо в Москве. Не сердись, а береги благородный жар не на черный день.

Уваров подал в отставку от кураторства. Надлежало бы и от Академии; но он не так действует, как бы в его положении должно было.

От Жуковского получил несколько строк с приезжим; он еще в половине мая только оставит Берлин и поедет прямо на Дрезден. Обещает прислать «Ангела и Пери», эпизод из «Лалла-Рук», прелестнейший во всем романе. Кончил Шиллерову «Иоанну».

Кланяюся москвичам, которые вспомнят обо мне. В то же время и в прошлом году радовался ими; но теперь уже

 
Не прежний тот, цветущий, жизни полный.
 

Прости! Брат Николай кланяется. Mes hommages à la princesse. Мансуров сделан флигель-адьютантом. Барон Савен – графом. Последний еще неоффициально.

374. Тургенев князю Вяземскому.

10-го мая. [Петербург].

Государь приедет к 17-му. Приезжай. Прочту тебе «Ангела и Пери», прелестный перевод Жуковского из «Лалла-Рук».

Кланяйся Дмитриеву. Грешно ему забывать меня. Карамзины в Царском Селе.

375. Князь Вяземский Тургеневу.

Воскресенье. [Конец мая]. Царское Село.

Не полагая в тебе довольно ума, чтобы к нам сегодня приехать, письменно обнимаю тебя, мой милый. Вот тебе письмо от матушки, которая здорова, но беспокоится о твоей болезни и хочет приехать к тебе, если ты из Петербурга не выедешь. Нет ли писем к нам из Варшавы? Сделай милость, вели справиться в Мраморном, у Соболевского, везде, где только можно, ибо мы давно без вести о детях.

Приезжай хоть завтра; я еще не знаю, когда буду в городе. Мой сердечный поклон брату и Блудову. Прости! Я здесь имею свой дом и свое судно: следственно ты безопасно можешь приехать в Царское Село на сутки. Нет ли последнего «Вестника Европы», где какие-то стихи на меня напечатаны? Пришли!

376. Тургенев князю Вяземскому.

Понедельник. [Конец мая. Петербург].

Постараюсь быть в среду: завтра невозможно. Писем у графа Соб[олевскаго] в канцелярии для тебя нет. Послал справиться и в Мраморный дворец.

Посылаю выписку из письма брата Сергея от 1-го мая, вчера полученного. Дай Карамзиным и кому угодно.

Брат получил чай: скажи Екатерине Андреевне. Он пишет ей большую благодарность. Сообщу после, теперь некогда. Он был в ужасном положении. Теперь, кажется, лучше.

И в Мраморном дворце нет для тебя писем.

377. Князь Вяземский Тургеневу.

24-го мая. Царское Село.

Все врешь и по старому шаромыжничаешь в дружбе! Таскаешься, чорт знает где, а для друга минуты уделить от толпы не умеешь. Бог тебе судия!

Я посылаю в Петербург коляску для починки твоему каретнику, который и прошлым годом исправлял ее. В сие дорожное царствование нет ли у тебя по духовной части колымажного чиновника, коему можно было бы поручить сторговаться с каретником за работу и надзирать за нею? Во всяком случае велю Владимиру относиться во всем с тебе. Мы будем в четверг в город; найми нам хорошую двуместную карету по-суточно, и чтобы в двенадцать часов ждала она нас на квартире у Карамзиных. Обедать хотим назваться в Булгаковым. Уведомь их о том. Будешь ли в середу, или медным лбом встретишь ли нас только в Петербурге? В середу ночевал бы у нас; посидел бы на с – , сколько душа хочет, а в четверг возвратился бы в нашей карете в город, ибо в городе мы видеться не будем.

Вели приготовить несколько списков прилагаемой записки и справиться в канцелярии министра юстиции, получена ли от меня просьба из Москвы. Да кстати, приготовь мне три списка моего «Негодования», или не видать тебе никогда ни полустишие моего. Прощай! Между тем справляйся о варшавских письмах.

Отправь письма в Варшаву, и под своими пакетами; узнай от благонамеренного Измайлова, имеет ли он известия из Варшавы от Фовицкого и от которого числа, и тотчас дай мне знать.

378. Князь Вяземский Тургеневу.

[Начало июня. Петербург].

Едешь ли с нами в Царское? Мы через час отправляемся с Севериным. Не забудь справиться по двум просьбам Фовицкого и по моим прошениям, поданным в Первый департамент Сената и вчера министру юстиции. Я тебя неделю уже о том прошу и добиться не могу, а завтра, в середу, отвечать надобно в Варшаву. Приготовь мне все это сегодня в вечеру, если с нами не едешь. Кривцов будет после обеда в Царское.

На обороте: Александру Ивановичу Тургеневу.

379. Князь Вяземский Тургеневу.

[28-го июня. Петербург].

Карамзины просят привезти завтра бутылку шампанского. Смотри же, завтра вместе возвращаемся. Для именин привези мне завтра в гостинец отставку от двора. А Николай Иванович не будет ли? Отошли письмо с эстафетою в Варшаву.

На обороте: Александру Ивановичу.

380. Князь Вяземский Тургеневу.

18-го июля, понедельник. [Москва].

Доехали хорошо. У меня панталоны белые летния остались у портного возле дома Муравьевой; справься о их судьбе у швейцара Григория, да еще о чайной ложечке и доставь все. Я, кажется, что-то должен остался в Англинском клубе. Попроси Николая Ивановича расплатиться и скажи ему сердечное сожаление, что не удалось мне с ним проститься. Прочти мою памятную записку и приводи к исполнению. Сестрам мой сердечный поклон. Благодари Булгакова: ехал, как по маслу. Буду после сам писать.

На обороте: Милостивому государю Александру Ивановичу Тургеневу, в доме г. министра просвещения, в С.-11етербурге.

381. Князь Вяземский Тургеневу.

21-го июля. [Москва].

Сегодня был я у твоей матушки и старался успокаивать ее и на ваш счет, и Сергея Ивановича, и к[нязя] А[лександра] Н[иколаевича], которого Москва высылала из Петербурга в течение 24-х часов, и прочее, и прочее. Она, кажется, во вторник отправляется в Ростов на десять дней.

Бывал суп а ла тортю, стерлядь на шампанском, жирные и пряные лакомства; бывало… мало ли что было, но теперь – кашка на телячьем бульоне, кисель овсяный. Делать нечего кушай! Посадили на диету. Письма мои, ни дать, ни взять, будут статьи «Северной Почты». Тс! Уж и тут не проговорился ли я? Да, правда, она покойница: вступиться некому.

Прочти мою памятную записку, да исполни. А письмо к Глинке? Что это такое, нет писем от жены? Меня тоска ест до хрящей костей. Книга В[асилия] Л[ьвовича] у Сленина для предания ценсуре. Справься! Да красная моя книжка осталась у Николая Ивановича: при первом удобном случае перешли. Прощай! Сестрам мой сердечный поклон. Брата их я еще не видал, а того в самом деле увезли отсюда скоропостижно. Прощай! Обнимаю и благословляю вас во веки веков.

Поблагодари Константина Яковлевича за надзирателя исправного, услужливого, расторопного. Сам не пишу к нему, ибо нет лишней почтовой бумаги, а надобно писать еще к жене. Отдал ли ты книгу его жене?

382. Тургенев князю Вяземскому.

26-го июля. [Петербург].

Два письма твои получил. Книгу Булгакову отослал. Сестрам кланялся твоим челом. У швейцара справлялся: портной требует 20 рублей за работу. Я заплачу ему и к тебе пришлю. Заплачу и 10 рублей Булгарину за подписку на портрет Глинки и что следует в Англинский клуб. Ложечку пришлю: теперь она еще у швейцара. Он сказывал вчера, что за коляску дают 600 рублей. О доверенности Дружинину и об ответе прокурора министру юстиции не получил еще отзыва. Безобразовой 25 рублей в кошельке отдал.

Татищев назначен уже в Брюссель. Красавицы тебе кланяются. Плещеев – камергер. Загряжский в Павловске, на другой день праздника, скоропостижно умер. Письмо отправлю; Глинке не отыскал.

Государь позволил чрез князя Голицына открыть подписку в пользу пришельцев из Турции. От брата после 26-го июня нет никакого известия. Вот тебе письмо à l'instar журнала Храповицкого.

Что делает Василий Львович? Об издании его еще не справлялся: дни были хлопотливые для меня.

Сперанский – член Совета в Законодательном департаменте и, в отсутствие князя Лопухина, начальник Коммиссии законов.

Бью челом Ивану Ивановичу. Здесь получен «Essay on man», Pope, переведенный Фонтаном.

Мои книги, наконец, в Петербурге, но еще не у меня. От княгини писем не было; один пакет варшавский я послал в тебе. Прости!

На обороте: Его сиятельству князю Петру Андреевичу Вяземскому. В Москве.

383. Князь Вяземский Тургеневу

28-го июля. Москва.

Прилагаемые при сем десять тысяч рублей и письмо отошли по первой эстафете в Варшаву на имя прусского консула Шмита. Не забудь, что эстафета ходит в середу. Если будут какие-нибудь затруднения в отправлении денег, отнесись в графу Соболевсвону.

Что такое, наложен ли на меня высочайший карантин? С той поры, как я из Петербурга выехал, ни от кого из вас не имею ни строки. Бог с вами и чорт с тобой. Скажи Воейкову, что не получаю. «Сына».

На обороте: Александру Ивановичу Тургеневу. При сем письмо с деньгами в Варшаву.

384. Тургенев князю Вяземскому.

1-го августа. [Петербург].

Письмо получил. Уваров – директор Департамента мануфактур и фабрик по Министерству финансов: пустое место, и остается президентом Академии. А Карнеев, что был при суконной закупке, – куратором в Харькове, вместо дяди. Граф Гурьев получил табатерку с портретом государыни Марии Федоровны за Елагин. Поручения исполню. Тургенев.

385. Князь Вяземский Тургеневу.

2-го августа. Москва.

Отдавайте коляску за 600 рублей, если более не дают, да и расплатитесь. Дать сто рублей «Соревнователю» за подписку на журнал. Да вот еще важная просьба: пускай Николай Иванович сделает мне одолжение и упросит моего старого товарища по ученичеству и старшего учителя по питию, Энгельгардта, выбрать мне две хорошие бочки (бутылок по 300) столового вина, красного и белого, например St.-Julien, Barsac или Sauterne. Кажется, что рублей по 450 или 500 можно иметь вино хорошее; разумеется, не тонкое и не праздничное, но чистое и будничное. На первый случай дай, что останется из коляски, а остальное здесь заплатится по привозе; или скажи, то сейчас вышлю деньги. Только поскорее это состряпайте, чтобы морозы не подоспели. Кстати: скажи Михайлову, что извозчики мне еще ящиков не доставили.

Хорош Булгарин! Вот новая теория практических налогов! Что это за портной? 20 рублей за работу двух летних панталонов!

Василий Львович едет завтра к тетке в Козельск или, по словам Дмитриева, читать стихи по уездам. Пришли мне Fontanes и все, что о Наполеоне писаться будет, хоть на часок: буду возвращать исправно. Александр Булгаков здесь и едет в Белоруссию. Позаботься о сочинениях Пушкина: право, грешно! Тебе же они им и поручены. Пришли ли во время деньги мои с Кривцовым? Погода здесь несносная: мокрая и сухая материя. Лето опустошило Москву. Прости! Высылай мне красную мою книжку. Брату мой сердечный поклон. Дай знать, если получишь письмо от Сергея Ивановича. Здесь вселенная пропадаеть без вести. Только и занимает, что тому-то худо, этому хорошо, а прочее все трын-трава.

Кривцову скажи, чтобы он написал мне о деньгах: в тебя веры не имею. Ты за мною ухаживал, когда ног стричь шерсть с меня; теперь, что я на чисто обрит, тебе до меня и дела нет, и переписки исправной от тебя не жди.

Попроси молодого Соболевского, чтобы он отправил это письмо, и возвратили бы его, если княгини уже лет в Варшаве.

386. Князь Вяземский Тургеневу.

4-го августа. [Москва].

Спасибо за строки. Прилагаемое письмо в жене отдай Соболевскому, чтобы так же, как и первое, отправить с тем, чтобы возвратили его, если княгини уже нет в Варшаве.

О себе сказать хорошего, нечего: на меня нашла такая дурь, такая черная хандра, что иногда доводит до отчаяния. Чорт знает, когда пронесется! Воейкову скажи, что получил 29-е и 30-е и прошу вперед не забывать. Есть ли что от брата, от Жуковского, от Батюшкова? Иван Иванович на получаемые от Хвостова стихи при письмах говорит, что ему совестно называть их по имени и потому отвечает: «Благодарю за письмо и приложение». На смех ли Хвостов написал послание в Воейкову: «Куст розовый в садах»? Прости! Брату мое усердное и дружеское почтение. Сестрам скажи, что моя веселость промчалась, comme une barque rapide, comme un torrent dans son cours. Пускай приезжают они скорее возвратить мне мои утраты. Кривцов назначен ли губернатором?

387. Тургенев князю Вяземскому.

5-го августа. [Петербург].

Во вторник получил письмо и 10000 рублей и отправил их в среду в Варшаву, вручив сам графу Матусевичу.

От Сергея получил вчера от 16-го июля. Участь их теперь уже решилась. Я в ужасном положении от неизвестности, но молчу, чтобы не дошло до матушки.

Сейчас еду в дилижансе в Царское Село и оттуда возвращусь с Муравьевой. Я получил книги братнины, но ничто на ум нейдет. Прости!

У меня был дифирамб Байрона на смерть Наполеона, на французском: послал в Царьград. Много книжонок получил на смерть его, но все книжонки.

На обороте: Его сиятельству князю П. А. Вяземскому.

388. Тургенев князю Вяземскому.

9-го августа. [Петербург].

Письмо твое получил и посылаю два письма твои в княгине сегодня в графу Соболевскому для отправления в Варшаву с тем, что если ее там уже нет, то чтобы возвратили письма. Вот и тебе два.

Из Одессы пишут, что сношения наши с Царьградом прекращены. Ожидаю или скорого свидания с братом, или…. ⁷. Эта неизвестность так волнует, что вчера зубы заболели, и прострадал весь день. Сестрам скажу твое поручение.

О вине надобно поговорить с другим, а не с Энгел[ьгардтом]: он и для себя бутылками покупает и не умеет выбрать. Прости! Спешу в Совет. Хлопотно и грустно. Батюшков в Швейцарии с Жуковским; о Блудове давно не слышим.

389. Князь Вяземский Тургеневу.

11-го августа. [Москва].

Поздравляю тебя, мой милый. Сейчас был у меня Степан Степанович Апраксин и сказывал, что барон Строганов со всею свитою приехал в Одессу при пушечных выстрелах. Здешний грек получил это известие и показывал князю Д. Я. Голицыну письмо. Апраксин поехал сказывать о том матушке, и я не замедлю поздравить ее с добрым известием. Конец твоим беспокойствиям и печалям! Обнимаю тебя от всего сердца.

Как не списать было байронщизну? Пришли, что есть о Наполеоне: все возвращу немедленно. Иван Иванович молчанием твоим недоволен. Здесь все вздор говорят о тебе и о твоем: откуда лезет? Я все еще сижу на московской тоске за худою погодою и худым здоровием Николеньки, которое однако же поправляется. Прости пока! Ешь, пей, спи, пой теперь вдоволь! Сестрицам мой сердечный поклон. Участь Кривцова решена ли? Что не видать в газетах указа о моей придворной отставке? Да постарайся узнать, не прислано ли чего-нибудь из Варшавы об отставке моей по части Новосильцовской? А ответ симбирского прокурора? А белые панталоны? Дай ход всему этому.

Письмо в Варшаву – также Матусевичу или Соболевскому. Что же письмо жены с Демчинским? Отыщи его по передним Министерским; спроси о нем у В. С. Ланского.

390. Тургенев князю Вяземскому.

12-го августа. [Петербург].

Сережа в Одессе. Вся миссия и барон Строганов там. Третьего дня ввечеру получен здесь курьер от него, и я давно или, лучше, никогда так счастлив не был. Еду сейчас в Царское Село и там ночую…

О вине говорил с. Энгельгардтом, с Кривцовым и с Никитиным. Последний нашел дешевле и ручается за доброту, и ему можно поверить: il boit et fait boir. Если решусь, то возьму у него.

За коляску давал отъезжающий 600 рублей. Теперь не дают. Подожду. Менее отдавать не велел. Боюсь, пройдет время колес. Сестры тебе кланяются. Вчера вечер был с ними.

Брошюры тогда же услал к Сереже, полагая, что он будет читать их в башне.

Старика Болотникова, что скучал Николаю Михайловичу так, как сенатор того же имени Ивану Ивановичу, переехали, и он очень страждет. Интереснейшей новости не нашел сказать.

Ожидают войны, а я все что-то думаю о мире. Но теперь сердце как-то обратилось к. грекам. Они потеряли последнего заступника в бароне Строганове и в миссии. С каким чувством смотрели они на отплывающий корабль его? Вот предмет для поэта русского. Байрон Андреевич, перенесись в Перу и скажи нам греческую быль! Представь греков на берегу, с молитвою, которую можно наполнить и православием, и славными для нас и для них воспоминаниями. Право: ты или Пушкин! Не позволяй перебивать у себя: вперед такого случая не будет.

391. Тургенев князю Вяземскому.

16-го августа. [Петербург].

Спасибо за письмо от 11-го. Спешу в Царское Село и доставлю там письмо твое Шмиту от 11-го и пошлю оттуда Байрона, а если не успею, то отсюда с следующей почтой.

Брат писал из карантина от 1-го, 6-го и 7-го августа. Послано сегодня в ним повеление приехать сюда. Ожидаю через две недели.

Уведомь, что о нас врут, впрочем, не без основания. Скажи Ивану Ивановичу, что написал бы к нему, но хлопоты чрезмерны.

Поручения твои исполню все завтра. Участь Кривцова еще не решена, а Кривцовй еще не разрешена!

Демчинского отыщу, но от него ли было послано одно письмо чрез меня? Посылаю газеты. Прости! Кланяйся всем, Побывай у княгини Голицыной.

На обороте: Его сиятельству князю Петру Андреевичу Вяземскому.

392. Князь Вяземский Тургеневу.

18-го августа. [Москва].

Поздравляю вас от всего сердца с вашею одесскою радостью. Что, останутся ли они там, или не приедет ли Сергей Иванович или к вам, или сюда? Я желал бы посмотреть на выходца из ада.

Поспеши с Ннвитиным: подоспеют морозы, и вина пересылать нельзя. Тебе хорошо сухо рассуждать об этом, но я, который начинаю грузно впадать в Никитинское, то-есть, животное положение, я весь душа, когда дело идет о хорошей рюмке вина. А ты еще говоришь мне о поэзии. Я и за прозу свою бояться начинаю. Совершенное бесстрастие оковало меня. Удивительно, с какою скоростью Москва на меня подействовала; mais l'avenir est dans le sein de Dieu, и я пока сижу у Английского клуба и жду погоды. Сделай милость, все, что St.-Florent или кто другой получит о Наполеоне, присылай мне немедленно. Твой дифиранб Байронский опровержен в газетах. Но я все надеюсь, что Байрон грянет слово жизни на прах изгнанника. Давно уже скала была перунами разбита, но все еще лежала от неё огромная тень по земле. Я уже Карамзиным жалуюсь о твоем бездействии в рассуждении манускриптов изгнанника на скалу святого забвения – В. Л. Пушкина! Оживись, Bertrand, и отдай последний долг покойнику. Вели напечатать тысячу билетов для подписки по десяти рублей; пришли несколько сотен сюда. Решись, где печатать; лучше всего в вашей новой Дидотовской типографии; вызови молодых авторов своих: Федорова и других на богоугодное занятие – издавать блаженного.

Сидит народ, шумит народ в моем б – или поэтском чулане, Прости! Неелов говорит в стихах о ком-то:

 
Он глуп, как осемь дураков.
 

Варшавское письмо предать попечению Соболевского или Туркуля.

393. Тургенев князю Вяземскому.

19-го августа. [Петербург].

Вот тебе три брошюры, между коими и Байрон. Другие уверяют, что этот дифирамб подложный, но, кажется, есть в нем его замашки. Оригинала не получал. Возврати все по прочтении и показав их И. И. Дмитриеву, которого поздравь от меня с камер-юнкером и с пажем. В этом меня радует только то, что государь желал сделать ему приятное.

Три флигель-адьютанта: князь Лобанов Алексей, барон Александр Строганов и граф Самойлов, адьютант Ермолова, и наконец флигель-адьютант князь Любомирский – генерал-маиор.

К барону Строганову послано повеление приехать сюда и недели через две ожидаю брата в Петербург.

Твоих двух панталон не выручил еще, ибо желаю не заплатить запрошенную цену; сегодня получу решительный ответ. Коляска с рук нейдет, но надежды не теряю продать. Нужно ли тебе вино, то-есть, не раздумал ли покупать его?

Сережа тебе кланяется, но недоволен твоей отставкой, а более твоей службой. Жаль, что не при тебе пришла его библиотека; порадовался бы ею с тобою.

Я прочел сейчас лекцию Кюхельбекера в Париже: c'est curieux! Между тем он здесь и умирает с голоду. Надеется пристроиться в частный пансион.

Хорошо ли идет подписка в пользу греков, в Одессе и в Бессарабии укрывшихся? Я – главный сборщик и посылаю литографические листы во всю Россию. Начало хорошо. Не знаю, что-то будет впредь? Между тем подписан указ о выдаче, преимущественно духовным из греков, 50000 рублей, оставшихся от суммы, назначенной на вспоможение церквам и духовенству русским, в 1812 году пострадавшим.

Читал ли во французском журнале рассмотрение поэмы Пушкина? Как скоро отпечатается надгорбное слово патриарху, пришлю тебе. Много прекрасных мест. Прости! Каков Николенька и приехала ли княгиня? В малых брошюрах будешь верен, – фолианты присылать буду. Есть ли у тебя Фонтана перевод Попе?

Ты расхвалил речь Гнедича, а первая половина – натянутые lieux communs, в которых он смешал типографию с христианскою религиею; а вторая поглаже, но того же калибра.

394. Князь Вяземский Тургеневу.

22-го августа. Москва.

Спасибо за строки от 16-го. Об вас говорят, что он отставлен, что Мордвинов на его место, что ты за болезнию бессрочно отпущен, что Ястребцов, его секретарь, приехал сюда передовым дом нанимать, и прочее, и прочее.

Надеюсь, что Сергей Иванович поедет на Москву. Сейчас видел я приезжого из Варшавы, который обещает мне жену ю концу недели. Высылай вино, белые панталоны, отзыв прокурорский, отзыв об отставке моей. Зачем молчат газеты?

Молчат, но не молчит Европа и весь свет.

Сумар[оков].

Я приготовил короткое донесение публике о издании в свет Василия Львовича: пришлю в четверг. А ты, между тем, приготовь все нужное и решись, где печатать, по чем отдавать экземпляр. и прочее. Стыдно нам не вынести его да руках к бессмертью. Спроси у Сленина, зачем не высылает он мне книг, отобранных у него? Погода со вчерашнего дня исправляется… Скажи Царамзиным о жене. Ивану Ивановичу донесу о твоем желании писать к нему.

Прости, моя скука, ибо ничего теперь ближе к сердцу моему скуки нет. Мне кажется, что вся жизнь моя скоропостижно умерла. Неужели не будет воскресения? Что за глупое создание человек! Какой-нибудь кишок неисправный раздел бытие мое на голо. Горести нет, а чувство горечи. Даю запрос судьбе: все мое живо вокруг меня, но голос пустоты гробовой исходит из меня. Страсти, жестокия страсти, нападите на меня терзайте в куски! Благословлю страдания свои. Все, что хотите, от вас будет мне блого; только избавьте от этой смерти бытия.

395. Тургенев князю Вяземскому.

23-го августа. [Петербург].

Письмо твое получил. К Шмиту отправлю завтра. Вино закажу, но дай Бог досуг, ибо не могу оторваться. Новый начальник затормошил по Коммиссии и Совету.

Экзарха Грузии Феофилавта не стало: умер в Сигпаге, обозревая эпархию. Почти незаменим там.

Кривцова родила дочь, и благополучно, только страдала; велели тебе. написать о сем. Прости! На место. Горголи – Гладкой. Ожидаю брата к 30-му августа.

396. Князь Вяземский Тургеневу.

25-го августа. [Москва].

Спасибо, при милый, за письмо и книжицы. Во французской оде стихи встречаются сильные и живые; в лже-Байроне – две или три мысли; в польской сказке – ни истины, ни вероятия, ни дельного вымысла; По первой почте все возвращу. Теперь читает их Иван Иванович, который думает, что не сердит ли ты на него за краткость и сухощавость последнего его письма. Я толковал ему твое молчание хлопотами, заботами и прочими оговорками, но советую тебе решиться написать ему.

Я все не могу добиться, будет ли Сергей Иванович сюда. За что он мною недоволен? Нечего тут ни довольным, ни недовольным быть: поступить мне иначе не можно было. Что касается до службы, то я ошибся в выборе места и человека, но ошибиться легко было – вот и только., Кто же из нас не ошибся по моему? Впрочем, если я хотел бы поддерживать свою ошибку, то легко мог бы не обчесться в рассчетах своих по выгодам службы, мне предстоящим. Нигде не мог бы я получить того, что там получил бы, не будь я – я. В каком же отношении может быть он мною недоволен? Ни в житейском, ни в нравственном смысле доискаться причины не могу.

Гнедича речь лучше его других речей, а я о нем говорил. Как же не сказать мне: хороша, разумеется, с добавкою – для Гнедича. А Иван Иванович на тебя выводит, что ты без памяти был от его первой речи. Нельзя ли доставить мне на часок Кюхельбекера речь? Ради Бога, постарайся! Да и о нем надобно бы позаняться, если он в такой крайности. Что вы все о греках только хлопочете, да еще о духовных? У нас свои греки. Вот ему поручить издание Василия Львовича, да десятый процент ему из выручки: вот дело. А я здесь уже настрою Пушкина: он не откажется, и прекрасно.

Сделай одолжение, дай знать Гречу, что я получил его письмо и только что буду на месте и в духе, примусь за свои биографические материалы. Сейчас жена и дети приехали; едем через час в Остафьево. Вот записка о Пушкине: приклейте к ней le matériel de la chose и отдайте в «Сын», «Благонамеренный» и «Соревнователь».

397. Князь Вяземский Тургеневу.

29-го [августа. Москва].

Письмецо от 23-го августа получено. Видно, выходец из ада не через Москву проедет! жалею; но, вероятно, заедет после в матушке, и в надежде утешаюсь. Жена привезла мне громаду похвальных листов, писем из Варшавы от всякого пола, возраста, звания. Нет, воля ваша, я не даром прожил в Варшаве, ибо нажил в нем общее хорошее мнение. Газеты хотели провозгласить сетование о моем отсутствии. Это щекотит самолюбие и ласкает сердце.

Вино? Белые панталоны? Прокурорский ответ? Сочинения Василия Львовича? Моя отставка? Варшавская послана от Новосильцова к графу Аравчееву. Отыщи, что по ней сделано, и скажи мне слово. Если коляска не продана, то с Богом отправь ее в Москву: теперь извозчики дешевы. Попроси своего Михайлова: он обещался быть мне отцом-покровителем. Вели закутать ее. и обшить рогожею, положить в нее русские книги, которые купил у Сленина, и высылай.

Не тебя ли на место Феофилакта? Вот, так и быть, пошел бы к тебе служить в епархию. Шаликова возьмем в проповедники на грузинском языке и прекрасно!

 
Желаю я, чтоб у Кривцовой дочь
На матушку была похожа бы точь в точь.
А Емельяненко когда ж от места прочь?
Других стихов писать пришлось уж мне не в мочь.
И вам, и музе я скажу же: «Добра ночь!»
 

Прозою прошу поздравить их и поблагодарить родильницу за воспоминание обо мне.

Если нет у тебя денег для моих препоручений, то скажи, и, я тотчас доставлю, а то хотел я отдать здесь твоей матушке, с которою, вероятно, есть у вас денежные отношения. Возвращаю две брошюры; одна еще у Ивана Ивановича. В тебе будут из Варшавы присылаться от Фовицкого пакеты на мое имя с книгами и другими вещами: прошу не распечатывать и доставлять исправно. Если будешь умен, то я и сам буду высылать тебе любопытное, то-есть, Николаю Ивановичу, который станет тебе уже по капелькам пропускать эссенцию прочитанного. Что слышно о Арзамасской братии: Жуковском, Батюшкове, Блудове, Дашкове? Зимою возьмите дилижанс, да приезжайте к пустыннику святого Остафьева и не говорите: «Оставь его»! прощай, мой верный Бертран,

 
Ami, débris fameux de mon fameux naufrage!
 

Возвращаю только одну брошюру; другая ошибкою оставлена в деревне. В четверг вышлю.

Мы приехали в город на два дни по домашним хлопотам, то-есть, хозяйственным покупкам и прочее. К половине сентября поеду недели на три в деревню. Смотрите, чтобы ни один Арзамасец без меня в Москву не приезжал!

Письмо – к Карамзиным… Когда увидишь Гнедича, скажи, что я получил его оффициальное письмо и буду отвечать на днях.

308. Тургенев князю Вяземскому.

30-го августа. [Петербург].

Вчера ввечеру получил письмо твое. Поздравляю с милыми гостями и радуюсь, что вы тотчас уехали в Остафьево:

 
Где счастье, как не там!
 

О стихах Василии Львовича хлопотать начну завтра. О Кюхельбекере просил Ермолова, и он обещал мне принять его в себе. Этого желал и Кюхельбекер. Переговорю с ним об издании.

Наши новости: Закревский – генерал-лейтенант. Дивов – 2-го Владимира, Негри и Поленов – 1-й Анны; Родофиникину – аренда; князь Тагарин – церемониймейстер; действительному статскому советнику Фонтон – 2-я Анна; Званцов, Кондоиди – с брилиянтами; там же служащий Панчулидзев – камер-юнкер, и в Департаменте духовных дел служащий губернский секретарь Желтухин, брат генерала, также камер-юнкер; Князь Василий Долгоруков – 1-ю Анну. Других не помню или еще не знаю.

Скажи Ивану Ивановичу, что скоро опять буду писать. Теперь хлопотно. Вот тебе и для него еще две тетради. От Сергея вчера получил письма. от 23-го августа из Одессы. Прежде 2-го сентября вряд ли они выедут, но прямо сюда, а может быть он будет потом и в Москву. Посылаю от Фов[ицкаго] газеты. Гречу поручение скажу. Северин сбирается в Стурдзе, у которого родилась дочь.

Еду с Булг[аковым] в Невский монастырь на завтрак, а обедаю у Воейковой. От Жуковского ни слова. О Батюшкове только слухи. Поздравляю тебя с моими именинами. А. Тургенев.

У Милорадовича все пережалованы. Не знаю еще, дал ли что Глинке.

Кривцову видел вчера: бледна, но мила. Сестры тебе кланяются. У другой болят губка.

399. Тургенев князю Вяземскому.

30-го августа. [Петербург].

Карамзина – фрейлйна. Графу Кочубею и маркизу Траверсе – Андрея. Кампенгаузену – 1-го Владимира. Граф Соллогуб – в должности церемониймейстера. Князь Гагарин – в должности гофмейстера. Хитрово старику – Александра Невского. Сверх Карамзиной – шесть фрейлин: Кутузова, Балашева, фон-Троиль и прочия. Нарышкина, Мария Яковлевна – кавалерственная.

400. Тургенев князю Вяземскому.

2-го сентября. [Петербург].

Карамзина – фрейлина. Также: графиня Комаровская, Балашева, графиня Ливен, дочь куратора; баронесса Троиль, Кутузова, дочь г[енерал]-а[дьютанта]; маркиз Траверсе и граф Кочубей – святого Андрея; Хитров-Spectateur – Александра Невского; барон Кампенгаузен – первого Владимира; князь Долгоруков Василий, Поленов, Негри – первую Анну; Журавлев, Сувин, Дивов – второго Владимира, и множество по Министерству юстиции, Иностранных дел и по ведомству графа Милорадовича. Князь Гагарин – действительный статский советник и в должности гофмейстера, граф Соллогуб – в должности церемониймейстера; Родофиникину и Сухопрудскому – аренды. Танеев – камергер, Желтухив – камер-юнкер. Графу Милорадовичу – бриллиантовые знаки святого Андрея. Вот что мог упомнить из наших новостей.

Но, вероятно, будет для нас и существенно-новое, только не в виде милости. Хлопотно. Пиши больше на досуге, а на мне не взыскивай. Не знаю, успею ли писать сегодня к Дмитриеву. Чтобы умилостивить, пошлю проповедь Серафима. Теперь еще нет. Брата ожидаю дней через семь. Прости! Целую ручки у княгини и обнимаю Николеньку. Тургенев.

На обороте: Его сиятельству князю Петру Андреевичу Вяземскому.

401. Князь Вяземский Тургеневу.

4-го сентября. Остафьево.

Здравствуй, мой милый! Вот письмо к Гнедичу, которое прошу не оставлять у себя, хоть будь оно унизано ошибками, и бумагу, которую отдай Гречу. Если найдешь случай, скажи ему, что мне более всего хотелось бы сохранить то, что сказано о пребывании и связях моих в Варшаве и моей отставке.

У вас ли Сергей Иванович? Прислал ли тебе Василий Львович брошюрку; вот и третья, то-есть, последняя. Пришли еще, что есть, а особливо же Фонтана. Я в деревне еще не обсиделся; погода скучная, желудок не совсем вычищен; жар к занятию худо согревается; двойные рамы не везде вставлены; под ноги дует; настоящим не исключительно довольствуюсь; будущим не овладел еще твердым решением воли; пришедшие из Варшавы книги должны преданы быть рассмотрению губернатора; все это вместе и тысячу других мелочей наводят тусклость на жизнь, которая, если не совсем ясна, то никуда не годится, как эти вещи посеребреные, которые сами по себе коренной цены не имеют. Итак, прощай! Я и так сижу несколько часов за письмом, и жена зовет пить чай.

Исполни все мои поручения исправно, прежния и теперешния, и не забудь мой поклон в сестрам, который важнее всех поручений. Письмо к Нессельроде отдай именно Туркулю или Соболевскому для верного доставления в Варшаву.

Приписка княгини В. Ф. Вяземской.

Je me rappelle à votre souvenir; me voilà rentrée dans mes fonctions de secrétaire. Vive la campagne pour les femmes: elles redeviennent nécessaires aux maris. Donnez nous de vos nouvelles, et pensez un peu à nous qui vous aimons bien.

402. Тургенев князю Вяземскому.

6-го сентября. [Петербург].

Письмо в Фовиц[кому] отправлю завтра. Вино заказал; надобно отправить, но хлопотно, и времени пет. Скорый отъезд государя, хотя и на несколько дней, завалил делами. Скажи Василию Львовичу, что Кюхельбекер едет сегодня или завтра с Ермоловым. Мы устроили его дело. Государь знал все о нем; полагал его в Греции и согласился определить к Ермолову. Я этому душевно рад и еду благодарить Ермолова. Надобно приискать другого издателя.

Еду на крестины к Кривцовым, если успею. Денег на вино присылай. Коляску отправлю. Прости!

Блудов здесь. Кажется, здоровье его получше. Булгаковым отсрочен долг на десять лет, с платежем процентов.

403. Князь Вяземский Тургеневу.

7-го сентября. [Остафьево].

Спасибо, мой милый, за два письма от 30-го августа. Благодарю за приятное известие о Софии Николаевне и за брошюры, которые немедленно возвращу. Разве я не прислал тебе объявления о «Стихотворениях» Василия Львовича? Не откладывай дела в длинный ящик, а сунь его в приспешную. Он от радости, нетерпения, смятения и так уже

 
Краснеет и бледнеет,
Как месяц в облаках.
 

Как я рад, что вице-Сушкову удалось завострит письмо свое текстом из священного писания: подвиг жизни совершен. А каков мой Кокошкин, который на плошки пишет стихи и печатает их в «Московских Ведомостях»! Признаюсь, и стихи самые сальные и вонючие. Это стоит маскарада. В этих людях стыда нет ни на грош. Я начинаю приходить в себя, ибо начинаю беситься.

Что слышно об моей отставке? А o белых панталонах? Того и смотри, что ты мне летнее платье пришлешь по первому пути. Да дай ему десять рублей: ведь панталоны более того стоют. Мои письма начинают походить на письма Галиани: тот все о рубашках хлопотал, а я хлопочу о портках. Есть ли в Петербурге «Les dix années d'exil» и «l'Italie» de lady Morgan? У меня продолжение Байрона: есть прелести и трагедия его. Прости! Всем сестрам по серьгам.

 
Да хоть спроси у Вороненко,
Когда от места прочь пойдет Емельяненко?
 

Мне смерть хочется видеть сестер в Москве и у себя в Остафьеве. Если Сергей Иванович у вас, обними его. Что делает Николай Иванович? Не будет ли зимою к нам?

8-го. Москва.

Что ты меня дразнит ли хочешь? В двух письмах от 30-го и в полученном сейчас от 2-го потретил ты мне о милостях. Я приехал в город, чтобы отбить свои книги. Письмо в контору отправить сейчас.

На обороте рукою княгини В. Ф. Вяземской: Его превосходительству, милостивому государю Александру Ивановичу Тургеневу. В доме господина министра просвещения. В Санкт-Петербурге.

404. Князь Вяземский Тургеневу.

15-го сентября. Остафьево.

Вот тебе «Негодование». Сделай милость, узнай и дай мне знать верным средством, отчего указ о придворной моей отставке не является в газетах, и что делается с другою отставкою в руках графа Аракчеева? Дай знать таким же образом, что делается и у вас, то-есть, с тобою: сквозь туман твоих слов догадываюсь, что и на вас лег туман. По почте будь со мной Туманский, но ищи случаев быть со мною иногда и Солнцевым. Я здесь никого из светлых не вижу, да и видеть некого: все народ темный, везде тьма кромешная.

Будет ли война? Оправдывается ли или обвиняется Строганов? Мы, кажется, опутаны австрийскою политикою. Воевать одним не дают, воевать сам друг или сам третей – ее хочется. К тому же казна пуста, а голова еще пустее. Что же делать? Другого нечего, как ехать набивать свой желудок за гвардейским обедом, который, сказывают, заказан (уж точно заказан) за сто тысяч рублей. А в Петербурге у дураков и слюнки текут, и слезы умиления, и песок из – валится: все вместе. В каких-то газетах читал я о каком-то царском съезде; слышно ли у вас о том? Вообрази, что здесь между сенаторами ходил слух, что Картузов был отставлен за донос на меня. Намекни мне, что могло бы это значить.

Дмитрий Давыдов желал определиться к Кочубею и просил узнать меня, что за народ его окружает, и что он сам в государственном и начальническом смысле. Скажи мне при случае о том слово. Новосильцов был очень глуп и смешон с моею мною. Тот от всего отпирается и все сваливает на старшего. Ничтожные сплетники! А между тем я здесь узнал, что он при отъезде моем из Варшавы писал в Шульгину, приказывая ему надсматривать за мною и посылая копию с донесения своего обо мне в Лайбах. Все сваливают на письмо мое к жене, в коем говорю о переменах, долженствующих быть в Варшаве; разумеется, о переменах по службе и местам, а варшавская сволочь говорит, что это письмо попало в руки государя, который понял, что говорю о переменах политических. Все это воняет глупостью, как и надпись Остолопова.

Я не знаю отчего, но принимать не могу живого участия в греческих делах. Успехи могут быть, и большие, со до чего доведут? Не история ли это магнетизма? Он существует, он применяться может, но кончит ли тем, чтобы иметь бытие самостоятельное? Я все боюсь развязки: все идет горячо, и все кончится дымом. Да и чего желать для греков? Да и нам желать ли, чтобы Греция была? И так уже Европа запутана, а тут как еще сядет к ней на голову новая забота, то и пуще перепутается. Цари рады, чтобы горячились и рыцарствовали за Грецию: она отвлекает народы от главного дела. Немецкие энтузиасты уже забыли о своем освобождении и с красным крестом на груди бегут резать туров. Чего лучше для правительств? Пускай печки выдыхаются на чужой счет: у них от угара голова не заболит. Воля ваша, а мне какой-нибудь процес с vrai libéral, или прошение в отставку моих любезных товарищей придворных гораздо занимательнее всей этой резни, которая резнею только и кончится.

Греч обещался мне дать таблицы ланкастерские русские; сделай милость, выпроси их и перешли: я у себя в деревне завожу училище. Прости, мой милый! Заготовь на досуге ответ на это письмо по пунктам и при случае доставь: ведь случаев много. Обнимаю тебя от всего сердца.

405. Князь Вяземский Тургеневу.

[Вторая половина сентября]. Остафьево.

Я получил твое конвертное отношение от 13-го сентября, и перед тем – записку с сенатскою бумагою. Что не говоришь ты мне, получил ли ты мое известие о «Стихотворениях» Василия Львовича; а если получил, то отчего не печатаешь его в «Сыне»? Если тебе некогда печатать, и нет у вас человека на примете, коему доверить можно заботы о печатании, то отошли манускрипт сюда. Мы здесь у Семена напечатаем не хуже и скорее вашего. Ты – странный человек: все откладываешь дело, которое отлагательства не терпит. У Василия Львовича воды давно уже прошли и так и прет его издание; что мучить его долгими родами?

Москва, говорят, вся иструсилась и искланялась от приезда Ермолова и Завревского. Без стерлядей дело не обойдется.

Не затерялся ли у тебя один варшавский пакет, перед последним, то-есть, присланным от 13-го сентября? Я что-то в газетах своих расчесться не могу. Василий Львович гостил у нас несколько дней. Что за милое отрочество! Он теперь возится с воззванием к грекам из Байрона и верно желает скорее войны, чтобы нацечатать его. А я начал возиться с «Дмитриевым». Кое-что уже написано: будут смотры новые. Но ученое общество признает ли мои ереси? Я все хлещу и всех. Хочется посалит мне это несколькими анекдотами: намекнуть об опале его при Павле и промолчать про последние победы его действительные, но бездейственные. Только с ним нескоро сговоришься, а оскорбить его недотрогость не хочется. Скажи Гнедичу, чтобы он скорее высылал требуемое мною. Кажется, костромскую поездку свою отложу до первого пути, то-есть, весь октябрь просижу здесь. Кстати о первом пути: не забудь по первому снегу напечатать мой «Первый Снег» в «Сыне». Не отпрягается ли Воейков из колесницы? Мне что-то так сдается по некоторым догадкам. Скажи ему, чтобы он прислал мне второй том «Образцов», коего еще не имею. Спроси у Сленина, может ли он выдать мне особо второй том «Истории» Карамзина первого издания? Не забудь: меня о том просили Четвертинские. Или не осталось ли у Карамзиных разбитого экземпляра? Деньги надеюсь доставить на будущей неделе. Прости! У вас ли цареградец? Что слышно о Жуковском?

Приписка княгини В. Ф. Вяземской.

Je vous prie de remettre aussi la lettre, adressée à madame Knoring, à Mr. Turkol.

406. Тургенев князю Вяземскому.

[Начало октября. Петербург].

Письмо твое получил без числа и Туркулю все доставил. О Жуковском ничего не слышно, даже и в великому князю не писал. Перовский здесь и тоже подтверждает. Цареградец обнимает тебя.

Вот тебе пакет с газетами новый. Другого у меня нет; все посылаю исправно. Впрочем, поищу или понаведаюсь, хотя и не предвижу возможности заняться и минутно чем-либо. Хлопот столько, что не вижу Сережу в целый день.

Вот некоторые новости. И третьей доли милостей тут нет. Множество новых генералов и генерал-лейтенантов и маленьких крестов. Старгние полковники – все 3-го Владимира.

Вчера государь возвратился в Царское Село. От какой колесницы отпрягаешь ты Воейкова? Я не понимаю. Сестры кланяются тебе часто.

О книге для Четверт[инскаго] выправлюсь. Я получил «Les souvenirs du Nord», par un médecin Lefaure, что был в Орле с Плещеевым, Тепловым и прочими. Много справедливого о России. Имеешь-ли «Les dix années d'exil» de madame Staёl? прости!

Батюшков очень хандрит. Всех разлюбил и, по словам Блудова, он близок в худшему роду меланхолии. Ни к кому не пишет, даже и к Кат[ерине] Федор[окне]. Кажется, что и чинолюбие содействовало в сему мрачному расположению.

407. Князь Вяземский Тургеневу.

10-го октября. [Остафьево].

Я получил вчера варшавскую посылку и твой конвертный голос. Вижу, что ты жив, и ожидаю, чтобы ты со мною оживился. Француза я не читал: пришли, если можно. Петербургская цендура потребовала от меня выдачи следующих книг; я их отдал уже в канцелярию губернатора для отсылки в ценсурный комитет, кажется, под ведомством министра внутренних дел. Сделай милость, постарайся их выручить из когтей дикого зверя, дикого во всем пространстве значения.

Куда, как хорошо жить в матушке России!

А после того дивятся ипохондрии моей! Да как же не ложиться. парам на желудок, сердце и ум на этой гнилой и смердящей пошве! Ничего целебного, чистого, благовонного из неё не курится, а все дрянь, вонь и густота. Вот для «Сына» мой «Череп». Благодари Воейкова за Шаликова. Прости! Надеюсь, что тронешься гласом смиренным доброго старца, умоляющего о чадах жестокого притеснителя. Братьям мой поклон и сестрам тут же. Да скажи же, имеешь ли ты, они, они надежду быть в Москве, когда, на долго ли?

Приписка В. Л. Пушкина.

Надеясь на дружбу вашу, почтеннейший Александр Иванович, я осмеливаюсь напомнить вам о моих стихотворениях. Сделайте одолжение, уведомьте меня, что с ними делается? Начинается ли подписка, и скоро ли начнется тиснение? Я полагаю, что цензура их печатать дозволила, и прошу вас убедительно не оставить меня в таком случае. Братцам вашим: Николаю Ивановичу и Сергею Ивановичу свидетельствую усерднейший мой поклон. Я очень рад, что вы теперь все вместе. Обнимаю вас душевно и остаюсь с искренним почтением моим покорный ваш слуга Василий Пушкин.

9-го октября, Остафьево, где я, к сердечному удовольствию моему, бываю не редко.

408. Князь Вяземский Тургеневу.

12-го октября. Остафьево.

Доставь прилагаемые письма. Читаю «Les dix années d'exil»: очень любопытно и занимательно и сродно для меня, счылочного. Мне кажется, что я, как женщина в критической поре утраты: вот отчего и резь в сердце, и болит поясница жизни. Источник сякнет, теплота выдыхается Все вокруг меня побледнело; хмель остыла; остается одно положительное: любовь к семейству, дружба к друзьям, довольно живая склонность к занятию. Чего же более? С этим душа не умрет ни с жажды, ни с голода. Так! Но надобно, чтобы иногда шумело в голове, а не то приторно и постыло. Прощай, счастливец, живчик! Молись об нас, чающих движения! Братьям и сестрам кланяюсь.

409. Тургенев князю Вяземскому.

[Вторая половина октября. Петербург].

Спасибо на письмо. Оно меня порадовало, хотя и вижу твою грусть и скуку жизни; но ты ищешь утешений в лучших потребностях души, и этого уже довольно для нашего успокоения.

Скажи Василию Львовичу, что начал хлопотать. о его издании, и вот записка Плетнева, коему поручил издание. Разрешить не успел, но, ей-ей, некогда и слова молвить.

Вот ответ на твои книги. Я и сам заходил в канцелярию, и то же сказали. Напиши от себя оффициальное письмо в графу Кочубею и попроси о выдаче, сказав, что это только для твоего собственного употребления. Напиши прямо и уведомь меня.

Вина погребщик не послал, опасаясь позднего осеннего времени: может замерзнуть; требует моей ответственности, а я за морозы ручаться не могу. Тургенев.

410. Князь Вяземский Тургеневу.

19-го октября. Остафьево.

Здравствуй, мой милый! Я имел от приезжого известие о Батюшкове; он ужасно недоволен издателями «Сына» за напечатание стихов: «Батюшков в Риме». Мне за тайну сказывали, что он переводит Данта и напечатает его под чужим именем. На зиму, вероятно, поедет в Париж; впрочем, он довольно весел, когда расшевелится. Надобно мне его взять на руки; он на меня иногда и дулся, но ему со мною было всегда ловко. Шаликов должен был драться со стариком В Н. Чичериным за «Историю» Карамзина. «Вы понятия о словесности не имеете». – «Как смеете вы это сказать благородному человеку?» Но, к сожалению, явился примиритель. А кто побьет Каченовского за «Историю» Карамзина? Тут, право, не слова, а кошки нужны. Я получил письмо от Дашкова, трогательное по дружбе бо мне и по участию его в моей участи. Я дорожу этой искрою в вечном льде. В конце декабря думает он быть в Москву. Что слышно о Жуковском? Глупая вралиха – Москва его уморила. В ней ничего путного не услышишь, а все принимаешь к сердцу и пугаешься. Нет ли какого-нибудь действия Ивана Ивановича в управлении Министерством, достойного и удобного быть в «Известии» моем? Какое-нибудь постановление, новое устройство и прочее. Справься и дай знать. Работа моя подвигается. Выпроси у Гнедича материалов: за ними дело стоит. Напоминай Всейкову о напечатании стихов Шаликова, да научи меня, кому поручить напомнить тебе о стихах Пушкина. Ты тут расхохотался, а право ничего смешного нет: совестно и глупо. Я тебе o коляске сто лет тому назад писал и просил, чтобы ты ее прислал в Москву. «Получаешь ли деньги от Карамзина? Того и смотри, что заведу исправную переписку с Лаврентием, а тебе велю только письма мои доводить до сведения: сил нет. А между тем из Петербурга пишут, что ты от скуки и праздности мечешься из угла в угол, как угорелая кошка и говоришь, что тебе тошно, потому что по возвращении брата тебе желать нечего. Да пожелай прислать мне коляску мою с книгами, панталонами и прочим добром. Вот тебе и развлечение. Пожелай мне, хотя раз, отвечать на тысящекратный вопрос: будут ли, и когда сестры в Москву? А мне тошно от того, что ты слов моих в грош не ставишь. Пожелай узнать, пришло ли прошение мое в отставку из Варшавы в графу Аракчееву или к кому другому, и научи меня, где и как найти мне решение участи своей, ибо я в отставке без отставки и в службе без службы, а дела свои люблю делать начисто и напрямик, а не так, чтобы ни то, ни ее. Хотя попроси Николая Ивановича позаботиться об этой просьбе. Мне в самом деле неприятно и неприлично быть в неизвестности о последствии моей просьбы. Если ничего нет в Петербурге, то я опять отнесусь с H. H. Новосильцову, а добиться толка мне надобно. Что я такой за малолетний, что управы себе нигде не нахожу и говорю, а меня никто не слушает! Вдолби себе в. память и откликнись. Иван Иванович удивляется твоему молчанию. Возвращаю тебе твои брошюры. Пришли книгу доктора. Сестрам мой сердечный поклон. Когда едут Татищевы? Письма – к Карамзину, Соболевскому и Воейкову.

411. Тургенев князю Вяземскому.

21-го октября. [Петербург].

Я забыл сказать тебе на прошедшей почте, что стихи твои из Байрона никуда не годятся, и что даже и «Сын Отечества» отвергает их и не верит вдохновению Остафьева. Что за сумбур! Но письмо твое о тебе самом читал я с чувством, которое в первый раз было у меня à propos de toi. Я радовался за тебя и за твое чувство.

Вот тебе стихи слепого к Светлане. Он недавно и грамоте русской выучился; но несчастие и Светлана были его вдохновением, – и он поэт. Право, есть стишки сердечные. Это – Козлов.

Может быть я еще пришлю тебе вина. Копосов уверяет, что доедет безвредно, если хорошо. Прости! Братья кланяются. Тургенев.

412. Тургенев князю Вяземскому.

25-го октября. [Петербург].

Вчера получил от тебя письма и для тебя книги и газеты. Посылаю половину оных, а другая осталась до следующей почты, ибо вдруг всего послать нельзя. Ты напрасно пеняешь мне: что успеваю, то делаю. Остальное или от меня не зависит, или приняться некогда. Я давно не был так занят, а хочется и отдохнуть от хлопотливой жизни. Если сам всюду не бегаешь, то справляться очень трудно, да и не у кого; памяти нет, а часто не встретишь неделю человека, который может дать отповедь верную. Сегодня приедут Карамзины из Царского Села. Решусь с ними о коляске твоей и о вине; я думал, что первую прислать по зимнему пути дешевле.

Иван Иванович не ознаменовал ничем своего Министерства, кроме одного важного в своих последствиях дела: он уничтожил постановление, в варварским нашим временам относящееся, которым коллежские секретари, потому только, что они секретари, могли покупать души, между тем как этого права не имели титулярные советники, и оно сопряжено было с чинами, дающими дворянство, то-есть, начиная с коллежского ассессора. Это остановило многих выходцев в дворянство дробить наши, и без того уже раздробленные, дворянские имения и отняло jus cujanandi у тысячи борзописцев, которые выписывали себе крестьян из России. Вот памятник гражданской его деятельности; за то и клянут его память надеявшиеся на коллежские свои достоинства! Об этом скажи в своей биографии и придерись с этому, чтобы сказать несколько сильных слов и об остатках зла сего, коего некоторую, весьма малую, отрасль он отсек, хотя, вероятно, и не по обдуманной государственной мысли, а невзначай.

Шаликов весь напечатан. От «Вестника Европы» мне тошно, как от Рун[ича] et compaguie. Публика наша не довольно мерзит мерзостями моральными. Это грусть наводит еще более, нежели самое существование сих мерзостей; нет добросовестного смелого указателя и провозвестника, да и быть не может. Страшась за свои грехи, отпускают их другим, и беспошлинно, то-есть, не позволяя их обнаруживать.

От Карамзина никаких денег не получал. Кто тебе врал о моей скуке? Послушай-на теперь здесь о нас: одно другого лучше. С какими книгами присылать тебе коляску? Кроме вчерашних, у меня ничего нет. Сестры в Москву не будут, а тебя сюда зовут ежедневно. Татищевы, вероятно, здесь зимуют. Нездорова: обкушалась Периге.

Поцелуй за меня ручку у княгини и перецелуй детей. Где ты более: в деревне или в Москве?

Фовицкого перевод не одобрен академиею Наук Я хлопотал, но замолчал, когда наименовали Круга, как неодобрившего: это – воплощенное беспристрастие.

413. Князь Вяземский Тургеневу.

27-го октября. Москва.

Как хочешь критикуй мой «Череп», да и твоя башка никуда не годится. Не с начала начинаешь: начало в том, чтобы собрать деньги с подписчиков, а там уже решить, на какой бумаге печатать Василия Львовича. 600 и 1000 рублей сейчас можно слупить с дураков, а там и приниматься за тиснение. У Пушкина нет ни гроша. Вели напечатать поболее билетов, да в журналах мое объявление, и на особенных листах. Только дай прежде его пересмотреть и переправить Блудову: вы так мою голову загоняли, что я в нее веровать перестаю. Пришлите мне сюда билетов: я здесь подписку заведу; а лучше всего, введи меня в сношение с Плетневым; тут мы и запоем:

 
Заплетися, плетень, заплетися!
 

А с тобою только петь: «Расплетися»! С ним в два мига все устроим.

За что мой «Череп» вас так вооружил? Право, стихи полные, а мысль необыкновенная; je fais le crâne et j'atteste, que vous avez tort». Какое мое письмо обо мне тебя тронуло чувством, которое (по словам твоим) в первый раз было у меня à propos de toi (de moi, de soi, de foi, de loi или чорт знает что, ибо я слова этого разобрать не могу и до смысла добраться)? И какое мое письмо? То ли, что я написал о себе для Греча? Бог тебя поймет, а чтобы и я понял, растолкуй понятнее.

Стихи Козлова прелестны; много чувства и живости в выражении. Вот тебе письмо Пушкина и стихи Шаликова, которые вотри, если можно, в «Сын Отечества». Он через меня, как через грязь, все лезет в обетованную землю.

Прочти в «Казанском Вестнике», последней книжке, о избрании трех почетных членов в Казанский университет. Если и тебя выберут в силу того же, я печатно разрываю с тобою. Шутки в сторону: в Европе ли мы или нет? Современны ли мы XIX веку или нет?

Нельзя ли тебе без письма моего обойтись для выручки книг из плена алжирского? Мне не хочется иметь никакого прямого сношения с беями и деями. Ты, будучи сам бейгин или дейгин, можешь устроить это легко. А впрочем, – Господь с ними! Это пойдет в мои записки о нашем времени. А лучше, если выручишь.

Читали ли вы «Италию» de lady Morgan? Я ее вчера получил. Мы в Москве на несколько дней. Вчера в Англинском клубе Дмитриев щипал Антонского очень забавно за Арцыбашева и разные арцыдурачества, которые творит университет. Пока прощай! Братьям мой усердный поклон и сестрам тут же.

В письме моем к Карамзину пришла мне мысль, которую не мог выразить ярко. Василий Львович так забавен, готовясь в печать, что страх. Он точно как старая – , которая, перебранная всеми руками и на всех перекрестках, краснеет и робеет, выходя под венец. И он, перечитанный, перепечатанный и особливо же пересказанный всем и каждому, подделывается к обстоятельству и глядит –.

414. Тургенев князю Вяземскому.

28-го октября. [Петербург].

Посылаю часть книг. Остальные пришлю после. У Карамзина денег твоих нет.

Гнедич послал к тебе об Иване Ивановиче то, что у него было. Я просил другой копии и пришлю, если ты не получил первой.

Актера Дмитревского не стало вчера. Тургееев.

415. Тургенев князю Вяземскому.

1-го ноября. [Петербург].

Вот тебе еще газеты и книги, из коих две остались до следующей почты.

Скажу Плетневу, чтобы вошел с тобою в сношение прямо, а то, право, некогда садить цветы в нашей литературе. Надобно вырывать терние, да и не оттуда.

Последний стих надписи князя Шаливова слишком глуп и двусмыслен, и вряд ли можно напечатать ее? Спрошу разрешения Блудова.

Козлова порадовал твоим отзывом. Новые члены совета: граф Ламздорф, князь Дмитрий Володимирович Голицын, Васильчиков, Канкрин, Пашков. Председателем Экономического департ[амента] – князь Куракин. Прости!

416. Тургенев князю Вяземскому.

4-го ноября. [Петербург].

Графиня Бобринская, которая вчера или сегодня выехала в Москву, вчера же сказывала мне, что англичанка к вам едет и так охотно, что, хотя и предлагали ей другие места, она непременно хотела определиться к вам, наслышавшись о княгине и о тебе, вероятно. в Варшаве. Бобринская обещала развеселить тебя.

Посылаю последние две книги. Карамзина хотела переговорить о взятых у тебя книгах с гр. Кочубей. Я дам ей реестр, если выручу его. Если нет, то пришли другой. На место Васильчикова – Уваров.

Безобразова и Кривцова непременно велели тебе поклониться, и очень мило.

417. Князь Вяземский Тургеневу.

7-го ноября. Остафьево.

Спасибо за книги и ожидаю последние, и за письмо от 1-го ноября. Какое терние вырываешь ты?

 
Плюнь на скуку,
Морску суку:
 

всего не вырвешь; нужно землю перепахать и удобрить или научиться терпеть. Мы должны быть, как бегемот:

 
Колючий терн его охота
Безвредно попирать ногой;
 

или, как Левиафан, который

 
На острых камнях возлегает;
 

или, как я не знаю какой зверь, который дубы вверх дном вырывает. Полоть нечего: это дело бабье.

Ожидаю Плетневского письма; да вели на всякий случай напечатать билеты, и по чем положите их.

Мне пишут из Варшавы, что Жуковский ходил пешком в Милан; правда ли, и когда его ждете? Дай Бог ему уходить свое малодушие и хотя в Милане отстать от Модена. Скажи это девицам Карамзиным: это по их части.

Я все вожусь с Иваном Ивановичем и боюсь далеко повозиться; меня самого пугает моя расточительность. У меня в прозе большой порок: я все выговорю, как будто после не дадут уже слова вымолвить; впрочем, может быть, это и предчувствие сбыточное. Что ни есть за душою, все высыплю; но, впрочем, иными местами я и сам доволен. Каково покажется Тимковскому? На всякий случай ничего не спущу и дойду до самого нельзя, если отважутся печатать. У нас есть же аппелляционные суды? Собственность ума та же собственность: нельзя мне запретить пользоваться ею в силу существующих законов. Зачем «Сын» засыпал два куплета моего «Ухаба»? Неужели и тут ценсура отмежевала?

Что делает умный и добрый Блудов? Ведь, кажется, и он наш брат ипохондрик? Какие его намерения, занятия и каково здоровье? прости! Братьям мой поклон, а сестрам – ноты.

418. Тургенев князю Вяземскому.

15-го ноября. [Петербург].

Сию минуту получил твое седьмое ноября. Письма разослал. Вот от Карамзина и четыре книжки. Еще столько же пришлю на следующей почте. О Жуковском писала великая княгиня из Веймара, что он только сутки хотел пробыть в Берлине. Теперь он, вероятно, в Дерпте и скоро будет здесь.

Блудов умен и мил по прежнему, но и по прежнему не без хандры иногда.

Пиши все, что на ум придет и после отстаивай свою собственность. За всем не угоняются, и одним махом всего не пришибут. Начни спор за собственность ума и введи новую статью в наше Гражданское Уложение. Больших propriétaire'ов хотя и не будет на первый случай, но нищие и за суму дерутся.

Присылай на предварительное рассмотрение статью об Иване Ивановиче. О Пушкине смотри «Сына Отечества». Братья и сестры кланяются. Сумароков – сенатор.

419. Тургенев князю Вяземскому.

18-го ноября. [Петербург].

Посылаю тебе поклон, письмо и две книги; еще две у меня остались. Вдруг всего послать нельзя.

К Ивану Ивановичу послал акафист Шишкова, в Смольном монастыре не произнесенный. Если будет второй экземпляр, то и тебе пришлю.

Жуковский писал уже из Берлина; был болен в Штутгарте. Пробудет для отдыха в Берлине, потом в Дерпте и приедет сюда, вероятно, в начале декабря. Что-то привезет?

Великую княгиню Марию Павловну ожидают на днях. Молодая, прелестная графиня Ливен была без двух дней три месяца замужем за стариком Ливеном и скончалась.

She was a pearl too pure on earth to dwell.

Прости!

420. Князь Вяземский Тургеневу.

22-го ноября. Остафьево.

Спасибо за 15-го ноября и книги. Если Жуковский у вас, обними его от меня. Что привез он хорошего, и хорош ли он приехал? Как не совестно Воейкову выдавать его на ругание, как он делает; и все это из журналистического шарлатанства! Как не сказать, что «Летний вечер» переведен с такого поэта, который на аллеманском диалекте писал всегда слогом сельским и хотел быть поэтом простолюдинов; что он переведен был «для немногих», и что такое это «Немногие»! Но если подумать, что Жуковский, нагулявшись по белой Европе, присылает в гостинец в Россию такие стихи, то в самом деле пришлось бы пожалеть о затмении Жуковского. А сволочи того и надобно. Прошу сказать это Воейкову и просить Светлану поберечь славу Жуковского, которую супруг её закалывает, чтобы сказали, что нигде, опричь «Сына Отечества», нет его стихов. Ведь толпа как судит: ей кажется, что и в стихах должно идти, как и в чинах. Сперва ездить нарою, там четверкою, а там и шостеркою, не зная, что иной вонь стоит иногда дюжины шестериков. «Как можно», говорят они, «он писал в старину оды и стихи с светлейшему, да удостоился писать и самому благочестивейшему и самодержавнейшему государю, а теперь сбивается на стишки про солнышко:

 
Есть и про солнышко беда:
Нет ладу с сыном никогда.
 

«Это значит из попа да в диаконы». Оно и в самом деле почти так. Зачем не делать попыток во всех родах? И тому, кто – богатырски «Орлеанскую деву», можно позволить, если охота есть, соваться в сплетни семейные солнца с месяцем; но хорошее он делает келейно, а когда дурачится, то Воейков на цепи выводит его на площадь: вот что дурно. Кто это вклеил: Сделать издание на хорошей бумаге – в моей статье о Пушкине? Мне пишет об этом Николай Михайлович, а сам я еще не видал. У меня, кажется, этого не было. Ивана Ивановича буду присылать вам по отрывкам на. разсмотрение. Сначала вы с Блудовым, а там на последнюю инстанцию в Николаю Михайловичу.

Что же мою красную книжку? У меня там иное годилось бы сюда. Чего лучше, как прислать бы с Бобринскою. Но нет, ты недогадлив! Перовский Алексей к вам поехал и скоро воротится: пришли с ним.

В Москве я упивался Италиею и точно блаженствовал: итальянская труппа очень хороша. Такое наслаждение в Москве невероятно. По музыке Россини можно Богу молиться: она шевелит душу и вливает какую-то весеннюю похоть в кровь. Не понимаю Батюшкова! Как скучать в отечестве Россини и его музыки! Я от них почти Москву полюбил. Московские вислоухи мало понимают: боюсь, что опера не удержится; впрочем, на зиму все станет. Я на днях, шутки в сторону, заснул с «Туркою в Италии», бредил о нем всю ночь и проснулся с ним. Никакая поэзия надо мною действия того не в силах сделать. Стихи и вообще слово тем и ограниченнее музыки, что они её полнее. Музыка намекает, но за то поле её намеков – безбрежность. Слово много высказывает, но не все, и потому всегда наткнешься на нельзя. Приезжай в Москву зимою, хоть для Россини: право, тут есть живая вода.

Жена отвезла сегодня в город Николеньву, который не очень здоров. Бог знает, чего ждать? Мы так несчастны в сыновьях, что сердце замирает. Знаешь ли, что указ Ивана Ивановича – не совсем в либеральном смысле, ибо противится пользе малых владетелей. Он только хорош разве в том отношении, что не размножает числа торговцев человеческой крови; но однажды эта кровь принята за собственность, – лучше быть ей разлитою по многим рукам, нежели густеть в руках малого числа. Неизвестно еще, кто у нас более прирос к крови: полнокровные ли или другие? Конечно, в последних менее образованности, и следственно – более закоснелости в навыках; но если растолковать им дело и просветить их ум, то, вероятно, они скорее других согласятся на пожертвование. Мелкопоместному не трудно будет искать в другом промысле двух или трех тысячей рублей, которые он при поте лица вытягивает из крови своих рабов; но нашему брату не легко будет вызывать из земли сто тысяч рублей, которые теперь, лежа на боку, выкачиваем, как насосами, из своих. В мелкопоместные владения душами – привычка, мода. Иной хочет иметь десять мужиков, как вице-Сушков хочет иметь малую толику из Священного Писания в письме своем потому, что и у всех есть. Мы, полнокровные, Магницкие, мы промышляем кровью, живем, строимся на крови, как он на набожности, которая у него безбожнее нашего бесчеловечия. Впрочем, если Николай Иванович пришлет мне основу, то я вотку ее к себе.

Что-то твои письма стали поздно приходить? Твое 15-ое пришло во мне вчера, то-есть, 21-го, а может быть к Дружиницу и 20-го. Впрочем, так я думаю и будет: пять дней по дурной дороге немного. Нет ли у тебя голоса Шишкова о собственности? Пришли, если можно. Да нельзя ли хоть за деньги доставлять мне все бумаги, которые по городу ходят. У меня здесь голос Мордвинова о бюджете. Я его еще не дочитал, но начало, мне кажется, темно думано и тяжело писано: «Часть, назначаемая из стяжаний каждого, тогда бывает умеренною и праведною, когда ни у кого не отъемлет необходимо потребного для собственного его благосостояния.» Нет, она бывает тогда праведна, когда собирается со всех только то, что нужно, необходимо для благосостояния государства. Иной и тяжелый налог, да законный; другой и сноснее, да произвольный; плачу первой охотно, другой меня за живое дерет. В военное время десять рекрут мне не тягостны. ибо выдаю их с тем, чтобы они защитили мое селение; в мирное и два поставить мне больно, ибо не вижу необходимости и святости в требовании. Вот главное. Гласность – совесть государств. Знай я, за что плачу и на какой конец, – и все легко; ибо все-таки в итоге моих расходов частных выводится доход мне благосостояния, как части общества. Самый расточительный не бросит копейки в воду; самый скопидом издержит тысячу рублей на нужное.

Письмо мое пахнет стариною; по крайней мере, количеством, если не качеством. Я все еще, или я решительно уже не тот. Любезнейшую из сестриц и именинниц поздравляю от всей души.

28-го.

Сейчас получаю «Сын». Помилуйте! Эпохе преобразования, введенной: не эпоха введена, а преобразование. Успехам дружбы: перекреститесь! Утехам! Ведь это все поживки Каченовскому! А статья Александра Лабзина верно, исправно напечатана] Небольшие пиесы!и Ах, вы! Скажи Воейкову, чтобы выставил он эти ошибки. Хороша критика Воейкова поеме Раича! Это грабеж: целиком дерет из него и только. И чем кончает: определением присутственного места, то-есть, без всяких доводов, оговорок, а так в силу быть по сему: «Воейков». И зачем назвал он свою критику: «Разбор поэмы»; лучше: Набор поэмы. Ненавижу это шарлатанство Гостиного двора в литературе!

Иван Иванович пишет ко мне, получив отрывок из моего «Известия» о нем: «Ни слова не скажу о моей к вам признательности: она трепетала в груди моей и обнаруживалась в глазах, когда я читал ваш отрывов, а на словах неизъяснима. Но в то же время, признаюсь, совестился, что вы умели искусить меня: строгость характера требовала бы от меня не знать ничего прежде публики.» – Не показывай этого всем, а дай Карамзину. Я сегодня часов восемь не вставал от письменного стола. Работа подвигается к концу. Скоро оставлю свою остафьевскую Эгерию. Я в Москве ничего путного делать не в силах: здесь работать мне на бессмертие. Варшавские письма отдай Туркулю. Если коляска не продалась, а вино не прислано, то что должен я тебе? Письма варшавские всегда под росписку. Одно письмо в контору к Северину.

421. Тургенев князю Вяземскому.

[Ноябрь-декабрь. Петербург].

Посылаю тебе кучу пакетов, а к следующим почтам оставил еще восемь частей «Revue Encyclopédique».

Благодарю за стихи сестрам: прочел им. О книгах спрошу Сленина; но поверишь ли, что с определениям Сперанского докладчиком совету и государю по законодательной части, я еще более хлопот получил и даже выдти не имею времени. Найди себе другого хлопотуна, а меня держи для важных оказий.

Уваров Фовицкому помочь не может. Решил академик Круг и подтвердил министр. Прости! Пришлю новые стихи Козлова. Между тем вот посвящение оных:

К А. И. Тургеневу.

 
Моим стихам смеешься ты,
Тебя я забавляю
И вздорные мои мечты
От сердца посвящаю.
Вот стансы, в коих толку нет:
Вводи ты правду в белый свет,
Гони порок в изгнанье,
Быть добрым, милым продолжай,
Надеждой будь Совета;
Стихи мои хоть в печь бросай,
Но другом будь поэта.
 

422. Тургенев князю Вяземскому.

1-го декабря. [Петербург].

Красовский не пропускает восьми стихов твоих в «Снегу», где ты говоришь о тесноте ног и прочее, и просит почтенного автора переменит, и прочее. Я употребил хитрость, чтобы взбесить Красовского, и отдал стихи Воейкову, который уверен, что Бируков их пропустит без перемены для него в «Прибавления Инвалида».

Присылай еще стихов. рассмотрение прозы еще не кончено.

423. Тургенев князю Вяземскому.

6-го декабря. [Петербург].

Рукопись получил и вчера прочел. Много нужно исправить в редакции. Николай- еще не читал.

Поручение твое исполню о сойдусь с Блудовым и Севериным, хотя с последним и трудно мне сходиться, ибо душа его мельче его роста и тонее его ног.

Сестра-вдова играла прекрасно в спектакле у Уварова и в большой моде; другая нездорова. Перестань врать, мой милый, в письмах! Билеты на Пушкина получишь.

На обороте: Его сиятельству князю Петру Андреевичу Вяземскому.

424. Тургенев князю Вяземскому.

13-го декабря. [Петербург].

Получил письмо твое и объявление еврея. Посылаю ein Gegenstück для твоего собрания писем от Перов[скаго].

Писать нет времени. Академическое твое поручение постараюсь исполнить, но не знаю, есть ли у меня твое послание в Дмитриеву. Кажется, ты взял его.

Вчера был великолепный бал во дворце. Четыре новых камергера: Дивов, что в Париже; Обресков, что в Вене и прочие. Тургенев.

425. Тургенев князю Вяземскому.

16-го декабря. [Петербург].

Не имею времени писать, оттого что сижу за твоею рукописью, исчерченною уже Блудова карандашом и прочтенною Севериным. Сегодня или завтра покажу ее Карамзину и потом пришлю на твою конфирмацию.

Сестры благодарят за билет о поднятии животов, а я за солонину. Тургенев.

Для князя Гагарина в Париже нужны сведении о Пожарском, Минине и о Сибири. Спроси о первых Малиновского моим именем и пришли все, что он дать может, то-есть, печатное или и письменное, если решится. Он, кажется, писал о Пожарском и, вероятно, о Минине. Я писал князю Гагарину, что буду тебя просить о сих сведениях.

426. Князь Вяземский Тургеневу.

18-го декабря. [Москва].

Я писал к тебе на прошедшей неделе с Левушкою Давыдовым, но он за дурною дорогою воротился с дороги. Письмо оставляется до случая; в нем найдутся, может быть, иглы, которые заденут твою оффициальную совесть.

Билеты на Пушкина получены. Каково идет у вас подписка? Похлопочите, добрые люди! Василий Львович все-таки наш: «На трубах наших повит и нашими мечами вскормлен».

Вот конец моего «Известия». Кажется, конец окончательный – уже у вас, но, все равно: вот двойвик. Только поспешите выслать мне замечания: пора представить мне. Как вы думаете, будет ли за что воевать с ценсурою? Доволен ли Николай Иванович некоторыми намеками, сколками мнений? Тут пульс одной истины бьется непрестанно, невидимый, но ощутительный. Я сегодня нашел в газетах: «Ainsi il y aura un cours de droit naturel fondé sur l'explication de l'Ecriture sainte». Где ты думаешь? В Казани? – Нет, в Неаполе. Мне хочется кричать: «Караул!» Что за погода! Пары, дождь, ни снежинки. Того и смотри, что Москва обарцелонится, и желтая лихорадка выползет из луж.

Вот и «Послание к Дмитриеву», известное. Нельзя ли меня заставить – в лужу, то-есть, в Академию. Каков Каченовский с своим Леклерком! А иное дурачье проливает верноподданные слезы и говорит: «Вот настоящий патриот своего отечества!»

Скажи Плетневу, чтобы он дал тебе 25 билетов Пушкинских, и, запечатав их с прилагаемым письмом к Фовицкому, отправь в Варшаву через Туркуля, которому скажи, что за переездами, хлопотами, домом, не мог еще отвечать ему на последнее письмо. Да спроси у него, что должен я ему за книги и «Moniteur». Не забудь, моя. радость, и урви минуту между утреннею просвирою и вечернею маионезою для исполнения моей просьбы.

Приезжай, как путь станет, послушать наших итальянцев; право, новая жизнь вливается в жилы. Поверь, что и у вас нет таких голосов, не исключая даже и голоса Шишкова или Милорадовича.

Завтра утром – на погребение Окулова, которого смерть оторвала после трехдневной болезни от семейства многолюдного и без него пропадшего; после обеда – слушать «Ченерентолу», а вечером – к вашим парижским симбирякам Киндяковым, которые, говорят, живут прекрасно. Вот жизнь Тургенева и всех православных – христиан! А мы еще топыримся и важничаем! Все возвышенное – приделка к жизни, и пристало ей, как седло корове. Бурда и только, одна гуща. Как ни мешай, жемчужина не всплывет. Это обман, но жизнь этим обманом держится. Давай ловить! Что делает жемчуголов Жуковский? Много ли раковин навезет? Ему должно будет грянуть на публику чем-нибудь тяжким, а, ради Бога, не давайте ему метать бисер в журналы. Публика, то-есть, свинья, топчет его без понятия. Все к нему веру потеряли. Он молчи или снова заколдуй. Скажи ему это непременно, когда он воротится. Прости! Читайте и выручайте скорее моего «Дмитриева». Глинка меня, я чаю, уже ждет. Спроси у Греча присланную ему биографическую статью Дениса Давыдова. Прелестная шутка! А каков Шаликов! Не даром кипит в нем горская кровь! Блестящую сестру отдаю тебе и свету, но сердцем поклоняюсь страдалице смиренной. Братьям мой поклон.

19-го.

Сейчас получаю твои буквы от 13-го. Благодарю за письмо Перовского. К «Дмитриеву» будут еще примечания; только дайте скорее отповедь. Вот уже недели три, как я вам послал, а все еще ничего нет. Давайте по листочкам, по строкам. Что вы делаете в Петербурге? Понять не могу. У нас еще есть итальянская опера, да и тут поспеваем; а вы, от первого до последнего, от аза до ижицы, сидите, поджавши руки, и все жалуетесь на недосуг. Вы единственный народ в свете, божусь Богом!

Два письма к Карамзину, одно Гнедичу; в дом банкёра Северина; в Варшаву, к Фовицкому, с 200 рублей, и 25 билетов пушкинских.

Неужели и Плетневу недосужно? Берет 500 рублей и не может дать весть о печатании. Началось ли? Прислать образец издания? Я получил от него 198 билетов. Так ли?

Должен ли я тебе?

427. Тургенев князю Вяземскому.

28-го декабря. [Петербург].

Что же ты не присылаешь служебной части биографии? Литературная нами прочтена и карандашом исчеркана. Теперь читает Карамзин. Скоро возвращу.

От Жуковского все еще нет сведений после последних. Он еще и не в Дерпте. Мы читали описание его путешествия по Швейцарии, но еще сухое и краткое. После будет больше.

На обороте: Его сиятельству князю П. А. Вяземскому.

428. Тургенев князю Вяземскому.

27-го декабря. [Петербург].

Письмо твое и рукопись получил и даже прочел и доставил Блудову. Эта часть писана правильнее, но и на нее можно много сделать замечаний. Первая еще у Николая Михайловича. Я тороплю его, но он еще не успел кончить. К следующей почте, вероятно, возвратит. Вот письмо его.

В сем году чтения в Российской академии не будет. О стихах твоих подумаю. От Плетнева ответ доставлю.

Письмо в Варшаву чрёз Туркуля отправил и билеты послал ему. Статьи о Давыдове еще не получал. Говорят – прелесть. Письмо Северину доставил.

1822

429. Князь Вяземский Тургеневу.

2-го января 1822 г. [Москва].

Есть ли тебя с чем поздравить в новый год? Сладко ли выспался, сладко ли в – , сладко ли накушался? Нет ли какого-нибудь изукрашения, награждения, поношения, то-есть, приказания носить по уставу: а то, пожалуй, ты и придерешься к слову. Что за неправильность находишь ты в моем «Известии»? Его читал и перечитывал Иван Иванович. Грубых ошибок быть не может. Полно, не умничаешь ли? Только давайте скорее. Ведь еще долго надобно будет переписывать, выправлять, пополнять примечаниями.

Наконец у нас зима. Узнай, что сделалось с варшавскою эстафетою; не задерживается ли она худою дорогою или только мне ничего не приносит? Я уже недели две сижу без газет. Сделай милость, справься! К вам едет Булгаков и на памяти везет всего Россини. Мы теперь иначе с ним не сносимся, как руладами. В бедного Пушкина опять засела подагра, и ты ему ее во внутрь вогнал. Шутки в сторону! Вот вам его лик; отдай его Сленину, если он возьмется печатать. Пускай его вылитографируют и придадут в сочинениям. Только, смотри, не потеряй. Праздники наши очень вялы. Меня зовет на бал в Калугу Aimée. Зачем сестры не там; я поехал бы к сестре. Прости пока. Твоя письменная глупость и меня заражает. Наша переписка – взаимное осушение: приезжай меня спрыснуть. Братьям мой сердечный поклон.

Александру Андреевну поздравляю с новым годом и желаю, чтобы он для неё был так светел,

 
Как душа Светланы.
 

Что Жуковский? Не напился ли он пьян и, как Ломоносов, не попал ли в прусские солдаты? Он же давно прусский рекрут, и русский некрут. Дай Бог ему увольнение из казенщины! От. Малиновского еще не имею ответа.

На обороте: Милостивому государю Александру Ивановичу Тургеневу.

430. Тургенев князю Вяземскому.

6-го января. [Петербург].

Посылаю тебе письмо Карамзина и газеты. Он начал вчера читать и вторую половину биографии Д[митриева], которую прочел и доставил ему Бл[удов].

Пошлю к Туркулю за письмом к тебе из Парижа и, ежели пришлет, доставлю.

Воейков получил 3-го Владимира, по представлению великого князя Михаила Павловича, за инспекторство в Артиллерийском училище,

Великий князь Константин Павлович здесь.

Писал ли к тебе Плетнев? Я понукаю его часто. Подпишись на журнал Булгарина: «Северный Архив». Много интересных актов будет.

431. Князь Вяземский Тургеневу,

9-го января. [Москва].

Много и премного благодарю вас, любезнейшая Кассандра! Но, помилуйте, зачем не написать было примечаний на особом листе и пером? Половина истерлась, надобно самому переписывать. Соглашаюсь с большею частию переправок и воспользуюсь ими по возможности и умению. Впрочем, коренного не истребишь: и и сам не люблю своего слога, то-есть, оболочая своих мыслей. В нем нет никакого масла: дерет, но иногда и кожу сдирает, и тогда – слава Богу.

А ты, господин Арфа, молчал, молчал, да и сказал неправду. Что сделали Державин, Кантемир, Нелединский для государства? Ничего, то-есть, все, что могли сделать в России, где на государственных людей возлагается одна исполнительная власть, то-есть, власть повиноваться. Был ли Державин то, что Обольянинов? Кантемир не почетнее ли в лице своем представлял Россию, чем Поццо-ди-Борго? Нелединский разве Мясоедов? Как же не сказать, что эти люди явились с честию на чреде государственной службы. Разве я далее не говорю, что наши государственники должны ограничиться и пользою, и молвою временною, следственно изъясняю, в какой разряд ставлю их.

С каким удовольствием увиделся я с Дашковым! Он пробудет с нами месяц и более. Любопытен, тверд и благонамерен, и ясновиден. Я радуюсь мысли, что буду с ним говорить: здесь почти не с кем говорить.

Сказывал ли я тебе, что трем из своих первостатейных служителей свободу дал, а между прочим и управляющему, соименному тебе Тургеневу, что мимоходом доказывает, что я верности его не основывал на его рабстве, то-есть, на праве своем и на страхе его затылкобрития, главной пружины семейного правления наших помещиков. Это домашнее торжество, неожиданное ими, произошло накануне нового года. Скажи о том Карамзиным.

Посылаю тебе книгу от Дениса Давыдова, который по контрактным делам поскакал в Киев.

Сделай одолжение, уговори Николая Ивановича дать мне, при случае, инструкцию, как, в случае тяжбы с ценсурою, поступать на законном основании. Он мне сказывал, что когда-то и ему приходило это в мысль и, может быть, есть у него начертанный план.

У Пушкина все еще подагра и Тургенев. Выпроси же 150 экземпляров, да не смеши людей, говоря, что тебе некогда, а то я и тебя посажу между Кантемиром и Мясоедовым.

Посылаю тебе книгу и письмо Малиновского, но Гагарин не трагедии ли «Пожарский» от тебя требует? В Париже выдается «Иностранный театр», где обещают и русские пиесы. Прости! Обнимаю вас всех. Скорее рукопись! Туреулю письмо с 250 рублями. Что я тебе должен? Скажешь ли или нет?

432. Князь Вяземский Тургеневу.

16-го января. [Москва].

У нас родилась дочь Надежда; Скажу я ей, что ты невежда, И мне ответа не даешь. Пишу, пишу, а ты ни строчки: Мне надоест сам – одному…

Но нет, ты стихов не стоишь: и подлой прозы для тебя довольно. Мать и дочь, слава Богу, в вожделенном здравии.

Здесь Жихарев. Говорит, что счастлив дома, но на тебя жалуется, что не приехал ты к нему обедать. Я его утешил, сказав, что ты верно был где-нибудь на завтраке. Прости! Попроси от меня Туркуля, чтобы он выписал мне следующие книги.

Гизетти и Кригер объявили себя банкротами.

Сестрам мое сердце кланяется. Скажи Воейкову, что я жду «Сына». Или он ждет денег? Вот сто рублей: подпишись на него, на «Архив» и на «Соревнователя». А что стоит «Благонамеренный»? Впрочем, «Сыну» грешно с меня брать: я и сам его побочный отец и обязуюсь вносить малые толики в кружку. Александр Офросимов говорит, что он не женится для того, чтобы его жена не была церковная кружка –.

Поблагодари Плещеева от меня за то, что он приехал к Кутайсову в первом часу. Это в роде моем на твоем ужине. Да что он, пьян напился, что ли?

433. Тургенев князю Вяземскому.

17-го января. [Петербург].

Отдай это письмо Дашкову и кланяйся ему от нас. Надеюсь… ⁸ тебе сегодня хоть часть второй части рукописи. Благодарю за книгу Малин[овскаго] и Дав[ыдова]. Письмо к Тур[кулю] отослал. Я не помню, что ты мне должен: справлюсь. Пожарского историю, а не трагедию нужно; также и о Минине. Николай Михайлович не очень здоров. Прости! Тургенев.

434. Тургенев князю Вяземскому.

20-го января. [Петербург].

Посылаю часть рукописи; другую пришлю на следующей почте. Отдай письмо Измайлову. Еще пакет тебе.

Жуковский выехал, как уверяют, из Берлина и теперь должен быть в Дерпте.

Прости! Некогда: c'est mon refrain. По три утра в Совете, одно в Коммиссии, два у министра, остальное в Департаменте и часто у Сперанского; а ввечеру, вместо верхового движения, стараюсь танцовать, ибо гулять по утрам некогда.

435. Тургенев князю Вяземскому.

24-го января. [Петербург].

Посылаю остальную рукопись с замечаниями и поздравляю тебя с Надеждой; Bloudoff сказал: «Il n'est donc pas sans espérance». От всего сердца желаю здравия и долгоденствия. Уведомь о княгине. Сестра писала к тебе с Ломоносовым. Сухтелен сделан графом.

Батюшков пишет в Гнедичу странное письмо: сердится, уверяет, что никогда писать не будет и привязывается к журналистам за стихи, под его именем напечатанные. Депеша Министерская авось утешит его.

«Сына» будут тебе присылать, вероятно, даром. На остальные подпишусь. Воейков воскрешает «Инвалида» и уже утвержден в издателях; разве не одолеет ли старый?

От Жуковского, от 7-го января старого стиля, получил письмо из Берлина; пишет, что чрез несколько дней выедет.

436. Тургенев князю Вяземскому.

27-го января. [Петербург].

Письма с Булг[аковым] получил и вчера его на полчаса видел; больше не удалось, ибо в один день был в трех должностях: поутру – с князем и в Совете, а ввечеру дежурил во дворце. Смерть нашей женщины у матушки меня очень огорчила и обеспокоила: не знаю, как и быть без неё.

Жихарева обнимаю и от братьев также. Желали бы быть в Москве, но не знаем еще, как и когда?

Рукопись всю возвратил в тебе. Я списал вопию с того, что послал к тебе на двух последних почтах, но в доставленном прежде начале было более, и для того спиши для меня остальное или пришли, чего у меня недостает. Я спишу и все возвращу в целости. Всего ценсура не пропустит, а я хочу иметь все.

Туркулю письмо доставил.

Булг[аков] успокоил нас несколько о княгине. Уведомь, чем кончилось?

Карамзины очень беспокоятся. Прости! Здесь все заняты парадами и картинами в лицах в четвертому февраля. Маменьки и дочки в движении. Тургенев.

437. Князь Вяземский Тургеневу.

30-го января. [Москва].

Здравствуй, лентяй! Спасибо за доставление рукописи. Блудова очень, очень благодарю и сам буду писать ему. Много справедливых замечаний, может быть и все, но несправедливо требование, чтобы все лица были на одно лицо. Я в письме в Карамзину называю некоторые свои пятна родимыми пятнами. Этих стирать не должно, а не то сотрешь кожу и будешь ободранною рожею. Нынешние французские писатели: Benjamin, Etienne, Guizot, Kératry, Bignon так ли пишут, как блаженные памяти Batteux и другие писатели légitimes? Тут делать нечего: политические события и перья очинили на другой лад. Живописный, неровный, остроконечный слог Монтаня более подобает нам, чем другой, округленный, чинный и вытягивающий пальцы по квартерам. Образ политических мнений невольно отзывается и в образе излагать мысли свои и не политические. Я говорю слегка и поверхностно, но не трудно доколупнуться до истины: ты ее найдешь в моем суждении, если удосужишься прочесть письмо мое с свободною головою на с-, единственном месте, на коем – у тебя не чешется, чтобы далее бежать.

А ты мне все не говоришь, что говорит о моей пиесе Николай Иванович. Пускай объявит мне и неудовольствие свое: все оно легче ругательного равнодушие.

Уйми Воейкова: право, анекдоты его – поношение века. У меня кровь кипит, читая их. Неужели публика наша требует этой пищи и наслаждается ею?

Сделай одолжение непременно и немедленно дай звать Гнедичу, хотя через какого-нибудь телеграфа, или скотографа, например, Хвостова, что не отвечаю ему на письмо его от января 11-го потому, что все еще вожусь с Тончи, которого уговариваю писать портрет Ивана Ивановича, а o портрете с бюста Дмитриев и слышать не хочет.

Жихарев поживет еще с нами несколько дней; он что-то громобойнее прежнего; впрочем, говорит о семейном своем счастии.

Я о письме Батюшкова и о гневе его на журналистов давно знаю, но мне сказывали, что есть какое-то письмо его и для печати. Какая утешительная Министерская депеша? Что ты со мною министерствуешь в деле, так близком нам по любви в Батюшкову?

В бенефис Анти она пела по-русски. Прости! Всем нашим мой поклон. Сестрам – сердечное коленопреклонение. Сестре буду отвечать в четверг; теперь тысячу раз благодарю за дружеское внимание.

Жена хорошо оправляется, и домашние здоровы.

Вот стихи Шаликова и другие. Отдай их Воейкову или «Благонамеренному», или чорту, если угодно.

Туркулю два письма варшавские – под росписку.

438. Тургенев князю Вяземскому.

7-го февраля. [Петербург].

Мне дана аренда: не сердись. Не просил, а избегал фирмамента. Впрочем, ни получу ничего прежде 1829-го года. Ходатайствовал князь Лопухин.

Письма доставил Туркулю. Сестры после Святой разве отправятся.

На обороте: Его сиятельству князю Петру Андреевичу Вяземскому, в Москве.

439. Тургенев князю Вяземскому.

7-го февраля. [Петербург].

Вчера получил я твое полустраничное письмо в ту минуту, как торопился в Совет; взял его с собою, а вложенные разослал, куда должно; но, не успев прочесть, куда-то заложил и не найду по сию пору. Кр[ивцов] благодарит. Письмо получили в день рождении Софьи Ф[едоровны]. они, кажется, не на шутку сбираются в Москву, в Васильевское. Вчера Жуковский возвратился; видел Батюшкова в Дрездене, слышал прекрасные стихи, которые он все истребил.

Вот тебе еще пакет.

Одну книгу пришлю после.

440. Князь Вяземский Тургеневу.

9-го февраля. [Москва].

Я посылал через тебя деньги к Туркулю, но, кажется, не имею от него никакого известия о получении. Сделай милость, справься. Булгакову скажи, что получил его письмо. Что теперь писать в тебе? У меня бурчит в животе от блинов; у тебя, верно, также: вот до первой недели наше собеседование с тобою. Fevrières получил: ожидаю другой. Из прибавлений в «Сыну» получил я только два. Уговори Воейкова учредить порядок, хотя из совести за его пакостные стихи последние.

Что придворный Оссиан? Дашков нездоров, Жихарев уехал. Обнимаю вас, православных. У сестер правомилых целую ножки.

Сегодня бал в отделении; завтра концерт Гуммеля, бенефис Замбони, бал у Голицына; в субботу маскарад в собрании утренний; вечером «La Cenerentola», спектакль и бал у Полторацкого. Это все для Булгакова.

441. Тургенев князю Вяземскому.

10-го февраля. [Петербург].

Вот тебе твоя книга. Жуковский перевел только «Le prisonnier de Chillon» Байрона, но и того не кончил, но перевод прекрасный. Завтра опять живые картины во дворце. Прости! Плетнев будет еще писать к тебе. Что ты ему не отвечаешь?

442. Князь Вяземский Тургеневу.

16-го февраля. Москва.

В письме моем, которое ты потерял, я, кажется, спрашивал у тебя, получил ли Туркуль деньги, мною ему посланные: я не имею ни росписки, ни ответа. Получил Besenval. Сбольбо блинов засело у тебя на сердце? Что ты за шут? Написал что-то и вымарал в своем последнем письме. По мне лучше ничего не пиши. Приезжай с Жуковским с нами попостничать. Вот письмо Плетневу; я не знаю, как называют его; сделай пакет и надпиши. Скажи милой вдове, что милое её письмо меня очень обрадовало, и что я прошу,

 
Чтоб обещанье их приехать на апрель
Не сделалось для вас апрельской рыбкой;
Надежды уловлен я удочкою гибкой,
А там и попадусь, как глупый рак, на мель.
 

Отвечать буду ей в понедельник. Прости! Вас, всех Арзамасцев православных, обнимаю.

443. Князь Вяземский Тургеневу.

20-го февраля. [Москва].

Сделай одолжение, справься по этой записке и поторопи Попова, или кого следует, чтобы дать ход и успех представлению. Во всяком случае дай мне ответ. Варшавский пакет с твоею карандашною припискою получен. Ты скоро будешь присылать мне бумажку, служившую на п – у.

Скажи Гнедичу, что вчера Тончи начал портрет Ивана Ивановича.

Прощай, обнимаю Арзамас, то-есть, достойный. Сестрам мой сердечный. поклон. Вдове не пишу сегодня, потому что целое утро учился итальянскому языку. И Карамзиным объясни мое молчание таким образом.

Les papiers relatifs à Морис Алларт ont été expédiés de la chancellerie du prince Obolenski au ministre de culte le 19 Janvier 1822, sous le № 49.

Поклонись Кривцову в ноги и попроси, чтобы он, например с Булгаковым Александром, прислал мне песни Beranger, доставленные ему Ломоносовым, да и ты пришли с ним мою красную.

Михайлов едет после завтра к вам в дилижансе.

На обороте: Милостивому государю Александру Ивановичу Тургеневу, в доме г. министра просвещения, в С.-Петербурге.

444. Тургенев князю Вяземскому.

21-го февраля. [Петербург].

Письма получил и разослал. Вот газета и стихи слепого Козлова в album ангела-Воейковой.

Если бы ты один читал мои письма в тебе, то я бы ничего не вымарывал. Прости!

Графиня Потоцкая-мать умирает. Сестры скоро будут в Москву. Тургенев.

445. Князь Вяземский Тургеневу.

27-го февраля. [Москва].

Застанет ли еще письмо мое сестру в Петербурге? Не знаю, на что решиться: посылать или нет?

Спроси, сделай одолжение, от Петра Алекс[андровича] Кологривова у сенатора Столыпина, что делается по делу его, Кологривова, сестры, и дай ответ.

Жена выехала. Дашков все что-то болен. Приезжай жениться: вся Москва лезет в обручальное кольцо, и Михайлов не миновал. Каков мой будущий дядюшка?

Прости! И ты жаловаться на письма мой не можешь: кажется, что ничего в них лишнего нет. On dit que le cardinal Masarin est malade, d'autres disent, qu'il se porte bien; moi je ne crois ni а l'un, ni а l'autre.

Что делает душа-Жуковский, и что делает душа Жуаовского?

Всем православным братьям поклон. Вчера я тебя поминал в Библейском собрании.

Приписка С. Г. Ломоносова.

Je profite de la permission du prince pour me rappeler à votre souvenir et à celui de vos frères. Est vrai que Сергей Иванович viendra bientôt dans la bonne ville?

Je me suis trouvé dépuis mon arrivée dans une troulala continuée. Le carême a mis un terme aux fêtes. Nous n'en sommes pas fâchés, car l'hospitalité moscovite est capable de donner des indigestions à des estomacs bien plus vigoureux que le mien.

Простите, любезнейший Александр Иванович! Князь вырывает у меня перо. Поклонитесь Кривцовым. Весь ваш С. Ломоносов.

446. Тургенев князю Вяземскому.

28-го февраля. [Петербург].

Об исключении Алларта из подушного оклада представлено в Сенат, и как скоро получится разрешение, уведомлю.

У меня Евгений Киевский, Рынкевич, граф Платер и прочие, и писать мешают.

447. Тургенев князю Вяземскому.

17-го марта. [Петербург].

Батюшков приехал четвертого дня; на третий день только явился к К. Ф. Муравьево и к Кол.; повидимому, гораздо здоровее физически, но морально что-то странен. Мы еще его не видели. Не хотел и к Карамзину зайти от Мур[авьевой].

Евгений – Киевский митрополит и член Синода. Тургенев.

448. Тургенев князю Вяземскому.

4-го апреля. [Петербург].

«Князь, здравствуй! Я рад, что ты здоров!» (см. «Праздник Благости», стр. 1). Вот тебе желтое яичко.

449. Князь Вяземский Тургеневу.

13-го апреля. [Москва].

Целая Москва исполнена Павлом Бобринским, который живет здесь за ремонтом. На днях, тайком от матери и всех, женился он на вдове старого Собакина, польке, урожденной Белинской. Он проказил здесь на все руки, а теперь довершил бурную молодость свою последнею проказою. Она – красавица, имеет после мужа 1800 душ; но все тетки, дядюшки, бабушки кричат: «Разбой!» Верю, что матери Бобринского неприятна эта женитьба, но Бобринскому суждено было беситься и добеситься: что так, что иначе – все равно. Сейчас иду к нему на гауб-вахту, куда его посадили за то ли, что женился без позволения начальства, или за другое, не знаю. Граф Алексей Кириллович умер и назначил князя Андрея Петровича душеприкащиком. Сыновей своих оставил он наследниками, а Перов[ским], кажется, по 600 душ.

Прочти в «Мосбовских Ведомостях» статью Шаликова о концертах Филис. Дураки московские думают, что это я пишу под его именем. Каков Катенин? Бьет меня по щекам, да и полно. Простите, господа! Жена все еще нездорова. Дашкову лучше. Что же сестры? Не забудь Завадовского и Туркуля.

450. Тургенев князю Вяземскому.

18-го апреля. [Петербург].

Сию минуту получил твое письмо. Посылаю от Тур[куля] и Фов[ицкаго]. Ошибкою последнее распечатал. Книгу пришлю на следующей почте.

На первое письмо, то-есть на аполог, отвечать верно не могу. Теперь еще ничего нет, но не без причины слухи носятся.

Прости! росенкампф отставлен, и мне велено принять его должность. «Шильонского Узника» скоро получишь.

451. Князь Вяземский Тургеневу.

20-го апреля. [Москва].

Посылаю тебе, мой милейший, 820 рублей для передачи Плетневу. К нему поступят также деньги от Николая Михайловича, и с этим может он приступить к печатанию. В скорости пришлю еще малую толику. Получил ли он из Варшавы что-нибудь от Фовицкого по поводу подписки Пушкина? Отдал ли ты ему мой ответ во время оно?

Радуюсь сердечно, что Батюшкову лучше. Ты ведь ему отдал мое письмо? Будет ли он отвечать и как его принял?

Жена все еще больна. Пришлите мне новую книгу Греча: здесь её нет в продаже. Бобринский все еще в заточении. Жена ездит видеться с ним к звонарям Ивановской колокольни. Я их часто вижу. У нас точно дети, которые, не умея справиться с игрушкою, ломают ее или теребят. Что за притеснения, когда уже помочь нельзя? Все таки лучше: нам не в пользу, да им во вред. Вот правило наших делателей.

Дашкову гораздо лучше. Прости, мой милый! Всем православным и православницам кланяюсь. А сестер все нет, как нет!

452. Тургенев князю Вяземскому.

21-го апреля. [Петербург].

Посылаю тебе Козлова стихи. Последний куплет еще не приделан. Татищев возвратился, mais rieu ne transpire.

Жуковский напечатал «Шильонского Узника». К следующей почте поспеет, и тогда пришлю вместе с твоей книжкой. Les regrets de N. – вздор!

Брат Сергей едет; к 1-му мая будет с вами. Прошу любить и жаловать. Почти все мое меня ожидает, остаются одни хлопоты: Воейков переезжает в Царское Село; Карамзины также; Мур[авьева] едет к детям; одна сестра выедет скоро, другая – еще неизвестно.

Что граф Бобринский? Лучше-ли княгине? Князь Григорий Гагарин назначен советником посольства к римской миссии, а между тем заступит место Сверчкова во Флоренции, пока тот в отпуску.

453. Князь Вяземский Тургеневу.

24-го апреля. [Москва].

Вручитель сего письма – Алексей Михайлович Милютин, женатый на сестре Павла Киселева. Он имеет дела в вашем лесу и желает познакомиться с тобою, пресловутым лесником. Помоги ему, чем можешь, и обласкай его: прошу тебя о том убедительно.

Дай Бог моему апологу сбыться, но кем заместят? Кризис хорош, если перелом в пользу здоровья; но иногда кризис только очевиднейший признав неминуемой гибели.

Меня здесь тревожат вестями об Михайле Орлове, будто отняли у него дивизию и прочее. Распознай правду и, хотя обиняками, разреши мое сомнение. Прости! Целую вас всех братьев и сестер. А великий князь еще меня потешил: запретил высылать мне из Варшавы «Courrier Franèais».

Отдай H. М. Карамзину письмо и пять тысяч рублей. Письма, сверх письма в Карамзину и моего, – в Турвулю; отдай также в Туркулю от Шимановской.

На обороте: Его превосходительству Александру Ивановичу Тургеневу. При сем пять тысяч рублей для доставления Н. М. Карамзину.

454. Тургенев князю Вяземскому.

25-го апреля. [Петербург].

Вчера проводил я брата Сергея в Москву. Он повез тебе от Жуковского «Узпика», а от меня перевод Крылова. Вот два пакета полученные от Тур[куля]. Он напишет тебе и о варшавской газете, а брат расскажет наше житье-бытье.

Письмо твое от 20-го апреля получил, но еще без денег. Плетневу скажу, чтобы списался с тобою. О сестрах узнаешь от брата. Прости! Скучно и грустно без брата. Все разъедутся, и я совершенно осиротею. Тургенев.

455. Князь Вяземский Тургеневу.

27-го апреля. [Москва].

В стихах Козлова есть душа. У нас и зрячие не разглядели этого предмета, истинно поэтического:

 
Ах, иль быть свободным,
Иль совсем не быть!
 

Будь я в поре стихов, с досады умер бы я, видя, что у меня украли Ипсиланти.

 
Я слезы лью, я – Росс.
 

Граф Хвостов.

Жду «Узника» от нашего молчаливого мужика (и настоящего гузника). Что Батюшков? Давайте скорее Сергея Ивановича! Давайте сестер! Давайте, кого хотите, хороших! Здесь у народа ростет мох на голове, как на пустых башнях; обухом не выбьешь мысли ни из одного. Жене, кажется, лучше. Дашкову лучше. Прости! Всем православным (много ли их?) кланяюсь.

456. Тургенев князю Вяземскому.

2-го мая. [Петербург].

Получил два письма твои: с Милютиным и по почте. Милютина тотчас познакомил с братом, который знал уже о его деле. Оно у него, следовательно за справедливость изложения бояться нечего. Болезнь княгини нас очень беспокоит. Посылаю пакет от гр[афа] Соб[олевскаго]. На гулянье я вчера не был, а просидел у слепого Козлова. Деньги Карамзину отдал и все письма разослал. Сестры выезжают чрез неделю. «Узник» еще не совсем готов. Я написал сильные примечания на один проект моего нового товарища.

457. Князь Вяземский Тургеневу.

15-го мая. [Москва].

Посылаю тебе перевод «Черной шали». Вот письмо к Плетневу. Сделай милость, скажи Карамзиным, что жене продолжает быть лучше; писать им некогда. Брат твой у меня обедает и сидит теперь с Еленой Григорьевной Пушкиной. Дашков опять болен, но едет, однако же в деревню на этой неделе. От кого получил я «Образцовые Сочинения»? Уж эти образцы совсем износились: все старое перепечатывают с старыми неисправностями. И неужели раскупается? От кого и биография г-жи Сталь, писанная моим варшавским приятелем Габбе, то-есть, через кого? Сделай милость и непременно скажи от меня Гречу, что если он будет говорить о ней в своем «Сыне», то обратил бы более внимания на мысли, нежели на оболочку мыслей, которая часто требует пощады. Литовской гвардии офицер, который в Варшаве, при звуке барабанного и палочного боя, пишет о г-же Сталь, удивительнее Невтона!

Прости! Кланяйся брату. Неужели сестры еще у вас? Сердце изверилось, на посуле, как на стуле. Сердце отсидело ж –.

Запечатай в пакет прилагаемое письмо к Плетневу. Денис Давыдов-написал живому Масальскому эпитафию;

 
Под камнем сим лежит Масальский тощий;
Он век жил в немощи, теперь попал он в мощи.
 

458. Князь Вяземский Тургеневу.

[Вторая половина мая. Москва].

Объяви Карамзину, что старик Оболенский, отец князя Андрея Петровича, умер в деревне 15-го числа, в 10-ть часов утра. Князь Андрей Петрович был. тогда в Москве. Смерть старика, без сомнения, огорчит Екатерину Андреевну, и лучше уведомить ее о ней с предосторожностью. После завтра поеду к ним в деревню. Сейчас я и брат прощались с Дашковым у Жихарева, который больной приехал в Москву с женою. Сейчас узнаю, что Кривцовы приехали, но ни я, ни брат твой их не видали. Я отдал Булгакову для пересылки в тебе портрет Дмитриева, нарисованный Тончи: отдай его Гнедичу с тем, чтобы он оригинал этот и прежде посланный возвратил мне, а прежний и поскорее, потому что живописец хочет его литографировать. Сегодня с извощиком посылаю тебе ящик с «Итальянскою Грамматикою», прославленною Каченовским; один экземпляр, в переплете, назначен автором для тебя, остальные, кажется 65, – для продажи. Постарайся разместит их по школам и добрым людям. Автор этой книги заслуживает сердоболие честных людей. Я о нем заготовлю уведомление в «Сын». Цена книги десять. рублей. Посылаю тебе французскую «Черную шаль». Василий Львович измучил от неё свою четверню, разъезжая по всему городу для прочтения и теперь ездит на извощике: c'est un fait. Прости! Жене лучше. "

459. Князь Вяземский Тургеневу.

21-го мая. [Москва].

Как мог ты не быть знаком с Шимановской и её сестрою? они премилые! Познакомься с ними и влюбись. Я даю ей письмо и к Жуковскому. Научи ее, как его доставить, если он уже взобрался на павловскую голубятню. Вчера у меня был для неё и Дмитриева московско-бригадирско-помещичий вечер: пляски и песни цыганские. Были и Кривцовы, и твой брат. Одна малютка прелестно пела «Черную шаль», только не французскую. Прости! Обнимаю тебя.

На обороте: А monsieur, monsieur Alexandre Tourgueneff, Chambellan etc. Dans l'hôtel de s. e. le ministre de l'instruction publique. А St.-Pétersburg.

460. Князь Вяземский Тургеневу.

22-го мая. [Москва].

Ты ко мне совсем не пишешь. Брат твой у меня всех отбивает: тебя от письма, Кривцову от разговора. Давайте другую сестру! Мне одной мало, да и ту твой брат так забрал, что на мою долю падает один муж. Слуга покорный! Давайте другую сестру! Только чтобы за нею не приехал разъерошка, а то я опять пропал.

Что ты делаешь? Жене получше. Буду писать к тебе с Шимановскою. Брату и сестре поклон.

461. Тургенев князю Вяземскому.

28-го мая. [Петербург].

Письмо твое сейчас получил. Гнедичу доставил и портрет, и письмо. Вот ответ его. Итальянскую статью исправлю: это нужно, хотя и не во многом. Книги еще не получал. Гречу статью пошлю.

Спешу в Царское Село и, вероятно, ночую в Павловске и буду слушать Виргилия-Жуковского, то-есть, перевод славного римского поэта г. Виргилия коллежским ассессором и кавалером В. А. Жуковским. Посылаю перевод Шиллера: «An Emma», слепого Козлова, который утверждает, что ничего хуже перевода на французский «Черной шали» не читывал, почему я и не читал его. Но это должно быть тайною для переводчика.

Кланяюся сестре и целую руку. Скажи мужу, что «Edinburgh Review» читается Жуковским, и потому медлю доставлением оного. Николай Михайлович объявил также право свое на чтение «Edinburgh Review»; и ему дам, но возвращу в целости. Прости!

У меня сидит Н. И. Гнедич. В пятницу отдаст мне «Кавказского Пленника». Повезу опять в Павловск. Уверяет, что прелесть, и даже ценсура пропустила. Он спешит печатать его.

Сию минуту получил твою записку с Шимановской. Постараюсь познакомиться.

Сейчас (à la lettre) исполнил брат твое поручение, и хорошо, но молчи.

Понедельник. Утро.

462. Князь Вяземский Тургеневу.

30-го мая. Москва.

Вручитель этих строк – Malcolm, шотландский путешественник. Он был мне рекомендован из Варшавы и подтвердил собою хорошую рекомендацию. Приласкай его и познакомь в Петербурге.

Ты меня совсем забыл. Сделай милость, высылай скорее красную книжку.

Кишиневский Пушкин ударил в рожу одного боярина и дрался на пистолетах с одним полковником, но без кровопролития. В последнем случае вел он себя, сказывают, хорошо. Написал кучу прелестей. Денег у него ни гроша. Кто в Петербурге заботился о печатании его «Людмилы»? Вся ли она распродана, и нельзя ли подумать о втором издании? Он, сказывают, пропадает от тосеи, скуки и нищеты. Прости!

Брат твой здоров. Получил ли портрет и «Грамматики» и пустил ли в ход то и другое?

На обороте: А son excellence, monsieur Alexandre Tourgueneff, chambellan de s. m. l'empereur. А l'hôtel du ministre de l'instruction publique. А St.-Pétersbourg.

Не пугайся черному сургучу: другого не попалось под руки, да и Пушкин так натвердил «Черную шаль».

463. Тургенев князю Вяземскому.

31-го мая. [Петербург].

Не сердись, что измарал. Право, иначе грамматика бы на тебя рассердилась. Впрочем, против совета Карамзина и Жуковского, оставил намеки свободомыслия, которые не совсем у места в объявлении о грамматике. Не смешна ли эта привязка? Надобно было точно только намекнут, а не топором в лоб. Да и пропустит ли ценсура? «Кавказский Пленник» прелестен, но не в плане, а в стихах. Прости! Некогда.

464. Князь Вяземский Тургеневу.

[Начало июня. Москва].

 
Сладко было спознаваться
Мне, любезный друг, с тобой;
Горько, горько расставаться,
Горько, будто бы с душой.
 

Но делать нечего. Отныне и во веки веков клянусь тебе, что никогда не буду доставлять тебе то, что назначаю к печати. Это уже слишком скучно! Конечно, если бы сорвалась у меня грубая ошибка, то дело твое было бы вступиться; но так, ни за что, ни про что увечить мой образ мыслей и извиняться – ни на что непохоже. Да сколько я вам раз, милостивые государи и безмилостивые деспоты, сказывал, что я не хочу писать ни как тот, ни как другой, ни как Карамзин, ни как Жуковский, ни как Тургенев, а хочу писать, как Вяземсвий. Грамматических поправок нет у тебя решительно ни одной. Зачем два слова: посвятив себя, когда есть одно: посвятившись, и когда ни в русском словаре, ни в русском языке нет: посвящать себя, как нет: готовит себя, заботить себя. Делать себя, посвящать себя – равный галлицизм, вкравшийся в язык злоупотребительно. Опять: почтенных! Не хочу! Никогда значение honorable не выражу словом: почтенным! Да дайте мне писать, как я хочу и как язык требует, на зло вашему целомудренному жеманству! Блестящие рассеяния воина; а у меня: военной славы. Прошу за меня не мыслить! рассеяния воина: пьянство, картежная игра, б – ; блестящие рассеяния военной славы совсем другое значит, и именно то, что я хотел выразить. Опять: обогатив себя, то-есть, вялое и дикое выражение, вместо сильного и яснейшего.

Покорнейше благодарю, ваше превосходительство, что вы заставляете меня подписывать имя свое под периодом, начинающимся: если. Только, право, мое: пускай – и правильнее, и простее. За весь этот период предаю тебя проклятью. Он у тебя не имеет никакого смысла. Противоположность корня и отрасли были существенностью смысла моего; ты вырвал корень, а с корнем – вон и мысль мою и отростил мне осливые уши. Что за страсть умничать не кстати, да и когда никто умничать не просит! Право, досадно до злости. Что значит в письме: свободомыслие, которое не совсем у места в объявлении о грамматике? Что за элексир такой свободомыслия, которого здесь нужна капля, там две, а где и чайная ложечка? Свободомыслие – способ мыслить свободного человека и потому везде у места; оно – стихия, а не композиция. Притом же тут дело не о «Грамматике», а о Валерио, который, брошенный бурею обстоятельств на чужую землю, может по образованию, полученному в отечестве, добывать хлеб свой почетным образом (слышишь ли: почетным – не поправь а здесь, в письме), тогда как наши капитаны, то-есть, большая часть оных в равном с ним положении, принуждены были бы таскаться по трактирам, играть на бильярде и, наверное, в карты. Вот что нужно было намекнуть, и что мною и сделано. Я не виноват, что вы в Петербурге деревенеете от страха при каждом намеке. Недостаток правил для произношения Валерио заменил не книгою своею, как ты говоришь, а в книге своей, как я говорю, ибо творение его не заключается в одном изложении этих правил. В конце ты о – меня с головы до ног, как пьяный Толстой о – однажды спящего Ефимовича. В твоих словах нет ни мысли, ни чувства. Что значит: доказывать любовь к талантам, à propos de grammaire le talent de faire des grammaires? Ей Богу, я в состоянии подать апелляцию в «Сын Отечества» и сказать, что ты подписался под мое имя: того и смотри, что Катенин станет осмеивать меня по твоей милости.

Все ли? Всю ли желчь свою излил я чернилами? Только, шутки в сторону: честью клянусь, что уж не видать тебе моих рукописей. Ради Бога, останови печатание твоей статьи, если время еще не ушло.

Грамматика, которая путеводительниуею к святилищу языка!

 
On voit partout chez vous Pithos et le pathos!
 

Боже мой, то-то достанется моим бокам от Катенина!

Нельзя ли прислать что-нибудь из «Кавказского Пленника»?

Четверг. Вот что написал я вчера и что подтверждаю ныне, после бурного дня, проведенного в Марьиной роще с медведями, кулачными бойцами, под громом цыганок и в море шампанского, с Кривцовым, Жихаревым и прочими. Vive la joie! «Qui sait si le monde durera encore trois semaines?»

Прощай, мой Аристарх! Ох, уж мне твои поправки! Пуще вчерашней качки лежат у меня на желудке.

465. Тургенев князю Вяземскому.

9-го июня. [Петербург].

Объявление твое давно наготове, но я не получал еще книг и, следовательно, не знаю, где означить продажу.

Сегодня еду в Царское Село и ночую в Павловске, а завтра похлопочу здесь о «Грамматике». Брат будет писать к тебе.

Попрошу Гнедича, чтобы послал в тебе единственный экземпляр «Пленника», с тем, чтобы ты, по первой же почте, возвратил. Прелесть, хотя и есть повторения, и жаль, что из предисловия должно выкинуть все то, где он говорит о клевете и о гонении на него: и неправда, и неблагородно! Оттого и стихи сие нехороши, car rien n'est beau que le vrai.

Письма твои вчера же доставил. Прости! Тургенев. Вторая сестра надеется скоро выехать.

Красавица Ершова поехала вчера чрез Москву в Симферополь. Я послал с нею тебе посылку в ящике от графа Туркуля. Справься у Рушковского. Она и дня в Москве не остановится.

466. Тургенев князю Вяземскому.

12-го июня. [Петербург].

Объявление остановлю. Но что же делать с книгой, которой экземпляры я получил? Ты неправ, первое, – потому, что сердишься; второе, – потому, что пишешь против правил грамматики и хочешь установлять свои в газетных объявлениях. Я хотел печатать с мелкими поправками, но Карамзин, Жуковский и здравый смысл запретили мне предавать тебя свету во всей наготе твоей. Жуковский два раза прочел исправления, поправил еще два или три слова и одобрил все. Пришлю свое с моими исправлениями: я оправдаюсь. У меня не осталось чернового. Ошибки грубые. Ошибками законодательствовать в языке нельзя. Будет с нас и Бал. Не пиши, как Карамзин, как Жуковский, но пиши правильно: оригинальность правильности не изъемлет.

Посвятившись переменил я для того, что вши не должно впускать в слова; да и не нужно, ибо посвятив и чище, и короче; обогативши – также. С души прет от таких слогов. Говори так с цыганками, но не с читателями.

Корень вырвал я для того… пришлю бумагу, напишу оправдание: наобум писать не могу.

Мы не намекаем, а говорим правду вслух, да и не Гречу. Полно хвастаться! Я мыслил и мыслю вслух, и не тебе бы говорить, не мне бы слушать твои укоризны. Мысли, выражай свои мысли свободно, но не пороши глаза сором, из-за «Грамматики» брошенным. Посвяти себя пользе общественной и не думай о Катениных.

От цыганов легче перейти к Монтескье и Мачиавелли, нежели от князя Шаликова.

Ценсура была и при Монтескье, а Мачиавелли и не с Красовским возился; но и тот и другой, несмотря на оковы того времени, оставили вечные уроки и тебе, и мне, и нашим наставникам. Альпы сии существуют: освежайся их горним воздухом; но ты возишься в Марьиной роще – с медведями. Полно! Некогда!

О Жихареве напишу с удовольствием. Обними его. Чернышев помолвлен на меньшой княжне Белосельской, но свадьба через год.

467. Князь Вяземский Тургеневу.

12-го июня. [Москва].

 
Мою грамматику ругай,
Но друг будь грамотею,
 

то-есть, сделай милость, похлопочи о Валерио и раздай его «Грамматики»; выручаемые деньги отдавай а m-r Louis Bravoura, живущему в доме княгини Лобановой, у Исаковской церкви, который должен явиться тебе. Что за погода была у нас эти дни! Дождь непрерывный: на улице кошки не видать было. Хорошо должно быть твоему брату в деревне, а Кривцовым в Васильевском! Сегодня радуга спасения блеснула. Если хорошая погода простоит до конца недели, то поедем в Остафьево. Здесь говорят, а из Петербурга пишут, что ты по два и по три раза на день катаешь в Царское. Если, паче чаяния, Туркуля в Петербурге нет, а есть Шимановска, то распечатай пакет на его имя и отдай письмо Шимановской. Что значит, что сегодня полученное от неё письмо через тебя – от 30-го мая? На пакете, кажется, канцелярскою рукою выставлено, что какая-то посылка доставляется с Ершовой. Где мне ее искать?

Ты, говорят, от Карамзиных и прячешься в Царском Селе, но зашли им, по крайней мере, сказать, что мы живы и здоровы и на днях переезжаем в Остафьево.

Приписка княгини В. Ф. Вяземскай.

Voici le papier du quel votre frère vous a déjà parlé: il s'agit d'aller aux enquêtes, et de me faire savoir si ra-me Koltoyskoy peut payer l'argent de suite, alors je vous enverrai les lettres de change. Pardon et merci pour mes indiscrétions si souvent réitérées et pour Paimable complaisance que vous mettez à m'obliger.

468. Князь Вяземский Тургеневу.

15-го [июня. Москва].

Поблагодари брата за письмо и добрую услугу. беспокойствия в деревне утихли и до насильственных мер укрощения не доходило. Обними его за меня дружески.

Поблагодари Булгарина за подарок; я читал с удовольствием его умную и благомысленную безделку.

Ты не сердишься на меня за мое письмо? Во мне работает желчь и проливается в одних чернилах. На тебя мой самовар все выкипает. Я сейчас читал книжицу Прадта о Греции: виды справедливые, но все та же песнь о России, горе-богатыре. И другую, о Москве в Двенадцатом году (почти все справедливо) какого-то немца, ancien officier au service Russe, перевод француза с немецкого в 1822 году.

Прощай, мой милый! Обнимаю вас всех, добрых и умных, а дураки и плуты и здесь мне надоели. Сестре мой поклон.

Ради Бога, «Пленника», на одну почту.

469. Князь Вяземский Тургеневу.

18-го [июня. Москва].

То ли дело, как задерешь тебя? С коих пор не получал я письма, подобного последнему! Ты, как Василий Львович: его арзамасскими гусяки защипали, и он в послании к Арзамасцам запел лебедем. Да и твое длинное письмо чуть ли не лебединая песнь. Впрочем, я рад, что ты рассердился. Гнев – признак жизни, а для меня ты уже давно был трупом, но только не смрадным, а благоуханным. Ты – египетская мумия, хранимая в царских подвалах, но бальзамированная в лучшие времена. А ты меня почитаешь мертвецом? Бог знает, кто мертвее? Сочтемся в день страшного суда. Но когда затрубит труба? Право, я её не испугаюсь и не пойду искать членов своих, разбросанных по полю: мое все при мне. Ни в Марьиной роще, ни на Саксонской площади варшавской я ничего не растерял.

Но примемся за твое письмо: перепалка продолжается. Облобызаемся перед сражением и обнимемся после. По местам!

Я неправ, потому что сержусь? Неправда! Я всегда, напротив, сержусь, когда прав, или почитаю себя правым, что одно и то же, разумеется, в этом отношении «Грамматические поправки!» У тебя только одна грамматическая поправка, а другие все самодержавные. «Вшей не должно впускать в слова.» У меня не вши, а вшись: это учтивее. Что за брезгливость смешная! Ты похож на того curé, который в каком-то романе Pigault-Lebrun исключал из слов похабные слоги и говорил: «Je suis tent» (pour très content), и так далее. У французов слово pouvoir, хотя и тут есть вошь, не поражено проклятием. Что мы за царевны-недотроги, что от всего краснеем и от всего морщимся! К тому же, позвольте повторить одно замечание: в словаре Академии нет посвятит себя; нет, да и нет, потому что слог её на то и сделан, чтоб заменить себя. «Говорим правду вслух, да и не Гречу». Похвально, да хорошо говорить правду и Гречу, а если на то пошло, то Бог весть, какая правда более в цель попадает. Для совести своей вы чисты: вы запряжены в колесницу и брыкаетесь, но, между тем, все-таки табун ваших товарищей везет колесницу и вас с нею – к чорту. Напротив, может быть вы угождаете правительству, которое, указывая на вас, говорит: «Вот у меня всякие вони есть, и ослы тут с ними, а все везут, куда я понукаю». Правительство, как по маслу, катит по глупцам, по плутам и по Тургеневым. В чем вы ему помеха с вашею правдою?

«Полно хвастаться» – твое выражение; мне хвастаться точно нечем, да уж за то и вы не хвастайтесь. Во мне нет никакого хвастовства. Я и у врагов, и у друзей своих (да, у друзей) тем именно и теряю, что у меня нет ни одного свойства, ни одного поступка на показ. Обнажите всю жизнь мою наголо, и вы убедитесь в истине моего показания. Во мне это не порок, не добродетель, а свойство, как и все, что имею. Во мне нет ни хороших, ни дурных качеств. Хвастаться могут только те, которые отходят от дел, как ни будь им хорошо. Полно морочить! Гораздо будет полезнее для общей пользы, если все честные люди бросят бразды, которых они не держат, а которых придерживаются. В крутых болезнях прибегают и к крутым средствам. Лучше «сором порошить глаза», нежели гладить по усам, а вы что ни делайте, а все-таки окончательно по шерсти гладите.

20-го.

Иван Иванович едет: некогда продолжать. Итак, – перемирие! Обнимемся, только одно слово: «Говори так с цыганками, а не с читателями!» В уме ли ты? Да многих ли читателей предпочту я цыганкам?

«От цыганов легче перейти в Монтескье, нежели от князя Шаликова». Что кто значит? Ей Богу, не понимаю: растолкуй! «Ценсура была и при Монтескье». Полно говорить со мной оффициально-петербургским языком! Не совестно ли тебе? Такая ли ценсура, как наша? Да сколько у них было средств печатать и разглашать по вселенной истины смелые и мимо ценсуры! Вот теперь кстати сказать: «Не тебе бы говорить, не мне бы слушать!»

Но пора бить отбой! Дмитриев уедет, и я останусь с ответом на руках. Чтоб задобрить твой гнев, вот тебе портрет В[асилия] Л[ьвовича]. Мало ли? Вот тебе еще стихи Сверчка; только не говори Дмитриеву, что он их привез: он умрет со страха après coup.

Обнимаю братьев. Сергею Ивановичу возвращаю его Тредиаковского.

Сегодня отправляемся в Остафьево. Посылка с Ершовой получена.