Kitobni o'qish: «История русского народа и российского государства. С древнейших времен до начала ХХ века. Том I»

Name: История русского народа и российского государства. С древнейших времен до начала ХХ века. Том I
Author: Петр Рябов
ISBN: 978-5-9906550-6-5

Петр Рябов

Shrift:

* * *

I
«Откуда есть пошла русская земля?» (Происхождение Руси: IX – начало Х веков)

Всякое начало в истории – лишь условность, символ, знак. Ведь ему что-то обязательно предшествовало. Как точно определить начало народа или государства? Что считать отправной точкой? Народ складывается постепенно из каких-то предыдущих народов и племен, и не всегда грани между ними достаточно определены и резки. А государство является наследником и преемником других государств (и нелепы все споры о том, кто «изначально» владел той или иной территорией – так можно дойти до Адама). Поэтому вопрос о начале Руси – сложен и неоднозначен. Ведь в истории всё – впервые, и всё уже когда-то было и случалось.

По-видимому, в начале была река. Эллины называли ее Борисфен, а позднее она получила название Днепр. Именно вокруг этой реки стала складываться древнерусская народность и возникло государство Киевская Русь. Около VIII века н. э. на Днепр с Дуная и Карпат пришли славяне. Они начали селиться вокруг Днепра, строить посёлки и городки. И с него они продолжили постепенное неуклонное движение на север и северо-восток в течение последующих столетий.

Почему значение Днепра так велико для первых веков истории Руси? (Знаменитый историк В.О. Ключевский даже называл этот период истории Руси «Русью днепровской»). Дело в том, что в IХ – Х веках эта река была важнейшей частью великого торгового пути «из варягов в греки» – то есть от северных морей до Византийской империи, от Балтики до Средиземноморья, связывая регионы, которые бурно развивались в эту эпоху. Финский залив, река Нева, Ладожское озеро, река Волхов, озеро Ильмень, череда небольших речек и «волоков» и, наконец, Днепр (от истока до устья) и Чёрное море – таков этот знаменитый путь, по которому осуществлялась торговля восточноевропейских племён и народов. В Византию но этому пути везли меха, воск, мёд, рабов, плыли отряды наёмников-викингов (на службу к императору), а из Византии везли украшения, ткани, дорогие вина и предметы роскоши. По словам современного исследователя Б. Кагарлицкого, путь «из варяг в греки» «соединяет Европу в единое целое. По этим торговым путям с юга на север движутся не только товары, по ним же распространяются цивилизация, христианство, ремесленные технологии».

Естественно, вдоль этого пути возникали опорные пункты купцов, перевалочные базы, склады, разбойничьи пристанища (ибо купцы нередко были одновременно разбойниками и грабили местное население, заставляя его откупаться рабами и мехами), города (и среди них Смоленск, Киев и другие). Поэтому очень рано возникла потребность в его защите от степных кочевников. Помимо воинственных купцов и воинов – викингов, на великом речном пути торговали и более мирные армяне, арабы и евреи, заинтересованные в защите торговой артерии. Долгое время такую защиту осуществляло могучее государство тюркоязычного народа хазар – Хазарский каганат, раскинувшийся в низовьях Дона и Волги и наложивший на днепровских славян не слишком обременительную дань. Хазары построили много крепостей и больших городов, которые были населены еврейскими и арабскими купцами. Каганат прикрывал славян и путь из варяг в греки от ударов из степей Востока. Однако в конце IX – начале X века под натиском диких кочевников-печенегов хазарское государство ослабело и не могло быть защитой славянским племенам.

Теперь роль защитников торгового пути и одновременно новых властителей взяли на себя викинги, которых на Руси называли «варягами». Не случайно IX–XI века в Европе именуют «эпохой викингов». Воинственные люди с севера, прекрасные мореходы, ловкие купцы и бесшабашные авантюристы, вышедшие со скудных берегов Скандинавии, опустошали в те века всю Европу (и даже доплыли до Америки). Викинги не ограничивались единичными набегами, но покоряли целые народы и основывали повсюду свои королевства и герцогства. Так возникло Нормандское герцогство, впоследствии подчинившее Англию, и Королевство обеих Сицилий на юге Европы.

В середине IX века дракары – боевые корабли норманнов – появились и на севере земль, населённых славянами. Путь из варягов в греки манил их, а сам этот богатый край они называли в своих сагах «Гардарикой» – страной городов. Так, конунг (предводитель) викингов Рогволд основал своё княжество в Полоцке, а Рюрик (Рёрик, как его называли на Западе) в 862 году появился в Новгороде – центре ильменских славян. По-видимому, сначала он был приглашён славянскими племенами, как наёмный предводитель воинского отряда и третейский судья в межплеменных конфликтах, а со временем расширил свои властные полномочия. Этот год – 862 – с которым древнерусская летопись связывает «призвание варягов» на Русь, и стал условной датой отсчета русской истории. (В 1862 году в России помпезно отметили тысячелетие этого события, а в Новгороде даже поставили памятник «тысячелетию Руси»). «Земля наша велика и обильна, а порядка в ней нет. Придите и владейте нами», – будто бы говорили славянские послы приглашаемым варягам во главе с Рюриком, Очень быстро довольно заурядное по тем временам событие (то ли наём жителями вооружённой дружины, то ли захват викингами власти над Новгородом) превратилось в красивую легенду, ставшую позднее камнем преткновения для многих историков.

Викинги, однако, недолго сидели в Новгороде. То ли новгородцы вели себя не вполне покорно, то ли жажда приключений и богатства толкала неуёмных варягов на юг. И вот в 882 году новый конунг Хельги (на Руси его называли «вещим Олегом», а позднее воспел в известном стихотворении А.С. Пушкин) захватил город Киев и установил контроль над всем торговым путем. Окрестные союзы племён восточных славян: древляне, поляне, радимичи и другие (у них уже появились свои городки, князья и старейшины) охотно признали власть отважных северных пришельцев. Теперь они платили дань не ослабевшему каганату хазар, а викингам Олега. Впрочем, дань была небольшой, скорее напоминая плату за военные услуги, а во внутренние дела славянских племен викинги не вмешивались. За умеренную плату Олег обязался охранять славян от степных набегов.

Другим важнейшим делом нового князя была организация охраны торговых караванов в Византию. Весной в Киеве собирались купцы со своим товаром и под варяжским конвоем отправлялись в Константинополь (славяне благоговейно называли его Царьградом). Чтобы обеспечить безопасность и торговые привилегии купцов, время от времени устраивались набеги на Константинополь. Например, знаменитый поход Олега в 907 году, когда, по легенде, в знак победы над византийцами князь Хельги прибил свой щит на ворота Царьграда, или поход в 943 году, при князе Ингваре (Игоре Старом). Итогом удачных походов были выплаты контрибуции со стороны империи и военно-торговые договоры между Византией и Русью (так стали называть славяне сначала норманнское племя, пришедшее с Рюриком, а потом и всех представителей правящего слоя завоевателей; в X веке уже появилось понятие «русская земля», то есть родовое владение князей-викингов из рода Рюриковичей).

Если весной и летом варяги конвоировали купеческие караваны и совершали военные походы, то зимой князь объезжал подвластные ему племена и собирал дань. Такая поездка по завоёванным и охраняемым землям называлась «полюдье». Часть же дани сами славяне отвозили Руси в Киев, ставший центром складывающегося государственного образования. Такая форма дани называлась «повоз». Когда князь проявлял чрезмерный аппетит и требовал дань выше привычной, он мог поплатиться за это жизнью. Именно это и случилось с сыном Рюрика и преемником Хельги (Олега) норманнским конунгом Ингваром (Игорем Старым) в 945 году. Когда он, один раз собрав дань с племён древлян, попытался это сделать вторично, древляне перебили его отряд, а самого князя казнили жестокой смертью – привязав к двум согнутым деревьям и отпустив их. Вдова Ингвара Хельга (Ольга) беспощадно отомстила убийцам мужа и сожгла столицу древлян город Искоростень, перебив его жителей. Однако затем она провела реформу (вероятно, первую реформу в истории Руси, вызванную первым народным восстанием) и, учтя сопротивление населения чрезмерным поборам, установила фиксированные размеры дани (уроки) и места их сбора (погосты).

Сын Ингвара и Хельги конунг Святослав (Святослейв) был «образцовым» викингом – вечным бродягой и авантюристом. Всю свою недолгую жизнь он, ища славы и добычи, провел в военных походах, по рыцарски посылая врагам вызов: «иду на вы». Святослав покорил вятичей, разбил волжских булгар, добил совсем ослабевший Хазарский каганат (открыв этим степи Причерноморья для вторжения печенегов) и ввязался в долгую борьбу на Балканах – сперва на стороне византийцев против балканских болгар, а затем против Византии за овладение дунайской Болгарией. Пренебрегая интересами киевлян и бросив их перед лицом печенежской угрозы, он даже намеревался перенести свою ставку из Киева на Дунай, в городок Переяславец. Однако, в борьбе с Византией за военно-политический контроль над торговыми путями, Святослав потерпел сокрушительное поражение под городом Доростолом и вскоре, возвращаясь в Киев, был убит печенегами.

Если первые князья Киевской Руси были обычными викингами и воспринимали свое княжество как перевалочный пункт для торговли, военную базу и место для извлечения дани, то очень скоро (спустя столетие) и сами князья и их окружение из числа норманнов клана Руси ославянились и стали воспринимать себя как постоянных обитателей нового государства, ответственных за его судьбу и обосновавшихся в нём всерьёз и надолго. В течение века – от Рюрика до Святослава – сложился очаг древнерусской народности, вокруг которого объединились все славянские племена, жившие возле пути «из варягов в греки» и заинтересованные в защите от набегов извне и в стабильном функционировании этой торговой артерии.

Власть князя отнюдь не была абсолютной – она ограничивалась и волей его дружины (которая была связана с ним договором и легко могла отказать ему в поддержке), и сохранявшимся у восточных славян местным самоуправлением (вечем – сходом всех свободных общинников, народным ополчением («тысячей») и «старцами градскими» – старейшинами племён), и традицией, регламентировавшей размер дани и круг полномочий князя. Киевскую Русь конца IХ – начала X веков трудно назвать «государством» в нынешнем понимании слова, а князя следует, скорее, рассматривать просто как наёмного военного предводителя, обеспечивающего безопасность на торговых путях и организующего грабительские набеги на Царьград и взамен получающего плату-дань, чем как монарха. Население в целом оставалось лично свободным, хотя существовали и рабы – пленники, захваченные на войне. Новое образование представляло собой конгломерат общин, племён и городов, объединённых вокруг пути «из варягов в греки» и вокруг князя-викинга и его норманнской дружины.

Говоря о восточных славянах как основном этносе, положившем начало формированию древнерусской народности (с некоторой примесью варяжского элемента), следует упомянуть и о других народах, живших на восточноевропейской равнине и либо бывших соседями восточных славян, либо племенами, ассимилированными ими. По словам величайшего русского историка В.О. Ключевского, «история России – это история страны, которая колонизируется». Огромные территории, малочисленность населения, особенности ведения восточными славянами хозяйства («подсечно-огневое земледелие», при котором лес выжигался, зола использовалась как удобрение, а через несколько лет, когда земля неизбежно истощалась от такого варварского обращения и переставала давать урожай, славяне переходили на новое место) – всё это вело к непрерывным миграциям, которые определяют собой всю историю Руси на протяжении тысячи лет. Колонизация, непрерывное расширение и освоение новых земель во многом определило характер русской истории: экстенсивный (а не интенсивный) характер экономики, многовековую острую нехватку рабочих рук при избытке земли, ассимиляцию русскими других местных народов.

В своих перемещениях восточные славяне встретились с балтскими, иранскими и, преимущественно, угро-финскими племенами. Поскольку земли хватало всем, племена эти были отнюдь не воинственны, а славяне продвигались вперед постепенно, просачиваясь на новые земли, эти контакты, как правило, приводили не к военным столкновениям, а, напротив, к ассимиляции славянами местных жителей. В то время как часть славян от Дуная и Карпат устремилась на юг – на Балканы, во владения Византии, другая часть с VIII века неуклонно двигалась на север и северо-восток, в сторону глухих лесов и болот восточноевропейской равнины, достигнув сначала Днепра, затем (в XI–XII вв.) Оки и Волги, а позднее (к XV веку) – Урала и Белого моря. Угро-финские племена: меря, весь и мурома (славяне называли их общим именем «чудь») постепенно растворились в славянском населении, оставив после себя множество топонимов (географических названий). Так, река «Ока» по-фински означает «река», а слово «ва» (по фински – вода) стало частью названий многих рек (Москва, Протва). Повлияли угро-финны и на антропологический тип внешности восточных славян, на их говор и на религиозные представления (культ лешего и водяного у славян впитал в себя многие мотивы угро-финских культов).

Итак, если угро-финны в течение пяти-семи столетий были ассимилированы славянами, то викинги (варяги), завоевав их, составили военно-политическую элиту складывающегося государства (в котором они также ассимилировались в течение полутора столетий).

Кроме варягов (викингов) и Византийской империи – великой наследницы античной культуры и оплота восточного (православного) христианства, бывшей в то время наиболее цивилизованной частью Европы, среди соседей Руси следует назвать болгар. Некогда кочевой тюркский народ, болгары разделились на части. Одна из них проникла на Балканы и ассимилировалась местным славянским населением, основав Болгарское царство на Дунае, принявшее православие и ставшее передаточным звеном византийской книжности и культуры на более дикую и варварскую Киевскую Русь. Другая часть болгар приняла ислам и основала Волжскую Булгарию – процветающее купеческое государство в районе средней Волги и Камы. Важнейшим соседом Руси после гибели Хазарского государства в середине X века стали новые кочевые племена, которые поочередно выкатывались из далеких восточных просторов в причерноморские степи. В X–XI веках – печенеги, а позднее (в XI–XIII веках) – половцы (кипчаки) регулярно совершали набеги на своих оседлых соседей. Два типа хозяйства, два типа культуры: Степь и Лес – не могли мирно уживаться рядом, поочередно тесня друг друга.

Таким образом, возникнув для обеспечения стабильности на пути «из варягов в греки», на перекрестке между исламским и христианским миром (а ведь были еще иудеи-хазары и язычники: славяне, финны и балты), древнерусская народность, вобравшая в себя славянский, норманнский, угро-финский, балтский, иранский и тюркский элементы, в свою очередь, позже дала начало трем народам: великороссам, малороссам (украинцам) и белорусам. Сегодня историки ожесточенно спорят: считать ли Киевскую Русь прото-русским или прото-украинским государственным образованием (ведь, с одной стороны, – «Киевская», а, с другой стороны, – «Русь»). Вероятно, этот, во многом политизированный и конъюнктурный, спор бессмысленен и нелеп, тогда как истина состоит в том, что и великороссы (русские), и украинцы, и белорусы сложились как народности лишь через три-четыре столетия после распада Киевском Руси.

Географические факторы в русской истории

Природа страны всегда оказывает огромное воздействие на особенности её исторического развития. Что в этой связи можно сказать о Руси (России)?

Для восточноевропейской равнины характерны суровый континентальный климат, не слишком плодородные почвы (кроме южной степной зоны чернозема), долгая зима и короткое лето (то есть чрезвычайно короткий период сельскохозяйственных работ – 120–130 дней в году, тогда как в Западной Европе – 250 дней). По словам известного американского историка Ричарда Пайпса: «Производительность российского сельского хозяйства… была самой низкой в Европе». Все эти условия превращали данную территорию в зону рискованного земледелия и способствовали прочным формам коллективной жизни, совместного (общинного) выживания: прожить в одиночку здесь было почти невозможно. Отсюда – коллективистская общинная психология, крепкое «чувство локтя», изначально характерные для русского народа.

Русские дополняли скудные продукты земледелия при помощи бортничества (сбора мёда), рыболовства, охоты и различных промыслов. С другой стороны, обилие земли и недостаток населения вели к экстенсивным формам ведения хозяйства, способствовали не интенсификации земледелия, а небрежному отношению к земле и постоянным миграциям. То, что долгое время земли хватало всем, способствовало, вероятно, известной «широте души» и «всемирной отзывчивости» (по Достоевскому) русского человека, аммортизировало конфликты русского населения с другими племенами, смягчая их взаимоотношения и способствуя слиянию племен. Русский человек напрягал все силы на короткий период сельскохозяйственных работ, но при этом не был тщателен и аккуратен в работе, легко «истощал землю», переходя затем дальше. Низкая урожайность, отсутствие излишков продуктов и тенденция населения к «убеганию», вели к тому, что усиливающееся государство стремилось изъять у людей всё, что можно (на содержание войска и чиновников) и закрепить работников за землей, запретив им переселяться. Так, много позднее возникло крепостное право, а бегство от властей стало самой распространенной на Руси формой борьбы населения с государством и правящими классами. Еще одним следствием низкой урожайности было слабое развитие рыночных отношений и долгое господство натурального хозяйства – ведь излишков продуктов на продажу было немного. Обилие же лесов, богатых пушным зверем, надолго сделало Русь европейским поставщиком «сырья»: мехов и леса, мёда и воска.

В русском хозяйстве веками существовал заколдованный круг, так описанный Ричардом Пайпсом: «Неблагоприятные природные условия привели к низким урожаям; низкие урожаи породили нищету; из-за нищеты не было покупателей на сельскохозяйственные продукты; нехватка покупателей не позволяла поднять урожайность».

Важным географическим фактором русской истории было обилие рек, пронизывающих Русь с севера на юг (а их притоки порой текли с востока на запад). Именно реки, снабжая поля водой, а жителей – рыбой, стали главными торговыми артериями страны и в условиях бездорожья связывали различные регионы воедино. Именно вокруг пути «из варягов в греки» возникло древнерусское государство. Именно вдоль рек росли города и посёлки. Днепр, Ока, Волга заменяли на Руси развитую сеть дорог, а речной транспорт до середины XIX века оставался главным. По словам Р. Пайпса: «Россия обладает единственной в своём роде сетью судоходных водных путей, состоящую из больших рек с их многочисленными притоками, соединяющихся между собой удобными волоками. Пользуясь даже примитивным средствами транспорта, можно проплыть через Россию от Балтийского моря до Каспийского». При этом отдаленность от морей и морской торговли сыграла свою решающую роль в культурной и социально-экономической отсталости и обособленности страны. В ХV–XVI веках, когда начала формироваться мировая экономическая система, Русь была задвинута на задворки евразийского континента и не имела доступа ни к Чёрному, ни к Балтийскому морям.

Равнинность, отсутствие гор, ограждающих страну от внешних вторжений, привели к тому, что Русь было трудно защищать, но на нее было легко нападать. Когда же Русь объединилась, на содержание мощного государства и армии, способной защищать такую огромную (и малонаселенную) территорию от внешних врагов, приходилось тратить все ресурсы страны в условиях сурового климата и невысокой урожайности. А это, в свою очередь, способствовало становлению чудовищно авторитарного политического режима и крепостного права, формированию империи, начавшей ожесточенную многовековую борьбу за выход к морям и преодоление экономической и культурной отсталости. Теперь отсутствие внешних природных границ способствовало неограниченной военной экспансии империи, в итоге ставшей крупнейшим государством в мире.

Наконец, положение Руси между Востоком и Западом, между исламским и христианским миром, между феодальной Европой и режимами азиатского деспотизма, обусловило своеобразие её исторического пути, его зигзагообразный, циклический и «пёстрый» характер. Анализируя роль природных факторов и их влияние на русскую историю, современный исследователь Л.В. Милов пишет: «В течение, по крайней мере, четырех столетий русский крестьянин находился в ситуации, когда худородные почвы требовали тщательной обработки, а времени на неё у него просто не хватало, как и на заготовку кормов для скота… Находясь в столь жёстком цейтноте, пользуясь довольно примитивными орудиями, крестьянин мог лишь с минимальной интенсивностью обработать свою пашню, и его жизнь чаще всего напрямую зависела от плодородия почвы и капризов погоды. Реально же при данном бюджете рабочего времени качество его земледелия было таким, что он не всегда мог вернуть в урожае даже семена… Практически это означало для крестьянина неизбежность труда буквально без сна и отдыха, труда днем и ночью, с использованием всех резервов семьи (труда детей и стариков, на мужских работах женщин и т. д.). Крестьянину на западе Европы ни в средневековье, ни в новом времени такого напряжения сил не требовалось, ибо сезон работ был там гораздо дольше…» По словам Л.В. Милова, из-за низкого объема совокупного продукта в обществе господствующий класс создавал «жёсткие рычаги государственного механизма, направленные на изъятие той доли совокупного прибавочного продукта, которая шла на потребности самого государства, господствующего класса, общества в целом. Именно отсюда идет московская традиция деспотической власти российского самодержца, отсюда идут в конечном счете и истоки режима крепостного права в России… Многовековой опыт общинного сожительства крестьян-земледельцев помимо чисто производственных функций выработал целый комплекс мер для подъёма хозяйств, по тем или иным причинам впавших в разорение. Земельные переделы и поравнение, различного рода крестьянские «помочи» сохранились в России… вплоть до коллективизации… Фундаментальные особенности ведения крестьянского хозяйства в конечном счете наложили неизгладимый отпечаток на русский национальный характер. Прежде всего речь идет о способности русского человека к крайнему напряжению сил, концентрации на сравнительно продолжительный период времени всей своей физической и духовной потенции. Вместе с тем вечный дефицит времени, веками отсутствующая корреляция между качеством земледельческих работ и урожайностью хлеба не выработали в нём ярко выраженную привычку к тщательности, аккуратности в работе и т. п. Экстенсивный характер земледелия, его рискованность сыграли немалую роль в выработке в русском человеке лёгкости к перемене мест, извечной тяге к «подрайской землице», к «беловодью» и т. п., чему не в последнюю очередь обязана Россия её огромной территорией, и в то же время умножали в нем тягу к традиционализму, укоренению привычек… С другой стороны, тяжкие условия труда, сила общинных традиций… дали почву для развития у русского человека необыкновенного чувства доброты, коллективизма, готовности к помощи, вплоть до самопожертвования. Именно эта ситуация во многом способствовала становлению в среде «слуг общества», того типа работника умственного труда, который известен как тип «русского интеллигента»».

А Р. Пайпс так подытоживает влияние географических факторов на социальную историю России и психологию русских людей: «В России вся идея была в том, чтобы выжать из земли как можно больше, вложив в неё как можно меньше времени, труда и средств. Всякий россиянин стремился отвязаться от земли: крестьянину больше всего хотелось бросить пашню и сделаться коробейником, ремесленником или ростовщиком; деревенскому купцу – пробиться в дворяне; дворянину – перебраться в город или сделать карьеру на правительственной службе. Общеизвестная «безродность» русских, отсутствие у них корней, их «бродяжьи» наклонности, в основном проистекали из скверного состояния русского земледелия, то есть неспособности главного источника национального богатства – земли – обеспечить приличное существование».

«Норманнский вопрос» в историческом науке

Как только в России стала складываться историческая наука, в центре ее внимания оказался вопрос о происхождении древнерусского государства. Как сообщала летопись, важнейшую роль в этом процессе сыграли «варяги». Именно варяжская дружина, захватившая сначала Новгород, а потом и Киев, стала основой правящей элиты в возникшем территориальном объединении, привнесла в его развитие динамизм и стала организатором ряда военных походов и торговых караванов в Византию. Именно варягом был легендарный Рюрик, чьи потомки семь столетий правили Русью. Но кто такие варяги?

Едва этот вопрос о происхождении государства, его правящего слоя и династии, был поставлен, в русской исторической науке начались ожесточённые и горячие споры, которые продолжаются и по сей день – уже почти три столетия, и конца которым не видно. Эта дискуссионная тема получила название «норманнской проблемы», и почти все крупные историки России XVIII–XX веков так или иначе вынуждены были определять свое отношение к ней. Причем следует подчеркнуть, что споры по этой проблеме – как всё, что касается проблемы этногенеза (очень деликатной и задевающей национальные чувства), никогда не носили чисто академического характера, но всегда были напрямую связаны с политической ситуацией и «злобой дня». Оппоненты, не ограничиваясь научными доводами, нередко навешивали на своих противников «ярлычки», например, «антипатриотов» (в СССР – «антисоветчиков») и т. д.

Первыми историками, поднявшими «норманнскую проблему», были немецкие историки, приехавшие в Россию в эпоху Петра I и вскоре после неё: Готлиб Зигфрид Байер (1694–1738), Герард Фридрих Миллер (1705–1783) и Август Людвиг Шлёцер (1735–1809). Добросовестно и основательно исследовав русские летописи, они пришли к выводу, что варяги, основавшие древнерусское государство, были не кем иным, как викингами (норманнами, скандинавами) – отсюда и «норманнская теория», «норманнская проблема», «норманнский вопрос». Однако против подобной точки зрения выступил Михаил Васильевич Ломоносов, обвинив оппонентов в нелюбви к России и в «непатриотизме» (что же это, славяне сами не могли создать своё государство без помощи каких-то иноземцев?!). Его страстное выступление против «норманистов» совпало с эпохой императрицы Елизаветы Петровны, когда было принято ругать все «немецкое» (свежа в памяти ещё была «бироновщина» времён Анны Иоанновны). Так началась знаменитая дискуссия между «норманистами» и «антинорманистами».

Если в XVIII–XIX веках в центре внимания стоял вопрос о происхождении правящей в древней Руси династии (ибо считалось, что «история народов принадлежит государям» (Н.М. Карамзин)), то в ХХ веке вопрос был поставлен иначе: какую роль в создании киевского государства сыграли местные и пришлые элементы, насколько этот процесс был органичным и естественным. Подавляющая часть серьезных историков XVIII–XIX веков относились к лагерю «норманистов» (то есть отождествляли варягов и норманнов): Н.М. Карамзин, С.М. Соловьев, В. О. Ключевский. В доказательство своей позиции они ссылались и на явно скандинавские имена варягов (Карл, Хельги, Хельга, Ингвар, Яруслейв), и на многочисленные зарубежные источники (так, например, византийский император Константин Багрянородный (Х век) в своём трактате «Об управлении империей» приводил названия днепровских порогов «по-славянски и по-русски» – и «русские» названия порогов явно оказывались скандинавскими), и на распространение королевств викингов по всей Европе IX–XI веков. Напрасно! Никакие веские научные аргументы не могли убедить их оппонентов, считавших задетым своё национальное самолюбие.

Лагерь противников «норманистов» – «антинорманистов» был также довольно многочисленным и пёстрым (к нему принадлежали, например, историки С.А. Гедеонов, Д.И. Иловайский, Н.И. Костомаров). Антинорманисты традиционно обвиняли своих оппонентов в «нелюбви к России», «антипатриотизме» и отрицали отождествление загадочных варягов с норманнами.

Однако в ответе на вопрос: кем были варяги? – антинорманисты расходились, предлагая множество различных причудливых версий, одна другой фантастичнее (от аланов и сарматов до поморских славян и неведомых «ругов»).

В советское время (с 30-х годов XX века) проблема была «решена» просто: норманизм был объявлен враждебным «буржуазным» и «антисоветским» учением, а его приверженцы репрессированы (ибо его взяли на вооружение, в частности, немецкие нацисты, отрицавшие способность «отсталых» славян к самостоятельному государственному строительству без «нордической помощи»). Так норманизм надолго пал жертвой идеологической борьбы, безразличной к научной истине. Советским историкам было «положено» исповедовать воинствующий антинорманизм, не взирая ни на какие факты и доводы. Крупнейшим глашатаем советского антинорманизма был академик Борис Александрович Рыбаков, доведший «критику» «норманизма» до карикатурных и абсурдных форм (он «находил» древнерусское государство ещё за несколько столетий до Рюрика, а ненавистное слово «варяг» выводил из… слова «орангутанг» и отрицал само наличие пути «из варягов в греки», объявляя его «вымыслом» норманистов).

Однако исследования ряда советских археологов в 1970—1980-е годы в городище Гнёздово под Смоленском вновь оживили норманизм и придали ему новый мощный импульс. Были найдены многочисленные предметы явно скандинавского происхождения (мечи викингов, ритуальные «молоточки Тора»), свидетельствующие о массовом проникновении викингов на славянские земли в IX–X веках и о том, что норманны соcтавляли весьма значительную часть населения этих территорий. Сегодня – после некоторого ослабления идеологической цензуры и краха СССР – норманизм уверенно вернул себе доминирующее положение в серьёзной исторической науке, однако споры его приверженцев и противников всё ещё иногда продолжаются.

Что означает слово «Русь»?

Вопрос о происхождении слова «Русь» тесно связан с «норманнской проблемой» и даже является её важной составной частью. Естественно, что норманисты и антинорманисты решают его по-разному.

Ссылаясь на то, что автор «Повести временных лет» всё время ставит слово «Русь» рядом с варягами Рюрика, норманисты полагают, что это слово происходит от финского «руотси» – «гребцы» (так финны называли шведов). А словосочетание «русская земля», устойчиво сформировавшееся к концу X века, означает, по этой версии, землю, подвластную викингам из рода Рюрика, то есть «народу русов», завоевавшему славян.

Антинорманисты выдвинули множество альтернативных версий происхождения слова «Русь». Здесь и славянские племена «пруссов», обитавшие на южном побережье Балтийского моря и позднее истреблённые германцами (некоторые антинорманисты склонны именно их – пруссов, считать летописными «варягами»). Здесь и «роксаланы» («красные аланы») – племена кочевников, населявшие в первые века нашей эры Причерноморье и Кавказ. Есть и теория, выводящая слово «росичи» от реки Роси, впадающей в Днепр (так, по версии Б.А. Рыбакова, росичами называлось одно из славянских племен, положившее начало Киевской державе, хотя другим историкам о существовании подобного племени ничего не известно). В любом случае, на протяжении многих веков – с X по XVI – существовало именно понятие «Русь», «земля русская», тогда как слово «Россия» возникло уже в более поздний исторический период.

II
Русь Киевская (Вторая половина X–XI века)

Расцвет Киевской Руси приходится на последнюю четверть X – первую половину XI веков – время правления двух прославленных князей: Владимира I Святого (на скандинавском – Вальдемара, также известного по былинам, как Владимир Красное Солнышко, 980—1015 гг.) и его сына Ярослава Мудрого (на скандинавском – Ярислейва – 1019–1054 гг.).

В эти годы происходят важнейшие события, на многие века определившие своеобразие русской цивилизации, повлиявшие на ход русской истории и окончательно сплотившие пёстрые союзы племен в древнерусскую народность: принимаются первые писаные законы, начинается чеканка собственной монеты (правда, не для нужд торговли, а из соображений престижа власти князя), наконец, происходит выбор новой религии. Впрочем, степень монолитности, единства и прочности Киевской Руси не стоит преувеличивать. Огромную «империю Рюриковичей», возникшую на самом крайнем востоке Европы, нередко сравнивают о другим государственным образованием раннего средневековья, существовавшим на западе Европы в VIII–IX веках, столь же значительным и неустойчивым и вскоре также рассыпавшимся на множество частей – империей Карла Великого и его потомков – Каролингов. Расцвет днепровской торговли и необходимость обороны от южных кочевников на недолгое время укрепили Киевскую Русь. По словам Б. Кагарлицкого, Русь «как государство возникло из транзитного пути» и «Русь возникла именно как место встречи византийцев с норманнами».

Однако уже в XII веке магистральные торговые пути были перенесены генуэзцами и венецианцами из Чёрного моря в Средиземное, путь «из варягов в греки» пришел в упадок, а набеги кочевников на время прекратились, отраженные киевскими князьями, – и Киевская Русь рассыпалась на несколько враждующих княжеств. Да и в течение указанного (столетнего) промежутка времени каждая смена правителя приводила к временному распаду страны, ожесточенной войне на уничтожение между его сыновьями и столкновению двух столиц страны, северной и южной: Новгорода и Киева, обычно заканчивающемуся победой севера над югом. Так случилось в 70-е годы Х века, после смерти Святослава, когда сперва его сын Ярополк, убив своего брата Олега, захватил Киев и попытался силой насадить христианство, а затем его брат Владимир (незаконнорожденный сын Святослава от рабыни), опираясь на помощь варягов и новгородцев, в свою очередь, убил Ярополка и овладел Киевом под знаменем языческой реставрации. (Правда, языческая реформа Владимира, попытавшегося создать унифицированный общегосударственный пантеон славянских божеств, провалилась, и прагматичный князь, сделав то, за что он убил своего брата, скоро обратился к христианству, как новой основе государственного единства и опоре своей власти.)

Всё это повторилось и после смерти самого Владимира, когда последовала жестокая борьба за власть уже между его сыновьями в 1015–1019 годах. В ходе борьбы князей жертвами этой междоусобицы пали, в частности, князья Борис и Глеб, убитые своим братом Святополком (по другой версии – Ярославом) и ставшие первыми русскими святыми. Святополк, опираясь на военную помощь печенегов и поляков, несколько лет с переменным успехом удерживал киевский престол, сопротивляясь своему брату Ярославу, которого поддерживали отряды варягов (викингов) и новгородцев. Но и победив Святополка (получившего позднее с лёгкой руки победителей «почётное прозвище» – «Окаянный») и завладев наконец Киевом, Ярослав столкнулся с еще одним своим братом, могучим князем-воителем – Мстиславом Черниговским – и опять последовала ожесточенная борьба за контроль над Русью, её раздел (окончательно вся Киевская Русь ненадолго объединилась под властью Ярослава лишь после смерти Мстислава).

Однако, несмотря на эти периоды распада страны и острых междоусобных столкновений, эпоха Владимира и Ярослава – энергичных и талантливых правителей, (пусть и братоубийц), долго правивших в Киеве и осуществивших важные реформы, – осталась в исторической памяти народа как «золотой век» Киевской державы, век относительной стабильности и расцвета.

Не будет преувеличением сказать, что в эту эпоху Русь в социальном, культурном и политическом отношении была органической частью Европы – не отсталой, дикой, враждебной, неведомой и изолированной (как впоследствии), а, скорее, цветущей и далеко опережающей другие народы и регионы. (Параллельно с Киевской Русью и даже с некоторым отставанием от неё в X веке появляются другие славянские государства в Восточной Европе – королевства Богемия и Польша.) Крещение ввело Русь в семью европейских народов, приобщило к византийскому и античному духовному наследию, сняло перегородки для дипломатических и династических контактов. Русские князья в это время породнились с влиятельнейшими европейскими монархами. Так, сын Ярослава Мудрого Всеволод был женат на византийской царевне, другой сын Изяслав – на сестре польского короля, дочь Ярослава Анна стала королевой Франции, а сам Ярослав, потомок викингов и вождь норманнской наёмной дружины, был женат на шведской принцессе, тогда как две другие его дочери стали королевами Венгрии и Норвегии, а внучка – женой германского императора. А знаменитый внук Ярослава Мудрого, князь Владимир Мономах был мужем принцессы Гиты – дочери Гаральда Храброго, последнего саксонского короля Англии, героически павшего в 1066 году в битве с нормандцами Вильгельма Завоевателя.

Расцвет городов и ремёсел (в Киевской Руси насчитывалось свыше пятидесяти ремесленных профессий, большинство из которых исчезло после монгольского нашествия), довольно высокий уровень грамотности, развитие каменного храмового строительства и иконописи, появление прекрасного зодчества и фресковой живописи, европейские по сути социальные отношения и институты (городское самоуправление – вече, бояре (аналог западных баронов), князья (подобные европейским герцогам), дружина, связанная с князем отношениями не подданства, но вассалитета (взаимного договора)) – всё это говорит о высочайшем социальном, политическом и культурном развитии Киевской Руси, ещё вчера дикого закоулка варварского мира, вдруг вставшего вровень с европейскими странами.

Важнейшим событием этого периода является начало христианизации Руси. Дата, с которой традиционно связывается крещение при князе Владимире – 988 год – довольно условна. Ведь христиане и церкви (прежде всего, среди купцов и наёмников-норманнов) появились на Руси задолго до Владимира. Христианами были его бабушка княгиня Хельга (Ольга) и предательски убитый им брат Ярополк. Вызванное политическими причинами – желанием встать вровень с другим «цивилизованными» народами, укрепить единство страны и получить сакральное обоснование княжеской власти – крещение в 988 году, пришедшее на Русь из Византии по инициативе Владимира, явилось не началом, но и, тем паче, не концом долгого процесса христианизации, растянувшегося на шесть-семь столетий.

Если киевляне, по приказу князя загнанные дружинниками в Днепр и скопом крещёные там, легко отказались от своих старых богов и идолов, то в Новгороде произошло народное восстание против насильственной христианизации. «Добрыня крестил Новгород огнем, а Путята – мечом» – это крылатое выражение, оставшееся в народной памяти и дошедшее до нас, отражает драматизм и жестокость процесса, когда княжеские дружинники Путята и Добрыня (по-видимому, родственник Владимира и прототип былинного героя Добрыни Никитича), чтобы заставить новгородцев принять новую веру, подожгли город и перебили значительную часть жителей. Многие другие славянские племена ещё несколько столетий оставались даже формально некрещёными (например, вятичи). А в конце XI века произошло народное восстание в Суздальской земле, вызванное голодом и возглавленное языческими волхвами.

Но даже в тех случаях, когда население внешним образом и по принуждению принимало христианство, разумеется, это принятие носило поверхностный и неглубокий, чисто обрядовый характер, не меняя существенно языческого мироощущения людей. Просто на христианского Бога и святых переносились старые языческие представления, а былые боги превращались в «бесов». Постановления церковных соборов XVI–XVII веков ярко показывают, как неглубоко «вширь» и «вглубь» продвинулось за семь столетий дело евангелизации и христианизации «святой Руси», по преимуществу остающейся языческой по своему духу. В результате формировался феномен «двоеверия», когда с поверхностным тонким слоем книжной, официальной, городской христианской культуры (связанной с князем, дружиной, монашеством) сочетался и абсолютно преобладал слой народной, по существу языческой, неписанной деревенской культуры. Новые христианские праздники «ставились» на дни старых языческих (Перунов день стал Ильиным днем, как бог-громовержец Перун обратился в Илью-пророка, тоже громовержца), новые христианские святые получали «функции» старых языческих божеств (святой Власий – покровитель скота вместо бога Велеса), почитание икон встало на место языческого идолопоклонства, христианские храмы возводились на месте языческих святилищ. Из христианства народная культура постепенно и кое-как усваивала «обрядоверие» – внешнюю, сугубо ритуальную сторону. С какими-то проявлениями языческой культуры (скоморошество, поклонение идолам, оргиастические праздники) церковь и власть боролись, с другими были вынуждены мириться. Возникал живой и причудливый сплав языческой и христианской культуры (как и в других европейских странах), в котором язычество играло роль преобладающего, но невысказанного «бессознательного», народного начала, а христианство – роль книжного и официального «сознательного» пласта.

Вспомним шедевр древнерусской литературы – «Слово о полку Игореве». Что это: памятник христианской или языческой культуры? Однозначного ответа нет. С одной стороны, автор молится Богу и деве Марии, использует христианский язык и противопоставляет «крещёную Русь» «поганым» (то есть язычникам) половцам, а с другой стороны, вся поэма пронизана возвышенным и страстным языческим мироощущением, оживотворением сил природы и поклонением им (здесь и обращение к Ветру, и к Днепру, и загадочный «див» (иранское божество)).

И всё же, несмотря на свою длительность и драматизм, процесс христианизации Руси постепенно оказал колоссальное воздействие на всю русскую историю, повлияв на быт, культуру, самосознание, политику, национальные традиции и облегчив для Руси коммуникацию с одними народами мира (православными) и затруднив – с другими (мусульманами, иудеями, католиками и протестантами).

Последствия крещения многообразны и неоднозначны. Среди них: включение Руси в сферу культурного и политического влияния Византии (из Византии на Русь хлынули христианские и античные произведения, приехали священники, иконописцы и зодчие), сплочение народа вокруг единой монотеистической религии, укрепление дипломатических и торговых контактов с европейскими государствами, перемены в быту и морали (церковь смягчала рабство, призывая видеть людей даже в рабах, осуждала многожёнство и кровную месть), смена представлений о судопроизводстве и собственности (церковное право, изложенное в византийском «Номоканоне» («Кормчей книге») явилось образцом для формирования светского права). Здесь следует указать и на характерное для Византии обожествление светской власти и её доминирование над церковью (цезарепапизм), впрочем, отчасти смягченное тем, что глава церкви в Киеве – митрополит Руси – был греком, присылался патриархом из Константинополя и потому не зависел напрямую от киевского князя. Здесь и последовавшее вскоре обособление Руси от «латинского» Запада (окончательный раскол православной и католической церквей оформился в 1054 году – через полвека после начала крещения Руси). Пройдя выучку ненависти к «латинской ереси» у византийцев, Русь позднее воспринимала западное христианство и западную культуру, как враждебные.

Помимо Византии огромное влияние на Киевскую Русь оказала Дунайская Болгария, за сто лет до Киева принявшая христианство и получившая письменность (от святых миссионеров Кирилла и Мефодия). Именно Болгария стала тем посредником, через которого на Русь стали проникать византийская книжность и письменные произведения. Центрами христианской культуры на Руси становятся монастыри, и особенно самый влиятельный – Киево-Печёрский монастырь, при котором возникает школа, постоянное летописание и иконописная мастерская. В Киево-Печёрском монастыре жили и те немногие киевляне, которые сразу и горячо приняли новую религию, стали истовыми монахами-подвижниками благочестия, надолго превратившимися в образцы аскезы и святости (пусть и недостижимые для большинства) и ставшие духовными авторитетами для древнерусского общества.

Говоря о внешней политике Владимира I и Ярослава Мудрого, следует назвать, наряду с укреплением разнообразных (религиозных, культурных, торговых, династических) связей с Византией, Болгарией (Дунайской) и с Западной Европой, традиционное сохранение контактов с викингами (именно их дружины привели обеих князей к власти в Киеве, устранив их соперников). Важнейшим направлением оставались и контакты со «Степью». Сперва воинственные печенеги, а затем – с середины XI века – «половцы» (кипчаки) постоянно тревожили Русь набегами. Владимир повелел выстроить на южных рубежах, в двух днях езды от Киева, сеть крепостей, остановивших неистовый печенежский натиск. Не случайно в былинах именно с именем Владимира связаны «заставы богатырские» и пиры в кампании Ильи Муромца, Добрыни Никитича и других витязей, оборонявших русскую землю от Степи. Ярослав Мудрый окончательно уничтожил печенегов в битве в 1036 году (и в знак великой победы приказал построить знаменитый Софийский собор в Киеве, подражающий, как и Золотые Ворота, аналогичному сооружению в Царьграде). Впрочем, на место печенегов вскоре пришли половецкие племена.

Если с именем Владимира прежде всего связано начало крещения Руси и начало чеканки монеты (впрочем, последнее было лишь символическим актом, подчеркивающим независимость киевского государства – реальным средством обмена оставались на Руси серебреные арабские и византийские монеты, а нехватка драгоценных металлов на многие века стала острейшей проблемой), то с именем его сына Ярослава связывают издание первого писаного закона – «Русской правды». Её часто справедливо сравнивают с аналогичными законами других «варварских королевств» VI–VIII веков в Европе, например, с «Салической правдой» франков, также отразившей ранний этап формирования государственности и сочетавшей обычные нормы права с новыми, писанными и исходящими сверху, от правителя.

Закон этот был издан Ярославом при драматических обстоятельствах. После конфликтов, возникших между новгородцами, поддерживавшими князя в борьбе за овладение Киевом, и его варяжской дружиной (причём в ходе конфликтов было много убитых с обеих сторон) возникла необходимость в юридическом регулировании отношений между «княжескими людьми» и «простыми» свободными общинниками, никак не зависящими от князя и живущими своей жизнью, Ярослав издал закон («Правда Ярослава»), а его дети добавили к нему новые статьи («Правда Ярославичей»). При этом важно подчеркнуть, что основная масса населения Руси находилась вне княжеской юрисдикции и жила по своим традиционным, общинным, неписанным, правилам и законам. Тогда как «Русская правда» регламентировала прежде всего жизнь людей, тесно связанных с князем и находящихся вне общины, на княжеской службе (военной, гражданской, хозяйственной или административной).

Этот закон носит «переходный» характер, сочетая нормы обычного права и права, искусственно сконструированного и навязанного обществу государством. Так, «Русская правда» допускала кровную месть за убийство родственника, но ограничивала её, во-первых, определяя узкий круг людей, могущих мстить за убитого, и, во-вторых, предлагая в качестве альтернативы денежный выкуп установленного размера – виру – за него. Интересно, что «Русская правда» не предполагала смертной казни или пыток (всё это появится на Руси позже, под влиянием монгольского ига) и допускала судебный поединок («Божий суд») для выяснения правоты спорящих сторон. По закону имущество человека ценилось намного выше самого человека и обеспечивалась его личностью (так, несостоятельный должник передавался в рабство заимодавцу). «Русская правда» также скрупулезно рассматривала все случаи унижения личного достоинства (отсечение пальца или руки, вырывание усов или бороды и т. д.), предполагая за каждое преступление своеобразный денежный «прейскурант», зависящий от социального статуса потерпевшего. Так за убийство или отсечение руки или ноги свободного общинника следовало уплатить штраф в 40 гривен; за оскорбление личности – вырывание бороды или усов – 12 гривен; а за отсечение пальца или укрывательство беглого раба – три гривны.

Благодаря «Русской правде» мы знаем немало и о денежной системе древней Руси («куны, гривны, ногаты» – так назывались тогда деньги, причём в этих названиях нередко отражен их ещё натуральный характер («куна» – от шкурки куницы)) и о социальных группах, из которых состояло тогда общество. Верхушку этого общества составляли великий киевский князь, его семья, бояре (приближённые князя или старейшины племен), «старшая» и «младшая» дружина. При этом князь являлся отнюдь не монархом, а лишь военным предводителем, заключавшим с дружиной и боярами договор и постоянно советовавшимся со своим окружением. Особой категорией были княжеские рабы – «холопы», часто привилегированные, поставленные им на административные и военные должности. Так, приказчик княжеского имения именовался «тиуном», и, хотя он и был рабом (но рабом князя!), его жизнь «стоила» особенно много. Из среды княжеских холопов – «дворовых людей», всецело зависящих от его милости – позднее (через три-пять столетий) возникнет русское дворянство. Свои «вотчины» – наследственные земельные территории и хозяйства, передававшиеся от отца к сыну – были и у других князей и бояр. Уже во времена Ярослава Мудрого существовало множество разновидностей княжеских людей и слуг («челяди»): мечники, ябедники, гридины и другие.

И всё же вотчины князей и бояр, переходящие по наследству и обрабатываемые несвободными людьми, образовывали лишь небольшие «островки» в «море» свободного населения, живущего в общине и платящего князю умеренную дань за военную защиту. Именно эта дань и добыча от торговых караванов и военных грабительских набегов, а не вотчинные хозяйства, были основой существования правящего сословия в Киевской Руси. Применительно к Киевской Руси можно говорить о государстве, как о коллективном собственнике, получавшем со свободного населения дань (мехами, воском, мёдом, продуктами) и перераспределявшего часть его церкви («десятина» – как в западной церкви, одна десятая часть всех доходов государства, по приказу Владимира, шла на содержание церкви).

При этом важно подчеркнуть, что Киевская Русь представляла собой федерацию земель, союзов племён (со своими столицами), городов и территорий, которые считались не личным достоянием великого киевского князя, но родовой собственностью всех, стремительно возрастающих в числе викингов Рюриковичей («русская земля» – земля, подвластная роду варягов-Руси, тогда как понятие «русский народ» отсутствовало, возникнув через полсотни лет). Поэтому и среди членов княжеской семьи великий князь воспринимался как первый среди равных, его сыновья и братья получали в управление крупные города, а в престолонаследовании действовало (по крайней мере, теоретически), «лествичное право» (от «лестницы-лествицы»). То есть наследование княжеского стола шло не по «вертикали» – от отца к сыну, а по «горизонтали» – от старшего брата к следующим братьям, а, когда все братья умирали, – к старшим детям старшего брата.

Но число членов рода Рюриковичей стремительно росло, старшие племянники часто бывали взрослее своих дядей и не желали ждать своей очереди (ведь можно было и не дождаться). Поэтому после смерти великого князя вся система приходила в движение, а его родственники пересаживались «со стола на стол», в соответствии с изменившейся ситуацией. Правда, в реальности, по мере дробления Руси и увеличения числа членов рода Рюриковичей, эта система сильно запутывалась, а многие представители княжеского рода не хотели ждать своей очереди, что и вело к многочисленным распрям, войнам и столкновениям (несколько сократившим число князей). Достаточно сказать, что и Владимир I, и Ярослав Мудрый захватывали власть как узурпаторы, не по праву, свергая и убивая старших братьев (а Ярослав вдобавок вступил в борьбу ещё и с живым своим отцом – князем Владимиром, который умер в разгар подготовки к походу против него). Ещё одним важным следствием «лествичноге права» было то, что князья не ощущали своего единства с тем или иным городом и территорией, а смотрели та него, как на временное пристанище, лишь базу для «повышения своего статуса» с «прицелом» на овладение Киевом (так продолжалось до конца XI века).

Переходя к основной мас се населения Киевской Руси, следует выделить несколько главных категорий этого населения. Большинство лично свободных общинников, живших своим «миром» (общиной), на основе норм традиционного, обычного права и плативших дань государству, так и называлась «люди» (слово «крестьяне» (от «христиане») возникло лишь спустя четыре века, в эпоху монгольского ига, когда большинство сельского населения Руси и в самом деле стало воспринимать себя «христианами»). Помимо этого были довольно многочисленные «смерды» – полузависимые земледельцы, обслуживающие вотчины бояр и князей.

Многочисленным был и слой рабов – «холопов», среди которых выделялись «рядовичи» и «закупы», то есть неполные рабы, отдавшиеся в рабство на время и на определенных условиях по «ряду» (договору) или за кредит – денежный или продовольственный («купу»), временно оказавшиеся в зависимости. Их рабство было ограниченным, условным и непостоянным. Наряду с этим были и рабы, взятые в плен на войне или родившиеся от рабов, – их рабство было пожизненным. Категория «холопов» была весьма распространена в Киевской Руси (не зря рабы, наряду с мехами, мёдом и воском, были основной статьёй торговли варяжско-русских купцов на византийских рынках). Но, разумеется, положение раба простого «людина» и раба князя (который мог дослужиться до тиуна или военного холопа, приближённого к князю и самого владевшего холопами) на практике существенно различалось. Так, за убийство княжеского тиуна или конюшего следовало заплатить по «тарифу», указанному в «Русской правде», 80 гривен, тогда как жизнь смерда и рядовича «стоила» всего пять гривен – в шестнадцать раз меньше! А штраф за убийство свободного «людина» составлял сорок гривен (то есть человек свободный, но не приближенный к князю, «стоил» вдвое меньше, чем раб, но приближенный к князю).

Упоминает «Русская правда» и об «изгоях» или «извергах», – людях, по тем или иным причинам покинувших общину или изгнанных из неё за какие-то серьёзные проступки. Эти люди стояли вне социума и закона и не могли рассчитывать на поддержку общины («верви»). К их числу относились и разорившиеся купцы, и выкупившиеся из рабства холопы, и поповичи, по неграмотности не способные стать священниками. Нередко изгоев брала под своё покровительство церковь. Так, в социальном строе Киевской Руси переплетались элементы родовых, феодальных и рабовладельческих отношений, образуя пёстрый, живой и динамичный организм.

Как нетрудно заметить, общество Киевской Руси делилось на две основные категории: князь и его люди, с одной стороны, и основная масса населения, – с другой. Социальный статус и способы регулирования их жизни весьма различались. Если князь, его дружинники, воеводы, наместники и бояре воспринимались как правители, администраторы, военачальники и – отчасти – судьи (впрочем, существовало и церковное право и судопроизводство, в ведении которого находились не только священники и монахи и вопросы религии, но и, например, всё семейное право), то наряду и параллельно с ними функционировали сельские и городские общины и обычное право, местное самоуправление.

Городские собрания назывались «вечем», выбирали предводителя городского ополчения («тысячи») – тысяцкого, старейшин («старцев градских»), могли начать восстание, изгнать князя или пригласить другого. В истории Киевской Руси такие события были отнюдь не редкостью. Так, в 1068 году киевляне изгнали князя Изяслава – сына Ярослава Мудрого, обвинив его в поражении в битве с половцами и в отказе раздать оружие киевлянам. Отвергнув князя, вече поддержало нового князя Всеслава (из рода полоцких князей). В 1113 году вече Киева точно также, после народного восстания, вызванного недовольством горожан князем Святополком, покровительствовавшим иудейским торговцам и ростовщикам, закабалившим часть горожан в долговое рабство, пригласило на «стол» популярного князя Владимира Мономаха (в нарушение «лестничного права»).

Вече, тысяцкий, градские старцы контролировали и уравновешивали авторитарные притязания князя (другим противовесом ему были духовенство, бояре, дружинники и собственные родные). Митрополиты (присылаемые из Царьграда) мирили князей и ходатайствовали за впавших у них в немилость. Бояре и дружинники могли оставить князя или отказать ему в повиновении, расторгнув свой договор с ним. Так княжеская дружина сосуществовала с народным ополчением, княжеские законы сосуществовали с обычным правом, чеканившаяся князем монета сочеталась с полунатуральным обменом, внешняя торговля, находившаяся под особым покровительством князя, сосуществовала с натуральным земледельческим хозяйством основной массы населения, а княжеская власть – с народными собраниями.

Таким образом, Киевская Русь конца X–XI веков представляется пёстрым, живым, динамичным, многоукладным социальным образованием (обществом «цветущей сложности», используя выражение русского философа XIX века Константина Леонтьева), типологически очень близким (если не тождественным) тому обществу, которое в то же время существовало в Западной и Центральной Европе. И, подобно тому, как громадная и недолговечная империя Карла Великого и Каролингов сменилась феодальной раздробленностью, точно такие же процессы получили развитие на Руси в конце XI – начале XII веков.

Русь и Византия

Древнерусское государство возникло на дальней периферии культурного и политического влияния Византийской империи (Восточной Римской империи) – в те века наиболее культурно развитой части Европы, наследницы античного мира, оплота восточного христианства (православия). Если красота и великолепие соборов Константинополя потрясали воображение диких славян и норманнов-варягов, если богатства Византии привлекали их, как желанная добыча, то цивилизованным византийцам северные соседи представлялись как первобытные варвары, которых желательно как-нибудь приручить – верой, договором или деньгам. Для варваров-славян (да и варягов) Византия стала тем же, чем для варваров-германцев стал Рим, а для монголов – Китай: источником культурных импульсов и образцом для подражания.

Контакты Руси и Византийской империи были многообразны и многочисленны. Регулярные торговые связи сочетались с грабительскими набегами русских норманнов на Константинополь. Князь Хельги (Олег) в 907 и 911 годах, князь Ингвар (Игорь) в 943–944 годах, князь Святослав в 971 году, князь Ярослав Мудрый (Ярислейв) в 1043 году нападали на империю, стремясь пограбить её земли, получить выкуп, поставить под свой контроль торговые пути, обеспечить выгодные условия для торговли Киева с Византией. Договоры между «Русью» и «греками», дошедшие до нас благодаря летописи, сочетают в себе как упоминания о выплате контрибуции, так и пункты, оговаривающие право пришельцев с берегов Днепра находиться в Царьграде и условия их пребывания. По ним русские купцы могли входить в Константинополь не более чем по 50 человек, без оружия (они жили в предместье великого города), были обязаны зимой покидать город, но зато имели даровое питание и бесплатную баню за счет имперских властей. Ввозя в Византию воск, мёд, меха и невольников, купцы из киевских земель везли обратно дорогие вина, ткани, оружие.

Не раз русские князья-викинги за деньги предоставляли императорам военную помощь. Так в 910 году войско киевских князей по договоренности с Константинополем напало на персидские земли в Закавказье, а другое войско участвовало в десанте на Крит в составе византийской армии. В 985 году, когда византийское войско высадилось в Италии, оно включало в себя и русскую дружину (из викингов и славян). В 964 году русские, как наёмники греков, сражались в Сицилии против сарацин.

Вся двойственность отношений Руси и Византии ярко проявилась при князе Владимире I, который, с одной стороны, разграбил византийскую крепость в Крыму – Херсонес (Корсунь) и, наряду с другими богатствами, заодно вывез оттуда и мощи почитаемого святого (Климента), а, с другой стороны, крестил Русь по греческому варианту христианства, женился на византийской принцессе и помог византийскому императору подавить военный мятеж Варды Фоки, направленный против его власти. Таким образом, киевские князья выступали одновременно и в роли учеников (в делах веры и культуры), и в роли младших партнеров и союзников византийских правителей и, одновременно, в роли своенравных и строптивых грабителей, разорявших земли империи.

Позднее в имперской армии постоянно существовал «русский корпус». Многие славяне и варяги в массовом порядке отправлялись в Византию (признанный центр этой части света) как купцы, наёмники и ремесленники, и эта практика была настолько масштабной, что оговаривалась специальными византийско-русскими соглашениями. По остроумному замечанию Б. Кагарлицкого: «одновременно в Константинополе находилось около тысячи русских, которые не были эмигрантами, они были торговцами, религиозными деятелями…, а также, как сейчас принято говорить, гастарбайтерами – ремесленниками и наемными солдатами, планировавшими, накопив денег и знаний, вернуться на родину. Можно даже сказать, что на первых порах они были «лимитчиками», ибо их численность в Царьграде греческой администрацией ограничивалась».

Постепенно от грабительских набегов и военных столкновений, Русь и Византия в своих отношениях всё больше переходили к постоянным торговым, культурным, дипломатическим и религиозным связям. Втягиваясь в сферу политического и культурного влияния Византии, Русь стремительно «цивилизовывалась» и «христианизировалась». Из Византии на Русь ехали греческие митрополиты и епископы, зодчие и иконописцы, везли предметы церковной утвари, а также книги античных и христианских авторов. Византия во многом сформировала сознание правящей на Руси элиты, князей и духовенства. В подражание Константинополю в Киеве и Новгороде строятся Софийские соборы, а в Киеве и Владимире – Золотые ворота. В эпоху Ярослава Мудрого Киев стремился во всём подражать Царьграду и старался превзойти его (хотя, разумеется, и безуспешно). Из Византии на Русь проникли основы учёности и книжности, архитектурные и живописные стили и техники, убеждённость в сакральности (священности) власти князя, роскошь двора правителей, традиция ослепления политических противников и ведения политических интриг (ещё спустя столетия Наполеон I называл Александра I «хитрым византийцем») и пышный придворный церемониал. Если суровые викинги, придя править к славянам, дали Киевской Руси княжескую династию, название, военную элиту и внесли в её культуру элементы воинственности, динамизма, авантюризма, рыцарственности и предприимчивости, то византийцы обогатили древнерусскую культуру тысячелетней учёностью, православной религией, фанатичной ненавистью к католическому Западу, а также политическими и правовыми установками автократии (по-русски – самодержавия).

Очень важен тот факт, что Византия превратилась в «духовную метрополию» Руси именно в тот момент, когда окончательно оформился раскол христианского мира на православный Восток и католический Запад. Очень скоро западные крестоносны, «по ошибке сбившись с пути в Иерусалим», ворвутся в Константинополь и разорят его. Категорическое неприятие «латинства» (и Запада в целом) и идея самодержавия (вместе с гербом – двуглавым орлом) – вот то двусмысленное наследие, которое гибнущая Византийская империя позднее завещает Московской Руси.

По словам (впрочем, немного преувеличенным) известного русского философа конца XIX века К.Н. Леонтьева, «византийские идеи и чувства сплотили в одно тело полудикую Русь». А В.О. Ключевский отмечал: «Вместе с христианством стала проникать на Русь струя новых политических понятий и отношений. На киевского князя пришлое духовенство переносило византийское понятие о государе, поставленном от Бога не для внешней только защиты страны, но и для установления и поддержания внутреннего общественного порядка». Впрочем, семена «византинизма», посеянные в Киеве в X–XI веках, дали ростки уже в Московии через три – четыре века. Эти идеи (также как и цезарепапизм – подчинение князю духовной власти) медленно, но глубоко проникли в сознание и сохранились и тогда, когда сама Византийская империя в середине XV века пала под ударами турок-османов.

Рабство и социальная природа Киевской Руси

Из «Русской Правды» и других источников мы узнаём о существовании в Киевской Руси весьма многочисленной категории рабов, которых называли «холопами» или “челядью”. Захваченные на войне или при грабительских набегах, а также купленные на невольничьих рынках, рабы были полностью бесправны. Ударивший свободного человека холоп мог по закону быть безнаказанно убит. Холопы не имели права свидетельствовать в суде, а за их убийство хозяин подвергался лишь церковному покаянию (христианство несколько смягчало бремя рабства, но не отменяло его). При этом, разумеется, княжеский или боярский холоп находился в несравненно лучших условиях, чем все остальные и мог, сделав головокружительную «карьеру», стать старостой или тиуном (управляющим имения).

По словам В.О. Ключевского: «Экономическое благосостояние Киевской Руси XI и XII вв. держалось на рабовладении. К половине XII в. рабовладение достигло там громадных размеров. Уже к X–XI вв. челядь составляла главную статью русского вывоза на черноморские и волжско-каспийские рынки… Рабовладение было одним из главнейших предметов, на который обращено внимание древнейшего русского законодательства… Челядь составляла по-видимому, необходимую хозяйственную принадлежность частного землевладения светского и церковного, крупного и мелкого. Отсюда можно заключить, что сама идея о праве собственности на землю, о возможности владеть землею, как всякою другою вещью, вышла из рабовладения, была развитием мысли о праве собственности на холопа… Рабовладельческие понятия и привычки древнерусских землевладельцев стали потом переноситься и на отношения последних к вольным рабочим, к крестьянам… Таким образом экономическое благосостояние и успехи общежития Киевской Руси куплены были ценою порабощения низших классов…»

И в самом деле, бурная коммерциализация жизни Киевской Руси, рост городов и посреднической торговли, развитие товарно-денежных отношений были тесно связаны с ростом рабовладения – одной из важных основ торговли и одним из факторов развития земледелия на боярских и княжеских землях. Рабов продавали на рынках Константинополя, холопы исполняли роль прислуги при дворе князя и бояр, холопы же обрабатывали княжеские и боярские наделы. Экономический подъем и взлет городов Киевской Руси (как за много веков до того в Афинах, а через много веков – на юге США) имел оборотной стороной бурное развитие рабства.

Известный современный российский историк И.Я. Фроянов даже выдвигает в своих работах тезис о рабовладельческом характере социального строя Киевской Руси (в пику марксистской догме о её будто бы «феодальной» природе). Однако большинство историков всё же оспаривают этот тезис, как крайность и односторонность. Они подчеркивают многоукладность древнерусского общества: наличие вольных городов полисного типа, родовых отношений в деревне, рабовладения и товарных отношений. Только их взаимный учет и комплексное осмысление даёт представление о древнерусском обществе. Важен также тот факт, что большинство жителей Киевской Руси всё же были лично свободными «людинами», жили по нормам обычного права (а потому находились вне рассмотрения «Русской Правды» и княжеского суда). В исторической науке преобладает сегодня взгляд на русское государство (представленное княжеским родом и дружиной) как на коллективного собственника русской земли, эксплуатирующего свободное население посредством сбора даней и налогов. А потому характеристика Киевской Руси как только «рабовладельческого» или уж, тем более, только «феодального» общества, разумеется, неправомерна.

III
Русь удельная (XII – первая половина XIII веков)

3.1. «Каждый да держит отчину свою»

Просуществовав как более или менее единое образование полтора века, Киевская Русь в конце XI – начале XII века рассыпается на множество отдельных княжеств и земель. Начинается период «удельной Руси» (то есть Руси, состоящей из ряда автономных образований), подобный периоду «феодальной раздробленности» в Западной Европе IX–XIV веков. Казалось бы, в Киевской державе существовало единство веры, единство княжеского рода, появились общие писанные законы («Русская правда»), чеканка монеты (пусть лишь в целях поддержания престижа)… Что же послужило причиной распада огромного древнерусского государства, каковы были последствия этого процесса и когда он начался?

По поводу последнего вопроса (как, впрочем, и по поводу остальных) мнения историков несколько расходятся. Одни предлагают считать отправной точкой существования удельной Руси 1054 год – дату смерти Ярослава Мудрого, разделившего страну между пятью сыновьями. Другие считают такой вехой 1125 или 1132 годы – даты смерти соответственно князей Владимира Мономаха и его старшего сына Мстислава Великого – последних правителей, при которых Киевская Русь ненадолго вновь объединилась перед окончательным распадом.

Что касается причин дробления страны, то их можно назвать несколько.

Во-первых, существенным фактором стало угасание внешней – днепровско-черноморской – торговли, которая была основой возникновения и единства Киевской державы.

Половцы, пришедшие в южные степи всерьёз и надолго, существенно затруднили контакты Киева с Византией. Да и сама Византийская империя в это время приходит в упадок и затем надолго гибнет под ударами крестоносцев (и по наущению своих конкурентов – венецианцев). Торговые связи между Европой и Азией, ранее осуществлявшиеся по пути «из варягов в греки», теперь, в эпоху крестовых походов (XI–XII вв.) находят новый, более прямой и короткий путь – через восточное Средиземноморье. Итальянские города (Генуя и Венеция) занимают в европейской торговле место Киева и Константинополя.

Во-вторых, характерное для этой эпохи натуральное хозяйство вело к самообеспечению каждого региона всем необходимым и делало излишними тесные контакты между ними. Парадоксальным образом, в Киевской Руси внешняя торговля явно доминировала над внутренней. Ведь сама страна возникла на транзитном торговом пути. Бурно развиваясь, отдельные территории и города перестали нуждаться во власти Киева и, соответственно, перестали поддерживать его деньгами и людскими ресурсами.

В-третьих, Киевская Русь изначально была непрочным образованием, распадавшимся и вновь «собиравшимся» при каждой смене князя. Наличие двух противостоящих центров: Киева на юге и Новгорода на севере – также способствовало распаду древнерусского государства.

В-четвертых, несмотря на рост центростремительных тенденций, сохранялась значительная специфика союзов племён восточных славян (в социальных связях, обычаях, быте, языке). И поэтому возникшие на развалинах Киевской Руси удельные княжества нередко по своим границам совпадали с границами старых догосударственных образований и протоэтносов (например, Полоцкое княжество соответствует землям кривичей, Черниговское – землям северян и т. д.).

В-пятых, бояре и дружинники, которые на ранних этапах становления Киевской Руси были заинтересованы в сильной центральной княжеской власти (ибо она давала им добычу в ходе военных набегов и защищала от кочевников) со временем стали переориентироваться на местных князей. Знатные люди получали вотчины, оседали на земле, сменяя психологию авантюристов-конкистадоров на психологию домохозяев-«крепких хозяйственнков». На время (после походов в степь Владимира Мономаха) прекратились и набеги половцев. Теперь бояре предпочитали не ехать в далёкий Киев и не посылать туда дань, а ориентироваться на местного князя.

Наконец, шестой, последней по значению, и непосредственной причиной распада Руси была борьба за лидерство между князьями из дома Рюриковичей. Существующее «в теории» «лествичное право» наследования «столов» было громоздким и запутанным. Стремительный рост числа членов княжеского дома, которых надо было обеспечить «уделами», и нежелание многих из них дожидаться своей очереди, привели к ожесточённой борьбе за власть. Военные столкновения, распри, ослепления и насильственные пострижения в монахи соперников (ибо после убийства и канонизации Бориса и Глеба на братоубийство было наложено религиозное табу, а ослепления и пострижения были органической частью византийской политической культуры, быстро усвоенной на Руси), привод на Русь иноземцев (половцев, поляков, венгров) стали обычным делом для Руси конца XI–XII веков. Летописцы и церковные деятели тех лет постоянно с осуждением говорят о «ссорах и которах» между князьями. По словам русского эмигрантского историка середины XX века С.Г. Пушкарёва: «с каждым новым поколением Ярославичей родовые отношения становились все более сложными и запутанными, родственные чувства между различными ветвями княжеского рода исчезали, некоторые крупные области разделялись на несколько более мелких княжеств, а потому споры и столкновения между князьями, наконец, открытая вооруженная борьба за власть стали хроническою болезнью Киевской Руси». Однако, очень важно подчеркнуть, что, по словам В.О. Ключевского: «Местное неслужилое население обыкновенно довольно равнодушно относилось к княжеским распрям. Боролись собственно князья и их дружины, а не земли, не целые областные общества, боролись Мономаховичи с Ольговичами, а не Киевская или Волынская земля с Черниговской». Столкновения небольших княжеских отрядов редко приводили к опустошению земель и к взаимному ожесточению между их жителями. Поэтому, несмотря на княжескую борьбу и политическое разделение Руси, единство населения в это время лишь укреплялось.

Если на первом этапе этой борьбы (во второй половине XI века) все соперники стремились отнять друг у друга Киева и стать «великими князьями», контролирующими всю страну, то затем (по мере ослабления Киева и стремительного подъема региональных центров), наступает признание борющимися сторонами друг за другом определенных постоянных территорий. Теперь князья из временных «находников», стремительно перемещающихся со «стола» на «стол», начинают осознавать себя стабильными правителями определённых земель, желающими лишь укрепить свою власть на этих землях и, по возможности, отхватить кусок земли у своего соседа.

Современному нам человеку, привыкшему к развитой юридической системе, унификации и регламентации общественной жизни, трудно понять это общество (Русь XII века) – с его принципиальной пестротой, качественным многообразием, динамизмом, постоянной сменой ситуаций, огромной ролью неформальных связей и традиции. Вся жизнь древнерусского общества тогда строилась не на формальной и всеобъемлющей регламентации (как в современном обществе – на Конституции), а на личных связях, прецедентах, разнообразных и меняющихся раскладах сил, множестве различных прав и интересов – взаимодействующих, но никогда не сводимых к «единому знаменателю». Так, не было формальных писанных законов, связывающих князя с его дружиной, но существовали устные договоры верности и службы, причём дружина могла отказать князю в повиновении. Не существовало писанных законов, ограничивающих власть князя, однако вече легко могло указать ему «на дверь», сказав: «пойди, княже, прочь, не хотим тебя» и пригласить другого, сказав: «приди, княже, хотим тебя». Не существовало формальных законов, решающих все вопросы наследования власти на Руси – однако, существовала традиция «лествичного права» (опирающаяся на обычай и общественное мнение), в которую, в свою очередь, вносили поправку решения веча, восстания, военная сила, межкняжеские договоры, позиция бояр. Какой-нибудь «законный» князь мог быть слаб и непопулярен у веча или дружины и – терять «стол» (особенно, потерпев поражение на войне), а другой – удачливый на войне, любимый в народе, поддержанный боярами, садился на его место. Всё это общество находилось в постоянной динамике, многообразии, борьбе сил. Например, считалось, что решения веча большого города обязательны для его «пригородов» (то есть окрестных городов и территорий), однако на деле они вполне могли и не послушаться его решения, – например, принять к себе на «стол» князя, изгнанного из столичного города или не послать своё ополчение в общее войско. Вехами в борьбе за власть на Руси стали межкняжеские съезды: 1097 года в Любече, 1100 года в Витичеве и 1103 года в Долобске. На них князья делили земли, договаривались о перемириях, обсуждали проекты совместных походов против половцев. Так, в 1097 году на съезде в Любече, устав от кровопролитной и безуспешной борьбы за Киев, переходящий из рук в руки, князья постановили: «Каждый да держит отчину свою». Это решение было призвано прекратить внутренние войны, сохранить за Рюриковичами удерживаемые ими земли и констатировать общий отказ от претензий на Киевское княжение, а также частично ограничить «лествичное право» допущением прямого наследования сыном княжества отца («отчины»). Однако далеко не все эти положения на деле соблюдались. Сразу же после съезда в Любече один из князей захватил и ослепил другого князя. Вновь закипала борьба за Киев, вновь братья садились на «стол» в обход дядей…

В 1169 году Киев был разгромлен, опустошён и разграблен армией суздальского князя Андрея Боголюбского. Три дня воины, ворвавшиеся в город, грабили и убивали жителей, разоряли храмы и монастыри, забирали из церквей иконы и колокола. Однако, взяв и разорив Киев, Андрей Боголюбский не остался в нем, а вернулся в свои владения. Многозначительное событие, показывающее, что обладание Киевом перестало означать власть над Русью! Значение «матери городов русских» стремительно уменьшалось, и Киевское княжество, многократно опустошённое и утратившее экономическую опору в виде днепровской торговли, пришло в полный упадок.

На смену более или менее единому государству пришли десятки княжеств. Новые и новые, всё более мелкие, уделы образовывались путем «отпочковывания» от более крупных. Так, на протяжении XI–XII веков, от Киевского княжества «откололось» Черниговское, от Черниговского – Муромско-Рязанское, от Муромско-Рязанского – Пронское… Подобные процессы шли повсеместно и были вызваны ростом членов княжеского дома и развитием местных центров. Массы людей уходили из разоряемого половцами и враждующими князьями Киевского княжества на юго-запад, в Прикарпатье (Галицию) или на северо-восток, в глухие непроходимые леса на Оке и Волге. Величие Киевской державы и единство Руси остались в прошлом, как основа национальной легенды – на неё ссылались, к ней обращались, о ней помнили, но реальность была совсем иной.

Однако следует ли полагать распад единой Киевской Руси на части мрачной эпохой регресса и деградации, как нередко утверждали и продолжают до сих пор иногда утверждать историки, отождествляющие социальный прогресс с государственной централизацией? Факты противоречат такому мнению и говорят о противоположном.

Да, межкняжеские распри доставляли немало хлопот населению и несколько ослабляли Русь перед лицом внешнего врага. Однако, в целом, эпоха XII – начала XIII веков – время небывало стремительного взлёта и расцвета Руси в социальном, культурном и экономическом отношениях. (Можно вспомнить и расцвет разделённой на полисы Эллады V века до н. э., и эпоху итальянского Возрождения – время небольших городов-государств в XIII–XV веках).

Бурно растущие города, высокоразвитые ремёсла, интенсивное храмовое строительство, выдающиеся памятники иконописи и литературы, широко распространённая грамотность (судя по находкам берестяных грамот в Новгороде, не только князья и духовенство, но и многие простые горожане были грамотны – такого уровня народной грамотности Россия не смогла достигнуть вновь даже к XIX веку) – таковы были приметы домонгольской Руси. В отличие от большинства западных городов, в Новгороде уже в середине X века появились деревянные мостовые (они исчезли лишь в конце XV века – после оккупации вольного города Москвой). По мнению многих западных историков, приводимому Б. Кагарлицким: «с социальной и экономической точки зрения домонгольская Русь была куда более передовой страной, чем отсталая Западная Европа феодальных поместий, где рынки, ярмарки и ремесло только начинали возникать во Фладрии, на побережье Балтики и в Северной Италии». Кольчуги, изготавливаемые на Руси уже в X веке, стали делать на Западе лишь в конце XI – начале XII веков. В XII веке русские земли опережали другие регионы Европы по уровню металлообработки.

Лицо Руси – её социальной, политической, экономической, религиозной и культурной жизни – определяли, прежде всего, развивавшиеся города: с их многочисленными посадами, шумными вечевыми сходками, с развитой торговлей и ремеслами. Все эти и многие другие факты говорят о том, что по уровню своего развития удельная Русь домонгольского периода не только была органичной частью средневековой Европы, но и существенно опережала ее.

Превращение страны из единого государства в конгломерат из примерно полусотни княжеств и республик не означало гибели единства народа. Напротив, теснейшее экономические и культурные контакты сохранялись. Сохранялось единство династии (рода Рюриковичей), веры, церковной организации (во главе с киевским митрополитом), языка и исторической памяти. Торговые связи между княжествами укрепляются. Церковное зодчество Смоленска развивалось под влиянием черниговской архитектуры, а соборы Владимира строились под руководством мастеров из Галича (и с явным влиянием западных – романских – элементов). Местные школы летописания восходят к единой киевской первоначальной летописи. И автор «Слова о Полку Игореве», и многие летописцы говорят в это время о единстве «русской земли». А Даниил, совершивший в XII веке паломничество в Святую Землю, поставил у Гроба Господнего в Иерусалиме лампаду «от всей русской земли» (о чём он поведал в своем произведении «Хождение Даниила в Святую Землю»). Поверх всех границ между княжествами и землями ощущалось это единство – изначальное и идеальное. По справедливому замечанию В.О. Ключевского: «Русская земля, механически сцепленная первоначально киевскими князьями из разнородных этнографических элементов в единое целое, теперь, теряя эту политическую цельность, впервые начала себя чувствовать цельным народным или земским составом». Однако, тут же добавляет Ключевский, «чувство народного единства пока выражалось ещё только в идее общего отечества, а не в сознании национального характера и исторического призвания».

Вместе с тем, по мере роста отдельных княжеств и усиления их столичных городов, происходит (как и в Европе) становление регионального самосознания, местной идентичности. Подобно тому, как средневековый итальянец (помня о величии Древнего Рима и красоте классической латыни), считал себя прежде всего генуэзцем, флорентийцем или венецианцем, точно также и жители русских земель начинают всё больше осознавать себя как рязанцы, суздальцы, галичане или псковичи. Князья, соревнуясь друг с другом, возводят величественные храмы и крепости, вводят культы новых местных святых, призванных стать покровителями их земель, патронируют создание региональных летописных сводов, излагающих выгодные им версии исторических событий.

В XII веке, после упадка Киева, начинает формироваться и региональная социально-политическая специфика с различными альтернативными векторами развития. За преобладание ожесточённо борются три основных силы: княжеская власть, боярская знать и вечевое самоуправление. Князь, опираясь на дружину и своих слуг, стремится из приглашаемого и подконтрольного обществу судьи, законодателя, администратора и военачальника стать наследственным монархом, передающим неограниченную власть сыну. Боярство, рассматривающее князя лишь как «первого среди равных», опирающееся на вотчинное землевладение, клановую структуру общества и аристократические представления, стремится (подобно европейским баронам) ограничить княжеские претензии на абсолютную власть. Наконец, остаётся существенным фактором общественной жизни и народное вече – сходка всех свободных людей, которое выходит на передний план общественной борьбы в кризисные моменты, организуя восстания, изгоняя или приглашая князей и опираясь на силу народного ополчения и выбранных должностных лиц (тысяцких, посадских, «старцев градских»). По словам В.О. Ключевского, «города постепенно приобретали в своих областях значение руководящей политической силы, которая соперничала с князьями, а к концу XII века взяла над ними решительный перевес». Впрочем, такой процесс (аналогичный и синхронный европейской «коммунальной революции городов» XI–XII веков) все же происходил не повсеместно.

Сложная и драматичная картина борьбы трёх названных сил (сочетаясь о межкняжеской борьбой за власть и внешними вторжениями) обусловила специфику трёх основных регионов распавшейся Киевской державы: Юго-Западной Руси (Галицко-Волынской Руси), Северо-Западной (Новгородско-Псковской Руси) и Северо-Восточной Руси (Ростово-Суздальской Руси). В первом из этих регионов – в Галицком и Волынском княжествах – сложилась ситуация неустойчивого равновесия между постоянно борющимися между собой князьями и боярством. На Северо-Западе – в Новгороде и Пскове, княжеская власть была сведена почти к нулю, и сложилась своеобразная вечевая демократия с доминированием боярских родов и сильными олигархическими тенденциями. Наконец, на дальнем Северо-Востоке, на глухой лесной окраине Руси – в Ростове и Суздале, намечается усиление авторитарной власти князя, стремящегося путем систематического насилия подчинить себе общество.

3.2. Юго-Западная Русь (Галицко-Волынские земли)

Подъём Юго-Западной Руси начинается во второй половине XII века, когда из разорённых войнами киевских земель потоки людей устремляются в Восточное Прикарпатье. Плодородные почвы, соляные копи, торговые пути, ведущие в соседние страны – Польшу и Венгрию – обусловили бурное экономическое и политическое развитие этого региона. Растут города: Владимир на Волыни (столица Волынского княжества), Галич, Перемышль, Луцк и другие.

При галицком князе Ярославе Осмомысле ((1153–1187 гг.); «Осмомыслом» его звали за владение восемью (!) языками) Галицкое княжество достигает расцвета. И одновременно начинается ожесточённая, растянувшаяся на столетие, борьба князей с боярами. В этой борьбе князья стремилась достичь единовластия и опирались на своих естественных союзников – города, также заинтересованные в устранении боярской олигархии. Князья строили новые города, привлекали в них купцов и ремесленников – как русских, так к иноземцев (поляков, евреев, армян, немцев) и не раз обращались за помощью к соседним государям – венгерским и польским. В свою очередь, короли Венгрии и Польши сами стремились к захвату Галича и Волыни. Боярство в галицких и волынских землях было сильно, как нигде на Руси. Аристократические кланы – богатые, многочисленные, своевольные, располагающие собственными дружинами и стремящиеся следовать примеру западноевропейских баронов и графов, хотели превратить князей в своё орудие, то и дело свергая, изгоняя или убивая их и заменяя новыми, более покладистыми. По словам крупнейшего русского историка XIX века С.М. Соловьёва, для Юго-Западной Руси характерно «важное значение бояр, пред которым никнет значение князя».

Всё правление Ярослава Осмомысла – умного, просвещённого и деспотичного правителя – протекло в столкновениях с боярскими кланами. В 1188 году другой выдающийся государь – волынский князь Роман Мстиславич, опираясь на поддержку галицких бояр, занял Галич. Однако он не стал послушным орудием в руках боярства и начал гонения и казни местных аристократов, говоря (по словам польского летописца: «Не побивши пчёл, не есть мед»). «Пчёлы», однако, оказывали отчаянное сопротивление. Тем не менее Роману удалось на время сломить своих противников и установить контроль даже над Киевом. Именно в его княжение Галицко-Волынские земли впервые объединились под единой властью и доминировали над всей Южной Русью.

Однако, после смерти Романа Мстиславича, произошедшей во время завоевательного похода на Польшу (в 1205 году), начинается боярская реакция. Бояре изгнали за границу, в Венгрию, жену погибшего князя с двумя детьми: трёхлетним сыном Даниилом и годовалым Василько. Даниилу Романовичу суждено было впоследствии стать наиболее выдающимся политиком среди галицко-волынских князей, крупнейшим полководцем, законодателем и дипломатом эпохи.

Изгнав семью Романа Мстиславича, бояре сначала пригласили на княжение двух северских князей (сыновей Игоря Святославича – героя «Слова о полку Игореве»). Когда же и эти князья стали проявлять независимость от своевольного боярства и попытались расправиться с ним, произошло нечто, невиданное доселе на Руси: бояре повесили обеих князей и избрали новым князем боярина Владислава из своей среды (1213 год)! Это был единственный случай в древнерусской истории, когда на княжеский стол сел человек, не принадлежащий к числу Рюриковичей. Впрочем, и он княжил недолго и вскоре пал жертвой последующей борьбы. На четверть века Юго-Западная Русь стала ареной непрерывных столкновений, когда поляки, венгры, Даниил Романович, боярские группировки поочередно захватывали галицко-волынские города, изгоняя и истребляя своих противников. Описывая специфику местных социальных конфликтов, летописец писал: «бояре галицкие Даниила князем себе называли, а сами всю землю держали». Даниил Романович, в конце концов, за 25 лет (с 1213 по 1238 годы) сумел всё же, опираясь на помощь венгров и других русских князей, вернуть отцовские владения и жестоко расправиться с боярами.

Несмотря на все политические катаклизмы. Юго-Западная Русь процветала в экономическом и культурном отношениях. Именно при Данииле политика создания сильного и могучего государства на территории Галицко-Волынских княжеств, а также политика интенсивного строительства новых городов и привлечения в них переселенцев из различных земель, достигла своего апогея.

Однако Даниилу фатально не повезло: в момент успокоения и объединения подвластных ему земель, на них обрушился чудовищный удар – монгольское нашествие. Не в силах сопротивляться этому страшному врагу, вслед за Северо-Восточной Русью опустошившему Южную Русь, Даниил был вынужден (после непродолжительной борьбы) в 1245 году признать власть ордынских ханов. Официально «утверждённый» Ордой на свой княжеский стол, как её данник и вассал, князь восклицал горестно: «Злее смерти честь татарская!»

Впрочем, ища на Западе союзников против монголов, Даниил Романович установил тесные контакты с Римом. Он достиг договорённости с папой Иннокентием IV о том, что Галицко-Волынские земли признают унию с католичеством и подчинятся религиозной власти Рима, а тот, в свою очередь, организует общеевропейский крестовый поход против монголов за освобождение Руси. Однако из этого соглашения почти ничего не вышло, поскольку оно было нарушено обеими сторонами: папа не сумел организовать действенной военно-политической помощи Руси, а Даниил так и не принял унию. Единственным последствием этих столь многообещающих переговоров было то, что папа римский прислал Даниилу королевскую корону, и тот в 1255 году в городе Дрогичине короновался «королём русским».

Этот титул – «королей русских» сохраняли и потомки Даниила Романовича вплоть до середины XIV века, когда галицкие земли отошли к Польше, а Волынь воссоединилась с Великим княжеством Литовским и Русским, выступившим в роли наследника Киевской державы, защитника, собирателя и объединителя древнерусских земель. Впоследствии (в XIV–XVI веках) Юго-Западная Русь стала колыбелью зарождающегося малороссийского (украинского) этноса.

3.3. Северо-Западная Русь (Великий Новгород и Псков)

На огромных просторах севера Восточноевропейской равнины располагались бескрайние земли Господина Великого Новгорода. От Белого моря до Торжка и от Финского залива до Урала простиралась новгородская земля.

Край этот – лесистый, болотистый, малонаселённый и малопригодный для земледелия (кроме небольшой юго-западной части) с самого начала древней Руси играл огромную роль в её истории. Именно в Новгород пришел из-за моря викинг Рюрик. Именно опираясь на помощь новгородцев варяжские конунги Хельги (в 882 году), Вальдемар I (в 980 году) и Ярислейв (в 1015 году) (Олег, Владимир I и Ярослав) захватили власть в Киеве и объединили под своим контролем огромные территории. Новгородцы, издавна ориентированные на днепровскую торговлю, были заинтересованы в стабильности и порядке на пути «из варягов в греки». В то же время удалённость от Киева с самого начала вела к автономии Новгорода, куда великие киевские князья традиционно сажали наместниками своих старших сыновей. Новгород традиционно был вторым по значению, мощи и многолюдности городом на Руси (число его жителей в XII веке превосходило десять тысяч человек, тогда, как в Киеве жило тогда тридцать тысяч), а новгородский архиепископ был вторым человеком в русской церкви после киевского митрополита.

После того, как торговый путь «из варягов в греки» пришёл в упадок, и торговля на юге Европы перешла от Византии и Киева в руки итальянских городов, Новгород, сохраняя контакты с волжским торговый путем, ведущим через Волжскую Булгарию на Восток, переориентировался на немцев – новых хозяев Балтики. Если в X–XI веках вся торговля на востоке Балтийского моря шла через Новгород, то в XII–XIII веках здесь укрепляются немецкие рыцарские ордена (Тевтонский, Ливонский), Швеция, Дания и немецкие торговые города, образовавшие могущественный союз Ганзу. На южном и восточном побережье Балтики появляются немецкие и шведские города и крепости: Любек, Ревель, Нарва, Мемель, Данциг, Выборг, Рига. Однако Новгород сумел встроиться в эту новую систему торговых отношений и вступить в Ганзейский торговый союз на правах младшего партнера, полноправного члена и восточного форпоста, проводника немецкой торговли.

Утратив лидирующее и монопольное положение в этом важном регионе, Новгород сохранил свои богатства и был отныне ориентирован не на юг и восток – на русские земли («низовые»), а на запад, воспринимая себя как важную часть Ганзы. Впрочем, некоторые связи с «низовой Русью», то есть Ростово-Суздальскими и Киевскими землями сохранялись, поскольку киевский митрополит утверждал в сане новгородского архиепископа, а новгородская земля не могла себя обеспечить хлебом и покупала его именно там, что, кстати, давало князьям Северо-Восточной Руси мощные рычаги давления на «сепаратистский» Новгород.

Экономическая мощь Господина Великого Новгорода (как он официально именовался) базировалась на международной транзитной посреднической торговле. Не земледелие и не ремесло, а именно торговля стала фундаментом подъема новгородских земель. Новгородцы собирали дань мехами с северных территорий, серебро – из Закамья, закупали в «низовой Руси» хлеб и ввозили обратно немецкие товары. Новгородская экспансия распространилась на двинские земли, на запад – в земли эстов (где новгородцы сталкивались с другими, не менее хищными и агрессивными колонизаторами – немецкими орденскими рыцарями), покорила дикие племена охотников-финнов.

От Новгорода лучами расходились пять территорий («пятин»), зависимых от пяти частей-«концов» Новгорода, – далее, на окраинах находились «волости», управляемые из главного города (Печора, Пермская земля, Югра, Заволочье и др.). Подвластными Новгороду были и «пригороды» – города: Ладога, Псков, Изборск, Старая Русса, Великие Луки, Торжок. Они платили Новгороду дань, принимали, из него посадников, выставляли ополчения в новгородское войско.

На запад – в немецкие и шведские земли – новгородцы везли главное богатство контролируемых и колонизируемых ими земель – меха (соболиные, куньи, лисьи, бобровые), а также строевой лес и воск. Монополия на европейском меховом рынке, сохранявшаяся у Новгорода на протяжении нескольких столетий, была основой его экономики (ибо земледелие здесь было развито слабо, а ремёсла имели, скорее, второстепенное значение). В свою очередь, с запада, из ганзейских городов, в Новгород и дальше – на Русь и в страны Востока – поступали сукна (из Фландрии), вина, цветные металлы, янтарь, металлические изделия. Новгород выступал одновременно резервуаром «сырья» для Запада я резервуаром для рынка готовых изделий на Руси. В Новгороде с XII века постоянно находились Готский двор и Немецкий двор – торговые представительства ганзейцев на Руси.

Интегрированный в систему немецких торговых городов и повёрнутый «лицом» к Европе, «спиной» к Руси, Новгород, при всей своей экономической мощи и богатстве, никогда не стремился захватить и объединить все прочие русские земли, ограничиваясь лишь защитой собственной независимости и вольности, а также занимаясь торговой экспансией и сохранением контроля над собственными «пригородами». Подобно тому, как в Западной Европе в XI–XII веках произошла городская «коммунальная революция», изгнавшая из растущих городов феодалов, герцогов, епископов и баронов, и придавшая городам статус независимых, самоуправляемых территорий, автономных социальных организмов-коммун, подобные процессы произошли и в Новгороде.

Уже в 1102 году, когда киевский князь Святополк II хотел послать в Новгород на княжение своего сына, новгородцы так ответили ему: «не хотим Святополка, ни сына его: если у твоего сына две головы, то пошли его в Новгород». Киевский князь благоразумно решил не экспериментировать и не рисковать сыном.

Окончательно свергли новгородцы власть киевских князей и установили у себя республику и коммунитарное управление в 1136 году. В этом году они взяли под арест и, продержав два месяца, изгнали с позором князя Всеволода (внука Владимира Мономаха, сына Мстислава Великого), обвинив его в трусости, поражениях на войне, своекорыстии и нерадении об интересах новгородской земли. После этого изгнания и приглашения князей стали делом, необычайно частым для новгородской республики. Так, в XII веке в Новгороде сменилось около 30 князей. В 1212 году, например, по сообщению летописи, «показаши новгородцы путь князю Всеволоду: «не хотим тебя, пойди, камо хочеши»». В 1230 году новгородцы «путь показаша» князю Ростиславу: «ты пойди прочь, а мы себе князя промыслим». В 1222 году князь Всеволод даже был вынужден в страхе за свою жизнь ночью тайно бежать из беспокойного города. В общем, новгородцы были «вольными в князьях» людьми.

Как же было организовано управление Новгородом в XII–XV веках, то есть в период, когда город уже вышел из-под власти Киева и еще не попал во власть Москвы? Будучи фактически республиканским образованием, Новгород всё же формально продолжал приглашать князей. Город нуждался в князе как в военачальнике, предводителе собственной дружины и звене, связывающим его с другим русскими землями и с небесами (ибо считалось, что остаться вовсе без князя – значит лишиться поддержки Бога), но одновременно не доверял ему, опасался его и стремился всемерно ограничить его реальную власть. Фактически, по словам В.О. Ключевского, «князь должен был стоять около Новгорода, служа ему, а не во главе его, правя им» и оставался лишь наёмником, за плату выполнявшим определённые функции. Неугодные князья легко изгонялись новгородцами и заменялись новыми (как правило, из числа Ростово-Суздальских князей, а потом – Московских).

Приглашённый в Новгород князь подписывал с городом договор, присягал новгородцам (целовал крест), обещая соблюдать все их права и вольности. Князь обязывался на войне предводительствовать своей дружиной и новгородским ополчением и частично выполнять судебные функции, взамен получая определенную фиксированную плату с ряда территорий («кормление»). Вот и всё. Всё остальное ему категорически запрещалось. Князь не мог вмешиваться во внутренние дела города, иметь земельные владения в Новгородской республике, не мог участвовать в торговых делах города, не имел права смещать «без вины» его должностных лиц. Даже жил князь с дружиной не в городе, а за его стенами – в особой резиденции – на Городище (чем подчёркивалась его обособленность от новгородских дел). Понятно, что, учитывая как эти обстоятельства, так и несметные богатства Новгорода, русские князья ощущали себя неуютно в этом вольном городе и то сбегали из него, то воевали с ним, стремясь (но безуспешно) подчинить его своей власти.

Полновластным хозяином Господина Великого Новгорода было вече – народное собрание всех свободных и полноправных граждан города (иногда в нём участвовали и представители новгородских городов-«пригородов»). Вече существовало и в других регионах Руси, но нигде оно не достигло такого могущества и оформления, как в Новгороде.

Изначально город возник как союз нескольких поселений на берегах Волхова. (В Элладе подобное соединение поселений в полис – например, появление Афин при Тесее – называлось синойкией.) Позднее эти пять поселений назывались «концами» и располагались на двух берегах реки – на западном (Софийская сторона, с кремлём (детинцем) и Софийским собором) и на восточном (Торговая сторона с Ярославовым дворищем, где висел вечевой колокол и собиралось вече). Помимо общегородского веча существовали местные – уличанские (по улицам) и кончанские (в концах) веча, избиравшие своих уличанских и кончанских старост. По словам В.О. Ключевского: «совокупность всех этих союзных миров выражалась в общем вече города».

Городское вече могли созвать князь, посадник или группа граждан. По удару колокола тысячи новгородцев собирались на Ярославовом дворище, чтобы обсудить важнейшие вопросы; все имели равное право голосовать и выступать.

Компетенция веча, действующего на принципах прямой (а не представительной) демократии, подобно античным полисам, была всеобъемлющей: принятие законов, приглашение и изгнание князей, выборы и смещение должностных лиц, новгородского архиепископа, высший суд для пригородов, торговые договоры и внешнеполитические вопросы (война, мир). При вече находилась своя канцелярия («вечевая изба») во главе с «вечевым дьяком» (секретарём), и постановления веча («вечные грамоты») скреплялись печатями Господина Великого Новгорода. В случае разногласий на вече вопрос решался громкостью криков, а, порой, и силой. Нередко созывались два веча – на Софийской и Торговой стороне, и враждебные группировки сходились на Великом мосту через Волхов в кулачном бою, бросая противников в воду. Как писал В.О. Ключевский: «осилившая сторона и считалась большинством».

Вече, начиная с XII века, избирало должностных лиц: посадника (он возглавлял администрацию, командовал ополчением, вершил суд и руководил посольствами) и тысяцкого (отвечавшего за сбор налогов). Причём формально посадником мог стать любой новгородец, но реально выбирались представители немногих боярских кланов, тогда как тысяцкий представлял небоярские, низшие слои населения.

Важнейшей фигурой в Новгороде был архиепископ. Его также выбирали на вече (начиная с 1155 года), а потом его кандидатуру лишь утверждал митрополит киевский. Таким образом, он не был греком, присланным из Константинополя, не был ставленником великого князя (как немногие митрополиты русского происхождения, ненадолго возглавлявшие церковь в домонгольский период), но являлся новгородцем, избирался вольным городом и представлял его интересы, сочетая духовный авторитет, политическую власть и экономическую мощь. Новгородский владыка обладал колоссальным влиянием: возглавлял «совет господ» (правительство Новгорода), вёл переговоры с князьями, обладал значительными земельными угодьями, располагал собственным войском («владычный полк»), хранил новгородскую казну, печать, меры и весы города, рассматривал часть судебных вопросов.

Символом Новгорода стал кафедральный Софийский собор. Сами новгородцы рассматривали свой город как «волость святой Софии», находящуюся под её покровительством – и на войне гибли «за святую Софию». Архиепископ благословлял народ на битву, мирил враждующие группировки во время частых раздоров. Под его председательством «совет господ» готовил доклады и решения к народному вечу. В «совет господ» входили старосты, тысяцкие, посадники – нынешние и бывшие. По замечанию В.О. Ключевского: «это была скрытая, но очень деятельная пружина новгородского управления». Помимо этого имелись различные коллегии должностных лиц, например, аппарат судебных и полицейских исполнителей: приставов, подвойских, изветников, позовников, биричей. Судебные функции разделяли между собой новгородский архиепископ, посадник, тысяцкий и княжеский наместник.

Для новгородской республики характерна не только экономическая мощь и политическая независимость, не только расцвет самобытной культуры (здесь строились десятки храмов, существовала почти повсеместная грамотность, велось местное летописание, имелась своя иконописная традиция), но и культивируемая веками атмосфера свободы, вольницы, самоуправления. Самый бедный новгородец ощущал себя равным князю. Образы гордого своенравного купца Садко и бесшабашного богатыря Василия Буслаева, запечатлённые в былинах Новгорода, отразили характерные типажи новгородцев.

Особым институтом, характерным для новгородской республики, было ушкуйничество (от слова «ушкуй» – корабль). Ушкуйниками назывались пираты, авантюристы, которые, собравшись в большие ватаги, «спонсированные» отцами города, совершали дерзкие набеги на соседей, ища славы, приключений и добычи. Новгородские ушкуйники – аналог европейских корсаров, каперов и флибустьеров. Новгородское правительство, формально не отвечавшее за действия ушкуйников, часто открещивающееся от них и даже на словах «журившее» их (как английская королева Елизавета порой «журила» пирата Френсиса Дрейка, обеспечившего Англии конца XVI века победу над Испанией в борьбе за владычество над морями), на деле поддерживало ушкуйников и рассматривало их как важный инструмент новгородской политики – внешней и внутренней. Бояре давали деньги на снаряжение ушкуйных эскадр, поскольку, во-первых, они приносили городу фантастическую добычу и захватывали новые земли, расширяя пределы республики, а во-вторых, снимали социальное напряжение внутри Новгорода, давая выход энергии его чересчур буйных и недовольных граждан. Ушкуйники грабили балтийское побережье, поволжские города, Волжскую и Камскую Булгарию, каспийское побережье и Швецию, земли на Белом море… Так, в 1366 году флот ушкуйников из 150 судов обрушился на Нижний Новгород. Новгородцы разграбили город, перебили армянских и персидских купцов в нём. Несколькими годами позже были разорены Кострома и Ярославль. Легендарный Василий Буслаев был именно таким ушкуйником-пиратом. На фоне последующей мрачной и деспотической истории Руси Новгород часто казался потомкам светлым пятном вольности и самоуправления. Новгородское вече манило взоры и декабристов, и М.Ю. Лермонтова (восславившего Новгород в поэме «Последний сын вольности»), и А.И. Герцена и многих других мыслителей, поэтов и общественных деятелей, стремившихся во что бы то ни стало найти и возродить прерванную и задушенную традицию свободы в русской истории. Однако Новгород не следует идеализировать. Демократическое и республиканское вечевое устройство сочеталось здесь с безжалостным ограблением «пригородов» и покорённых северных народов, разбоями ушкуйников и всевластием боярской олигархии, исподволь руководившей городом. Эти пороки и болезни подтачивали новгородскую свободу и независимость и в итоге привели Новгород к крушению, сделав его в XV веке легкой добычей самодержавной Москвы (подобно тому, как гордый и вольный республиканский Рим стал со временем сенаторско-олигархическим и имперским и привёл к власти Цезаря, а вольные города Западной Европы по сходным причинам были легко побеждены абсолютизмом королей в XVI веке).

Изначально в Новгороде преобладали бояре – богатые землевладельцы, ростовщики, финансисты, жившие за счёт государственных доходов, даней с покоренных земель, эксплуатации неполноправных «смердов» и финансовых операций. Они финансировали купеческую торговлю и держали в своих руках власть над городом. За счёт огромных богатств и многочисленных клиентов, возможности подкупа масс на вече и традиционных клановых связей, именно эти боярские роды «поставляли кадры» новгородских посадников и определяли политику республики. Наряду с ними важную роль в городе играли купцы, объединённые в союзы – «сотни» (по направлениям и предметам торговли). Основную же массу населения составляли «чёрные люди» – ремесленники, наёмные работники, а также сельское население, жившее своим общинным укладом. С развитием Новгорода росла социальная дифференциация в городе, усиливалось отчуждение большей части населения от управления Новгородом (что не раз приводило к восстаниям и столкновениям).

Следует отметить несколько основных противоречий, приведших Новгородскую республику к упадку и гибели. Помимо уже отмеченного противоречия между прямой вечевой демократией с формальным равноправием всех – и боярской олигархией, противоречия между аристократической верхушкой и основной массой населения, формальным политическим равенством – и усиливающимся экономическим неравенством, были и другие вопиющие противоречия в новгородской жизни.

Одним из них (напоминающим о противоречии между Афинами эпохи Перикла и афинскими «союзниками» – полисами, расплачивающимися за расцвет Афин) было противоречие между Новгородом и его «пригородами». Мало влияя на решения новгородского веча, другие города новгородской земли были вынуждены платить главному городу дань, принимать новгородских посадников и следовать в фарватере его политики. Естественно, это неравноправие вызывало недовольство. В XIII веке от Новгорода отделилась псковская земля (в XIV веке эта автономия Пскова была формально признана, и он получил «звание» «Господина Пскова» и «младшего брата» Новгорода). Теперь псковичи сами могли принимать к себе князей и выбирать посадников. (Впрочем, псковская республика весьма напоминала новгородскую: те же «концы» (только шесть, а не пять), свои зависимые «пригороды» (Остров, Изборск), свои посадники и тысяцкие, своя боярская олигархия; спецификой была лишь, «пограничность» псковской земли и обусловленная ею необходимость постоянно вести войны то с Литвой, то с тевтонским или Ливонским Орденам.) Но и другие «пригороды» стремились потихоньку отделиться от Новгорода, и в решающий час нередко не оказывали ему поддержки перед лицом страшных врагов.

Ещё одной особенностью Новгорода, делавшей его «колоссом на глиняных ногах», была экономическая зависимость от поставок хлеба из «низовой Руси». Так, в 1169 году новгородцы наголову разбили посланное против них войско суздальского князя Андрея Боголюбского. Но, после того, как он перекрыл подвоз в Новгород хлеба, вынуждены были склониться перед его волей. Лишь эта хлебная зависимость, да единство языка, исторической памяти и православной веры связывали Новгород с остальной Русью (в то время, как князья Северо-Восточной Руси непрерывно, но безуспешно стремились захватить вольный город, приносящий баснословные доходы).

Наконец, необходимо отметить военную слабость Новгорода. Привыкнув к поддержке князей-полководцев и их профессиональных дружин, новгородцы не смогли в конце концов дать достойный отпор и этим князьям и их дружинам.

Новгород долго проводил политику искусного лавирования между различными русскими княжествами, но, когда эти княжества стали исчезать под натиском московской агрессии, Великий Новгород был обречен. Подточенная изнутри олигархическим правлением и социальной рознью, зависящая от поставок продовольствия извне (с «низовой Руси», а, с XIII века, ещё и из Германии), неспособная опереться на поддержку собственных «пригородов», желающих её ослабления, не обеспеченная мощной военной организацией, Новгородская республика, просуществовавшая более трёх столетий, как «окно Руси в Европу», была в конце XV века захвачена Москвой.

3.4. Северо-Восточная Русь (Ростово-Суздальская земля)

Если очагом древнерусской народности явились Днепр и Киев, то междуречье Оки и Воли, которое славяне начали колонизировать в XI–XII веках, называлось «Залесской Русью». Это название подчеркивало отдалённый, периферийный и дикий характер этой глухой окраины Киевской Руси. Однако уже в середине XII века здесь образуется мощное княжество, способное конкурировать со слабеющим Киевом и пытающееся наложить руку на вольный Новгород.

Колонизацию Верхневолжской (Северо-Восточной) Руси начали с северо-запада новгородцы, уже в конце X века основавшие здесь ряд городов: Суздаль, Ростов, Муром, Ярославль. Однако, сначала колонизация шла медленно, и преобладающим в этих краях оставалось коренное угро-финское население. От Киевской Руси Русь Залесскую отделяли непроходимые леса, населённые непокорными и некрещёными вятичами. Ещё князь Владимир Мономах в своём «Поучении» к детям, написанном в начале XII века, не без гордости и похвальбы, как о славном подвиге писал о том, что ему один раз удалось проехать из Киева в Ростов «сквозь вятичей» – это воспринималось, как немалое героическое деяние. Былина об Илье Муромце особо подчёркивает, что богатырь сумел совершить неслыханное дело – достичь Киева из Мурома прямой дорогой, а не в объезд, как все ездили. Даже в XIII веке войска двух воюющих между собой князей, пытавшиеся вступить в битву где-то в районе Москвы, так и не смогли найти друг друга, заблудившись в непроходимых лесах.

Однако постепенно ситуация меняется, и прямой путь от Ростова до Киева становится лёгким и привычным. Леса, болота, мелкие реки, суровый климат, почвы, малопригодные для земледелия – все эти факторы, характеризующие «Залесскую Русь», имели и свою положительную сторону. Леса защищали жителей от набегов врагов, а малонаселённость этих земель делала легкой их колонизацию. Спокойствие и безопасность манили потоки переселенцев, хлынувших на северо-восток из пустеющих киевских земель (пришедших в упадок по причине княжеских распрей, половецких набегов и прекращения днепровско-черноморской торговли). Единая древнерусская народность, сложившаяся на берегах Днепра, как бы разошлась в две стороны: если один поток хлынул на юго-запад, в Галицко-Волынскую Русь (дав через пять веков начало украинскому этносу), то другой поток устремился в леса междуречья Оки и Волги (дав позднее начало великорусскому этносу, возникшему из соединения славян и финнов).

Переселенцы несли с собой южнорусскую топонимику. Так на северо-востоке появляется река Трубеж, города Переяславли (целых два: Залесский и Рязанский), Галич, Вышгород – «тёзки» южных топонимов. Вместе с переселенцами сюда пришли и былины о богатырях, и предания о великих временах киевского князя Владимира I, дожившие до XIХ века, В XI–XII веках эти обширные и дикие земли постепенно христианизируются. Наряду со старыми, основанными веком раньше новгородцами, центрами – стольными городами Ростовом и Суздалем, Муромом и Ярославлем, по инициативе местных князей возникают новые города: Дмитров, Москва, Кострома, Тверь, Городец. По словам В.О. Ключевского: «Таким образом, Суздальская область, еще в начале XII в. захолустный северо-восточный угол Русской земли, в начале XIII в. является княжеством, решительно господствующим над остальной Русью. Политический центр тяжести явственно передвигается с берегов среднего Днепра на берега Клязьмы. Это передвижение было следствием отлива русских сил из Среднего Поднепровья в области Верхней Волги».

Последствия этих колонизационно-миграционных процессов, стремительно возвысивших Русь Залесскую или Верхневолжскую или Северо-восточную или Ростово-Суздальскую, были многообразны и неоднозначны. Этнографическим следствием было смешение славян и финнов, приведшее к формированию в XII–XV веках великорусского этноса. Экономическим и социальным следствием явилось то, что днепровская, городская и торговая Русь, сменилась верхневолжской, лесной, сельской и земледельческой Русью. Сельское население явно доминировало здесь над городским, натуральное хозяйство абсолютно преобладало над торговлей. Преобладающий тип поселений в Залесской Руси – небольшие деревни в два-три двора, разделённые огромными и непроходимыми лесами. Скудные плоды землепашества дополнялись за счет бортничества, охоты и рыболовства, причём даже жители небольших городов нередко занимались земледелием и всегда – огородничеством.

Новые города, возникшие в северо-восточной Руси, существенно отличались от старых городов. Во-первых, они существенно уступали по размерам, экономическому развитию и политическому влиянию городам Киевской и Новгородской Руси – уровень урбанизации здесь был существенно ниже.

(Даже в крупнейших городах здесь едва ли жило более двух-трех тысяч человек.) Сельским жителям трудно было собираться на вече в город, а жители небольших городов не могли заставить князей подчиниться их воле (что неизбежно вело к упадку вечевых институтов). Во-вторых, существенно изменилось само отношение между городами и княжеской властью. По словам историка С.Г. Пушкарёва: «В Киевской и Новгородской Руси сильные, многолюдные и организованные городские общины приглашали к себе князей, нужных им для военной обороны и для поддержания внутреннего порядка, здесь городское население чувствовало себя хозяином, а князь (особенно в Новгороде) был пришельцем. На северо-востоке соотношение было обратным: князь, владеющий обширными, но почти пустынными земельными пространствами, приглашал колонистов для заселения этих земель, чтобы увеличить свои доходы и свою социально-политическую силу. Здесь князь был хозяином, а население – пришельцами».

Таким образом, в Северо-Восточной Руси колонизация и создание городов происходили по воле и инициативе князя, чувствовавшего себя уверенным и всемогущим господином, привлекающим переселенцев, мастеров и населявшим города. Так, князь Андрей Боголюбский похвалялся, что он всю Суздальскую землю «городами и сёлами населил и многолюдной учинил». Это вело к новой политической ситуации и расстановке сил, где деспотичные, всемогущие князья, опирающиеся на новые, основанные ими города (подвластные им, слабые и лишённые вечевых традиций) и на свою «младшую дружину» (слуг, дворян, холопов) выступают против немногих «старых» городов (основанных ещё до начала княжеской колонизации) и боярских кланов (местных старейшин, своей же «старшей дружины»). Такой расклад сил и обусловил специфику политической борьбы и политического развития данного региона. С.М. Соловьёв отмечал: «Разница между старыми и новыми городами та, что старые города, считая себя старее князей, смотрели на них, как на пришельцев, а новые, обязанные им своим существованием, естественно, видели в них своих строителей и ставили себя относительно их в подчиненное положение.» Поэтому, по словам С.Ф. Платонова: «Борьба князей со старыми городами влекла за собой неминуемо и борьбу новых городов со старыми. Эта борьба оканчивается победой князей, которые подчиняют себе старые города и выдвигают над ними новые. Полнота власти князя становится признанным фактом. Князь не только носитель верховной власти в стране, он её наследственный владелец, «вотчинник». На этом принципе вотчинности… власти строятся все общественные отношения, известные под общим названием «удельного порядка» и весьма несходные с порядком Киевской Руси.»

В чём новизна социально-политических отношений в Верхневолжской Руси? Отчасти изменились отношения князя с дружиной, боярством и вечем – в сторону усиления всемогущества князя. Если раньше дружина заключала с князем «ряд» (договор) и могла отказать ему в повиновении или уйти к другому князю, князья и дружинники были партнёрами, со своими правами и обязанностями (система вассалитета, подобная западноевропейской), то теперь между ними появляются элементы отношений подданства, при которых князь рассматривает и бояр, и дружинников, и всё свободное население, как своих слуг, холопов, обязанных ему безоговорочным и вечным подчинением. Кроме того, выступая одновременно и в роли политического руководителя, и верховного собственника земли, и основателя городов, и их защитника и судьи, князь сочетает в себе права высшей власти и права собственности, и потому не считает нужным ограничивать свою власть ни вечем, ни боярством, ни дружиной, ни традицией. Как заметил В.О. Ключевский: «Понятие о князе, как о личном собственнике удела, было юридическим следствием значения князя, как заселителя и устроителя своего удела». А, по мнению С.Ф. Платонова: «В лице князя произошло соединение двух категорий прав на землю: прав политического владельца и прав частного собственника». Отныне князь воспринимал себя не «находником», не временщиком – случайно приглашённым вечем города или ненадолго получившим по «лествичному праву» данную территорию (пока не освободится что-то получше) в качестве военного предводителя, но – полновластным хозяином земли, делящим ее на части (уделы) между сыновьями. Теперь захваты земель становятся основой и главным «нервом» княжеской внешней политики, навязчивой идеей, двигающей князьями (ибо захваты означают рост их силы, богатства, авторитета).

Следует отметить, что указанные процессы не получили окончательного и завершённого характера, а были лишь одной (хотя и преобладающей) из тенденций на северо-востоке Руси. Ведь и старое «лествичное право» (и представление о родовой собственности Рюриковичей на русскую землю), и вече, и боярство, и права дружины всё еще сохранялись (пусть и в урезанном виде), вызывая ожесточённую борьбу между князьями (опиравшимися на своих слуг, дворян и новые города) и боярством, вечем и старыми городами. Что же касается земельной собственности, то, наряду с «дворцовыми» землями, принадлежащими непосредственно князю, обрабатываемыми его холопами (доходы с них шли на содержание княжеского двора), сохранялись «чёрные» земли, находившиеся в пользовании вольных земледельцев, плативших князю умеренную дань, а также церковные и боярские «вотчинные» земли. На них земледельцы были лично свободны и могли переходить от одного хозяина к другому. В свою очередь, бояре и дружинники также имели право перехода от князя к князю – однако, это право в реальности ограничивалось как стремлением князей его урезать, так и связью бояр со своими землями, остававшимися на территории именно данного княжества.

В общем, социально-политическая ситуация на северо-востоке Руси, в целом способствовавшая усилению деспотической власти князей, оставалась динамичной и неопределённой. На протяжении столетия здесь сменились три ярких фигуры – три князя, стремившихся к самовластию внутри своих княжеств и к доминированию надо всей остальной территорией Руси.

Первым суздальским удельным князем был Юрий Владимирович, сын Владимира Мономаха, получивший за свои вечные агрессивные хищнические притязания характерное прозвище – Долгорукий. Этот князь, уделявший большое внимание развитию своего княжества и основавший в нём многие крепости и города (Дмитров, Москву, Переяславль-Залесский), однако, всю свою жизнь традиционно стремился к захвату Киева. В конце концов ему удалось осуществить свою мечту и сесть на вожделенный киевский стол, но вскоре (в 1157 году) он был отравлен киевскими боярами.

Сын Юрия Долгорукого от половецкой княжны, князь Андрей Юрьевич, по прозвищу Боголюбский (1157–1174) уже не стремился в Киев, как отец, а прочно обосновался на северо-востоке. Ещё при жизни отца и против его воли он уехал из южного Вышгорода, данного ему в удел, в Суздальскую землю, которую он всячески возвышал и заселял. Старому столичному Суздалю Андрей противопоставил городок Владимир-на-Клязьме, который стал новой столицей. Рядом с Владимиром он основал собственную резиденцию, выстроив дворец в селе Боголюбове (отсюда и его прозвище). Выкрав из Киева почитаемую икону Богоматери, Андрей перевез её во Владимир (эта икона – под названием «Владимирская Богоматерь» будет считаться покровительницей Залесской Руси). В противовес культу святой Софии, распространённому в Киеве и Новгороде, князь Андрей всячески поддерживал в своем княжестве именно культ Богоматери, ввёл новый религиозный праздник Покрова Богоматери. Все эти символические жесты были призваны возвысить значение Суздальской Руси. При Андрее строится знаменитая, церковь Покрова на речке Нерли под Владимиром, а в самом Владимире воздвигаются величественный Успенский собор и Золотые ворота, призванные подчеркнуть соперничество города с Киевом и Константинополем.

Князь Андрей Боголюбский и в своей внутренней и в своей внешней политике наиболее рельефно и последовательно выразил идею самовластия, неограниченной власти князя. Так, он совершил ряд набегов на Волжскую Булгарию, вёл долгую (и лишь отчасти успешную) борьбу за подчинение Новгорода, а в 1169 году взял штурмом, сжёг дотла и разорил Киев, истребив его жителей. Воины Андрея Боголюбского вырезали всё население Киева, разорили его храмы и монастыри – Русь Залесская мстила «матери городов русских», показывая, кто отныне главный. Однако, в отличие от своего отца, Андрей Боголюбский, взяв Киев, не остался князем в нем, а продолжал княжить в своей земле (и не в старом неспокойном Суздале, а в новом покорном Владимире), посадив в Киеве своего ставленника. Это побоище показывало, и сколь далеко разошлись отныне киевская и северо-восточная Русь, а также тот факт, что Киев перестал быть желанной целью для князей и перестал отождествляться с верховной властью над Русью. Ослабевший и сожжённый Киев, в котором князь был бы лишь первым среди равных и был вынужден считаться с мнением бояр и веча, не привлекал к себе амбициозного Андрея Боголюбского.

Внутри же своего княжества Андрей Боголюбский правил, опираясь на своих дворян, мечников, слуг, тиунов, посадников (то есть наместников, назначаемых князем, а не выбираемых жителями, как в других регионах), которые нещадно разоряли население, вызывая его ненависть. Опираясь на «младшую дружину», своих «холопов», князь не советовался с боярством, «старшей дружиной» (вопреки традиции викингов), совершал акты произвола и казнил недовольных. Вопреки обычаю, Андрей отстранил от власти и изгнал из княжества всю свою родню: братьев и племянников и не желал делиться властью даже с собственными детьми. Противопоставив «новый» Владимир «старому» Суздалю, младшую дружину (дворян) – боярам, отношения подданничества и самовластия – старым принципам вассалитета и лествичному праву, Андрей Боголюбский сделал решающий шаг в направлении самодержавия. Последовательный произвол, жестокость и воля к власти были основой политики Андрея Боголюбского. Князь попытался (хотя в итоге и неудачно) даже основать во Владимире свою митрополию, независимую от Киева.

В.О. Ключевский так оценивал его деятельность: «Андрей, став великим князем, не покинул своей Суздальской области, которая вследствие того утратила родовое значение, получив характер личного неотъемлемого достояния одного князя, и таким образом вышла из круга русских областей, владеемых по очереди старшинства… Эта деятельность была попыткой произвести переворот в политическом строе Русской земли… Князь Андрей делает первую попытку заменить родственные полюбовные соглашения князей обязательным подчинением младших родичей, как подручников, старшему князю, как своему государю – самовластцу.» Ключевский подытоживает деятельность князя Андрея следующими многозначительными словами: «От всей фигуры Андрея веет чем-то новым; но едва ли эта новизна была добрая».

Современникам Андрея эта «новизна» также показалась чрезмерной, невыносимой – она вызвала отважное сопротивление. В 1174 году бояре, организовав заговор, убили тирана в его дворце в Боголюбове. Вся, выстроенная им, «вертикаль власти» в одночасье рассыпалась. Владимирцы, дружно восстав, перебили ненавистных администраторов и чиновников, поставленных убитым князем (впоследствии канонизированным православной церковью) и пригласили к себе новых, более сносных князей. Всё же, по словам С.Г. Пушкарёва: «призвание, или принятие, народом угодного ему князя, равно как и изгнание князей неугодных, были обычным явлением в XI–XII вв. на всём обширном пространстве тогдашнего русского мира».

Тотчас же собрался съезд дружинников Андрея Боголюбского, решивший, кого теперь признать своим князем и настоявший на своём решении. Если «крайности» свирепого самовластия Андрея Боголюбского были отвергнуты обществом, отстаивавшим в борьбе свои права, то сама тенденция, столь ярко выразившаяся в его политике, была продолжена уже при следующем владимиро-суздальском князе, брате Андрея (которого тот изгнал из княжества) – Всеволоде Большое Гнездо (1176–1212).

Князь Всеволод, прозванный Большим Гнездом за обилие детей (десять сыновей и четыре дочери), восстановил мощь Владимирского княжества и поставил под свой контроль почти всю Русь. Он, подобно брату, также остался княжить в Суздале, посадив в Киеве на «стол» своих подручных, захватил Рязань, присоединив её обширные земли к своему княжеству, заставил считаться со своей волей и вольный Новгород и далекие Смоленск и Галич. Автор «Слова о полку Игореве» почтительно полагал, что дружина Всеволода столь велика, что может «шеломами Дон вычерпать». Всеволод основал города Устюг, Кострому, продолжил грабительские набеги на богатую Волжскую Булгарию, а также продолжил активное храмовое строительство во Владимире, призванное возвеличить этот город.

Однако в начале XIП века, после смерти Всеволода Большое Гнездо, начинается процесс дробления Ростово-Суздальской земли, вызванный теми же причинами и во многом напоминающий распад Киевской Руси. При внуках и правнуках Всеволода – в середине XIII века Суздальская земля распалась на двенадцать главных уделов, причём, если сначала князья стремились захватить столицу – Владимир, то потом «осели» на своих уделах, признав Владимир общим владением княжеского рода Мономаховичей, переходящим (как некогда Киев) от старшего брата к следующему. Теперь каждый удельный князь мнил себя независимым правителем и полновластным собственником своего княжества. По замечанию В.О. Ключевского: «Князья правили свободным населением своих княжеств, как государи, и владели их территориями, как частные собственники, со всеми правами распоряжения, вытекающими из такой собственности». Права боярства, дружины, веча, традиции «лествичного права» сохранялись здесь – но существенно ослабленными, по сравнению с другими регионами Руси, в то время как в противовес им сохранялась иная тенденция – к самовластию князей и отношениям подданичества. Именно Северо-Восточная Русь в XIV веке станет центром формирования великоросской народности и нового – Московского государства.

Неизвестно, как дальше сложилась бы судьба различных регионов – наследников древней Киевской Руси, какие тенденции возобладали бы в их развитии, и какие регионы доминировали бы, если бы на колеблющуюся чашу «весов» истории не упала новая, тяжкая «гиря», склонившая эти «весы» в определённом направлении – монгольское нашествие.

«Моление» Даниила Заточника

Литературный памятник начала ХIII века, известный как «Моление» Даниила Заточника, красноречиво свидетельствует о тенденции к сакрализации княжеской власти в Суздальской Руси.

Некий Даниил – то ли княжеский слуга, то ли дворянин, за что-то наказанный заточением в тюрьму, обращается с нижайшим «молением» к переяславскому князю Ярославу Всеволодовичу – сыну Всеволода Большое Гнездо и отцу Александра Невского. Наиболее показателен и замечателен тон, в котором Даниил обращается к князю, уподобляя его Богу, себя – жалкому презренному рабу, и ругая бояр. Для Даниила князь – источник всех щедрот и благополучия: «Князь щедр отец есть слугам многим». Как птицы кормятся от щедрот Бога, так слуги князя зависят всецело от от его милостей, писал Даниил. Он сравнивает себя с чахлой травой, припадающей к ногам князя и обижаемой всеми, ибо он не ограждён «страхом грозы твоея».

«Княже, мой господине! – восторженно пишет узник, – Как дуб крепится множеством корней, так и город наш твоей державой… Лучше бы мне воду пить в доме твоём, нежели мёд на боярском дворе». Такое самоуничижение, божественное превознесение князя и постоянные, дышащие ненавистью, нападки на бояр, были новым и многозначительным свидетельством новых явлений в русской жизни предмонгольского периода.

IV
Русь Монгольская и Русь Литовская (XIII–XV века)

4.1. Монгольское иго и его последствия для истории Руси

Если в XII веке русские земли, являя собой «цветущую сложность», динамично развивались, воплощая разнообразные тенденции исторического пути, то во второй четверти XIII века ситуация кардинально изменилась. Вектор русской истории обрёл новое направление под влиянием монгольского нашествия и последовавшего за ним ига. То, что присутствовало в Северо-Восточной Руси как одна из тенденций социально-политического развития – усиление самодержавной власти князей – под гнётом монгольского владычества стало определяющим фактором в русской истории на многие века вперед.

В 1223 году (битва на реке Калке), а окончательно и бесповоротно, в 1236–1240 годах на Русь обрушились великие и страшные завоеватели с востока – монголы. За полвека: при Чингисхане (Темучине) и его детях и внуках, монголам удалось завоевать Китай, Сибирь, Хорезм, Афганистан, Персию, Закавказье, Корею, Волжскую Болгарию, Русь и дойти до Египта, Центральной Индии и берегов Адриатического моря. Империя, созданная монголами в XIII веке, стала самым большим по площади государством в мировой истории, доселе непревзойденным: больше, чем держава Александра Македонского, или Римская Империя, или Советский Союз.

Русь была лишь одной из многих жертв этого опустошительного нашествия. К факторам столь быстрой и поразительной победы монголов над их многочисленными противниками относятся следующие: великолепная организация армии, лучшие в тогдашнем мире лучники и наездники, продуманная тактика, железная дисциплина, прекрасно поставленная разведка и дипломатия, использование военных специалистов и инженеров (в основном, китайских) и новейшей военной техники (включая «греческий огонь», тараны и катапульты), а также разобщённость и соперничество всех тех, кто противостоял монголам. С подобной военной силой в тогдашней Евразии никто не мог сражаться на равных.

К середине XIII столетия возникла колоссальная империя Чингисидов со столицей в Каракоруме, простиравшаяся от Балкан и Дуная до Тихого океана и от русских земель до Персидского залива. На два с половиной столетия (1243–1480) довольно значительная часть Руси оказалась под игом монголо-татарских ханов, что имело решающие и разнообразные последствия для её истории.

Непосредственные результаты нашествия войск хана Бату (в 1236–1240 годах) на Русь были катастрофическими. В ходе их были разрушены и стёрты с лица земли Рязань, Владимир, Ростов, Суздаль, Киев, Чернигов. Монгольское нашествие породило радикальную деурбанизацию Руси, гибель городской цивилизации. Из 74 городов древней Руси 49 были разрушены завоевателями, после чего 15 из них стали сёлами, а в 14 из них жизнь вовсе не возобновилась. Да и те города, которые сумели как-то подняться, находились теперь в упадке и сильно уступали прежним по своим размерам и значению.

Погибло большинство храмов, книг, икон. До нас чудом дошли от домонгольской Руси «Слово о полку Игореве» или икона «Богоматерь Владимирская». А сколько подобных или ещё более прекрасных шедевров литературы и живописи погибло навсегда в пламени монгольского нашествия? Были забыты многие виды ремесла (часть – навсегда утеряна), на сто лет прекратилось каменное строительство. Было забыто искусство перегородчатой эмали, стекольное ремесло, металлическое литье, прекратилась резьба по камню, искусство чеканки, черни, надолго пресеклось литьё колоколов…

Население Руси сократилось в несколько раз; значительная его часть была уничтожена, бежала или была угнана в рабство (монголы прежде всего уводили в Золотую Орду искусных ремесленников и красивых женщин). В хозяйственном, культурном и демографическом отношениях Северо-Восточная Русь была отброшена нашествием татар назад на три-четыре столетия. Были разорваны международные торговые связи Руси. Уныние и безнадёжность воцарились повсюду: по выражению летописца, настало «недоумение в людях». Через полтора десятилетия после нашествия Батыя по Южной Руси ехал папский посол Плано Карпини, направляясь, как миссионер, в Сарай, ставку хана Золотой Орды. По пути он видел лишь пепелища и разорённые города. (В Киеве, по его наблюдениям, было теперь не более двухсот домов.)

Однако, как ни велики были последствия батыева нашествия, роковые последствия наступившего за ним двухвекового ига были намного серьёзнее.

Что, собственно, представляла собой система монгольского владычества на Руси? По словам историка С.Ф. Платонова: «завоевав Русь, татары не остались жить в русских областях, богатых неудобными для них лесами, а отошли на юг, в открытые степи». В Орду с подарками на поклон тотчас потянулись выжившие князья, униженно прося ханских милостей: «ярлыков», военных отрядов для борьбы со своим же непокорным населением и своими политическими противниками. В 1243 году князь Ярослав Всеволодович (сын Всеволода Большое Гнездо и отец Александра Невского) первым приехал в Орду за ярлыком на Владимирское великое княжение. Теперь оно не доставалось, как раньше, по обычаям Руси, по «лествичному праву» или по призыву веча или решению межкняжеского съезда, а жаловалось ханом. Монголы не селились на Руси, не уничтожили православную веру. Однако они установили над Русью политический контроль, экономический гнёт.

Превращённая в далёкую периферию Великой Монгольской Империи на правах «улуса» (зависимой территории) и вплоть до середины XV века принимавшая легитимность такой ситуации, Русь интересовала ханов Орды как источник даней и рабов, политический вассал и поставщик «налога кровью» (то есть привлечения воинских контингентов из Руси к участию в монгольских походах). В Орде в качестве заложников нередко находились сыновья русских князей, а из Орды на Русь шли татарские отряды, послы, чиновники. Русские воины сражались в составе монгольских войск в Китае, в Польше, на Балканах и на Ближнем Востоке. В 1330 году в далёком Пекине при монгольском правителе существовал даже особый русский охранный полк. Русские дружины, платя «налог кровью», участвовали в татарских карательных экспедициях против непокорных народов на Северном Кавказе, в разгроме Южного Китая, в последующих распрях между распадающимися частями империи Чингисидов.

Итак, «иго» представляло из себя систему, при которой ханы взимали с Руси тяжёлую дань, выдавали князьям ярлыки на княжение (в том числе, на «великое Владимирское княжение»), контролировали их через своих чиновников и привлекали как подданных к участию в своих походах. Помимо этого регулярно происходили опустошительные набеги татар на Русь, сопоставимые по своим последствиям с нашествием Батыя («Неврюева рать» 1252 года, «Дюденева рать» 1293 года и другие) и вызванные русскими князьями, привлекавшими их на свою сторону в междоусобной борьбе.

Татары создали разветвлённый аппарат по управлению Русью, состоявший из «баскаков» (наместников) с сопровождавшими их военными отрядами, «численников», занимавшихся проведением переписей населения и установлением размеров «выхода» (дани), «данщиков» (сборщиков дани) и «послов» (по разным поручениям). Так что татары являлись на Русь в качестве или сборщиков дани или военных отрядов, приводимых князьями, и вызывали в обоих случаях ужас и отчаянье у покоренного населения. Поскольку Русь включилась в сеть коммуникаций Монгольской Империи, в завоёванных княжествах на проезжих путях устраивались ямы – постоялые дворы и конюшни для передвижения монгольских гонцов, послов и чиновников. А содержание ямов и поставка лошадей для них были одной из повинностей местных жителей.

Международные и этнические последствия ордынского ига состояли в том, что Русь, во-первых, на несколько веков отделилась от Запада и, во-вторых, сама оказалась разделена на две части. Северо-Восточная Русь, зависимая от Орды, была втянута в орбиту её влияния и впоследствии породила Московское княжество и великоросский этнос. А Западная и Южная Русь – наследница Киевской Руси, сумевшая отстоять и сохранить независимость от монголов, была объединена в Литовско-Русское государство, и позднее на этой основе сформировались украинский и белорусский этносы, развивавшиеся в составе союзного федеративного государства Литвы и Польши – Речи Посполитой.

Начавшийся в XII веке процесс разделения Киевской Руси на северо-восточную и юго-западную части был усилен и отягощён монгольским нашествием. По словам современного историка В.Я. Хуторского, «нашествие завершило раскол Русской земли, начавшийся при Андрее Боголюбском». Если, попав в сферу влияния Монгольской империи и стремительно деградировав в социальном, политическом и культурном отношении, северо-восточные русские земли оказались отделенными от сохранивших свободу, самобытность и древнерусскую идентичность западных и южных русских земель (объединённых в Литовской Руси) и от Западной Европы (что усугублялось и нарастанием религиозной розни между католиками и православными), то занятие монголами южных степей окончательно отрезало Русь от Византии. Впрочем, религиозная связь между Константинополем (разгромленным западными крестоносцами в 1204 году) и русской церковью сохранялась: по-прежнему на Русь присылался грек-митрополит. Однако торговые и культурные связи ослабли.

Потоки населения с плодородного, но смертельно опасного юга устремились на негостеприимный и суровый лесной север в район Оки и Волги – подальше от Орды, а чернозёмные земли Приднепровья, колыбели Руси, надолго (на четыре века!) превратились в незаселённое Дикое Поле. По справедливому замечанию Л.Н. Гумилёва, «Северо-Восточная Русь вошла в монгольский суперэтнос. Именно поэтому преемники Батыя… заняли место византийских императоров в иерархии русских геополитических представлений». Теперь в русских летописях «царём» (то есть высшим законным и легитимным повелителем) именовали не императора далёкой и разгромленной крестоносцами Византии, а ордынского хана. Северо-Восточная Русь признала себя периферийной частью Монгольской Империи, подобно тому как Киевская Русь находилась в сфере религиозно-культурно-политического влияния Византии. Впоследствии (в XVI веке) взяв титул «царя», московские правители заявят этим претензию на преемственную связь как с константинопольскими императорами, так и с ордынскими правителями. А в известном литературном памятнике XV века «Задонщина» Московская Русь будет называться Залесской Ордой. По словам историка С.Г. Пушкарёва: «Находившаяся под властью татар Восточная Русь сама превратилась в сознании неосведомленных европейцев в «Татарию»». Итак, разделение Руси на две части – Русь Литовскую (Западную) и Русь Монгольскую (Восточную), отчуждение и отделение Восточной Руси от Европы – религиозное, политическое, экономическое, социальное, культурное – таковы «геополитические» последствия монгольского ига для русской истории.

Социально-экономические последствия монгольского ига были не менее значимы. Запустение наиболее плодородных южных земель, ставших Диким Полем, выпадение Залесской Руси из системы международной торговли, катастрофический упадок ремёсел и торговли, гибель городской цивилизации, истощение и деградация экономики под ордынской данью, регулярные опустошения земель от новых набегов и массовая миграция населения на север и северо-восток – вот наиболее существенные из этих последствий.

Если князь Александр Невский первым начал политику привлечения татарских отрядов на Русь для подавления народных восстании против своей власти и для борьбы со своими братьями за лидерство, то его сыновья – Андрей и Дмитрий – в борьбе за великое княжение, продолжая дело своего отца, шесть раз приводили на Русь татарские армии. А всего за последние 25 лет XIII века русско-татарских карательных экспедиций было пятнадцать! По словам историков С.Т. Жуковского и И.Г. Жуковской: «Эти княжеские походы во главе татарских туменов, в отличие от усобиц прежних лет, были разорительны прежде всего для мирного населения княжеств: ордынцы приходили в чужую им землю и в награду за помощь получали свободу грабить и уводить в степь огромные полоны для продажи на невольничьих рынках. Снова и снова опустошались, безлюдели и горели города: Владимир – дважды, Рязань, Суздаль, Муром – трижды, Переяславль-Залесский – четырежды».

Тяжелейшем бременем на плечи населения легла татарская дань. Она состояла из нескольких видов: поплужное (дань с плуга), ямские деньги (на содержание почтовой службы), на прокорм послов и баскаков, дань с торговли (тамга), поставка воинов для войск хана («налог кровью»). По словам знаменитого историка и писателя начала XIX века Н.М. Карамзина: «Иго татар обогатило казну великокняжескую исчислением людей, установлением поголовной дани и разными налогами, дотоле неизвестными, собираемыми будто бы для хана, но хитростью князей обращенными в свой доход… Народ жаловался, но платил». Так князей и ордынских ханов сплачивала общность интересов – по усилению власти над покорённым населением, выколачиванием из него средств. Орда получала дань, князья – власть и богатство, за счёт многократного усиления гнета народа. Великие князья, представляющие интересы Орды на Руси, обогащались за счет сбора налогов с соседних княжеств. Как замечает Б. Кагарлицкий: «Дань, наложенная на русские княжества татарами, стала прообразом современной налоговой системы. В этом отношении монгольские ханы, знакомые с методами китайской бюрократии, стояли далеко впереди многих западноевропейских правителей. Именно благодаря татарам была создана единая и более или менее упорядоченная система сбора налогов в масштабах всей России. Ханский сборщик податей – баскак – стал прообразом российского чиновника». Чиновника, сохранившего в своём поведении и отношении к подвластному народу всю жестокость, неподконтрольность, беспощадность и всемогущество баскака.

Однако навязать такую «эффективную» систему сбора дани населению хотя и обескровленной и лежащей в руинах, но помнящей о былых вольностях страны, было делом нелёгким. Потребовалось полвека жесточайших репрессий, набегов, погромов, разрушение городов, совместные титанические усилия ордынцев и русских князей, чтобы утвердить эту систему на Руси. Да и то оставался полунезависимый Новгород, который не подвергался нашествию Батыя и активно общался с Западом. Он почти не знал баскаков, не поставлял своих воинов в Орду и платил дань великим князьям, игравшим роль посредников в отношениях между Ордой и этой богатейшей частью Руси и мечтавшим прибрать его к рукам.

В 1257–1259 годах во всей Монгольской Империи проводилась перепись населения в целях упорядочения сбора даней. Это вызвало восстания на Руси против «численников» и «баскаков». Особенно мощное восстание произошло в Новгороде, но было (с трудом и с использованием татарского отряда) всё же подавлено князем Александром Невским.

Следующая волна восстаний прокатилась по городам Руси в 1262 году. Недовольство было вызвано как «налогом кровью» – привлечением русских воинов к войне Золотой Орды с Ираном, так и политикой сбора дани татарскими баскаками и откупщиками-«бесерменами». Бесермены были среднеазиатскими купцами, которые, уплатив хану требуемую с данной территории сумму, потом с лихвой взыскивали ее с населения. Это вызвало восстания в Ростове, Владимире, Устюге, Суздале и Ярославле: чиновники хана были изгнаны. И эти восстания были беспощадно подавлены дружиной Александра Невского при помощи татарских войск. Однако они всё же не были совсем напрасными: в результате баскаки и бесермены были отозваны в Орду, система откупов была отменена, а сбор дани передавался из татарских рук в руки русских князей, ставших агентами ордынского влияния, быстро учившимися у монголов беспощадному и эффективному выжиманию податей из населения. Сбор этих податей – поистине «золотая жила», вызывавшая острую конкурентную борьбу между князьями, – позволял князю, получившему от хана ярлык на великое княжение Владимирское, на законных основаниях нещадно грабить население других княжеств. Это ограбление позволяло обеспечить выплату даней в Орду, давало средства на подкуп ханского двора и чиновников, а часть средств, естественно, шла в казну самого великого князя. По словам современного британского историка Гельмута Кенигсбергера: «Чему монголы могли научить и научили русских князей, так это тем практическим навыкам, в которых они показали себя на голову выше европейцев: методам и приёмам выжимания огромных податей со всех классов населения, способам организации и защиты путей сообщения, пересекающих обширные пространства, и умению применять военную технику противников для своих собственных нужд».

В сфере политических и социально-экономических отношений на территории Северо-Восточной Руси, подвластной монголам, произошла радикальная трансформация в сторону азиатского деспотизма. Полностью изменилась и структура русского общества, и отношения между князем и населением, и роль городов, и отношения собственности.

В ходе монгольского нашествия правящая «элита» Древней Руси – князья, бояре, дружинники – была почти полностью истреблена, а «элита», пришедшая на её место, была новой как по составу, так и по внутренним отношениям. Дружинники, бояре и князья, как и города, пытавшиеся дать отпор захватчикам, были поголовно беспощадно уничтожены. С.Т. Жуковский и И.Г. Жуковская отмечают по этому поводу: «Погибли все те, кто ограничивал власть князя – дружинники, бояре, самоуправляющиеся города. Выжившие князья набирали, вооружали и обучали новые дружины, но это были уже не прежние соратники, «русские рыцари» домонгольских времен, а военные служебники, подданные князя, всецело от него зависимые, с мнением которых князь мог уже не считаться. Место погибших бояр заняли новые землевладельцы, но это были уже не прежние самостоятельные и гордые аристократы, полноправные наследственные хозяева своих вотчин, а приближённые князя, получившие земли по милости князя и лишавшиеся владений по его произволу. Обескровленные города были уже не в силах перечить княжеской воле, и вечевые привычки, традиции самоуправления постепенно сходили на нет… Батыево нашествие сломило гордые души большинства русских князей, и они, всё больше закабаляя своих подданных, сами проникались покорностью перед всевластным ханом». А современный историк А.Л. Юрганов подчёркивает: «В выборе политического пути развития Руси колоссальную роль сыграла гибель именно господствующего масса… После ордынского нашествия на северо-востоке было расчищено место для расцвета новой знати, формировавшейся уже на почве побеждавших отношений подданства». В.О. Ключевский же так писал о монгольской Руси: «В опустошённом общественном сознании оставалось место только инстинктам самосохранения и захвата».

Потери князей, бояр, дружинников в ходе монгольского нашествия поистине катастрофичны. Так, в Рязани из двенадцати князей погибли девять, в Ростове – двое из трёх, в Суздале – пятеро из девяти. Гибель бояр и дружинников, вероятно, пропорционально соответствует этим числам. В результате, происходит замена вассально-дружинных, договорных отношений на отношения подданничества. Князь – покорный агент и «холоп» хана, начинает воспринимать всё население Руси, как собственных «холопов». С тех пор только русское слово, обозначавшее человека благородного происхождения («дворянин») имеет признак подчинённости и униженности (происходя от слова «дворовый человек», слуга), тогда как в Европе для этого существовали определения «синьор», «пан», «барон»: «благородный», «господин», «воинственный человек». Немного позднее дворяне будут, в свою очередь, обращаться к князю со словами: «яз холоп твой». Подчинение, служба, зависимость, раболепие – вот черты этой новой служилой аристократии.

Американский историк Ричард Пайпс подчёркивает, что ордынское иго «усугубляло изоляцию князей от населения… и побуждало их ещё более рьяно употреблять силу для умножения своих личных богатств. Оно также приучало их к мысли, что власть по своей природе беззаконна… Русская жизнь неимоверно ожесточилась, о чем свидетельствует монгольское или тюркско-татарское происхождение столь великого числа русских слов, относящихся к подавлению, таких, как «кандалы», «нагайка» или «кабала». Смертная казнь, которой не знали законоуложения Киевской Руси, пришла вместе с монголами. В те годы основная, масса населения впервые усвоила, что такое государство: оно забирает всё, до чего только может дотянуться, и ничего не даёт взамен, и что ему надобно подчиняться, потому что за ним сила. Всё это подготовило почву для политической власти весьма своеобразного сорта, соединяющей в себе туземные и монгольские элементы и появившейся в Москве, когда Золотая Орда начала отпускать узду, в которой она держала Россию.»

С монгольским игом на Руси восторжествовала система безудержного деспотизма, насилия, мздоимства, беззакония и произвола. Ханы откровенно торговали княжескими ярлыками, давая их тому князю, который проявит большую покорность и даст больше дани. «Издержками» ига для князей были риск для их власти и жизни, необходимость униженно заискивать перед ханом и платить ему дань.

Но зато появлялись и огромные преимущества: укрепление безграничной власти князя и изменение её характера: она становилась всеобъемлющей, безусловной, авторитарной, не подконтрольной ни вечу, ни боярам, ни дружине. Уже князь Александр Невский, осознав все эти преимущества, последовательно и целенаправленно встраивал Русь в Монгольскую Империю, – усердно и жестоко подавляя народные восстания против татар, обеспечивая лояльность и выплату дани и приводя татарские армии на Русь в борьбе за верховную власть. Эту линию опоры на Орду в борьбе с собственным населением и конкурентами, линию на стремление овладеть богатым Новгородом, вслед за Александром продолжили его сыновья. Торжествовала своеобразная «селекция», уничтожавшая свободолюбивых и непокорных и возносившая беспринципных. Так, князь Михаил Черниговский был казнён в Орде за отказ пройти через «очистительные» огни в ставке Бату и поклониться идолам – убит не за веру, а за непокорство. Другие князья были сговорчивее и покладистее и ради власти легко поступались и верой и гордостью.

По ордынским образцам на Руси создавалась и перестраивалась военная организация, фискальная (налоговая) и посольская система, отношения землевладения. Как отмечает В.Я. Хуторской: «Главное последствие монгольского завоевания… – Русь восприняла монгольскую модель политического устройства. Она стала превращаться в деспотическое государство восточного типа. Вече исчезло повсюду, кроме Новгорода и Пскова, да и там позднее оно было ликвидировано Москвой. Сохраняя демократические институты, князья едва ли смогли бы удержать народ в повиновении захватчикам», а тем самым – едва ли смогли бы сохранить и многократно усилить собственную власть над населением.

С.Г. Пушкарёв так оценивает последствия монгольского ига для Руси: «власть русских князей над населением земель не только сохранилась, но и усилилась, ибо теперь она опиралась на внешнюю огромную силу татарского «царя»». Хан отныне давал «ярлыки» на великое княжение Владимирское т ом у, кому хотел, иногда считаясь, иногда не считаясь со старшинством очередного претендента на власть. Так, в начале XIV века, по рассказу летописи, «татарские князья» откровенно говорили московскому князю Юрию Даниловичу: «если ты дашь выход (дань – П.Р.) больше князя Михаила Тверского, мы тебе княжение великое дадим». И князья старались вовсю, видя в татарской милости и военной мощи основу собственной безграничной власти над населением, и копируя в своих землях ордынскую модель власти!

По словам С.Г. Пушкарёва: «Влияние татарского ига на внутренние политические отношения в русских княжествах сказалось в усилении княжеской власти над населением и в дальнейшем ослаблении вечевого или демократического элемента в Северо-Восточной Руси. Русские князья перестали быть суверенными государями, ибо они должны были признать себя подданными татарского «царя», но зато, получив от него признание своих владельческих прав, они могли, в случае столкновения с подвластным русским населением, опираться на татарскую силу». А историк и юрист XIX века В.И. Сергеевич подчёркивал: «Нашествие татар впервые познакомило русские княжества с властью, с которой нельзя входить в соглашение, которой надо подчиняться безусловно».

Теперь основным орудием борьбы за власть между князьями становится татарская военная помощь. Источником власти становится не традиция, не воля населения, но исключительно воля хана! Князья задаривают ханов и ордынских чиновников, интригуют, пишут доносы друг на друга, приводят татарские рати на Русь. Это вполне устраивало ханов Золотой Орды, укреплявших свою роль высших арбитров в русских спорах и дававших ярлыки более покладистым и верным князьям, способным обеспечить их большей данью. Князья учились пресмыкаться перед ордынцами, усваивали их политические обычаи (включая взятки, интриги и безоговорочное повиновение), учили татарский язык, пировали в ханских шатрах, женились (если повезёт) на татарских царевнах, совершали обязательное поклонение языческим идолам. За ярлыками и, сопровождая «выход», они ездили в Орду. В Орде заложниками оставались их сыновья. Взятки требовали в Орде постоянно и повсеместно: чтобы добиться выгодного размера «выхода», получить ярлык, избежать недовольства хана. Взятки давались ханшам, царевичам, придворным чиновникам. В ханском шатре князья соблюдали весь церемониал, присущий ордынцам: падали ниц и целовали ковёр перед троном хана, на пирах, скрывая отвращение, пили кумыс из кобыльего молока (издавна считавшийся на Руси негодным в пищу). Большинство князей безропотно выполняли всё это, утешаясь полученной ханской «милостью». А вернувшись домой, они спешили в храм: благодарить Бога за сохранение жизни и каяться в исполнении языческих церемоний.

Эта вековая школа отрицательного отбора: унижения, интриганства, доносительства, подлости, хищничества, взяточничества, раболепия, подкупов, беспринципности и предательства не прошла бесследно для русских князей. Из некогда бесстрашных и горделивых рыцарей-викингов они сами превращались в восточных сатрапов и деспотов. По словам современного историка А.Л. Юрганова: «Создавалась генерация покорных князей, для которых закон – это воля хана. Династические проблемы теперь легко решались при помощи ордынских карательных отрядов. Кто больше раболепствовал перед ханами и подкупал их дорогими «поминками» (подарками), тот и становился великим князем».

У монголов хан являлся собственником всей земли, а также считался собственником всего имущества своих подданных. Плано Карпини, посол папы, побывавший в Золотой Орде в середине XIII века, писал: «Всё настолько находится в руках императора (то есть хана – П.Р.), что никто не смеет сказать: «Это моё или его», но всё принадлежит императору, то есть всё имущество, вьючный скот и люди». Подобные же отношения власти и собственности перенимали русские князья, включённые в орбиту монгольского владычества.

Подобно тому, как на смену вассально-договорным отношениям между князем и боярами и дружинниками шли отношения подданства (полного подчинения князю безо всяких условий), на Руси постепенно устанавливался восточный вотчинный принцип права на землю. Теперь вся она принадлежала князю, а он жаловал ею за службу того, кого сочтёт нужным, и считал и землю, и всех, живущих на ней, собственностью, с которой он мог поступать по своему усмотрению. Безусловная власть сверху и безусловная покорность снизу – эта модель общества теперь восторжествовала в Восточной Руси, из части Европы превратившейся в часть Азии.

Так, разрушив старые социальные связи, институты, учреждения в Северо-Восточной Руси, монгольское иго воссоздало их на совершенно новых принципах – в духе азиатского деспотизма. Князь, бывший раньше военачальником и судьей, зависевшим от веча, дружины и бояр, отныне превратился в раба и агента ордынских ханов, их «служебника», полностью опирающегося на их поддержу и не зависящего от местного населения. Теперь он не зависел ни от бояр, ни от дружины, ни от веча, не вступал с ними в договорные отношения, а рассматривал их, в свою очередь, как «холопов» и слуг. Он отныне владел всей землей и, если и давал её своим слугам, боярам и дворянам, то не в собственность, а в качестве временного и условного держания за службу. Эта вотчинная (подданническая) модель власти и собственности, утвердившаяся в Восточной Руси во времена монгольского ига, сохранилась и укрепилась и после падения этого ига. Многообразие социальных отношений (вассалитет, независимое существование бояр-аристократов, городские веча) сменяется унифицирующим всё самодержавием с военно-бюрократическим и авторитарным типом развития. Московские князья, петербургские императоры и большевистские вожди были в этом отношении полноправными наследниками и продолжателями монгольского периода русской истории.

При монголах в княжествах Северо-Восточной Руси окончательно укрепляются постоянные династии местных правителей (из потомков Ярослава – сына Всеволода Большое Гнездо). Отныне вотчины-уделы становятся владениями, передаваемыми князьями по наследству. Старый родовой порядок «лествичного права» всё чаще нарушается и ограничивается, отчасти сохраняя силу лишь в отношении великого княжения Владимирского. По словам С.Ф. Платонова: «Татары застали на Руси распад родового наследования и зародыши семейно-вотчинного владения; при них продолжался распад, и развивались и крепли зародыши семейно-вотчинного владения». Единство рода слабеет, уделы всё чаще передаются от отца к сыну, князья постепенно оседают на своих территориях. Владимир, как «приложение» к великокняжескому ярлыку, манит князей; но они, добившись великого Владимирского княжения, не идут в него княжить, а управляют им из своих уделов (как было некогда с Киевом). На то, кто именно будет в данный момент великим князем Владимирским, влияли несколько факторов: родовая традиция старшинства, воля ордынского хана, соотношение сил на этот момент. В целом же, по наблюдению русского мыслителя XIX века Александра Ивановича Герцена: «Монгольское иго… нанесло стране ужасный удар… После того как великие князья оставили Киев, характер их власти переменился. Во Владимире они стали более самовластными. На свои уделы князья стали смотреть как на свою собственность, на свои права – как на нечто неотъемлемое и потомственное».

Чрезвычайно важные социально-политические изменения произошли и с городами Северо-Восточной Руси под влиянием монгольского ига. «Страна городов» – «Гардарика», которой была домонгольская Русь, на семь столетий (вплоть до середины XX века) превращается в «страну деревень». После того, как крупные города Северо-Восточной Руси по два-три-четыре раза были до основания разрушены ордынцами, а их население сократилось во много раз, роль князя и консолидация, отождествление себя с ним со стороны горожан резко возросли. Князь теперь становился единственной защитой горожан, которые стремительно теряют свои права и вольности. В монгольскую эпоху слово «вече» становится ругательным, получая значение «мятежного сборища». Многозначительный симптом!

Если домонгольские города были республиками, коммунами полисного типа со своими правами и вольностями и вступили в период великой общеевропейской коммунальной революции XI–XII веков (наиболее заметной в Новгороде), то постоянное разрушение и разграбление городов ордынцами, их упадок и снижение их социальной роли, привело к исчезновению вечевых институтов и к «зацикливанию» горожан на князе, как сильном защитнике и вожде. Изменилась сама социальная природа городов, которые из «полисов», «городов-коммун» – самостоятельных центров ремесла и торговли, сложных социальных организмов со своими правами, традициями и самоуправлением (как в Европе), превратились в города азиатского типа: города-крепости и резиденции правителей, административные центры, ставки ханов. Теперь города в Залесской Руси управлялись или непосредственно князем, или назначаемыми им наместниками, не выступали в роли социальных субъектов (как и боярство, и дружина) и находились в безраздельном подчинении князя. Современный британский историк Гельмут Кенигсбергер, говоря о Монгольской Руси, особо подчёркивал: «За исключением Новгорода, ни один русский город не смог создать автономную городскую общину, объединённую самосознанием и местным патриотизмом, что было характерно для остальной Европы. Весьма показательно, что дома в России выходили окнами не на улицу, как в западных городах, а во двор и отделялись от остальных забором или оградой. При отсутствии регионального самосознания, закреплённого во многих поколениях, и традиций автономных городских корпораций, у русских не было возможностей создать представительные собрания, способные, как на Западе, защищать местные и сословные привилегии против усиливающейся княжеской власти».

А каким было культурное и религиозное воздействие монгольского ига на подвластную Орде часть Руси? Конечно же, вековой гнёт, повсеместное рабство и деспотизм, способствовали формированию психологии той «страны рабов, страны господ», о которой позднее писал с отчаянием М.Ю. Лермонтов. Этому способствовало и распространение телесных наказаний и смертной казни, ранее невиданных на Руси. По словам С.Г. Пушкарёва: «самый факт иноземного покорения, необходимость кланяться чужой власти или гнуться и хитрить перед ней не могли не оказывать вредного влияния на моральный характер русского человека. Опасность, угрожавшая женщинам со стороны властных пришельцев, заставила высшие классы русского общества спрятать своих женщин в терем, а уход женщины с арены общественной жизни способствовал дальнейшему огрубению нравов».

Сравнивая завоевание мусульманами-маврами Испании с монгольским завоеванием Руси, А.С. Пушкин саркастично отметил: «Татары не походили на мавров. Они, завоевав Россию, не подарили ей ни алгебры, ни Аристотеля». Тем не менее, культурные заимствования русскими у монголов имели место.

Помимо военной организации, фискальной системы, почты, правовых норм, политической культуры, посольского обычая (сами слова: «деньги», «алтын», «ям», «ямщик», «тамга», «таможня», «казна» имеют татарское происхождение, так же как и боевой клич «ура»), русские переняли много тюркских вещей, слов и обычаев. Слова: «колчан», «кукла», «богатырь», «сундук» и другие появились на Руси из Орды. Вся топонимика Москвы напоминает об этом: Китай-город (от тюркского «китай» – укрепление), Ордынка (дорога в Орду), Арбат (от арбы), Татарские улицы и многое другое.

В «новую русскую аристократию», пришедшую на смену уничтоженному норманно-славянскому боярству, влились монголы, составив не менее одной трети всего правящего класса. Нередко «служилые царевичи» (крещёные или мусульмане) приезжали из Орды к русским князьям в качестве их вассалов и несли пограничную службу, получая щедрые пожалования (особенно этот процесс усилился в начале XIV века, после официального перехода Орды в ислам, когда многочисленные крещёные татары, гонимые и убиваемые в Сарае, хлынули на Русь). Известно более трехсот русских фамилий тюркского происхождения, и среди них такие знаменитые в русской истории, как: Аксаковы, Апраксины, Ахматовы, Бекетовы, Бибиковы, Годуновы, Державины, Карамзины, Курбатовы, Салтыковы, Сабуровы, Шереметьевы, Черкасские, Юсуповы… Ещё в середине XVIII века 20 процентов русской знати составляли потомки выходцев из Орды. Так что влияние монголов на этногенез великоросского народа (особенно его знати) довольно существенно. Впрочем, культурное влияние ига на Русь не было так велико, как его геополитические, социальные и политические последствия. Это связано с тем, что татары жили, в основном, в стороне от русских земель, а русские сохранили свою веру и язык. Конечно, татарские послы и воины часто попадали на Русь, а русские рабы, воины и князья – в Орду, что приводило к этническому взаимопроникновению, языковому и культурному обмену.

К русской церкви монгольские ханы отнеслись лояльно, милостиво и покровительственно, как в силу присущей им в качестве язычников веротерпимости, так и в силу нехитрого политического расчёта. Как подчеркивал Н.М. Карамзин: «Одним из достопамятных следствий татарского господства над Россиею было ещё возвышение нашего духовенства, размножение монахов и духовных имений. Политика ханов, утесняя народ и князей, покровительствовала церкви и её служителям; изъявляла особенное к ним благоволение; ласкала митрополитов и епископов». Активное сотрудничество руководства православной церкви и ордынских ханов было обоюдовыгодным: церковь молилась за ханов и учила население покорности им, невозможности и ненужности сопротивления, способствуя установления на Руси системы монгольского гнёта, а ханы, взамен, освобождали церковь от уплаты дани и способствовали усилению её политической роли. Представители духовенства поддерживали на Руси представление о том, что нашествие и иго монголов – «наказание за грехи» (то есть за остатки языческих традиций, несоблюдение церковных требовании, межкняжеские распри). А, поскольку «всякая власть от Бога», выход – в смирении и покорности. Таким образом, церковь всячески поддерживала монгольскую власть, и монголы, в свою очередь, рассматривали церковь, наряду с князьями, как надёжного союзника в деле управления Русью.

Длительное сотрудничество (коллаборационизм, говоря современным языком) иерархов православной церкви с захватчиками – ордынскими ханами привело к стремительному усилению политической, экономической и духовной мощи церкви на Руси в эпоху монгольского ига – эпоху, оказавшуюся «звёздным часом» для русского православия. В условиях раздробленности страны церковь оставалась единой; в условиях иноземного гнёта церковь воплощала дух самобытности; в условиях всеобщего экономического порабощения, церковь была свободна от выплаты дани; в условиях дробления княжеских и боярских богатств, церковь лишь аккумулировала и концентрировала в своих руках новые и новые земли и сокровища. Глава русской церкви – митрополит – в это время переезжает из Киева во Владимир, что формально закрепляет смещение центра Руси с юго-запада на северо-восток.

Русские митрополиты неуклонно получали от ханов особые «ярлыки», которыми обеспечивались льготы, права и привилегии духовенства и неприкосновенность церковных имуществ. Так, в ярлыке 1267 года (хана Менгу-Тимура) подтверждался церковный иммунитет: «да правым сердцем молят за нас Бога и за наше племя, без печали и благословляют нас, и не надобе им дань и тамга и поплужное, ни ям, ни подводы, ни воина, ни корм». Подобная политика, наряду с политическим и религиозным противостоянием западному христианству (в условиях разгрома крестоносцами Константинополя и их наступления в Прибалтике), привела к тому, что «латиняне» (католики) стали рассматриваться в Северо-Восточной Руси как главные враги, более ужасные, чем «басурмане» (мусульмане). Политический «железный занавес», отделивший в монгольскую эпоху Восточную Русь от Европы, дополнился религиозным. Показательно, что в это время появляется устойчивое сочетание: «русская вера христианская», а словом «крестьяне» (христиане) в монгольский период стали называть русское сельское православное население в противовес католикам – «латинянам» и татарам – сперва «поганым» (язычникам), а лотом «басурманам» (мусульманам). Последствия монгольского периода русской истории невозможно переоценить. Истоки всего последующего исторического пути России коренятся именно в этой эпохе. Русь была отброшена в социальном, экономическом и культурном отношениях на века назад, отделена от Европы, разделена надвое и начала трансформироваться в направлении азиатского деспотизма. В завязавшейся борьбе за гегемонию в Залесской Руси в ходе «естественного отбора» на победу была обречена сила, наиболее способная «прогнуться» перед Ордой, полнее и адекватнее выражать и навязывать на Руси её интересы, более последовательно принимать и вобрать в себя её принципы и обычаи, более авторитарно и деспотично относиться к собственному населению, и более других беспринципно и беспощадно относиться к другим русским землям, черпая из них ресурсы для собственного грядущего могущества. Такой силой оказалась Москва – сперва верная проводница ордынского влияния на Руси, а затем преемница Золотой Орды.

Споры в исторической науке о влиянии монгольского ига на историю Руси

Мнения историков по вопросу о последствиях монгольского ига на историю Руси расходятся, порой, диаметральным образом. (В зависимости от системы ценностей и политических взглядов того или иного человека.) Можно выделить три основных подхода к этой проблеме.

Ряд историков: Н.М. Карамзин, С.Г. Пушкарёв, А.Я. Юрганов и другие, убеждены в том, что монгольское иго оказало колоссальное и поистине роковое влияние на всю русскую историю, повернув её в сторону деспотизма, рабства, девальвации ценности человеческой жизни, гибели существовавших общественных связей и насаждению тотального военно-бюрократического государства, повёрнутого спиной к Западу и лицом к Востоку. По их мнению, азиатский деспотизм, самодержавие и крепостное право выросли на Руси из эпохи владычества монголов, преемницей которых стало Московское государство.

Другие историки, и среди них такие значительные, как С.М. Соловьёв, В.О. Ключевский и С.Ф. Платонов, напротив, полагали, что монгольское иго не оказало существенного и принципиального влияния на русскую историю, ибо монголы не остались на русских землях и серьёзным образом не повлияли на социально-политические процессы, протекавшие там. Так, В.О. Ключевский писал, что «власть хана… давала хоть призрак единства мельчавшим и взаимно отчуждавшимся вотчинным углам русских князей», будучи, однако, явлением поверхностным. Еще категоричнее был С.Ф. Платонов, полагавший, что «мы можем далее рассматривать внутреннюю жизнь русского общества в XIII в., не обращая внимания на факт татарского ига».

Существует и третья позиция, диаметрально противоположная первой. Её отстаивали и отстаивают представители так называемого «евразийского» направления в русской исторической науке и общественной мысли: Н.С. Трубецкой, Г.В. Вернадский (в 1920-е – 1930-е годы в русской эмиграции на Западе) и Л.Н. Гумилёв (в 1970-е – 1980-е годы в СССР). По их мнению, монгольского «ига» попросту не существовало, и Русь – исконно азиатская страна, заключив равноправный союз с Золотой Ордой, извлекла из него огромные выгоды в борьбе с агрессией Запада. Орда – заботливый защитник и верный партнёр Руси – помогла ей в становлении великого самодержавного государства.

Вопреки историческим фактам, евразийцы отрицают само наличие батыева нашествия, сводя его к отдельным «пограничным недоразумениям», и отвергают сам факт монгольского гнёта над Русью, говоря о равноправных, гармоничных и дружеских отношениях между ордынскими ханами и русскими землями. Так, Н.С. Трубецкой полагал, что «Московское государство возникло благодаря татарскому игу», что «в таких важных функциях государства, как организация финансов и почтовых сообщений, татарское влияние было решающим», и что «персонально значительный процент бояр и других служилых людей московского царя составляли представители татарской знати». Евразиец П.Н. Савицкий писал о монголах: «Действием ли примера, привитием ли крови правящим, они дали России свойство организовываться воедино, создавать государственно-принудительный центр, достигать устойчивости; они дали ей качество – становиться могущественной «Ордой»».

Наиболее подробную и современную версию «евразийства» развил в своих многочисленных, увлекательно написанных, но не выдерживающих серьёзной критики, трудах Л.Н. Гумилёв. Он, в частности, писал: «Ни о каком монгольском завоевании Руси не было и речи. Гарнизонов монголы не оставили, своей постоянной власти и не думали устанавливать.» По убеждению Л.Н. Гумилёва, имел место обычный набег, за которым последовал равноправный и обоюдовыгодный союз Руси и Золотой Орды, союз, начало которому положили два политических гения: хан Бату и князь Александр Невский. По словам Л.Н. Гумилёва: «Там, где вступают в дело татарские войска, крестоносный натиск быстро останавливается. Таким образом, за налог, который Александр Невский обязался выплачивать в Сарай… Русь получила надёжную и крепкую армию… Так союз с Ордой во второй половине XIII в, принёс Северо-Восточной Руси вожделенный покой и твёрдый порядок». Втянутая в сферу влияния Великой Монгольской Империи и ставшая частью «монгольского суперэтноса», Московская Русь, по Гумилёву, оказалась на пересечении караванных торговых путей и межкультурных контактов. Л.Н. Гумилёв категорично утверждал: «Русь была не провинцией Монгольского улуса, а страной, союзной великому хану, выплачивающей некоторый налог на содержание войска, которое ей самой было нужно». Так сын двух великих поэтов – Анны Ахматовой и Николая Гумилёва – далеко превзошёл своих родителей в полёте смелой фантазии и необузданного воображения.

Золотая Орда и её наследники

«Золотая Орда» – отнюдь не самоназвание значительной части Монгольской Империи. Так её называли на Руси. Сами же ордынцы именовали своё государство «Белая Орда» (Ак-Орда). Представление о Белой Орде, как о верховной власти, сформировавшись в конце XIII века, осталось и позднее. Много столетий спустя мусульмане юга и востока России называли московских царей и петербургских императоров «Белыми царями» (Ак Падишах), считая их непосредственными преемниками власти Белой Орды.

Улус Джучи (по имени старшего сына Чингисхана) или Золотая Орда или Белая Орда возникла в 1240-е годы, как западная часть великой и необозримой империи Чингисидов, подчинённая великому кагану в Каракоруме. Столицей Золотой Орды был город Сарай в Южном Поволжье, основанный ханом Бату (Батыем русских летописей), сыном Джучи и внуком Чингисхана. От Иртыша до Дуная, и от Руси до Закавказья – таковы были пределы Золотой Орды, включавшей в себя Приуралье, Западную Сибирь, Причерноморье, Кавказ и Крым. Она была населена покорёнными половцами (кипчаками), жителями разорённых Хорезма и Волжской Булгарии, а также многими другими народами, которые впоследствии стали именоваться татарами, по имени одного из уничтоженных монголами тюркских племен.

Уже при хане Берке, в 60-е годы XIII века Золотая Орда фактически стала автономной от Каракорума, сохраняя лишь номинальное подчинение ему и ввязавшись в полувековую борьбу с другими улусами (государствами) Чингисидов, правивших в Персии и на Ближнем Востоке.

Основой социально-экономической жизни Золотой Орды был контроль над торговыми путями, работорговля и нещадное ограбление покорённых территорий. В Орде находилось множество русских рабов и рабынь, ремесленников, заложников, ратников. Кто-то из них приехал в Орду по своей воле (как купцы или наемники), а большинство томились в неволе. Монголы долго сохраняли кочевой образ жизни и свою воинственную языческую религию. Тем не менее, оказавшись на перепутье между христианской Русью и мусульманской Средней Азией, ордынцы, по мере развития государства, нуждающегося в единобожии (цементирующем державу к освящающем власть верховного хана), должны были, подобно князю Владимиру I, сделать новый религиозный выбор. Хотя в Сарае с 1260 года существовала православная епископия, а многие из татар (в том числе, и из числа знати) приняли крещение (часто – в несторианской версии христианства), выбор веры был предопределен тем, что к началу XIV века в Золотой Орде доминировали чиновники-мусульмане и мусульманские купцы из Средней Азии. В 1314 году хан Узбек принял ислам и сделал его обязательной религией Золотой Орды, истребив и изгнав всех несогласных с этим выбором. Так Улус Джучи стал мусульманским султанатом.

Пережив политический и военный взлёт в середине XIII – начале XIV веков при великих ханах Бату, Берке, Ногае, Тохте и Узбеке, Золотая Орда вступила затем в затяжную полосу внутреннего кризиса («великой замятней» метко называли этот период 1360-х – 1370-х годов русские летописцы). Началась ожесточённая борьба различных военачальников и кланов за власть, причем темники (командующие туменами – десятитысячными отрядами) часто назначали и смещали (убивали) «своих» ручных ханов – марионеток из рода Чингисидов. (Ибо по традиции лишь члены этого рода могли претендовать на верховную власть.)

За двадцать лет в Сарае сменились двадцать пять ханов! Кровопролитная борьба между группировкам ордынцев и различными частями державы, сопровождающаяся массовой резнёй, а также неудачные войны с соседними государствами, ослабили империю Бату. Последний – и поистине смертельный – удар нанёс ей в 1389 и 1395 годах великий среднеазиатский правитель Тамерлан (Тимур), совершивший опустошительный поход в Поволжье и стёрший с лица земли золотоордынские города (им уж не суждено было вновь возродиться).

Золотая Орда как единое государство перестала существовать. Она раскололась на шесть частей, в большинстве своём вернувшихся к кочевому состоянию: Сибирское ханство (за Уралом), Казанское и Астраханское ханства (в Поволжье; при этом Казанское ханство было продолжателем Волжской Булгарии), Большую Орду (пытавшуюся в XV веке продолжать традицию Золотой Орды, – в Северном Причерноморье, Придонье и на Кавказе), Ногайскую Орду (в степях Прикаспия) и Крымское ханство (в Крыму и на Кубани). Первые пять ханств были постепенно, в течение XVI века завоёваны Московским царством, выступившим собирателем ордынских земель, преемником и наследником Золотой Орды в Восточной Европе. А Крымское ханство, став в конце XV века вассалом новой исламской сверхдержавы – Османской (турецкой) Империи, просуществовало до конца XVIII века, когда также было захвачено Российской Империей.

Альтернативы XIII века: главный враг – на Западе или на Востоке?

Подвергнувшись монгольскому завоеванию с Востока и одновременному натиску немецких рыцарей-крестоносцев с Запада, русские земли оказались в середине XIII века перед непростым выбором: где искать союзников и кого считать главным противником? Этот выбор должен был на многие века определить судьбу Руси. По словам С.Т. Жуковского и И.Г. Жуковской: «Из этой тяжёлой и унизительной ситуации существовало два выхода: либо искать союзников для отпора, либо окончательно забыть о былой самостоятельности и встроиться в монгольскую империю. Оказавшиеся на этом перекрёстке истории русские князья Даниил Галицкий и Александр Невский избрали разные дороги и тем самым во многом предопределили разные судьбы Северо-Востока и Юго-Запада Руси». В то время как Даниил Галицкий искал помощи против монголов на Западе – у папы римского и соседних западных государств (хотя и безуспешно), «Александр Невский активно и последовательно встраивая подвластные ему земли в государственную систему Монгольской империи. На этом пути ему приходилось круто ломать вольнолюбивые привычки своих подданных. Через десять лет после Ледового, побоища победитель рыцарей и защитник Новгорода вновь пришел в город – на этот раз его дружина охраняла татарских чиновников, проводивших перепись населения для сбора дани».

Политика Александра Невского строилась на безоговорочном принятии власти Орды, свирепом подавлении народных восстаний против неё, опоре на татарские войска в борьбе против вольных городов и политических соперников на Руси, и в столь же категорическом неприятии Запада. Князь Александр отверг все предложения папы и других христианских государей о союзе против монголов.

В 1257 году в Новгороде, до того независимом от ига Орды, произошло восстание против установления монгольской власти (проводником которой выступал князь Александр Ярославич) и против переписи населения, проводимой для установления размеров выплаты дани в Орду (эта перепись не только ограничивала вольности новгородцев и ложилась на их спины экономическим бременем, но и напомнила им один из признаков Конца Света, описанный в Апокалипсисе). Александр Невский сурово подавил это восстание, приведя в Новгород татарский отряд и свою дружину, а зачинщиков восстания приказал жестоко пытать. После этого им, по его повелению, выкололи глаза и отрезали носы (этот чудовищный обычай был позаимствован князьями из Орды, как и многие другие). Своего же сына, князя Василия, поддержавшего восставших, Александр изгнал из Новгорода.

А в 1252 году, когда брат Александра, великий князь Владимирский Андрей Ярославич, заключив союз с Даниилом Романовичем Галицким, попытался восстать против Золотой Орды и сбросить постылое иго, князь Александр Невский поспешил с доносом на брата в Орду. Он сообщил о нелояльности своего брата Сараю и сокрытии им части «выхода» (дани) в Орду, а также о подготовке им восстания, и привёл на Русь татарское войско («Неврюеву Рать»), в союзе с которым, вместе со своей дружиной, разбил своего брата в жестокой битве под Переяславлем. Во главе татарской армии Александр сжёг ряд главных русских городов и, в награду за беззаветную преданность новым хозяевам Руси, сам получил от захватчиков ярлык на великое княжение Владимирское. (В это же время князь Даниил Галицкий сумел разгромить аналогичную монгольскую карательную армию и несколько лет успешно отстаивал независимость своих русских земель).

Подобную политику сотрудничества с ханами, подавления народных восстаний, доносов и привлечения татарских войск на Русь, продолжили и сыновья Александра Невского князья Дмитрий и Андрей. При этом уже в XIII–XIV веках складываются (при активном участии православной церкви и князей-коллаборационистов) мифы о легитимности и непобедимости монгольской державы, о невозможности и незаконности сопротивления ей и нереальности попыток свергнуть монгольское иго, о необходимости покорно принимать его и о «мудрой политике» князей, ведущих себя подобным образом и будто бы рабской преданностью Орде оберегающих Русь от набегов и «чрезмерного» разорения. Князь Александр Ярославич (через пару веков получивший прозвище «Невский») стал образцом для подражания и центральным персонажем героической и политической мифологии Залесской Руси, а в 1547 году был официально канонизирован как святой. Если Орда поддерживала рост могущества православной церкви на Руси, то разгром Константинополя крестоносцами и наступление немецких рыцарей-крестоносцев в Прибалтике (где они сталкивались с встречной русской экспансией в борьбе за колонизацию и подчинение местного населения: эстов, финнов, ливов, пруссов и др.) сделали католический Рим и Запад вообще главным врагом в глазах русской православной церкви.

В целом, по словам современного историка В.Я. Хуторского, «отразив натиск с Запада, Русь была вынуждена подчиниться Востоку». Если ещё многие византийцы, решая подобную же проблему, говорили, что «чалма лучше тиары» и предпочли двумя веками спустя сдать Константинополь туркам, чем принять помощь и союз от католических стран, то и русские князья и духовенство в Северо-Восточной Руси предпочли покориться «басурманам», чем идти на союз с «латинянами». Напротив, Юго-Западная Русь избрала в этой ситуации противоположный путь: сближение с Западом, объединение вокруг Литовского княжества, спасение от ордынцев, усиление федералистско-договорных тенденций социальной жизни и ослабление тенденций авторитарных.

Оценки этого стратегического исторического выбора в современной науке существенно разнятся. Представители «евразийского» направления восторженно оценивают выбор Александра Невского. Так, историк-евразиец Г.В. Вернадский писал: «Александр Невский, дабы сохранить религиозную свободу, пожертвовал свободой политической, а два подвига Александра Невского – его борьба с Западом и его смирение перед Востоком – имели единственную цель – сбережение православия как источника нравственной и политической силы русского народа.»

По мнению крупнейшего евразийца Л.Н. Гумилёва, натиск Запада грозил Руси потерей не только политической независимости, но и культурно-религиозной самобытности (с обращением в католическую веру). «Союз Руси и Орды», созданный титаническими усилиями Александра Невского, был, по словам Л.Н. Гумилёва, «благом для Руси» как в борьбе с католической экспансией, так и «с точки зрения установления порядка внутри страны».

Иначе оценивает этот выбор американский историк Джон Феннел. По его мнению, проордынский курс Александра Невского способствовал укреплению монгольского владычества, в то время как деятельность князей Даниила Романовича Галицкого и Андрея Ярославича позволяла Руси освободиться от гнёта со стороны Орды уже в середине XIII века. Ведь, если Даниил Галицкий мог успешно противостоять Орде, опираясь лишь на скромные силы своих земель, то присоединение к его союзу с Владимирским князем Андреем Александра (вместо предательского доноса) могло бы переломить ситуацию и освободить все русские земли от монголов. Джон Феннел полагает: «Так называемое татарское иго началось не столько во время нашествия Батыя на Русь, сколько с того момента, как Александр предал своих братьев… Александр не сделал ничего, чтобы поддержать этот дух сопротивления Золотой Орде. Требуется беспредельная щедрость сердца, чтобы назвать его политику самоотверженной».

Bepul matn qismi tugad.

История русского народа и российского государства. С древнейших времен до начала ХХ века. Том I

Петр Рябов

4,7

9 baho

Izoh qoldirish

iqtiboslar

Parchani o`qish

87 406,98 s`om

Janrlar va teglar

Yosh cheklamasi:

Litresda chiqarilgan sana:

05 avgust 2016

Yozilgan sana:

2015

Hajm:

490 Sahifa 1 tasvir

ISBN:

978-5-9906550-6-5

Mualliflik huquqi egasi:

Прометей

Yuklab olish formati:

epub, fb2, fb3, ios.epub, mobi, pdf, txt, zip

Kitobni o'qish: «История русского народа и российского государства. С древнейших времен до начала ХХ века. Том I»

* * *

I
«Откуда есть пошла русская земля?» (Происхождение Руси: IX – начало Х веков)

Географические факторы в русской истории

«Норманнский вопрос» в историческом науке

Что означает слово «Русь»?

II
Русь Киевская (Вторая половина X–XI века)

Русь и Византия

Рабство и социальная природа Киевской Руси

III
Русь удельная (XII – первая половина XIII веков)

3.1. «Каждый да держит отчину свою»

3.2. Юго-Западная Русь (Галицко-Волынские земли)

3.3. Северо-Западная Русь (Великий Новгород и Псков)

3.4. Северо-Восточная Русь (Ростово-Суздальская земля)

«Моление» Даниила Заточника

IV
Русь Монгольская и Русь Литовская (XIII–XV века)

4.1. Монгольское иго и его последствия для истории Руси

Споры в исторической науке о влиянии монгольского ига на историю Руси

Золотая Орда и её наследники

Альтернативы XIII века: главный враг – на Западе или на Востоке?

Janrlar va teglar

Ushbu kitob bilan o'qiladi

O'xshash kitoblar

Muallifning boshqa kitoblari

Kitobni o'qish: «История русского народа и российского государства. С древнейших времен до начала ХХ века. Том I»

* * *

I«Откуда есть пошла русская земля?» (Происхождение Руси: IX – начало Х веков)

Географические факторы в русской истории

«Норманнский вопрос» в историческом науке

Что означает слово «Русь»?

IIРусь Киевская (Вторая половина X–XI века)

Русь и Византия

Рабство и социальная природа Киевской Руси

IIIРусь удельная (XII – первая половина XIII веков)

3.1. «Каждый да держит отчину свою»

3.2. Юго-Западная Русь (Галицко-Волынские земли)

3.3. Северо-Западная Русь (Великий Новгород и Псков)

3.4. Северо-Восточная Русь (Ростово-Суздальская земля)

«Моление» Даниила Заточника

IVРусь Монгольская и Русь Литовская (XIII–XV века)

4.1. Монгольское иго и его последствия для истории Руси

Споры в исторической науке о влиянии монгольского ига на историю Руси

Золотая Орда и её наследники

Альтернативы XIII века: главный враг – на Западе или на Востоке?

Janrlar va teglar

Ushbu kitob bilan o'qiladi

O'xshash kitoblar

Muallifning boshqa kitoblari

I
«Откуда есть пошла русская земля?» (Происхождение Руси: IX – начало Х веков)

II
Русь Киевская (Вторая половина X–XI века)

III
Русь удельная (XII – первая половина XIII веков)

IV
Русь Монгольская и Русь Литовская (XIII–XV века)