Kitobni o'qish: «Откуда пошла Руская земля»

Shrift:

Введение

Вопрос, вынесенный в заглавие книги, – один из важнейших в отечественной историографии со времен Нестора. В «Повести временных лет» он находится в одном ряду с другим не менее важным для летописца вопросом о начале княжеского правления в Киеве. «Откуду есть пошла Руская земля, кто в Киевѣ нача перваѣ княжити?»1 В Ипатьевской летописи, содержащей одну из редакций «Повести временных лет», слово «в Киеве» заменено на «в ней». То есть в Руской земле2. Разумеется, это не случайная замена, а смысловая. Для летописцев Киев и Руская земля были тождественными понятиями. Подтверждением этому являются, в частности, слова о Киеве, вложенные в уста князю Олегу: «Се буди мати градомъ русьскимъ», а также утверждение о полянах, которые «нынѣ зовомая Русь»3.

Трудно сказать, удалось ли Нестору согласовать свой ответ с заявленным тождеством Руской земли и Киева. Тот, что содержится в статье 862 г. «Повести временных лет», четкостью не отличается вовсе. Итоговый вывод статьи – «от тѣхъ варягъ прозвася Руская земля» – не согласуется с тем, что сказано в ней раньше. Там русы отрекомендованы и теми, к которым посылали новгородцы приглашение на княжение – «идоша за море къ варягомъ, к руси», и теми, кто принимал такое решение – «рѣша русь, чюдь, словѣни и кривичи… да поидѣте княжить и володѣти нами». В другом месте летописи, в статье 852 г., начало Руской земли и вовсе отнесено к доваряжскому призванию и связано с византийской историей. «Наченшю Михаилу царствовати, нача ся прозывати Руска земля»4.

Эта противоречивая двойственность летописных свидетельств, явившаяся, по-видимому, следствием редакторства последующих летописцев, наложила отпечаток на всю последующую историографию. Историки-норманнисты, начиная с Людвига Шлёцера, Ариста Куника и др., утверждали, что Русь получила свое название от этнонима «руотси», которым финны называли шведов, а антинорманнисты со времен Михаила Ломоносова, Стефана Гедеонова и др. доказывали этимологическую связь названия «Русь» исключительно с насельниками юга восточнославянского мира, апеллируя, в том числе, и к свидетельствам Псевдо-Захарии Ритора о народе «Hros» – «Рос», который был известен уже в VI в.

Следует признать, что такая поляризация мнений историков была обусловлена не столько разными представлениями о происхождении этнонима «русь», сколько совершенно различным отношением к самому происхождению государства с этим названием. Для одних оно явилось результатом цивилизирующей роли варяжских или хазарских пришельцев, для других – итогом политического саморазвития восточных славян. Именно так рассматривалась данная проблема в советской историографии, что, разумеется, не было принято историками Запада. Один из них, украинский диаспорный исследователь О. Прицак, автор фундаментального труда «Происхождение Руси», сокрушался, что официальная советская историография вынуждена была занять антинорманнскую позицию только потому, что «норманнская теория является политически вредной, поскольку отрицает способность славянских народов создать государство собственными усилиями5. При этом, аналогичная ангажированность историков-норманнистов, действительно не видевших места восточным славянам в созидании собственного государства, его нисколько не смущала. Более того, он вполне солидаризовался с ней и даже попытался найти ей теоретическое обоснование.

«Государство, – утверждал он, – является одной из наиболее значительных идей и наивысших достижений развитой урбанистической цивилизации. Оно возникает не спонтанно, а заимствуется у народов, в которых уже существует. Заимствование такой идеи народами, которые не создали собственного государства, обусловлено пониманием ее важности и целесообразности, поэтому те народы добровольно отдаются под управление опытных иностранных учителей»6.

Здесь вполне прозрачная отсылка к так называемому летописному призванию варягов: «Земля наша велика и обилна, а наряда в ней нѣть. Да поидѣте княжить и володѣти нами»7. Трудно сказать, как было в действительности. Но одно несомненно: уже до «призвания» варягов восточные славяне имели собственную политическую организацию. Об этом со всей очевидностью свидетельствуют, в частности, летописные слова «поидѣте княжить».

Разумеется, путь заимствования государственности у соседних народов имел место, однако считать его единственным нет никаких оснований. Ведь в таком случае, и у других народов государство не родилось спонтанно, а было позаимствовано. И как же тогда объяснить образование первых государств, если отрицать внутреннюю обусловленность этого процесса?

Неудачу в ответе на вопрос о происхождении Руси О. Прицак видел в том, что исследователи преимущественно сосредотачивались только на этимологии этого названия8. Однако, несмотря на такое заявление, он и сам не смог преодолеть искушение рассматривать данную проблему в том же этимологическом ключе, в чем и признался в конце первого тома. «Некоторых читателей, бесспорно, разочарует, что в этой книге о происхождении Руси, насчитывающей более тысячи страниц объема, нет ни одного раздела, посвященного таким темам, как появление восточных славян, полемика относительно антов или развитие славянской экономики и общества»9.

Конечно, это вызывает если не разочарование, то удивление. Не обмолвившись практически ни словом о восточных славянах, происхождение государственности и позднейшего названия которых О. Прицак как будто и пытался объяснить, он с воодушевлением отметил, что ему удалось доказать особую роль гуннов и хазар в перенесении социополитической и религиозной системы к древним скандинавам как строителям империи10. Надо полагать, руской, поскольку у себя на родине скандинавы никакой империи не создали. Да и «урбанистической цивилизации» в ІХ в. не имели.

В историографии советского периода, особенно ее заключительного этапа, определился некий компромисс между сторонниками норманнского начала в образовании Руси и сторонниками политического саморазвития восточных славян. Как утверждал ленинградский археолог Д. Мачинский, восточные славяне были в состоянии и сами создать государство, но с варяжской закваской это получилось лучше и быстрее.

«Но в начале была, – как ему казалось, – закваска вот этого порядка, «наряда», «космоса», она имела сильнейшую европейскую привязку через север Руси… и тогда местное население выбрало эту привязку европейства»11.

С распадом Советского Союза общее древнеруское наследие оказалось разделенным границами трех суверенных восточнославянских государств, и историки каждого из них занялись поиском своей идентичности уже в древнеруском периоде. Изменилось и отношение к иноземному началу в создании руской государственности. Во многих исследованиях оно обрело ореол некоей сопричастности восточных славян к европейской истории.

Как можно заключить на основании работ, опубликованных российскими историками в связи с празднованием 1150-летнего юбилея Российского государства, тема норманнского приоритета в его созидании больше не подвергается сомнению. Некоторые новации появились только в том, откуда варяги взяли саму идею формирования крупного государства. В ряде работ обозначена тенденция ее заимствования не в Скандинавии или Хазарии, но во Франкской империи12.

По существу, аналогичные взгляды на норманнское присутствие в восточнославянской жизни имеют место и в новой украинской историографии. Правда, в большей мере, в учебниках и учебных пособиях для вузов, но также и в академических трудах. Речь идет не только о признании варяжского приоритета в создании руского государства, но также и о варяжском происхождении его названия. Как утверждает известный украинский историк М. Ф. Котляр: «Первые неясные и неконкретные упоминания о славянских общностях, Руси и русов, не всегда относятся именно к ним, славянам, поскольку варяги, викинги или норманны вошли в наши источники сперва под именем «Русь». Да и первая наша летопись недвусмысленно считает Русью варягов13.

Разумеется, это не так. Как раз отсутствие этой самой «недвусмысленности» в содержательном наполнении термина «русь» в древних источниках и явилось причиной столь длительного спора. В конечном счете, не только этимологического. Практически всегда он был подчинен другому, более существенному вопросу: какой народ принес восточным славянам государственность?

Ниже об этом пойдет речь подробнее, здесь же отметим, что поиски истоков руской государственности чаще всего совершенно абстрагированы от собственно восточнославянской истории, как политической, так и социально-экономической. Следуя устоявшемуся в зарубежной историографии убеждению о неспособности восточных славян к государственному саморазвитию, «чистые» историки, по существу, даже и не пытаются разобраться в том, на каком уровне общественного развития они находились до экспансии на их земли хазар или появления на Волхове и Днепре варяжских дружинно-купеческих объединений. На основании имеющихся письменных источников сделать это практически невозможно, к археологическим они просто не обращаются. Видимо, и не знают их. А без этого трудную проблему происхождения государства Русь вообще не разрешить. Только комплексное использование письменных и археологических источников способно дать реалистическое представление о восточнославянском политогенезе.

Разумеется, огромный восточнославянский мир не являлся замкнутой в себе системой. Он несомненно испытывал влияния соседних народов. И не только норманнов или хазар, но также и других. Наибольший след в его политическом и культурном развитии оставила Византия. Но одно дело влияния, для восприятия которых также требовался определенный уровень общественного развития, а другое – полное перенесение на восточнославянскую почву готовых форм государственности. Вот этого определенно не было. Ведь не стала же Русь ни каганатом по образцу Хазарии, ни каким-нибудь норманнским ярлством.

Так что, перефразировав известное изречение литературного классика, можно сказать: выводы историков о скандинавских, хазарских или франкских истоках руской государственности сильно преувеличены.

Глава 1
«Откуду есть пошла Руская земля»

Поставленный в начале «Повести временных лет» вопрос оказался трудным не только для летописца (летописцев), который так и не ответил на него, но и для историографов последующих времен. Единого взгляда на него нет до сих пор. Определились три основные: южный, согласно которому этноним «русь» имеет в Поднепровье местные корни; северный, утверждающий скандинавское его происхождение; и социальный, видевший в ранней Руси купеческо-дружинную верхушку восточнославянского общества, при этом не обязательно этнически родственную ему.

Судя по летописи, новое название восточные славяне обрели около середины ІХ в. Первое датированное известие о нем содержится в статье 852 г. «Въ лѣто 6360… наченшю Михаилу (византийский император. – П. Т.) царствовати, нача ся прозывати Руская земля». Сведения об этом, по уверению летописца, почерпнуты им в «летописаньи гречьстѣм»14. В действительности, Михаил ІІІ начал царствовать в 842 г., но это хронологическое несоответствие, на котором спекулируют иногда исследователи, не имеет принципиального значения для определения начала употребления названия «Руская земля». Смысл летописного свидетельства в том, что оно пришлось на время правления названного императора.

Значительный интерес в этом отношении представляет Житие Георгия Амастридского, сочиненное диаконом Игнатием до 842 г., в котором говорится о нашествии росов. «Было нашествие варваров, росов – народа, как все знают, в высшей степени дикого и грубого». Как полагал О. Н. Трубачев, этот термин византийского памятника является архаизмом, будучи идентичным названию народа «Роус – Рос», жившего в VI в. на Азовском побережье.15 К началу Х в. термины «Руская земля» и «Русь» были широко употребляемы, как официальные наименования страны и ее народа. Правда, не в тех пределах, в которых они станут известны в конце Х – нач. ХІ вв., а в тех, которые были подвластны первым киевским князьям. Это, преимущественно, земли вдоль торгового пути «из варяг в греки».

В пользу более широкого содержания термина «русь», чем только относящегося к Среднему Поднепровью, свидетельствуют договоры Руси с греками. Русью в них одинаково названы народ и страна. «Аще ключиться близъ земля Грецкаа тако же проказа лодьи руской, да проводимъ ю в Рускую земля»16. О ее объеме, возможно, свидетельствует фраза договора 907 г. об укладах на руские города, где названы Киев, Чернигов, Переяславль, Полоцк, Ростов и Любечь. Что касается этнического содержания термина «русь», то, согласно договору 911 г., это не только киевские послы или купцы, но и все другие обитатели Руской земли. В одной из статей упоминается «челядинъ рускый». «Аще украден будеть челядинъ рускый, или ускочить, или по нужи продан будеть, и жаловати начнут Руси, да покажеть ся таковое о челядине и да поимуть и в Русь»17.

Еще определеннее указывает на широкое содержание термина «русь» договор от 944 г. «Аще ли обрящутся русь работающе у грекъ, аще суть плѣньници, да искупають е (их. – П. Т.) русь по 10 злотникъ»18. В клятвенных статьях на верность договору названы «все люди от страны Руския» и просто «люди руские». «Аще ли кто от князь или от людий руских, ли хрестьянъ, или не хрестьянъ, преступить се, еже есть писано на харатьи сей, будеть достоить своимъ оружьемъ умрети и да будеть клятъ от Бога и от Перуна»19.

Как видим, в руско-византийских договорах термин «русь» имеет уже достаточно широкое понятийное содержание. Это страна Русь (Руская земля), послы, купцы и люди руские, род руский, князь руский. Нет сомнения, что вся эта терминология взята из живой руской действительности первой половины Х в. И нет в договорах ни малейшего намека на то, что Русь имеет хоть какое-то отношение к варягам.

Главным основанием для вывода о том, что название «Русь» происходит от варягов, является статья 862 г. «Повести временных лет». Не будь ее, не было бы и теории о норманнском происхождении русов. Удивительно, что исследователи, в других случаях очень скептически относящиеся к летописным свидетельствам, по поводу содержания этой статьи никаких сомнений не высказывают. А между тем, она настолько внутренне противоречивая, что основываясь только на ее свидетельствах, можно прийти к двум противоположным выводам. В ней русы выступают и теми, кого приглашают, и теми, кто приглашает. «И идоша за море къ Варягомъ, к Руси. «Рѣша Русь, Чюдь и Словѣны, и Кривичи, и Вси: «земля наша велика и обилна, а наряда в ней нѣтъ, да поидѣте княжить и володѣти нами. И изъбрашася 3 братья с роды своими, пояша по собе всю Русь»20.

Здесь непонятно, о какой руси идет речь. То ли о той, которая приглашала братьев, то ли о какой-то другой, которую приглашали. Уточнение «всю» скорее указывает на русь приглашающую, ибо трудно предположить, что братья взяли с собой к славянам всю скандинавскую русь, если такая существовала21. Из приведенного здесь же перечня скандинавских народов следует, что места в нем для руси нет. «Сице бо тии звахуся Варязи Русь, яко се друзии зовутья Свее, друзии же Урмане, Анъгляне, друзии Гъте»22. Как видим, летопись, сбивчиво говоря о варяжских русах, ни с одним из скандинавских народов их не отождествляет. Наоборот, говорит, что относительно руси все они – другие народы. Но тогда возникает вопрос, а где же жили эти загадочные варяго-русы?

Как полагает В. Я. Петрухин, в «Повести временных лет» начало Руской земли описано дважды, в чем он видит ее зависимость от библейской традиции. Первый раз в статье 852 г., второй – в статье 862 г. Вряд ли древний летописец был столь сведущ в библейских литературных приемах, как нынешний историограф, и сознательно прибег к двукратному повтору в своем описании. При внимательном прочтении названных статей оказывается, что здесь и повторов-то нет. Ни литературных, ни смысловых. В первой статье он сообщил, что начало Руской земли совпало по времени с началом царствования византийского императора Михаила ІІІ: «Наченшю Михаилу царствовати, нача ся прозывати Руска земля». Во второй – объясняет происхождение этой самой Руси: «И от тѣхъ варягъ прозвася Руская земля»23.

Более того, в летописи есть еще и третье обращение летописца к теме происхождения руси. Оно размещено в статье 898 г. Правда, в такой же мере противоречивое, как и то, что в статье 862 г. «А словеньский языкъ и рускый одно есть, отъ варягъ бо прозвашася Русью, а первое бѣша Словене»24. Исследователи, отстаивавшие норманнство руси, как правило, ссылаются на вторую часть фразы – «отъ варягъ бо прозвашася Русью» и совершенно не обращают внимание на первую, в которой говорится о языковом единстве славян и русов. Между тем, они находятся в явном противоречии между собой. Причем, содержательно более значимым является первое утверждение. Ибо, если о происхождении названия летописец мог точно и не знать, то о языковом тождестве восточных славян и русов знал определенно. С приходом загадочных «варяго-русов» к восточным славянам никакого другого языка у них не появилось.

Как видим, летописные известия «Повести временных лет», впрочем, как и Новгородской первой летописи, которым некоторые исследователи отдают предпочтение, не содержат однозначных ответов на вопрос о происхождении Руси, как это представляется В. Я. Петрухину25.

В Новгородской первой летописи, в частности, утверждается, что не только Русь получила свое название от варягов, но сами новгородцы были варягами. «И от тѣх Варягъ, находникъ тѣхъ, прозвашася Русь и от тѣх словет Руская земля; и суть Новгородстии людие до днешнего дни от рода варяжьска»26.

И как нам быть с этим противоречивым свидетельством? Принимать его целиком, или только ту его часть, которая вписывается в представление нынешнего исследователя? Чаще всего это и происходит. А ведь следует обратить внимание еще и на фразу о призвании варягов. В отличие от «Повести временных лет», в Новгородской первой летописи нет уточнения, что они были русами. «Идоша (словене, кривичи, меря и чудь. – П. Т.) за море к Варягомъ и ркоша: «Земля наша велика и обилна, а наряда у нас нѣту, да поидѣте к намъ княжить и владѣть нами»27.

Среди иностранных источников, которые якобы свидетельствуют о северном происхождении термина «русь», по мнению некоторых историков, является Бертинская хроника епископа Пруденция, рассказывающая о посольстве русов 838–839 гг. В Константинополе послы назвались представителями народа «рос» (rhos) и посланниками хакана (chacanus). В столице Франкского королевства Ингельгейме, где их принимал Людовик Благочестивый и подозревал в шпионстве, назвались не русами, а свеонами (шведами). Вот это признание, будто бы, и является неопровержимым свидетельством северного происхождения русов. В действительности, вывод здесь может быть скорее противоположный. От тождества свеонов и русов отказались сами послы. Они не были этническими русами, а только находились у них на службе. Ведь и в Константинополе послы не назвали себя русами, но утверждали только, что являются их представителями28.

Такое толкование сообщения «Бертинских анналов», имеющее длительную историографическую традицию, было подвергнуто недавно критике А. В. Назаренко. По его мнению, оно не только неправомерное, но и порочно методически, поскольку продиктовано априорным нежеланием признать ведущую, или хотя бы активную роль скандинавского этнического компонента в становлении государственности Руси29. Другими словами, перечисленные им историки С. Гедеонов, А. Сахаров, И. Шаскольский, М. Свердлов и др. не хотели видеть в кагане русов скандинава исключительно из патриотических предубеждений.

Не думаю, что А. В. Назаренко прав в своем подозрении о побудительных мотивах историков, отделявших этничность послов от их политической принадлежности. А почему не допустить, что исходили они из того, что в таком объяснении ничего необычного нет, имея в виду дипломатическую практику Руси времен Олега и Игоря30. В состав их посольств в Константинополь также входили варяги (в Олегово – исключительно они, в Игорево, преимущественно, они), но их норманнская этничность никак не отрицала того непреложного факта, что были они посланниками руских князей и восточнославянского государства Русь. Об этом определенно говорится в руско-византийских договорах: «Мы отъ рода рускаго… иже послани отъ Олга, великого князя рускаго и отъ всѣхъ, иже суть подъ рукою его, свѣтлыхъ и великихъ князь». (911 г.), и «Мы отъ рода рускаго съли и гостье (944 г.)31.

Неизвестно, считает ли А. В. Назаренко более поздние прецеденты отечественной истории корректными аналогиями известиям Пруденция, а вот другой латинский памятник ІХ в. – послание франкского короля Людовика ІІ византийскому императору Василию І от 871 г. – к таковым относит безусловно. Он у него «абсолютный pendant к записи Пруденция о кагане руси – suеоnes»32. Из последнего утверждения может сложиться впечатление, что словосочетание «каган руси – suеones» принадлежит Пруденцию, тогда как это авторская реконструкция.

А теперь посмотрим, является ли послание Людовика ІІ абсолютным дополнением известиям «Бертинских анналов». Вот его содержание: «Каганом же (chaganus), как мы убеждаемся, звался предводитель (praelatus) авар, а не хазар или норманнов (nortmanni), а также не правитель (princeps) болгар, а король (rex) или государь (dominus) болгар»33. Логично предположить, как это и делает А. В. Назаренко, что в несохранившемся письме Василия І речь шла о каком-то правителе норманнов, именовавшимся титулом кагана, которого Людовик ІІ не знает. Учитывая наличие тесных контактов франков со скандинавами, постоянно обменивавшихся посольскими миссиями, можно думать, что франкский император обладал более достоверной информацией, чем император Византии.

Однако допустим, что такой казус действительно имел место и кто-то из норманнских конунгов мог самозвано поименовать себя каганом. Означает ли это, что под ним обязательно следует видеть предводителя Руси? Домыслить можно все, что угодно, но если придерживаться буквально свидетельства источника, такого вывода сделать нельзя. Да и «абсолютного пенданта» между назваными источниками, разделенными более чем тридцатью годами, нет. В первом говорится о кагане народа «rhos», но нет уточнения, что он был шведом, во втором речь идет о кагане норманнов, но нет и намека на то, что он был русом.

А. В. Назаренко выходит из этого затруднения тем, что ставит знак равенства между латинским названием «норманны» и греческим – «рос». При этом ссылается на Лиудпранда Кремонского, автора Х в., который в рассказе о походе Игоря на Константинополь говорит о народе, называемом греками, по внешнему виду, русью, а по местонахождению – норманнами, то есть северными людьми. Не уверен, что это достаточное основание для утверждения, что в письме Людовика ІІ под норманнами следует понимать русов. Для него ведь северными людьми определенно были не жители, обитающие к северу от Византии, а натуральные скандинавы, которых он хорошо знал.

Подводя итоги своим объяснениям свидетельств «Бертинских анналов» и послания Людовика ІІ византийскому императору Василию І, А. В. Назаренко сделал два предположительных вывода. Первый: «Вполне допустимо думать, что в послании Василия І речь шла просто о народе «р и их кагане»34. Второй: «В любом случае, независимо от реконструкции конкретного прототипа лат. nortmanni из письма Людовика ІІ, «норманнам», управлявшимся собственным каганом, не видно никакого иного соответствия, кроме руси». В следующем утверждении сказанное выше обретает силу принципиального факта, который «лишний раз безусловно подтверждается известной арабской традицией об «острове руси»35.

Если исходить из византийских письменных источников, то значительно больше оснований искать этноним «русь» и его носителей не на далеком севере, а на юге. В них росы, как правило, тождественны не норманнам, но скифам или тавроскифам. Никита Пафлагон в Житии патриарха Игнатия (885 г.), описывая нападение на Константинополь 860 г., отмечает, что его осуществили «скифы, народ, называемый рос». В другом месте он указал и на местообитание этого народа. Это северные берега Понта Эвксинского. «В нее (Амастриду. – П. Т.) стекаются, как на общий рынок, скифы, как населяющие северные берега Эвксина, так и живущие южнее»36. В «Житии св. Георгия Амастридского», описывающего нападение «варваров росов» на Черноморское побережье Византии, говорится о том, что их свирепость «сохранилась от древнего таврического избиения чужестранцев».

У Константина Багрянородного в рассказе о набеге росов на Константинополь, также сказано, что это «скифское племя, необузданное и жестокое», опустошившее ромейские земли и сам Понт Эвксинский37. Патриарх Фотий, бывший свидетелем нападения на Константинополь 860 г., в своих поучениях и окружном послании говорит о нашествии руси, никак не уточняя, кто они.

В подробном описании военной кампании Святослава 871 г. на Балканах Льва Диакона, его войско именуется то росами, то скифами и тавроскифами. «Был между скифами Икмор… первый после Сфендослава предводитель войска, которого скифы почитали по достоинству вторым среди них«…Тавроскифы и теперь еще имеют обыкновение решать споры убийством и кровопролитием»… «Говорят, что из шестидесятитысячного войска росов хлеб получили только двадцать две тысячи»38.

Подобная терминология по отношению к руским применялась византийскими авторами и позже. Иоанн Скилица отметил, что на переговорах Святослава с императором руский князь просил, «чтобы ему со всеми своими дозволено было удалиться невредимыми домой, а скифам, если пожелают, безопасно приходить по торговым делам».39 Михаил Псёл в своей «Хронографии» отмечал, что к императору Василию ІІ «явился отряд отборных тавроскифских воинов», а в мятежном войске Исаака Комнина (1057 г.) находились союзные ему «тавроскифы»40.

Приведенные и другие подобные отождествления росов со скифами или тавроскифами, содержащиеся в византийских источниках, были бы совершенно невозможными, если бы эти росы являлись жителями скандинавского севера. К тому же, греческие авторы всегда четко различали русов и варягов. Во всех императорских хрисовулах, регламентировавших пребывание иноземных наемников в Византии, русы и варяги неизменно названы как различные этнические группы.

Не было сомнения в том, кого имели в виду греческие авторы под названием «скифы» и у руских летописцев. Перечислив все славянские племена, участвовавшие в походе Олега на греков, летописец подытожил, что «си вси звахуться отъ грекъ Великая скуфь»41.

Не имея надежных письменных свидетельств о северном происхождении названия «Русь», историки, отечественные и зарубежные, прибегали к сомнительным филологическим аргументам. Наиболее убедительным, как им казалось, является термин «ruotsi», которым финны называли шведов. В действительности, к происхождению слова «русь» этот финский термин прямого отношения не имеет. У самих шведов второго такого наименования не было. К ним приложено имя другого народа. Время появления слова «ruotsi» установить невозможно. Скорее всего, оно вошло в обиход, как полагали В. А. Пархоменко, Х. Ловмянский и О. Н. Трубачев, уже когда скандинавы обрели этот политоним на юге, в Киеве42.

К подобному выводу пришел также и М. И. Артамонов. Согласно ему, финское название «Ruotsi» закрепилось за шведами только потому, что они связались с Русским (Росским) государством, коренное славянское население которого по имени своей земли стало называться «рос». Без этих славянских росов финское наименование шведов русью не привилось бы на Днепре так же, как оно не укоренилось в Новгородской земле. Норманны становились русью благодаря наличию Руского государства, через которое и из которого они выходили и в Византию, и на Восток43.

Убедительным примером этому может быть свидетельство исландской саги о богатом крестьянине Гёскулде (Hskuld), жившем в середине Х в. В ней рассказывается о его встрече с неким купцом, который сидел возле своей торговой палатки в руской шапке на голове. Крестьянин спросил у купца его имя. Тот назвался Гилли, при этом уточнив, что многие лучше понимают, если они слышат и его прозвище – «руский». Как считал Г. Янкун, оно указывает на то, что этот купец вел торговлю с Русью44. О руской шапке говорится в еще одной саге («Weise Njal»). Ее главный герой Гуннар был богатым купцом и с десятью кораблями приплыл в Данию. Там он встретился с королем, подружился с ним и при расставании получил от него рускую шапку. Для Г. Янкуна это убедительное свидетельство торговых связей между Хедебю и Русью45.

Стоит ли доказывать, что прилагательные, образованные от слова «русь», не были бы для скандинавов столь экзотическими, если бы они сами являлись этой русью.

Что касается филологических изысканий, то их ненадежность слишком очевидная. Понимал это и немецкий славист Людольф Мюллер, пытавшийся преодолеть значительное звуковое расхождение терминов «русь» и «рудер» тем, что первый является эквивалентом второго, приложенным к скандинавам46. Другими словами, это славяне изменили рудеров на русов и приложили это название к варягам.

Известный польский историк Х. Ловмянский, которому принадлежит обстоятельное исследование данного вопроса, полагал, что в данном случае, лингвистические разыскания вышли за пределы возможного. Согласно ему, название «Русь» первоначально имело географическое содержание и издавна обозначало Среднее Поднепровье. В процессе образования здесь государства стало его названием, а позже обрело также этническое и социальное значение. «Когда в Киеве появился градообразующий центр не только полян, но и северян, он получил название от территории, на которой жили оба эти племени, от Руси в географическом смысле»47.

Трудно согласовать с теорией «варяжской руси» и свидетельства арабских географов, на которые традиционно ссылаются ее сторонники. При этом, правда, больше объясняют, что имел в виду тот или иной автор, чем утверждают адекватность их свидетельств историческим реалиям. Больший интерес для выяснения происхождения русов имеют свидетельства ІХ – начала Х вв. Их не так много, как более поздних, но зато информация в них, можно предполагать, еще не осложнена знаниями, пусть и глухими, о Киевском государстве. Следовательно, есть гарантия того, что известия о славянах и русах в них относятся еще к догосударственному периоду их истории.

Глава 2
В поисках загадочного Руского каганата

Известия арабских авторов IX в. о стране Русов, царя которых зовут «хакан русов», не находят среди исследователей единодушного толкования. Труднее всего им дается проблема локализации этой загадочной страны. Историкам-норманнистам В. Томсену и А. Стендер-Петерсену, а вслед за ними и украинскому диаспорному ученому О. Прицаку, казалось, что Руский каганат, являвшийся политическим предшественником Киевской Руси, располагался в междуречье Волги, Трубежа и Которосли98. Согласно П. Б. Голдену, Руский каганат размещался в бассейне Оки и являлся вассалом хазарского кагана99. Д. А. Мачинский, А. Н. Кирпичников, Дж. Шепард, К. Цукерман убеждены, что он находился в Волховско-Ильменском бассейне, а его столицей была сначала Ладога, а затем Новгород (Рюриков городок)100.

А. Н. Насонов, Б. А. Рыбаков, Х. Ловмянский, Г. Г. Литаврин, В. В. Седов, автор этих строк и другие обосновывали среднеднепровское местоположение изначальной Руси101. Ряд исследователей склонны были размещать Руский каганат на юге – в Тавриде и Крыму. Согласно А. П. Дьяконову, В. Г. Васильевскому, А. Н. Насонову, уже в ІХ в. имя русов было «не только известным, но и достаточно распространенным в южном побережье Черного моря»102. В 60 – 70-е годы ХХ в. мысль о южном местообитании русов получила развитие в трудах киевского археолога Д. Т. Березовца. Сопоставив свидетельства восточных авторов с археологическими реалиями Подонья и Приазовья VIII–X вв., исследователь пришел к выводу, что именно в этом регионе и находилась первичная Русь103.

В связи с празднованием 1250-летнего юбилея Старой Ладоги, идея Ладожской Руси обрела как бы второе дыхание. По мнению А. Н. Кирпичникова, во второй половине VIII – первой половине IX вв. Ладожская Русь наряду с Хазарией выдвинулась как торговый лидер евразийских экономических связей по Великому Волжскому пути. Ладога стала резиденцией правителя, стольным княжеским городом, т. е. столицей складывающейся державы Рюриковичей.

Аналогичного мнения придерживался и Д. А. Мачинский. Согласно его версии, в пяти из семи известных списков «Повести временных лет» первым городом, где «сел» приглашенный на княжение Рюрик, т. е. столицей, названа Ладога. Причем, уже в дорюриково время ее властелины будто бы не удовлетворялись титулами конунга или князя, а претендовали на более высокий. На какой? Оказывается, на «хакана народа рос», что будто бы подтверждается Бертинскими анналами, повествующими о визите в 839 г. к Людовику Благочестивому послов «хакана» народа «rhos»104.

Энтузиазм петербургских археологов, располагающих таким роскошным ранним памятником, как Ладога, к тому же так обстоятельно исследованным А. Н. Кирпичниковым, можно понять, но для столь ответственного вывода о первичной Руси в бассейне Волхова и Ильменя одних патриотических предубеждений мало. Ссылки на Бертинские анналы не корректны, поскольку в них вообще ничего не говорится о местонахождении Руского каганата. Свидетельства руских летописей носят полусказочный характер, но и в них сведений об Волховско-Ильменской Руси нет. Сказано, что Рюрик «сел» в Ладоге, но максимум, на что дает право данное известие, – это на утверждение, что этот город стал политическим средоточием варяжских пришельцев. С большой натяжкой можно сказать – «столицей державы Рюрика» (и то всего на два года), но никак не «державы Рюриковичей», коих еще не было в природе.

В последнее время с развернутым обоснованием северного местонахождения начальной Руси выступил французский историк К. Цукерман, предложивший заодно и пересмотр всей начальной истории Древней Руси105. Исходя из того, что хронология Повести временных лет не может претендовать на абсолютную, он предложил свою, как ему кажется, более реалистичную. При этом, оповестил научный мир о своем «открытии» с настойчивостью миссионера-проповедника. Статьи на эту тему он опубликовал на французском, английском, русском и украинском языках. В одной из последних с огорчением посетовал, что «читатели-специалисты, сжившиеся с «условными» датами, отозвались в общем в том смысле, что ни проблем им моих, ни решений не надо, не сознавая, что как в известной сказке Андерсена, тщательно охраняемой условности явно настал конец»106.

А теперь попробуем вникнуть в суть рассуждений К. Цукермана. В целом, они сводятся к тому, что ни общая канва ранней руской истории, ни ее хронология, изложенные в Повести временных лет, не имеют ничего общего с реальностью. Вместо привычной летописной предложил свою схему начальной Руси. До того, как политический ее центр оказался в Среднем Поднепровье, руская государственность, согласно ему, пережила два этапа своего формирования. И оба на севере. Первый приходится на 30-70-е годы IX в., второй – от прихода к словенам Рюрика в 895 г. и до начала X в., когда ее политический центр перемещается в Среднее Поднепровье. На первом этапе это государственное образование называлось Руским каганатом, находилось в бассейне Волхова, а столицей имело Ладогу. В начале 70-годов IX в., в результате какой-то неизвестной межплеменной войны, Руский каганат оказался разрушенным, на смену ему в 90-е годы ІХ в. пришло новое образование во главе с Рюриком, сохранившее прежнее название «Русь»107.

Среди источников, дающих основание для таких выводов, К. Цукерман называет Бертинские анналы, письмо византийского императора Василия І Людовику ІІ Италийскому от 871 г., свидетельства арабских авторов Ибн Русте (около 920 г.) и аль-Якуба (889–890), а также «Слово о законе и благодати» митрополита Илариона и другие руские письменные известия. На первый взгляд – достаточно объемная источниковая база, но в действительности не располагающая конкретными данными ни о Руском каганате, ни о его местонахождении. Все свидетельства требуют исследовательских интерпретаций.

Центральное место в доказательствах К. Цукермана о Руском каганате в Волховско-Ильменском регионе занимает письмо Василия І Людовику ІІ Италийскому. Оно не сохранилось, но по ответу франкского короля можно судить о его содержании. Судя по всему, Василий І был возмущен тем, что титул каган (chakanus), равный императорскому, носят верховные правители аваров, хазар (Cazari) и норманнов (Nortmani). В ответе Людовик ІІ заявил, что он «заметил» только аварского кагана, но не хазарского и не норманнского. Из этого К. Цукерман сделал следующий вывод: «Норманнский каган, неизвестный франкскому императору, может быть только каганом народа Rhos, упоминаемого в Бертинских анналах»108. Так интерпретировал ответ Людовика ІІ и А. В. Назаренко, о чем речь шла в предыдущей главе.

Здесь возникает вопрос, а почему не каганом хазар? Ведь последний тоже неизвестен Людовику ІІ109. К тому же письмо Людовика ІІ датируется 871 г., когда, по хронологии К. Цукермана, Руский каганат на Волхове был уже кем-то разгромлен, а новое объединение во главе с Рюриком появится только через четверть столетия. И вообще, аргументировать что-либо фактом незнания совершенно неприемлемо.

Не большей конкретностью обладают и сведения восточных авторов Ибн Русте и аль-Якуба. Первый из них сообщает о полуострове русов, который находится на расстоянии трехдневного пути, состоит из болот и лесов, а «государь их носит титул кагана русов». Как видно, в тексте Ибн Русте не говорится ни о том, что русы это норманны, ни о том, где находился их загадочный полуостров. К. Цукерман не обратил внимания на уточнение о «трехдневном пути», а оно-то как раз и не указывает на далекий север, к которому путь от Арабского мира был неизмеримо длиннее.

В Книге стран аль-Якуба нет и таких двусмысленных свидетельств. Осажденные в 854 г. в горах к югу от Дарьяла арабской армией, цанары (санарийцы) обратились с просьбой о военной поддержке к императору Византии, хазарскому государю и государю славян (al-Sakaliba). Ни о кагане, ни о русах в тексте нет ни слова, и, тем не менее, К. Цукерман полагает, что речь в нем идет именно о кагане русов. «Трудно себе представить, – пишет он, – кто бы мог быть этим государем славян, кроме кагана русов»110.

Однако еще труднее представить, чтобы осажденные в горах Дарьяла цанары обращались за помощью к какому-то государю, находящемуся от них за полторы тысячи верст. И когда бы такая помощь могла к ним поспеть, если только на донесение известия о беде, постигшей цанар, понадобилось бы около двух месяцев. Византия и Хазария находились совсем рядом. Замечание К. Цукермана о том, что Ибн Хордадбех смешивал русов и славян, не вызывает неприятия, но и не подкрепляет его вывод. Арабский географ ведь смешивал не норманнов и русов, но славян и русов.

Комментировавший этот источник раньше К. Цукермана В. В. Седов, также пришел к заключению, что «государем славян в то время мог быть только глава Руcского каганата». Однако располагал его не на севере восточнославянского мира, а на юге, вблизи Хазарского каганата111. А. П. Новосельцев в «сахибе ас-сакалиба» усматривал киевского князя112. Еще раньше именно так объяснял свидетельство аль-Якуба М. И. Артамонов113.

Что касается упоминаний слова «каган» в «Слове о законе и благодати» митрополита Илариона, в надписи на стене Софии Киевской и в «Слове о полку Игореве», то привлекать их в качестве источников для доказательства существования Руского каганата на берегах Волхова, как и в каком-либо другом регионе, совершенно немыслимо. Они не могут быть даже аргументами, о чем речь ниже, в пользу того, что руские князья вообще когда-либо носили этот титул.

Как кажется К. Цукерману, в настоящее время сохраняют актуальность только две гипотезы: одна, помещающая Руский каганат в Среднем Поднепровье (с центром в Киеве), и другая, связывающая его с Волховом (с центром в Рюриковом городке). Однако, будучи априори убежденным в верности отождествлений Д. Мачинского, С. Франклина и Дж. Шепарда114, он объявил гипотезу о Cреднеднепровской Руси совершенно бесперспективной.115 Причем, для отрицания идеи автохтонного происхождения названия «Русь» от иранского «Rhos» (Rosomoni, Roxolani), которую обосновывали в свое время Г. Вернадский, Б. Рыбаков и другие историки, ему оказалось достаточно лишь отсылки к критическому разбору ее Е. А. Мельниковой и В. Я. Петрухиным116.

Свое же неприятие Руси ІХ в. на Среднем Днепре К. Цукерман обосновал отсутствием здесь скандинавских древностей этого времени. При этом, в своих первых публикациях почему-то ссылался не на результаты исследований киевских археологов, а на компиляцию И. Каллмера117. Понимая, что рассуждения о Руском каганате в бассейне Волхова будут хоть чего-нибудь стоить, если удастся показать, что Киев в то время и вовсе не существовал, К. Цукерман значительную часть своей статьи посвятил именно этому доказательству. Причем, он не пытался разобраться в киевских древностях сам, не использовал публикации киевских археологов, а сослался на авторитет своих европейских коллег. Ему, в частности, импонировало мнение И. Каллмера, что начало самого раннего «урбанистического» этапа в истории Киева приходится на 80-е годы IX в. и что этот век – один из наименее интересных периодов в истории данной издревле заселенной местности.

В одной из последующих статей, как бы отвечая на мое замечание о невнимании к исследованиям киевских археологов, содержащееся в ответе на его публикацию в журнале «Археологія» № 1 за 2003 г., К. Цукерман исправляет свою прежнюю оплошность и приводит ссылки на М. Сагайдака, будто бы обнаружившего разрыв в заселении Киева с конца VIII в. по конец IX в., и А. Комара, эпатирующего научную общественность утверждениями, что «на сегодня у нас нет реальных фактов, подтверждающих существование Киева во второй трети ІХ в.», а также о какой-то карательной акции Руского каганата во главе с Аскольдом и Диром против Киева.

Предлагаемый А. Комаром анализ, как кажется К. Цукерману, «радикально меняет характер взаимоотношений этих исторических деятелей с населением Киева по сравнению с летописной традицией»118. Поразительно! Отказывая в доверии Нестору, писавшему летопись в конце ХІ – начале ХІІ в., К. Цукерман с такой обезоруживающей непосредственностью воспринимает сказку Комара, который, не будь Нестора, и вообще бы ничего не знал об Аскольде и Дире.

Да и нет здесь никакого «анализа». Вывод о разгроме Киева Аскольдом и Диром не только безосновательный, но и безответственный. Письменных свидетельств об этом немыслимом разгроме нет, а на основании археологических артефактов сделать его заведомо невозможно. Это не больше, чем частное, к тому же непрофессиональное мнение, и странно, что оно подвигло К. Цукермана на столь радикальное суждение о пересмотре летописной традиции.

Не более чем мнениями являются и утверждения о каком-то перерыве в жизни Киева с конца VIII в. по конец IX в., как утверждает М. Сагайдак, или во второй трети ІХ в. как это кажется А. Комару. С прискорбием должен сознаться, что существующие ныне методы датировок не позволяют нам определять хронологию керамики, на которой названные исследователи основывают свои заключения, не только с точностью до четверти, но и до целого столетия. Что касается наблюдения М. Сагайдака, то оно относится только к Подолу. Но также далеко не безусловное. Хорошо зная материалы подольских раскопок, я не могу его разделить. Против него свидетельствует уже хотя бы тот факт, что постройка с дендродатой 887 г. покоилась не на материковой почве, но на культурном слое, содержавшем раннегончарную и лепную керамику.

Вторым важным доказательством «небытия» Киева в IX в. является якобы отсутствие на его территории восточных монет двух последних третей IX в. Здесь К. Цукерман ссылается на мнение Т. Нунана, утверждающего наличие торговых связей между Киевом и Востоком не ранее 900 г119.


Следует отметить, что вывод этот не нов: лет за 30 до Т. Нунана он был сделан М. К. Каргером120. Согласно ему, распространенное до недавнего времени положение о том, что киевские клады восточных монет охватывают период с конца VIII в. до начала X в., не соответствует действительности. Никаких кладов VIII и даже IX вв. в Киеве не найдено. Все они зарыты в землю в первой половине X в. Именно в то время, как полагал М. К. Каргер, и устанавливаются прочные связи Киева со среднеазиатским Востоком121. Никаких документальных данных для такой датировки времени зарытия кладов нет, но даже если это и так, тогда факт выпадения из оборота арабского серебра в первой половине Х в. свидетельствовал бы не об установлении прочных связей Киева со среднеазиатским Востоком, а об их свертывании.



Мне уже приходилось писать об этом необъяснимом заблуждении М. К. Каргера и последовавших за ним нумизматов122. Для характеристики торговых связей Киева с Востоком в ажным является не столько время зарытия кладов, сколько даты самих монет. Редко какой клад состоит из одновременных монет, большей частью эти ценности собирались, изменяя свой состав под воздействием рынка, на протяжении нескольких столетий. Последняя монета в кладе указывает не на дату его зарытия, а на то, что с этого времени сокровища больше не пополнялись новыми монетами. Считать, что время поступления всех монет в Киев должно определяться датой позднейших, методически неверно. В Киеве найден клад, в котором среди 200 медных куфических монет VIII–X вв. было несколько поздних, датируемых XIII в.123, но вряд ли будет серьезным утверждать, что все монеты попали в Киев только в ХІІІ в.



По литературным свидетельствам, количество восточных монет, найденных в Киеве, составляет более 11 тыс.124 Но определенно, это только незначительная часть диргемов, поступивших в Киев с Востока. Многие из них еще во времена Киевской Руси, особенно в так называемый безмонетный период, были переплавлены в слитки – монетные гривны киевского типа. Значительное количество диргемов попало также в тигли киевских ювелиров ХІХ – нач. ХХ вв.

По годам чеканки восточные монеты охватывают период с VIII в. по середину Х в. Наибольший их процент приходится на ІХ – нач. Х вв. Это аббасидские диргемы, чеканенные в Багдаде, Бердаа и других городах (771–890 гг.), тагеридские диргемы, происходящие из Шаша, Мерва и Самарканда (862–878 гг.), саманидские диргемы из Шаша, Самарканда и Балха (893–906 гг.). К сожалению, не все киевские находки восточных монет были достаточно хорошо атрибутированы. Так, о кладе в усадьбе проф. И. Сикорского (Б. Подвальная ул., д. 15) в первой публикации сказано, что состоял он из 2930-ти монет, чеканенных между 709-м и 906-м годами. В кладе 1863 г. на кладбище Иорданской церкви находились монеты чеканки 893–936 гг., однако в каком соотношении, неизвестно. Крупнейший клад куфических монет, найденный в 1706 г. при постройке Печерской крепости и состоявший из 2–3 тыс. экземпляров, был депаспортизирован и растворился в собрании монет Азиатского музея Академии наук125. Из числа определенных монет ранние чеканены в 746/47 – поздние в 905/6годах.

Одиночные находки арабских монет (в культурных слоях и погребениях) также датируются VIII- первой четвертью Х вв. Без признания существования налаженных торговых связей Киева с Востоком в это время подобная закономерность нумизматических находок не может быть удовлетворительно объяснена. Уже первые исследователи арабских монет не сомневались в том, что в Киев они попали в результате торговли, которая зародилась еще в VIII в. Р. Р. Фасмер датировал начало поступления восточных монет в славянские земли ІХ в., а В. Л. Янин – 70-80-ми годами VIII в126.

Кроме монет наличие связей Киева с Востоком подтверждает керамика салтовского облика, выявленная в жилище VIII–IX вв. на Старокиевской горе, а также в культурном слое Подола. В пределах «города» Ярослава обнаружен могильник с катакомбными погребениями.

Не более убедительным является и аргумент, согласно которому говорить о Южной Руси IX в. не позволяет якобы полное отсутствие каких-либо скандинавских находок ранее X в. в Киеве и на всем Среднем Поднепровье127. Не правда ли, интересная логика рассуждений? Сначала априори делается вывод о том, что русы это шведы, а затем отсутствием следов этих самых шведов в Киеве и Среднем Поднепровье ранее X в. доказывается невозможность нахождения здесь и Руси. Объективности ради следует сказать, что со скандинавскими следами в Киеве и Среднем Поднепровье не все так безнадежно. Их хотя и немного, но они есть. Это, прежде всего, так называемые скорлупообразные, а также кольцевые фибулы с длинными и обычными иглами, которые датируются ІХ-Х вв.

В основе новых исторических реконструкций К. Цукермана, по его собственному уверению, лежит весьма консервативный подход к письменным источникам. Начиная с повествования об изгнании варягов и призвания Рюрика, соглашается он, летописный текст дает, в общем, достоверный обзор истории Руси, который не противоречит ни сведениям иностранных источников, ни данным археологии. Претензии у него, как будто, только к летописной хронологии, которая неспособна ответить на поставленный летописцем вопрос: «Откуда есть пошла Руская земля»128.

Из дальнейших рассуждений автора, однако, следует, что так называемой «перестройке» подверглась не только хронология, но и само историческое повествование, содержащееся в Повести временных лет. Необходимо отметить, что основой для этого послужили не новые источники, которых бы не знали другие историки, занимавшиеся этой проблемой, а новый авторский взгляд, или, как принято нынче говорить, новое прочтение источников. При этом К. Цукерман отдал предпочтение не Повести временных лет, а Новгородской первой летописи, которая содержит текст киевского свода, вошедшего в науку под названием Начального. Со времени его выделения А. А. Шахматовым, за ним закрепился авторитет более раннего и более соответствующего историческим реалиям текста. Временем создания этого свода считаются 90-е годы ХІ в., что всего на каких-то 20 лет старше Повести временных лет. Столь незначительный временной разрыв не дает основания полагать, что Начальный свод содержит более исправный текст и хронологию по сравнению с Повестью временных лет.

Работая над книгой «Русские летописи и летописцы Х-ХІІІ вв.», я пришел к выводу, что первым общеруским сводом, который послужил основой для последующего областного летописания, была Повесть временных лет. Сличение Новгородской первой летописи младшего извода и Повести временных лет обнаруживает их большое сходство на пространстве от Игоря Старого до Изяслава Ярославича. Причем, сходство это проявляется не только в составе киевских известий, но также и в их отсутствии. По существу, Новгородская первая летопись младшего извода до статьи 1074 г. напоминает структурно и содержательно Повесть временных лет. Одновременно с выходом моей книги вышла статья Т. Вилкул, в которой она также пришла к выводу, что в основе Новгородской первой летописи лежит не Начальный свод, которого, скорее всего, и вообще не было, но Повесть временных лет129.

С неопровержимой убедительностью этот вывод обоснован Т. Вилкул в монографическом исследовании, посвященном киевскому летописанию домонгольского периода. Осуществив сравнительный текстологический анализ Повести временных лет, Новгородской первой летописи младшего извода и поздних Летописцев, она убедительно показала, что составители НПЛ использовали в качестве источников не какой-то ранний киевский свод, но самую ПВЛ, а также хронографы XIV–XV вв. И, конечно, летописеведам и историкам придется принятья её главный вывод, сводящийся к тому, что идею сохраненного в НПЛ Начального свода, который предшествовал ПВЛ, следует окончательно оставить130. Хронологической и содержательной разноголосицей с Повестью временных лет Новгородская летопись младшего извода во вводной части и первых датированных статьях обязана, главным образом, Хронографу по великому изложению131.

Следовательно, доверяться свидетельствам НПЛ без критического анализа совершенно невозможно. Тем не менее, именно так поступает К. Цукерман. Летописный рассказ о княжении Игоря (после исчезновения Олега) в НПЛ, как ему кажется, не оставляет сомнений в том, что в представлении автора «Сказания» это правление было очень кратким, и если исходить из общепризнанной даты его гибели (зима 944/45 гг.), то начало его княжения приходится на лето 941 г132.

Трудно сказать, какое прочтение здесь применил К. Цукерман, чтобы прийти к столь оригинальному выводу. Обычное не дает для него и малейших оснований. Первое датированное известие об Игоре в Новгородской первой летописи относится к 920 г. Второе – 921 г. говорит об Игоре и Олеге, третье – 922года называет одного Олега, который в том же году и умер. Следовательно, если считать время княжения Игоря от смерти Олега и до его собственной, то получится не три, а 22 или 23года.

Дальше в НПЛ идет вереница пустых лет, после которых вновь об Игоре идет речь только в статье 940года. Обычное объяснение, что у летописца не было материала для их заполнения, К. Цукермана не устроило, и он вычел их из общего числа княжеских лет Игоря. Но ведь при таком прочтении летописи к аналогичному или близкому выводу можно было прийти и на основании свидетельств Повести временных лет. В ней, между первым годом Игоревого княжения (913 г.) и рассказом о походе его на греков (941 г.), также идут пустые или полупустые годы. Стоило ли, в таком случае, так безоглядно доверяться известиям Новгородской первой летописи?

В действительности, К. Цукерман сократил время княжения Игоря до трех лет вовсе не на основании свидетельств руской летописи, чего сделать в принципе невозможно, но исходя из сообщений письма Х в. из Каирской генизы, так называемого Кембриджского анонима. В нем неудачный поход Руси на Константинополь 941 г. связан не с Игорем, как в руских летописях, а с Олегом. После поражения от греков он будто бы ушел к берегам Малой Азии (или в Персию), где и погиб.

К сожалению, у нас нет убедительных оснований относиться к свидетельствам Кембриджского анонима как к непреложной истине. Письмо известно по рукописи ХІІІ в., и нет никакой гарантии, что оно не претерпело каких-то редакционных изменений. Но даже если оно и сохранило свою аутентичность, трудно поручиться, что его автор был хорошо осведомлен о руских событиях первой половины Х в. и с документальной точностью отобразил их. А. П. Толочко, вслед за П. Коковцовым, склонялся к тому, что это произведение появилось в ХІІ-ХІІІ вв. и в основе своей имело разнородные и не очень достоверные данные. Единственным способом спасти сообщения Кембриджского документа для истории Руси – это признать, что в нем в достаточно искаженном виде говорится о походе Игоря на Византию133.

Определенно, в данном письме содержится элементарная путаница Олега с Игорем. К тому же, имеет место совмещение сведений 941 г. с более ранними, когда Олег действительно ходил на Каспий. И вряд ли корректным здесь будет объяснение, что под Олегом следует видеть не киевского князя, а какого-то «автономного» черниговского – члена руского княжеского рода, что предположил В. Я. Петрухин134. Для столь ответственного вывода ссылок на «специфику дружинных древностей Черниговщины и особую связь ее с Хазарией и Тмутараканью» не достаточно. Источники же такого черниговского князя для этого времени не знают.

Особое место в своих построениях о Руском каганате К. Цукерман отвел сообщению летописи об изгнании варягов, при этом посетовав на недостаточное внимание к этой теме своих предшественников. Как ему кажется, события, изложенные в статье 862 г. Повести временных лет, не могли произойти за один год, но требовали более продолжительных сроков.

Ну, разумеется. Все дело только в том, как определить эти сроки. В письменных источниках, в том числе и в Новгородской первой летописи, никаких дополнительных сведений на этот счет нет, а археология, на которую исследователь, не будучи археологом, возлагает особые надежды, ответить на вопросы, когда произошло изгнание варягов (как и призвание), не может по определению. Это вне ее исследовательских возможностей.

Следы пожаров в Ладоге (около 870 г.) и на Рюриковом городище (после 867 г.), скорее всего, никакого отношения к изгнанию варягов не имеют. Деревянные руские города горели достаточно часто. Равно, как и «признаки нового взлета» данных поселений в последнем десятилетии ІХ в. невозможно связать с появлением в них Рюрика, что утверждает К. Цукерман. И уж, конечно, на таком зыбком археологическом фундаменте нельзя строить здание Руского каганата на Волхове.

Кстати, несмотря на просветительскую настойчивость автора, читателю так и осталось неясным, как, когда и откуда социальный центр Руского каганата переместился в Среднее Поднепровье. «По моему мнению, – пишет К. Цукерман, – захват Киева следует датировать никак не ранее 911 г. (договор с Византией составляет terminus post quem для заключения союза между Игорем и Олегом), вероятнее всего – концом этого десятилетия»135.

«Этого» – надо полагать второго. Но тогда получается, что договор с Византией, а следовательно и предшествующий ему военный поход, он не связывает с Киевом. Логично предположить, что с Новгородом, но последующие его размышления разрушают и эту возможную связь. «Олег захватывает Киев именем Игоря и, со временем, распространяет свою власть на Новгород… Наилучшим индикатором даты подчинения Новгородских пределов власти Олега является само появление «Нового города» на левом берегу Волхова в 930-е годы». Любопытно здесь и еще одно откровение автора, согласно которому старый династический укрепленный центр, располагавшийся на Рюриковом городище, мог пострадать при захвате, а главное, перейдя под руку князей Киевских136.

Сказанное выше и вовсе повергает «просвещенного читателя», к которому постоянно апеллирует исследователь, в смятение. Ведь если до овладения Киевом власть Олега не распространялась даже на Новгородскую землю, то о каком Руском каганате на Волхове вообще можно говорить.

Как видно, «консервативного» подхода к летописным свидетельствам у К. Цукермана не получилось. Единственное, что он не подверг сомнению и пересмотру в Повести временных лет это содержащееся в ней отождествление варягов с русами. Это название «Рос-Русь», согласно ему, было присуще еще «до-рюриковому» этапу проникновения скандинавов в славяно-финскую среду. Оно же являлось самоназванием подданных кагана, чьи послы посетили императора Феофила в Константинополе, а затем и Людовика Благочестивого в Ингельгейме 18 мая 839 г.137

В главе «Откуда есть пошла Руская земля» этот вопрос рассмотрен мной более подробно, здесь же следует сказать, что варяжские пришельцы превращались в русов только после прихода в Киев138. На Киев Олег выступил, «поимъ воя многи, варяги, чюдь, словѣни, мерю, весь, кривичи». После овладения Киевом он провозгласил его матерью городам руским, а северная дружина получила наименование «руси». «И сѣде Олегъ княжа въ Киевѣ, и рече Олегъ: «Се буди мати градомъ русьскимъ. И бѣша у него варязи и словѣни и прочи прозвашася русью»139. Во всех других известиях о варягах (ст. 944, 980, 1024, 1036 гг.), которых киевские князья привлекали для участия в военных кампаниях, нет и намека на то, что они были еще и русами. Из летописных свидетельств явствует, что варяги не приносили на юг восточнославянского мира название «Русь», но сами обретали его здесь.

Из сообщений о походах русов в Крым, Амастриду, на Каспий и Кавказ можно прийти к выводу о сравнительно большом их государственном образовании, располагавшим значительными людскими и материальными ресурсами. О малозаселенном волховско-ильменском крае в IX в. этого не скажешь. Разумеется, была Ладога, однако попытки представить ее столицей Руского каганата совершенно некорректны. В ряде летописных списков она названа местом, где сидел Рюрик, но ни в одном не обозначена как центр какого-то раннегосударственного образования. Даже если предположить, что Рюрик первоначальным местом своего «сидения» избрал Ладогу, из этого вовсе не следует, что она обладала каким-то особым столичным статусом. В летописи говорится, что Рюрик «сѣде в Ладозѣ», а не «сѣде на столе в Ладозѣ», как интерпретировал это место Д. А. Мачинский140.

Как видно, автор взял в кавычки слова «сяде на столе», которых в летописи нет. Там имеется слово «сѣде», которое относится не только к Рюрику, но и к его братьям. Следовательно, если он сел на столе, то и они сели на столах. Таким образом, следуя подобной логике, можно утверждать, что на севере Руси в IX в. было три стольных города, а не один. Через два года («по двою же лѣту») братья Рюрика умирают, а сам он перебирается в Новгород (вероятно в городок, именуемый ныне как «Рюриково городище»), что также предполагает наличие в нем княжеского стола. Кстати, если в Ладоге Рюрик просто «сѣл», то в Новгороде «сѣде ту княжа»141.

1.Повесть временных лет. Часть первая. Подготовка текста Д. С. Лихачева, перевод Д. С. Лихачева и Б. А. Романова. Москва-Ленинград, 1950. – С. 9.
2.Полное собрание русских летописей. Т. 2. Ипатьевская летопись. М.-Л., 1962. – Стб 2.
3.ПВЛ. Ч. 1. – С. 20–21.
4.Там же. – С. 17.
5.Пріцак Омелян. Походження Русі. Т. 1. Київ. 1997. – С. 68.
6.Там же. – С. 31.
7.Повесть временных лет. Часть первая. Подготовка текста Д. С. Лихачева, перевод Д. С. Лихачева и Б. А. Романова. М.-Л., 1950. – С. 18.
8.Пріцак Омелян. Походження Русі. – С. 37.
9.Там же. – С. 591.
10.Там же. – С. 588.
11.Мачинский Д. А. О Ладоге и первоначальной Руси//Старая Ладога. Международная археологическая экспедиция-школа. СПб. 2004. – С. 69.
12.Горский А. А. Возникновение русской государственности и «призвание варягов»//От Древней Руси к Российской федерации. История Российской государственности. СПб., 2013. – С. 189–191.
13.Петровський В. В., Родченко Л.О., Семененко В. І. Історія України. Неупереджений погляд. – К., 2007. – С. 34–37.; Котляр М. Ф. Історія суспільного життя Русі. – К., 2016. – С. 8 сл.; Свою дань «норманнскому» происхождению Руси отдают в Украине и некоторые любители истории, которые, однако, не обладают ни системными знаниями, ни способностью анализа источников.
14.Повесть временных лет. Ч. 1. Подготовка текста Д. С. Лихачева, перевод Д. С. Лихачева и Б. А. Романова. – М.-Л., 1950. – С. 17.
15.Трубачев О. Н. Indoarica в Северном Причерноморье: Источники. Интерпретация. Реконструкция//Вопросы языкознания. 1981. № 2. – С. 3–21.
16.ПВЛ. Ч. 1. – С. 27.
17.Там же. – С. 28.
18.Там же. – С. 37.
19.Там же. – С. 39.
20.ПВЛ. Ч. 1. – С. 18.
21.В свое время ленинградский археолог Д. А. Мачинский, посетовав на то, что обычно исследователи не замечают в летописном тексте того, что «Русь приглашает Русь», и, назвав этот текст «простейшим», тем не менее, уклонился от его анализа. «Это очень важное место, но на анализе его сейчас нет возможности останавливаться». Чит.: Мачинский Д. А. О Ладоге и первоначальной Руси//Старая Ладога. Международная археологическая экспедиция-школа. СПб. 2004. – С. 47–49.
22.ПВЛ. Ч. 1. – С. 18.; А. А. Шахматов считал, что слова летописи «к Руси» являются вставкой, появившейся на этапе третьей редакции «Повести временных лет».
23.ПВЛ. Ч. 1. – С. 17–18.
24.ПВЛ. Ч. 1 – С. 23.
25.Петрухин В. Я. История славян и руси в контексте библейской традиции: миф и история в «Повести временных лет»//Древнейшие государства Восточной Европы. 2001. – М., 2003. – С. 93–112.
26.Новгородская первая летопись. М., 2000. – С. 106.
27.Там же.
28.В литературе бытует также точка зрения, что послы русов назвались своим настоящим именем не в Германии, а в Константинополе.
29.Назаренко А. В. Русь ІХ века: Обзор письменных источников//Русь в ІХ-Х веках. Археологическая панорама. Москва-Вологда. 2012. – С. 16.
30.Именно так объяснял состав посольства 839 г. С. Гедеонов. Киевский династ «послал шведов потому, что они состояли при нем дружинниками, а употреблять при посольствах иноземных гостей было в обычаях того времени. В Царьграде шведы сказались Русью, т. е. представителями русской народности». Что касается патриотической предубежденности С. Гедеонова, то она слишком преувеличена. Не признавая «ведущей» роли скандинавов в создании государственности Руси, он, тем не менее, спокойно утверждал, что «Южная Русь состояла под властью Хаганов, по всей вероятности, наместников великого Хагана Хазарии». (Гедеонов С. Варяги и Русь. Историческое исследование. Ч. 2. СПб., 1876, – С. 503.)
31.ПВЛ. Ч. 1. – С. 25, 34.
32.Назаренко А. В. Русь ІХ века. – С. 16.
33.Цит. по А. В. Назаренко. Там же.
34.Надо сказать, что А. В. Назаренко не оригинален в таком предположении. До него это утверждали И.-Ф. Круг и А. Куник. Возражая им, С. Гедеонов полагал, что канцелярия Людовика не угадала бы норманнов под непонятным для нее псевдонимом ‘Р. Согласно ему, в письме Василия стояло то имя, которым император Лев отличал Русь своего времени, назвав их русскими северянами. В другом месте С. Гедеонов предположил, что в письме Василия І титул хагана приложен к северным скифам. (Гедеонов С. Варяги и Русь. Историческое исследование. Ч. 2. СПб., 1876. – С. 484–485, 490.)
35.Назаренко А. В. Русь ІХ в. – С. 17.
36.История Византии. – М., 1967. Т. 2. – С. 226.
37.Бибиков М. В. Byzantinorossica. Свод византийских свидетельств о Руси. – М., 2004. – С. 58.
38.Лев Диакон. История. М., 1988. – С. 78–82.
39.Бибиков М. В. Byzantinorossica. – С. 90.
40.Михаил Псёл. Хронография. М., 1978. – С. 10, 144–145. «А дальше уже располагались союзные силы, прибывшие к мятежникам из других земель, италийцы и тавроскифы, сам вид и образ которых внушал ужас».
41.ПВЛ. Ч. 1. – С. 23–24.
42.Трубачев О. Н. Русь, Россия: Очерк этимологии названия//Русская словесность. 1997. № 3. – С. 67–70.
43.Артамонов М. И. История Хазарии. Л., 1962. – С. 383–384.
44.Jankuhn Herbert. Haithabu. Ein Handelsplatz der Wikingerzeit. Neumnster. 1969. – S. 185–186.
45.Там же. – С. 213.
46.Mller L. Die Taufe Russlands: Die Frgeschichte des russischen Christemtums bis zun Jahre 989. – Mnchen. 1987. – S. 132.
47.Ловмянский Х. Русь и норманны. – М., 1985. – С. 186, 202–203.
98.Pritsak O. Where was Constantines inner Rus //Harvard Ukrainion Studies. Okeanos.– 1983.Vd. VII. P. 555–556.; Его же. The Origins of Rus. Vol. 1. Cambridge, 1981. P. 182.
99.Golden P. B. The Question of Rus Qaganate. – AEMA 2, 1982. – P. 77–79.
100.Кирпичников А. Н. 1250-летие Старой Ладоги. – Сб. Культура, образование, история Ленинградской области. – С.-Петербург, 2002. – С. 39–40; В одной из более ранних работ А. Н. Кирпичникова, написанной в соавторстве с И. В. Дубовым и Г. С. Лебедевым, высказана мысль, что «каганат росов» охватывал территорию, примерно соответствующую границам Киевской Руси 882-1054 г. (Кирпичников А. Н., Дубов И. В., Лебедев Г. С. Русь и варяги (русско-скандинавские отношения домонгольского времени).//Славяне и скандинавы. – М., 1986. – С. 189–190.
101.Рыбаков Б. А. Киевская Русь и русские княжества XII–XIII вв. – М., 1982. – С. 99; Ловмянский Х. Русь и норманны. – М., 1985. 194–197; Толочко П. П. Спорные вопросы ранней истории Руси. – Сб. Славяне и Русь (в зарубежной историографии). – К., 1990. – // С. 104–108.; Седов В. В. Славяне. Историко-археологическое исследование. – М., 2003. – С. 255–295.
102.Васильевский В. Г. Труды ІІІ. Птг., 1915. – С. 110; Дьяконов А. П. Известия Псевдо-Захария о древних славянах. – ВДИ. – М., 1939. № 4. – С. 84; Насонов А. Н. Тмутаракань в истории Восточной Европы. – Исторические записки. № 6. – М., 1940. – С. 80.
103.Березовець Д. Т. Про ім'я носіїв Салтівської культури//Археологія. Т. XXIV. – С. 59–74.
104.Мачинский Д. А. Была ли Ладога столицей Руси? – Сб. Культура, образование, история Ленинградской области. – // С.-Петербург. 2002. – С. 58–64.
105.Цукерман К. Два этапа формирования Древнерусского государства//Археологія. № 1, 2003. – С. 76–99.
106.Цукерман К. Перестройка древнейшей русской истории //У истоков русской государственности. СПб., 2007. – С. 343–351.
107.Похожую модель ранней руской государственности еще раньше предполагал Д. А. Мачинский. Он тоже основывался, в значительной мере, на археологических материалах, которые, будучи сам археологом, знал не хуже К. Цукермана. Так вот, согласно ему, сложившаяся экономическая и политическая ситуация Волховско-Ильменской Руси была нарушена около 845-850-х гг. викингами (норвежцами или датчанами), в конце 60-х гг. IX в. происходит восстание северных племен против «варягов-находников», а после «смуты», около 865–871 гг., состоялось приглашение Рюрика. (Мачинский Д. А. О Ладоге и первоначальной Руси. – С. 63.)
108.Цукерман К. Два этапа. – С. 77.
109.В. Г. Васильевский в свое время полагал, что русы-свои «Бертинских анналов» были посланцами хазарского кагана. (Васильевский В. Г. Русско-византийские исследования. Жития Георгия Амастридского и Стефана Сурожского//Труды. Пгр. 1915. Т. 3.)
110.Цукерман К. Два этапа. – С. 77.
111.Седов В. В. Древнерусская народность. М., 1999. – С. 74–75.
112.Новосельцев А. П. К вопросу об одном из древнейших титулов русского князя//История СССР. № 4. – 1982. – С. 158.
113.Артамонов М.И. История хазар. – С. 366.
114.Названные исследователи не столь уж и оригинальны в своих выводах. До них о существовании на севере Руси мощного норманнского государства с конца VIII – нач. IX вв. говорили А. Стендер-Петерсен и В. Томсен, правда, располагали его не в Волховско-Ильменском регионе, но в Верховьях Волги (Stender-Petersen A. Dаs Problem des xe «‹00E4›«ltesten byzantinisch-russisch-nordisсhen Beziеhungen//X Congresso Internazionale di Scienze Storiche, Relazioni, vol. III Roma, 1955, – P. 165–187.
115.Цукерман К. Два этапа… – С. 85.
116.Мельникова Е. А., Петрухин В. Я. Название «Русь» в этнокультурной истории Древнерусского государства (ІХ-Х вв.)//Вопросы истории. 1989. № 8. – С. 24–38.
117.Callmer I. The Archaeology of Kiev to the End of the Earlieste Urban Phase//Harvard Ukrainian Studies. 1987. – 11. – P. 327.
118.Цукерман К. Перестройка древнейшей русской истории. – С. 348.
119.Noonan Th. The Monetary History of Kiev in the Pre-Mongol Period//Harvard Ukrainian Studies. 1987. – 11. – P. 396.
120.Каргер М.К. Древний Киев. М.-Л., 1959. – Т. 1. – С. 116–126.
121.Там же. – С. 123–124.
122.Толочко П. П. Древний Киев. Киев, 1983. – С. 165–166.
123.Тизенгаузен В. О кладе куфических монет, найденном в Киеве в 1803 г. // Археологический вестник. М., 1817. – С. 198.
124.Это достаточно впечатляющая цифра. Согласно Е. Оксенстиерне, на материковой территории Швеции и Дании обнаружено около 17 тысяч диргемов, а в Норвегии только 400. (Eric Graf Oxenstierna. Die Wikinger. Stuttgart, 1966. – S. 93.)
125.Толочко П. П. Древний Киев. К., 1983. – С. 165–166.
126.Фасмер Р. Р. Об издании новой топографии находок куфических монет в Восточной Европе. – ИАН. 1933. № 6–7; Янин В. Л. Денежно-весовые системы русского средневековья. М., 1956. – С. 84–87.
127.Цукерман К. Ук. соч. – С. 84.
128.Цукерман К. Перестройка. – С. 344.
129.Толочко П. П. Русские летописи и летописцы Х-ХІІІ вв. СПб., 2003; Вилкул Татьяна. Новгородская первая летопись и Начальный свод//Paleoslavica. 2003. – ХІ. – P. 5–35.
130.Вілкул Т. Л. Літопис і хронографія. Студії з текстології домонгольського київського літописання. К., 2015. – С. 180–239, 439–443.
131.Там же. – С. 235.
132.Цукерман К. Перестройка.
133.Толочко О. П., Толочко П. П. Київська Русь. К., 1998. – С. 65–66.
134.Петрухин В. Я. Князь Олег, Хельгу Кембриджского документа и русский княжеский род//Древнейшие государства Восточной Европы. 1998. М., 2000. – С. 222–229.
135.Цукерман К. Перестройка… – С. 347.
136.Там же.
137.Там же. – С. 348.
138.Толочко П. П. Київська Русь. К., 1996. – С. 28–29.
139.Повесть временных лет. Ч. 1. М. – Л., 1950. – С. 20.
140.Мачинский Д. А. Была ли Ладога столицей Руси? – С. 59.
141.Е. Н. Носов отмечает, что материальная культура Рюрикового городка имеет гораздо более выраженный воинский – «дружинный» характер, чем культура Ладоги. Именно этот городок, по мнению исследователя, выполнял военно-административные функции, связанные с его ростом как центра формирующейся новой территориальной общности, собственно Новгородской земли. (Носов Е. Н. Некоторые итоги изучения Рюрикова городища. – Сб. Культура, образование, история Ленинградской области. С.-Петербург, 2002. – С. 51–52.)

Bepul matn qismi tugad.

26 961,21 s`om
Yosh cheklamasi:
12+
Litresda chiqarilgan sana:
07 may 2018
Hajm:
344 Sahifa 58 illyustratsiayalar
ISBN:
9781387731961
Yuklab olish formati: