Kitobni o'qish: «Старый дом под черепичной крышей»

Отверженные
и позабытые

Часть первая

Вступление

Эту историю мне рассказал профессор – Вениамин Павлович Позолотин, человек интеллигентный, большого ума и необычайной доброты. Он так мне и сказал, что если б сам не был участником тех событий, то ни за что бы не поверил в их реальность и посчитал бы всё произошедшее за досужие вымыслы и пустопорожние байки и попросил меня, за неимением времени у самого, так как улетал на симпозиум в Стокгольм, записать эту историю и изложить её последовательно и по мере сил художественно. Особой художественности в изложении я ему не обещал, а вот то, что перескажу всё в точности и даже слово в слово, за то поручился. Итак, слушайте.

Глава 1. Отверженные и позабытые

Загородные сумерки. Скоро, совсем скоро вылезет из ближайшего оврага лохматым привидением ночь и осторожно поползёт на запад.

Тихо. Всё примолкло при её приближении. Вот лохматая выпозла из оврага, ткнулась мохнатым носом в наполовину облупившийся ствол высохшей осины, что стоит рядом с покосившимся бетонным забором городской свалки, поднялась на задние лапы и тронула передними хрупкие нижние веточки. Вздрогнули ветки, потревожив сон сидевшей на суку древней горбатой вороны, на что та, ещё больше сгорбившись, втянула плешивую голову между крыл, засунув поглубже усатый клюв в перья и ворчливо выдохнула своё воронье: «Кра-ха-хе…».

Немного погодя на фоне дубового леса, ещё более тёмного, чем пространство вокруг, проявилось внушительных размеров медленно движущееся тёмное пятно. Что это, или кто? – неизвестно. Очертания пятна вряд ли могут напомнить кого из крупных диких животных, живущих в здешних краях, но это животное. Ни вздоха, ни гласа, только слышно, как приходят в движение под его могучей поступью овражные осыпи. Говорят, что это «Хранитель», но это не так, это не хранитель, это «Собиратель». Хранитель придёт позже.

Никто и никак не отреагировал на его появление, лишь одна плешивая ворона повернула в сторону таинственного пятна крючковатый нос, затем повернула этот нос в сторону мусорной свалки, откуда послышались непонятные скрипучие звуки и, не найдя в этих явлениях подлунного мира ничего необычного, задремала.

………………..

– Кр-е-х – раздался звук со стороны бетонного забора. Этот звук произнесли скрипучие петли двери сторожевого вагончика на территории городской свалки. Дверь вагончика приоткрылась и из неё высунулась по пояс голая фигура человека.

– Профессор, а, профессор!! Где эта сивая морда шляется?! – раздался из-за бетонного забора сипатый пропитой голос.– Я тебя спрашиваю – учёная харя… где ты есть? Светило науки… Иди… посвети… ни хрена не вижу… Где ты есть?.. Золотой ты наш. – Говоривший ехидно хихикнул. – Не-е-т… – ты только позолоченный, до золотого тебе далеко-о-о. Иначе твоя фамилия была бы «Золотов», а ты только По-зо-ло-тин… не шедевр… А если бы был Золотов, то был бы человек, а не бомж на городской свалке.

Обладателю голоса явно нравилось изрыгать брань на этого Позолотина. Встречаются такие люди чаще из разряда ничтожеств, которые заимеют хотя бы какую-либо над кем власть, то уж считают себя вершителями судеб и никак ни меньше.

– Подойди, объясни диспозицию,– продолжал голос,– иначе я тебя урою…

Взвизгнула раскрывшаяся, теперь уже настежь, дверь вагончика, служащего на свалке караулкой, диспетчерской и бог знает чем ещё; жёлтое пятно света вывалилось в дверной проём, упало на землю и замерло. Так ничего и не осветив вокруг, оно просто лежало на земле, как пупыристая большая жаба с выкаченными глазами, которые невидяще смотрели в такое же пустое, чёрное и бессмысленное над головой ночное пространство.

На пороге раскрытой двери вагончика появился заспанный, с взлохмаченными редкими волосами, слегка покачивающийся человек. Эти слова принадлежали ему. Видно он накануне изрядно набрался, и теперь пытался привести себя в чувство и выяснить обстановку, так как в голове его перепуталось не только время, но и место его нахождения. Единственное, что этот человек знал, это то, что профессор должен быть всегда рядом и обязан являться по первому его зову, а тут его нет. Это непорядок. А кто, тогда ему, Симе – главному распорядителю, одновременно сторожу и диспетчеру городской свалки разъяснит, какое сейчас время суток: утро, вечер или ночь и укажет час?

Немного погодя, в световом пятне появился маленький худенький старичок, Он шагнул в световое пятно из темноты. Жёлтая световая жаба под его ногами недовольно квакнула, пошевелилась и ещё больше выпучила лупоглазое око, с целью получше рассмотреть того, кто смел нарушить её покой и нельзя ли употребить этого бедолагу в поздний ужин. Жабий глаз поворочался туда-сюда, посмотрел, хлопнул раза два морщинистыми одутловатыми веками и тут же закрылся недовольный худобой и костлявостью старичка. Пришедший человек в порванной и через край зашитой рубахе и штанах, застёгнутых на одну пуговицу, с лямкой через плечо, мог только испортить аппетит и ничего больше. «Фу! Неинтересно и даже противно», – подумала жаба и недовольно съёжила пупыристую кожу.

Хотя одежда старичка была и зашарпана, лицо же и манеры говорить, выдавали человека культурного и образованного.

– Я здесь, – проговорил старичок немного испуганно и чуть склонил голову набок. Во всей его фигурке: в склонённой седенькой голове, в немного растопыренных в коленях ногах и обвислых плечах сквозила абсолютная покорность.

– Вижу что здесь!.. не слепой!.., – раздался опять тот же голос, – а вот ты, наоборот, у меня сейчас ослепнешь… Это тебе Сима говорит, а у него слово с делом не расходится, сам знаешь…!! Что, не видишь, что Сима встал и ему надо уяснить диспозицию!?

– Да, хозяин, – вкрадчиво сказал старичок, ещё больше склонив голову, тем самым показывая свою уже не абсолютную покорность, а сверхпокорность; такую покорность, которую только можно умозрительно представить, но описать уже никак нельзя, потому как имеющиеся образы никоим образом не идут с ней ни в какое сравнение.

– Не правильно отвечашь! – надменно пробасил Сима. – Я тебе не хозяин, я твой начальник, а хозяин у нас один – сам Фома Фомич! – и, назвавшийся Симой человек, поднял палец к верху, как бы указывая, на особое величие этого Фомы Фомича, а может быть его перст указывал на небо, в знак особой богоизбранности этого Фомы Фомича, который, в общем-то, являлся ни кем иным, как директором городской мусорной свалки.

– А чтобы ты, учёная каналья, впредь понимал перед кем стоишь, а стоишь ты, повторяю, перед самим Симой, то тебе за это следует долбан, – и он, приставив к лысине профессора три пальца, оттянул средний и резко отпустил, больно ударив профессора в затылок, после чего на голове несчастного сразу появился малиновый рубец. – Это тебе не Рио-де-Жанейро, за непочитание старших положено, а теперь пошёл вон, рваная черепаха, а ещё говорит, что лекции в Сорбонне читал, падаль… Ха-ха-ха!! Ещё скажи, что ты в Рио-де-Жанейро был…

– И в нём тоже…, – тихо сказал пришедший.

– А это ты, братец,,.. загну-ул. Удивлённо произнёс Сима. – За враньё положен долбан, но я сегодня добрый, иди, откуда пришёл, кочерыжка плешивая.

Старичок поклонился и, не разгибаясь, стал пятиться, через несколько секунд ступил в темноту и исчез, а Сима продолжал ругаться и посылать вслед старичку нелицеприятные слова:

– И помни, что ты давно не профессор!! – громко говорил Сима в пространство ночи.– Кхе… кхе… кхе… Я тебя разжаловал. Ты господин – «никто», понимаешь? «Ни-кто» и звать тебя ни-как. – И человечек, затрясся в неудержимом хохоте, затем дверь с тем же противным визгом захлопнулась и вместе с её закрытием в вагончик, облизнувшись и громко чмокнув губами, впрыгнула грязно-жёлтая световая жаба.

....................

– Вот мразь, – проговорил профессор, втискиваясь в тесную дощатую хибарку, приютившуюся в дальнем углу территории свалки о двух ржавых кроватях, стоящих одна на другой и маленьким оконцем, в стене, в которое был вставлен осколок зеленоватого стекла.

В этой хибарке Вениамин Павлович Позолотин живёт вместе с таким же бедолагой как и он – художником Крокычем. Оба они приживалы городской мусорной свалки. Семён Ваганович Крокыч в отличии от профессора высок, красив, статен, с вьющейся шевелюрой чёрных как смоль мягких волос, которые всегда спадают вниз и красиво обрамляют его тонкое с необыкновенно живыми глазами лицо. Главным украшением этого, как я уже сказал, «необыкновенно живого лица» является очень изящный чуть-чуть длинноватый с горбинкой по средине аристократический нос. Этот нос показывал, что его обладатель – человек чувственный, эмоциональный, тонкий, а высокий лоб говорил о его недюжинных мыслительных способностях. Внешне он немного походил на писателя Гоголя.

Семён Ваганович всегда очень следит за своей внешностью и хотя, одежда его была с той же свалки, но костюм на нём сидит всегда очень аккуратно, ботинки не стоптаны, он их вовремя подколачивает какой-нибудь резинкой, не давая им окончательно изорваться и по внешнему виду он мало походит на бомжа, а точнее сказать, в его внешнем виде не было даже следов бомжевания. Про него можно даже сказать, что в обстановке, в которой он находится, по сравнению с другими бедолагами задворков сегодняшнего мира, – он эстет. Слово «эстет», отображает не только его манеру говорить, следить за своим внешним видом, но относится и к образу его мыслей, которые всегда проявляются в разговоре с профессором самым изысканным и деликатным образом. Поговаривали, что он и не бомж совсем, а имеет в городе квартиру, только отдал её какой-то беженке с горячей точки из ближнего зарубежья с многочисленным семейством, а сам переселился сюда, сколотив себе эту дощатую хибарку без какого -либо комфорта и даже без элементарных жизненных условий и стал рисовать. Возможно всё это и враки, только на него это очень похоже. Именно человек высочайшей культуры и внутренней самоорганизации так и мог поступить. Мир денег, золота и гламура мстил художнику за добровольный уход на задворки от сверкающих прелестей мира, но он не обращал на это внимания. Крокыч всегда был весел и только, когда садился за мольберт, то сосредоточившись, уходил в себя и становился таинственно угрюм, а в часы наивысшего напряжения даже жёлчен. Кровь как бы отливала от его лица, а глаза уходили глубже в синету подбровных дуг. Рисовал же он с упоением, иногда днями просиживая за этюдами. Выберет какую- нибудь заплесневелую кадку из – под рыбы, прикрепит на неё планшет и рисует, рисует, рисует.

Вениамин Павлович, как никто другой, понимал своего друга и нередко буквально приволакивал его с «натуры» и приводил в чувство холодной водой и настойкой валерьянового корня, укоризненно говоря: «Зачем же вы, дружище, паритесь на солнце, да ещё около этой вонючей кадки? Это, право, не полезно ни вам, ни вашей картине. Вы должны жалеть себя, потому как ваше тело – это храмина божия и Создателю совсем неприятно, что вы, созданное им тело, разрушаете… Вы не имеете никакого права разрушать то, чего не создавали. Вы, милейший, вандал.

– Это я вандал!! – возвысил голос Крокыч.

– Так чему вы удивляетесь, дорогой!? Вы хотите сказать, что художники не могут быть вандалами?

– А вот тут вы, уважаемый профессор, не правы и решительно не правы! – начинал, как всегда, оспаривать Вениамина Павловича художник. Глаза его при этом загорались и он тут же начинал объяснять профессору с жаром, что он не маляр, а художник: «Я должен реализовать данный мне Творцом талант и он меня простит за чрезмерное рвение, этим рвением я увеличиваю славу Создателя… Чем же я плох? Разве только плох тем, что не закопал свой талант в мусор, а пытаюсь его умножить?»

– И для этого обязательно нужна тухлая бочка на солнцепёке? – Без тени насмешки и с любовью спрашивает профессор.

– Это только маляр рисует то, что видит, – запальчиво начал объяснять Крокыч, – а я художник и должен при помощи красок передать не только видимое, но и невидимое, например запахи, а не просто нарисовать воздух, хотя и воздух тоже, но обязательно наполнить этот воздух живыми запахами, звуками… Да, да, любезный,… именно живыми запахами и звуками и тогда картина становится иным миром, а её рамка просто преддверием в него. Но и это не всё, дорогой друг. Рисуя, я всегда имею в виду, что воспроизвожу только частичку мира, но через эту частичку я стремлюсь показать весь мир.

– И через рваную галошу на переднем плане вашей картины, с изношенной матерчатой подбойкой, с невыцветшей тканью на отогнутом уголке? – спрашивает совершенно серьёзно профессор.

Надо сказать, что они никогда не высмеивали друг друга и ко всему, казавшемуся простому человеку обыкновенной глупостью, относились весьма серьёзно, потому что знали – за этой «глупостью», стоит, пока неосознанная и ими до конца непонятая реальность. Спорили они иногда подолгу, но всегда, даже в непримиримом споре относились друг к другу весьма уважительно. Вот и теперь они опять выясняют взгляды на мир и искусство.

– Вот именно… вот именно, – заулыбался Семён Ваганович, – а я ведь знал, что вы заметите этот чистенький лоскутик на старой рваной галоше… знал… Добрейший мой человек, а не кажется ли вам, что жизнь в миру сродни этой многотерпеливой обуви? И нет на ней уже ничего, чего бы не коснулись камни, гвозди, зной и грязь и только, уже в выброшенной на свалку и совершенно искалеченной, в ней ещё теплится её оголённый, трепещущий и никому не подвластный дух и новизна, которые и выражаеются через этот удивительно чистенький, можно сказать, первозданный матерчатый уголок подбойки.

– Что-то сударь очень глубоко, для обычного понимания, – мягко проговорил профессор.

– Ни сколько… – взволнованно сказал художник,– это только частичка рисунка, и она, оторванная от картины, требует пояснения, а на большом полотне это будет не только не непонятно, но просто будет резать душу своей бесконечной правдивостью. Торжество пошлости современного мира будет повергнуто!.. Между прочим чрезмерное накопительство и мода это тоже пошлость…

– Да… да… я, кажется, понял идею… вы меня, Ваганыч, простите…

Вдруг художник схватил профессора за руку, прижал её к своей груди, от этого могло показаться, что он сумасшедший. Возможно, и мелькнула бы такая мысль у обывателя, но только не у Вениамина Павловича, потому что и он относился к такому же разряду людей, чья переполненная страданиями душа тоже нередко искала выход в таких же необъяснимых всплесках энергии и торжествах провиденья. Только в такие моменты Позолотина уже поддерживал и этой поддержкой успокаивал и ободрял Семён Ваганович. Это действовало на обоих отрезвляюще. Вот и сейчас художник, почувствовав заботу и понимание, разом пришёл в себя, точнее перешёл из своего глубинного мира духа, в котором только что пребывал, в этот мир и сказал немного укоризненно, обращаясь к профессору:

– Зачем вы пьяному Симе на глаза показываетесь, – покричит… покричит и бросит, а..?

– Так выгонит отсюда и этого крова лишимся, а тут, крыша над головой, какая никакая еда находится, дровишек насобирать можно, печку протопить, когда холодно…

– Он же Фомы Фомича шавка, этот Сима,– поясняет Семён Ваганович, – сам боится, что его хозяин турнёт, вот и служит верой и правдой и неправдой тоже. По сути, он такой же бездомный как и мы, у него кроме этого, казённого вагончика ничего нет.

– Бездомный-то он бездомный, а власть имеет, приближённый, так сказать, к телу, – докончил профессор.

– Сволочь он порядочная, почище своего хозяина, гнида кусучая, – зло сказал Крокыч. Меня он старается не трогать, а вас не боится, потому, как вы позже меня появились на свалке, а я помню то время, когда он сам сапоги Митяю лизал и на вашем месте спал.

– А кто такой Митяй?

– Был тут до Симы, такой же, как и он хмырь, Митяем звали. Он Симе долбанков отвешивал, за непочтение старших. Сима эту систему с обворовыванием бомжей придумал, а не Митяй. Раньше тут так не было. – Что человек на свалке нашёл, то и его, а Сима другие порядки завёл – мзду с каждой найденной бутылки берёт, а не дашь – в шею. А если кто чего утаил, так или оброк наложит, или на неделю от свалки отлучит. Что вам говорить, вы и сами это хорошо знаете… При Митяе было вольготнее, хотя гнида была ещё та. Вспоминать то, как с ним расплачивались неимущие, стыдно. У того были свои тараканы в голове.

– А куда Митяй делся?

– Опился и умер на мусорной куче, а этот на его место, в прихлебатели махнул. Он меня за это не любит и побаивается, что я его подноготную помню. Других, кто его раньше знал, он всех со свалки выкурил, разбрелись кто куда.

– А чего он на меня взъелся? – спросил Позолотин.

– Так он терпеть не может тех, кто грамотнее его. Вы – профессор, а у Симы семь классов школы и восьмой коридор, куда его постоянно выставляли, да срок на зоне в придачу.

– А чего вы ему не скажете?

– Я сам по себе живу, в чужие дела не лезу, вот он меня и терпит.

– Послушай, Крокыч, может Симу поставить на место?

– Не поставишь, – заметил Семён Ваганович. – У них сила. Ты думаешь, он бы так издевался, если бы не директор свалки? Тот всю эту пирамиду выстроил. – Семён Ваганович помолчал и продолжил. – А что, удобно, сам в городе офис имеет, а Сима вроде управляющего здесь. Не будет же Фома Фомич на свалке гниющим смрадом и дымом дышать? Так заедет иногда со своей молоденькой красоткой, – всё в порядке, – и прочь, а та ещё носик пальчиками зажмёт, чтоб дух от свалки в нос не шибал и стёкла у машины поднимет… – что, не так?.. Так, – и он тряхнул шевелюрой. – Сам знаешь, что так, а говоришь.

Колеблющийся свет свечи слабо освещал хибарку с одним столом и стянутым проволокой стулом. На стене, повыше оконца, была сделана большая полка, куда профессор складывал, найденные на свалке, книги. Он всегда ворчал, когда находил то или иное раритетное издание и говорил, что люди сходят с ума, выбрасывая на свалку книги, что им нет цены. Остальное место в хибарке было заставлено планшетами, сделанными из картонных коробок. Это – эскизы Крокыча. Если же отодвинуть на стене почти незаметную картонку, то за ней откроется небольшая ниша. В нише лежат две стопки листов бумаги – это рукопись Вениамина Павловича. Одна стопка – черновой вариант, а другая – беловик.

«Интересно – что же он пишет?» – спросите вы. Поверьте мне на слово, что не может солидный учёный, историк, искусствовед, этнограф просто прозябать на свалке и не вести по мере сил и возможностей никакую научную работу. Эти рукописи в нише – плод размышлений профессора, это самое ценное, что у него есть в этой жизни. Нишу для профессора устроил Крокыч, после того как Сима, застав Позолотина за рукописью, со словами «Это тебе не Рио-де-Жанейро», выхватил листы, порвал их в мелкие клочки и бросил в лицо растерявшегося профессора. Причём здесь Рио-де-Жанейро – никто не знал. Наверное, Сима и сам не объяснит этого изречения, но автору мнится, что Сима представляет город Рио-де-Жанейро неким на земле раем. Только вряд ли он в нём когда-либо был.

Из сказанного же нельзя делать вывод, что Сима совершенное ничтожество и что в его сердце нет ничего святого. Как правило, напившись водки, он садится на пол своего вагончика или на мусорную кучу и, обхватив голову руками и раскачиваясь, начинает протяжно издавать один звук, похожий на плачь. «Ы-ы-ы…».

– Надо сходить, – как всегда говорит в такие моменты профессор, слыша Симин вой.

– Не ходите, – обычно жёстко отвечает Крокыч, – повоет, повоет и бросит; не первый раз.

– Не могу, у человека душа плачет, – как всегда отвечает художнику Вениамин Павлович и направляется к двери, говоря на ходу – не клоп же какой, а человек. Душа его у зла в затворницах пребывает, а её бог создал.

– А по мне он хуже клопа, – парирует Крокыч. – Клопу простительно, он не понимает того, что кровь человеческую пьёт, а этот… И вы тут ещё со своей жалостью… Не понимаю… – и дёргает плечом.

Но Вениамин Павлович всё равно в такие минуты уходит к Симе, садится около него и начинает говорить ни к кому не обращаясь; говорит про культурные слои, про исчезнувшие цивилизации, про Христа и человеческую вечно живую душу. Профессор рассказывает, а Сима, сжав зубы и, раскачиваясь воет. Иногда он бросает выть и, в упор глядя на профессора, бросает: «Не надо про цивилизации, хрен с ними… ты мне лучше про Му-му скажи… За что собачку утопили?.. А?.. Зачем!?.. безвинное существо… сволочи… все сволочи… Это мы звери, а они люди… Ы-ы-ы…

Сима всегда выл, крепко стиснув прокуренные желтоватые зубы, отчего лицо его принимало страдальческое выражение. Кончалось это всегда одним и тем же. Бросив выть, Сима всегда, как после пробуждения, устремляет взгляд на профессора и кричит: «Сволочь… Ненавижу и цивилизации все твои ненавижу и тебя ненавижу. Да что ты!!! Я себя ненавижу-у!», – и начинает бить себя в грудь кулаком, после чего падает, скрежещет зубами и затихает, а профессор уходит к себе, ложится на кровать и тоже, глядя в потолок, начинает вздыхать и вслух рассуждать о несовершенстве земного мира. На это художник реагирует всегда одинаково и без какой-либо иронии.

– Что, убедили мразь сволочью не быть?

– Зря вы так, – выслушав Крокыча, говорит профессор. – Ему больнее чем нам.

– Это отчего же?

– Наши тела, хоть и в яме, но свет Божий видят, звёзды на небе, а его душа во тьме мается, но и она в часы смятения способна к состраданию.

– Кому же интересно она у него сострадает? – с скептическим прищуром спрашивает Крокыч.

– Герасиму… Кому ж ещё? Ему эта история в детстве видно сильно в душу запала. Вот ему он и сострадает… Герасиму и его собачке Му-му. – Уточнил Позолотин. – Если человек хоть кому-то сострадает, значит, он не совсем потерянный, хотя до пропасти один шаг, и может даже висит над ней, судорожно вцепившись в какую-нибудь палку, а он вцепился в этот рассказ про Му-Му и рассказ Тургенева его удерживает.

– Сомневаюсь… глюки, наверно, пьяные…

– Это не глюки, Ваганович, это душа обделённая любовью плачет. Без любви никто на земле не может жить, даже самый отпетый мерзавец. В такие минуты я в Симе человека вижу. Только в такие минуты его душа милосердие принимает, а в другие – это же человеческое милосердие жжёт его как калёным железом, что за это милосердие он и убить может, потому как оно ему ненавистно.

– Почему ж ненавистно? – спрашивает, пытаясь понять друга, художник.

– Изобличает оно человека, его противление мироздателю показывает… В такое время человек становится хуже зверя лютого, весь мир убить готов в ненависти своей…

Такие споры продолжались каждый раз, с одним и тем же концом – оба ложились на свои скрипучие ржавые кровати с повизгивающими растянутыми пружинами, тушили свечу, так как в их хибарке электрического света не было, и долго ворочались, издавая вздохи и непонятное бормотание.

Велик русский человек в кротости своей. Многое вмещает это слово, но многого и не вмещает, потому, как не достаёт ему полноты, чтобы вместить в себя, то принижение своих сил и достоинств, на которое способна только русская душа. Ан, смотришь, другой народец пухнет от высокомерия, стелет под себя газетный лист, чтобы быть хоть на малую толику выше и уже смотрит с презрением, и уже мнит себя чем – то, высоким и недосягаемым. И невдомёк ему в гордой ущербности своей, что не рассмотрел он гору, уткнувшись в неё носом, и не увидел он, сидя на острове, океан с многоэтажными волнами. Как огромен океан, так и необозрима русская душа. Ибо только в чрезмерно великом океане, есть сверхглубокие океанские впадины, в которых укрощается буйство океанских вод, равно, как успокаиваются и врачуются силы души в принижении своём. Ибо, как из океанских впадин затем поднимаются водяные глыбы неимоверной величины и силы – точно так же поднимается и возрастает дух русского человека, заживо закопавшего себя в презрении к своей немощи. И, вот уже радуются о похоронившем себя, нетерпящие его, и пляшут самозванцы на его могиле, и уже положили огромный камень, придавив место, и уже ставят столы, чтобы отпраздновать долгожданное событие. И невдомёк тлетворным, что как, напитавшись соками земли, разверзается закопанное семя и, произрастая, рушит все преграды на своём пути, и никто не может остановить этого движения, так происходит и с русским человеком в восставании его. Вот, уже вздыбился евразийский материк, давая проход великому и незнаемому. Рассеклись молниеподобно степи, раскололись словно ореховая скорлупа вечные горы, разорвались голубые жгуты рек, пресеклись, низвергающиеся со скал, водопады. С испуганным удивлением смотрит всё живое на происходящее, не имея возможности дать должной сему оценки. И произрастает из материка русский дух, и достигает неба, и сторонятся звёзды, чтобы дать проход исполину. И если б жили люди в других галактиках и мирах, то и они не смогли бы не увидеть возрождения русского человека. Звёздный народ, космическая его душа, необъятно его сердце; безмерна, велика страна Россия, в которой он живёт. Радуйтесь, люди, ликуйте, знающие его народы и трепещите, высокомерные.

Глава 2. Незваные гости

Пока Крокыч спал, а Позолотин ворочался на своём соломенном матрасе, пытаясь забыться, в городе, на улице Большая Горная, что тянется от моста через Волгу, до самого Сенного базара, в большом старом доме, крытом красной черепицей, с полуподвальным помещением и слуховым окном на крыше, происходит не менее значительное событие. Да-да. Это событие, может быть, даже важнее эпизода на мусорной свалке и рассказ надо было начинать с него, да зацепила меня профессорская судьба, не удержался. В общем, к Позолотину и Крокычу мы ещё вернёмся, и не раз, так, что ничего страшного не произошло, другие события заслуживают не меньшего внимания.

Вокруг дома на Большой Горной улице сгустились сумерки. А если быть абсолютно точным, то не на самой улице, широкой и длинной, а в закоулке, примыкающем к Большой Горной и граничащем с Глебучевым оврагом. Этот тупичок с одноэтажными домами убирает дворник Никита, который он важно называет двором, потому как столпившиеся здесь домики и образуют этот своеобразный двор, где не только все люди друг друга знают, но и кошки, и собаки тоже. Посреди этого закоулка-тупичка стоит столб, на котором висит и светит, засиженная ночными обитателями, электрическая лампочка. А за абажуром лампочки сразу начинаются сумерки. Только здесь, среди мало-мальски освещённых домов, они не столь густы как на свалке и жёлтые световые пятна на земле от отворяющихся дверей совсем не похожи на грязных световых жаб, а более походят на нечаянно пролитое у дверей топлёное с хрустящей корочкой молоко. Это молоко при закрывании двери быстро слизывается с земли вечерними сумерками, похожими на серого пушистого котёнка. И не успеет дверь закрыться, как шмыгнёт непоседа в последнюю секунду за порог и, изумляясь его прыти, удивлённо промурлыкает коваными петлями дощатая дверь.

Закоулок, как закоулок, тупичок, как тупичок. На первый взгляд, ничего необычного. «Не-е-е, – скажет с улыбкой знатока читатель, имеющий какое -либо отношение к этому месту. – Не та-а-к… – Потому как он лично наблюдал за таинственными явлениями, происходящими в этом месте, и не во всём закоулке, а в небольшом дворике старого одноэтажного дома, крытого красной черепицей, стоящего рядом с Глебучевым оврагом и огороженного подгнившим дощатым забором.

Ну как, например, объяснить тот факт, что во дворе этого дома отродясь не бывало никакой живности, а соседи нередко слышат как за дощатым забором нет-нет да и прокукарекает петушок, заблеет овечка или раздастся топоток конских копыт? Но и это пустяки. А как вы смотрите на то, что вдруг ни с того, ни с сего открывается калитка, а во дворе никого нет, никто не выходит… и во дворе пусто? Люди-то не слепые. Дверь вот так открытой постоит, постоит, да и захлопнется сама собой и щеколда щёлкнет. Или как вы отнесётесь к тому, что из чердачного окна на головы добропорядочных граждан вдруг проливается сонм звуков, похожих на средневековое сражение? Сейчас, правда, в век всевозможных музыкальных устройств это не сложно сделать, но ведь и задолго до появления компьютеров, когда на весь закоулок имелся только один патефон с единственной ржавой иглой и ободранной пластинкой, происходило то же самое. Столкнувшись с такими явлениями, даже закоренелый атеист, возьмёт да и перекрестится на голубой купол церкви и, робостно, с оглядкой, пойдёт своей дорогой… Загадочный дом. Странный дом. Непонятный…

А может быть в нём живут привидения, которые нет-нет да и заявляют о себе подобным образом? Если вы так подумали, то будете не единственными в своём мнении. К такому же мнению склоняется большинство жителей близлежащих домов, но так ли это на самом деле? – никто из них не знает. В лучшем случае соберутся соседи, сядут на скамеечку, подумают, поскребут затылки, повздыхают, порассказывают всякие страшилки на сон грядущий и разойдутся, вот и всё. А привидения, сами знаете, от лукавого, тут и рассуждать, и догадки строить нечего.

Возьмите, например, такой случай. И не какой-то там закомуристый, что мозги от его анализа закрутятся, а самый, что ни на есть рядовой. Зашёл как-то во двор один человек, среднего возраста и на вид никакой не бомж; возможно, ему взгрустнулось, а может быть и ещё какая напасть с человеком приключилась, что ему выпить захотелось чего покрепче. И деньги у человека были. Взял он бутылку водки и сел под сливой в тенёчке. Сидит этот человек в тенёчке и совершенно ничего худого никому не делает, просто сидит и сидит. Перед ним бутылочка уже наполовину опорожнённая и сам он не то чтобы пьян, а можно к нему применить слово «навеселе». Так вот сидит этот человек этак тихохонько, а когда решил ещё из бутылочки отпить, да к губам её поднёс и даже один глоток сделал, тут всё и началось. Мужичок после глотка вдруг стал подозрительно осматриваться, вроде как непонятно ему что-то? на бутылку глядит обалдело. А что на неё смотреть, когда она около ног его как стояла, так и стоит. Мужичок этот дворника зовёт. Подошёл дворник с метлой в клеёнчатом фартуке, с редкой бородой. Спрашивает, дескать, что надобно? А тот ему тоже так деликатно, мол, не обессудь, не мог бы ты попробовать, что в бутылке? Дворник попробовал, «вода» говорит. После этих слов мужичок стал ещё больше озираться, да и как даст со двора дёру, только его и видели.

Аналогичные факты можно приводить и ещё, только от простого их перечисления толку не будет, одна развлекаловка, а вдумчивый читатель обязательно автору попеняет, дескать, байки мы и сами горазды рассказывать, а ты нам суть копни, да на всеобщее обозрение, да так, чтоб ни тени сомнения ни у кого не осталось…

Тут я забегать вперёд не буду, потому, как тоже столкнулся с этой проблемой, а точнее – непонятностью и по опыту знаю, что во всяком деле нужно время для размышлений, вот так.

....................

В сторонке от покрытого черепицей дома, ютятся крытые ржавым железом или рваным от времени рубероидом покосившиеся, подгнившие и почерневшие от времени дощатые сараи. Их среди навалившейся темноты почти не видно. В этом месте, где двор заканчивался обрывистым спуском в Глебучев овраг, неожиданно появились двое. Щуплые силуэты выдают подростков. Они крадучись подходят к дощатому сараю, и, так же крадучись, обходят его кругом. Говорят вполголоса. Длинный и тонкий пощупал замок, толкнул плечом дощатую дверь. Дверь не поддалась.

– Тут, Пегас, не выйдет, – заметил маленький и кругленький, переходя на полушёпот. – Давай посмотрим на крепость стены, может быть доску какую оторвать удастся. – Они юркнули за сарай и вскоре с тыльной стороны раздался скрежет отдираемой доски. После того как доска была оторвана и звук от вылезавших гвоздей угас, и никто из жильцов тупичка по существу происхождения этого звука не встревожился. Маленький пролез в сарай, а длинный остался поджидать его снаружи. Немного погодя длинный просунул голову в прогал между досками и сказал тому, кто внутри:

– Осторожно ходи… не свали чего… – и немного погодя. – Так есть там чего-нибудь или нет? – Ты, Муха, по стенам смотри, может чего под крышей подоткнуто? Антиквариат бывает на видном месте лежит. Может самовар или часы столетние; мобильником подсвечивай.

– Сам знаю, – раздалось из темноты, – ты бы, Пега, помолчал, а то неровен час споткнусь, не видно ничего… Какие-то большущие ящики стоят. Много ящиков.

– Чего в них?

– Не знаю, хрень какая-то. То ли песок, то ли цемент, и всё разного цвета? Вот в этом – жёлтое что-то насыпано. Может быть золотой песок? Хозяин дома мог на золотых приисках работать?

– Дурак ты, Муха, поэтому и в школе еле телепаешься.

– Меня по болезни на осень оставили, пропустил много, а ты, отличник, молчал бы. Сам в следующий раз полезешь, – огрызнулся Муха.

– Мне нельзя, – парировал длинный. – Я мозговой центр.

– Вот и думай, что это в ящиках лежит, раз мозговой центр? Я тебе из разных ящиков по камешку прихвачу. Тут ещё какая-то машинка, типа кофемолки стоит, с ручкой и большое сито. Может быть, здесь старинный подпольный цех по промывке золота находился?

– Машинка тяжёлая? – спросил тот, кто был снаружи и кого назвал маленький «Пегасом».

– Не-е-е, вдвоём донесём.

– Тогда вытаскивай.

Они с трудом протиснули, так называемую, кофемолку в отверстие. И только Муха хотел прихватить и сито, как вверху что-то зашуршало и прямо на спину Мухе свалилось нечто, больно ударив между лопаток. Это нечто с шипением прокатилось по Мухиной спине, а в углу в это время кто-то зашевелился, затем мальчишка почувствовал, как этот из угла протопал прямо к Мухе, вцепился ему в штанину и зарычал.

– А-а – а!!! – закричал испуганным голосом Муха и, бросив сито, пулей вылетел из сарая, чуть не сбив с ног своего подельника. Муха не помнит как добежал до оврага, скатился под откос и только там его догнал Пегас с кофемолкой.

– Ты чё, драпанул? – спросил Пегас тяжело дыша, усаживаясь рядом с товарищем и обирая со штанин репьи.

– Чё-чё, в следущий раз сам полезешь… вот чё!– нервно и зло проговорил Муха.

– Ладно, – примирительно сказал Пегас, – бывает. Со мной тоже такое поначалу было.

– И с тобой было!? – удивился Муха.

– Ещё как было!.. пока не обвыкся. Во всяком деле привычка нужна. А больше всего – голова на плечах. Без головы, даже в такой гнилой сарай, как этот, лезть нельзя.

– Раз ты такой умный, то, что в тех ящиках лежит? – обиженно сказал Муха. – Они во!.. какие большие, – и он показал величину ящиков, разведя руки в стороны.

– Вот и опять твоя неучь наружу лезет, – усмехнулся Пегас, – это не ящики, а лари. В этих ларях в старину хранили зерно и муку.

– Так, там же не зерно, я чё… совсем по-твоему дурак?

– Не кипятись. Посмотреть надо и подумать – сказал Пегас. – Хорошо бы на чердак дома прогуляться. Чердаки старинных домов – кладезь антикваров. Только сейчас нельзя. Жилой он, видишь, одно окно светится, – и Пегас кивнул в сторону дома.

– Вижу, – и Муха посмотрел туда же. – А почему одно только окно светится и тускло так?

– Раз задаёшь вопросы, значит, начинаешь соображать, это обнадёживает, – ответил Пегас. И, помолчав, сказал: – Просто, Муха, живёт в этом доме какая-нибудь старушенция – божий одуванчик, пенсия небольшая, вот и экономит на электричестве. А в свой сарай уже лет десять не ходила. Замок ржавый, его с ходу даже ключом не откроешь. Нет у неё, Муха, сил в сарай ходить.

– Всё ты, Пега, подмечаешь…

– Голова дана не для того, чтобы волосы носить, – поучительно сказал тот в ответ. – Пошли отсюда.

– А как же сито?

– Вставай давай… сито. После того как мы тут нашумели, соваться нельзя.

На этом разговор в овраге закончился. Дружаны поднялись, отряхнулись и направились по едва заметным в ночи ориентирам по склону в сторону моста через Глебучев овраг, что располагался ниже, ближе к реке.

– А как ты, Пега, додумался до такого, чтобы антикварным бизнесом заниматься? – спросил Муха, когда они, сделав небольшой крюк, вышли на дорогу и пошли уже по тротуару.

– А просто, – и вдруг спросил: – Ты зачем в школу ходишь?

– Не знаю, – откровенно сказал Муха.

– А я знаю. Я думаю, что если б мать тебя из дома не выгоняла, то ты б и в школу не ходил, так?

– Без слов,– утвердительно кивнул Муха.

– А я хожу в школу, чтоб знания получить, а потом этими знаниями пользоваться, – спокойно и уверенно сказал Пегас. – Вот ты споткнулся о машинку. Для тебя это хлам, а если б ты историю учил и немного интересовался прошлым нашего края, то знал бы, что такими мельничками зерно мололи лет сто назад. А сейчас, стало быть, это уже антиквариат. Вот так. Эту мельничку мы на базаре сбудем, денежкой обзаведёмся. А чтобы мельничку сбыть, надо для неё легенду придумать.

– Какую легенду?

– Легенда, Муха, это правдоподобная история, ну как в фильмах про разведчиков. Только легенда должна быть яркой, насыщенной, типа, например, что эта мельничка самому Григорию Распутину принадлежала или что-то в этом роде.

– Это Гришке что ли? – с ухмылкой спросил Муха. – Слышал про такого, по телеку квакали. Кадр ещё тот. В журнале статейку читал…

– А ты не всё читай, что под руку попадается… – перебил дружана Пегас.

– Так написано же!? – возмутился тот.

– В одной напишут так, а в другой – прямо наоборот. Сейчас это так принято.

– А я тут причём? – Муха опешил.

– А ты притом, что собственными мозгами должен шевелить. Я сказал для примера, а ты «хи-хи», да «ха-ха». И потом, в нашем деле неважно какой он человек, главное, известный, по-современному сказать – раскрученный. С биографией любая вещь ценнее… – Пегас немного помолчал и нравоучительно продолжил. – Книги для чего нужны? Чтобы читать и от чтения пользу иметь. Понял? Читать надо больше, если хочешь человеком стать. Вот я все труды Саратовских краеведов проштудировал и Валеева, он по церквам специалист и Максимова и других. Я, брат, хочу культурологом стать. Если с умом, тут можно хорошие деньги иметь. Ты что-нибудь о доценте Забродине знаешь?

– Не-а… – отрицательно мотнул головой Муха.

– Ну и дурак. Эдуард Аркадьевич известный человек, доцент, кандидат наук. Он как раз по этим штучкам-дрючкам большой специалист. Культуролог. Если б к нему в ученики попасть, вот было бы здорово… Вон видишь вдали, на набережной высотка окнами светится?.. его хата.

– А ты откуда знаешь?

– Вещь ему одну носил на оценку. Он сам оценил, сам же и купил, а потом я её в каталогах видел.

– Он что, обманул тебя? – поинтересовался Муха.

– Не то слово. Так тысяч на пять долларов. Но я на него не в обиде. Обижаются только дураки, а умные на этом учатся.

– И чему ж ты научился? – недоверчиво спросил Муха.

– Уму-разуму… С Забродиных надо брать пример… и учебников не гнушаться.

– Так он по свалкам и старым сараям не шастает, – возразил Муха.

– У меня идёт период первоначального накопления знаний и опыта, это вроде производственной практики, понял, вот так-то, дурка вяленая? – Со значением в голосе сказал Пегас.

– Чего, накопление… капитала или пыли в штанах? – усмехнулся Муха.

– Знаний, говорю… А знания всегда легко конвертировать в монету. Знания, они никакой девальвации не подвластны. Ты даже над этим, поди, не задумывался?

– На троллейбусе поедем или на газели? – спросил Муха, когда они, миновав мост, вышли к старой церкви с покосившейся колокольней, где была конечная остановка разных маршрутов общественного транспорта.

– Ну, его, этот троллейбус, – сказал Пегас, – трястись в рогатом… долго. Давай в газель.

Они забрались в газель № 36 и плюхнулись на заднее сиденье, там как раз было два свободных места.

– Успели, – сказал Пегас, усаживаясь поудобнее.

– Куда с мешком-то, – заворчала сидевшая напротив полная тётка, явно недовольная соседями и особенно их не совсем чистым мешком из под сахара.

– Сиди и закрой коробочку, – огрызнулся Муха, протаскивая мешок с мельницей между ног пассажиров.

– А ты чего хамишь… «закрой коробочку…»,– передразнила Муху соседка, – я тебе закрою…, шкет несчастный.

– Это я шкет?… Я!.. Я!..– пошёл в атаку Муха. Он не на шутку разозлился. – Пегас, эта дурында меня шкетом назвала!! Ты слышал?!

– Это я дурында!? – захлебнулась слюной соседка. – Граждане! – обратилась обиженная дама к пассажирам, – меня прилюдно оскорбили, прошу быть свидетелями… вот этот смогляк с мешком.

– Совсем распустились,– поддержал женщину усатый пенсионер с палочкой с переднего сиденья.

– Выставить его… пусть пешком идёт раз в опчественном транспорте себя вести не умеет, – вступилась за оскарблённую пасажирку дама в шляпке.

– Кого это выставить!? – вступился за Муху Пегас. – Да он с мешком места меньше занимает чем вы; вон на одном сиденье не умещаетесь, лучше заплатите водителю за второе место, раз два сиденья под себя подмяли.

– Да они над нами издеваются, – взвизгнула та, которую назвали «Дурындой» и вцепилась в Мухин мешок.

– Муха было потянул мешок к себе, но разъярённая женщина вырвала мешок из рук Мухи и передала его даме в шляпке, а та передала дальше. В результате чего мешок благополучно, но не очень деликатным образом очутился за дверью на асфальте. Ругаясь и отвешивая нелицеприятные эпитеты в адрес дурынды, дамы в шляпке и усатого пенсионера, Пегас с Мухой пошли к выходу. Их места тотчас заняли другие пассажиры и газель уехала.

–Вот дурында… Вот дурында… – злился Муха,– взваливая мешок на плечо и направляясь к троллейбусу.

– Сам хорош, – буркнул Пегас, – нечего было задираться…

– Так она сама в бочку полезла…

– Сама… не сама… Теперь вот трясись в рогатом, – зло сказал Пегас, а затем добавил. – Среди людей живёшь, в психологии надо разбираться… С тётками ругаться вздумал… с ними даже милиция лишний раз не связывается.

Усатый пенсионер всё же успел на прощание сунуть Мухе палочкой в бок, от чего ребро немного саднило. Они благополучно зашли в троллейбус №4, сели на заднее сиденье, поставили мешок между ног, чтоб никому не бросался в глаза и стали насчитывать деньги на билет. Ещё две остановки они, разгорячённые случившимся, спорили о деталях произошедшего события в газели. И спорили может быть бы до конечной остановки, если бы не Пегас. Он схватил Муху за руку и, пригнувшись за впереди сидящего пассажира, зашипел: «Кончай базар…».

– Почему я должен молчать, если я заложник вопиющей несправедливости, – сказал Муха и тут же получил кулаком в бок, отчего неожиданно ойкнул, так как Пегас попал в то самое место, куда ткнул палочкой пенсионер.

–Чё разойкался как баба, – прошипел Пегас и указал взглядом в направлении средней двери. Муха посмотрел, куда ему указал Пегас и тут же, втянул голову в плечи и стал втискиваться в сиденье. Через несколько секунд он втиснулся в сиденье так, что его совершенно не стало видно. Около двери на боковом сиденье ехала небезызвестная обоим Мария Васильевна Сорокина, женщина лет сорока, миловидная с грустными большими серыми глазами и совершенно седыми волосами, которые она почему-то никогда не красила, как большинство её сверстниц.

– Откуда тут эта рептилия? – спросил шёпотом Муха.

– Кабы знать? – ответил Пегас. – Да не прячься ты как школьник от двойки, чтоб училка к доске не вызвала.

– А чё? – часто моргая рыжими веками спросил Муха. Рыжая голова его при этом ещё больше покраснела, а яблоки глаз, казалось, втиснулись и углубились в подбровные впадины настолько, что уменьшились почти в два раза.

– Внимание лишнее привлекаешь, – буркнул Пегас. – Закрой коробочку.

Ехали молча, каждый думал о своём. За окнами проплыл кожзавод, затем самолёт на пьедестале, сверкнул большими витринными стёклами магазин «Сказка» – они подьезжали к четвёртому жилучастку и женщина, – которую они оба знали как капитана милиции Сорокину и инспектора по несовершеннолетним, встала и направилась к выходу.

– В отделение собирается идти, – прокомментировал Муха.

– Совсем не обязательно, она живёт тут рядом. Я знаю, – ответил Пегас.

– Может быть за нами следила? –

– Так, Муха, не следят… случайность… Если б следила, то ты бы её не заметил.

– Нам ведь тоже выходить пора.

– Сиди, не привлекай внимание, проедем до «Радуги».

– Чё…, – удивился Муха, – на целую остановку дальше ехать?.. а потом назад топать? Да ещё с грузом…

– Так пойди, встань рядом с инспекторшей с мешком, да ещё поздоровайся, – съехидничал Пегас. – А она, по-твоему, не обратит внимание ни на поздний час, ни на твой мешок? нашёл дуру со стажем.

– Кстати свет в её кабинете всё ещё горит, – заметил Муха, глядя в окно на дом, где размещалось отделение милиции.

– Значит, пойдёт в отделение, раз свет горит, – предположил Пегас.

– А чего свет горит? Не знаешь?..

– Я откуда знаю… – проговорил Пегас.– Может быть новый сотрудник появился… рвение проявляет, под собой землю роет, чтоб звёздочку заработать… – не подозревая того, что угодил своим предположением в яблочко.

И друзья, поругивая инспекторшу, проехали лишнюю, но довольно длинную остановку, вышли на остановке «Радуга» и потопали обратно на четвёртый жилучасток.

Глава 3. Фома Фомич

Над свалкой поздний вечер, почти что ночь. В стороне, над лесом, в небе, бело-серым туманом висят отсветы от городских уличных фонарей. Сам город внизу, под горой, его не видно. Здесь, у Саратова, ночью всегда так. – Поднимутся над домами и улицами снопы блёклых лучей, остановятся в подоблачной дали и висят над городом, словно привязанные за ниточку детские шары, мерно плавая и колыхаясь в ночной свежести. Они – то соединяются в одну светлую мглу, то рассасываются по всему небу, делая его на время, обманчиво, более утренним и вдруг разом, всколыхнувшись, будто испугавшись своей смелости, сбегаются стайками на прежнее место, переталкиваясь и перешёптываясь.

А здесь, над свалкой, иное небо и иная ночь. И, сдаётся мне, что забрался на это небо ученик, да и пролил в нерадивости своей из непроливайки чернила, да ещё, ради озорства, наставил там и тут паучьих клякс по всему тёмному необъятному небосводу, да и спрятался за старой бочкой, чтобы посмотреть, а как отреагируют на его художества люди.

На улице заурчала машина. В малюсенькое оконце было видно как Сима выскочил из вагончика и, высоко задирая ноги, побежал на звук мотора, стал отворять широкие, обшитые ржавыми, кровельными железными листами ворота.

– Лёгок на помине, – сказал Крокыч, кивнув на окно. – Фома Фомич, собственной персоной.

– Что?.. Тараканов в такое время?.. – удивился Позолотин.

На территорию свалки, высвечивая фарами мусорные кучи вполз чёрный ««шевроле»» и остановился около столба с фонарём. Сима поспешно закрыл ворота, подбежал к въехавшей на территорию свалки машине и подобострастно раскланялся, хотя из ««шевроле»» никто ещё не вышел. Издали казалось, что он раскланивается перед этим чёрным лимузином с поблёскивающими, полированными боками-дверками, и что этот лимузин и есть сосредоточие власти и силы на этом маленьком, отгороженном от остального мира, отрезке земли, и что всё живое тут обязано этому чванливому господину из металла, никеля, краски и лака. Вот он, подсвечивая глазами-фарами, выжидательно осматривает свои владения, чуть подрагивая от работающего мотора. Тонированное лобовое стёкло выглядывает выпуклыми тёмными очками, впереди которых величественно, точно в роговой оправе выступает с горбинкой нос-капот, а чуть ниже вытянулись одутловатые губы бампера со скошенной бородой подмоторья.

Он не спешит. Он знает себе цену. Он хозяин.

За тонированными стёклами автомобиля не видно ни одного человека. Казалось, что никакой свет не может проникнуть внутрь этого существа и даже яркие лучи солнца меркнут и тускнеют прикасаясь к нему. А точнее, эти лучи, их свет и теплота с неудержимой прожорливостью поглощаются чёрным телом этого монстра, чем и поддерживается его жизнь и благополучие. Этот монстр на дорогах России не один, но этот, кажется, выше и чернее других. Благодаря чему, способен принимать более них благодатную теплоту лучей. Эго чернота является главным и самым совершенным его собственным эволюционным приобретением, потому, как только абсолютно чёрный цвет может впитать абсолютно большое количество тёплых лучей. И чем чернее и больше монстр, тем холоднее становится вокруг, ибо лучи, предназначенные для всего живого, притягиваются и поедаются им одним. При свете дня и при свете луны и звёзд всё живое шарахается от него в сторону, дабы не быть к нему притянутым, чтобы это существо не высосало из них оставшиеся теплотворные силы.

Приоткрылась, похожая на крыло ворона, дверка. Из ««шевроле»» выкатился маленький кругленький человечек, а за ним вылезла длинноногая девица, с синими волосами и сморщила носик:

– Опять эта свалка, куда ты меня привёз, милый, – проговорила она гуттаперчевым голоском. – Я же тебе сказала, что о твоей свалке слышать не хочу, – и она капризно топнула ножкой.

«Барби, кукла Барби»– подумает всяк, кто увидит эту картину и, в общем, не будет далёк от истины, однако отвлекаться не стоит.

– Терпи, ладушка, – проговорил толстячок, – это не свалка, а золотоносный рудник. Надо это понимать, дорогая. Подожди в машине, милая, а я пока дам некоторые указания Симе.

И если сказать о девице больше ничего нельзя, даже если б и очень захотелось, кроме как раз того одного слова, которое мы уже произнесли, то толстячок заслуживает гораздо большего внимания, и красок, в этом случае, жалеть не стоит. Здесь главное подобрать точное сравнение, чтоб не возникало при чтении никакого двоемыслия.

Вот-вот… Вы уже догадались… Правильно. Только облицовка на господинчике, в виду одетого светлого костюма, иная, а так я бы даже и не различил господинчика и его машину, а, вернее, попросту бы спутал: кто в кого влез, и кто из кого вылез? А, в общем, это не так уж и важно.

– Слушаю вас, Фома Фомич, – проговорил Сима, вырастая перед Фомой Фомичём.

Лиц, приехавших на свалку, было из хибарки не рассмотреть, но по поведению Симы было ясно, что прибыло высокое начальство, а для него самым высоким начальством был, конечно, директор и больше никто.

Фома Фомич отвёл Симу в сторону и что-то ему сказал. Тот в ответ закивал головой. Фома Фомич было направился к машине, затем остановился и спросил: (к тому, что сейчас говорит директор Симе надо обязательно прислушаться).

– А этот, как его,… – Фома Фомич поводил круглой головой из стороны в сторону, будто галстук теснил ему шею, – ну… этот… профессор с художником здесь ещё?

– Да, хозяин, а что, согнать? – и Сима подобострастно немного наклонился вперёд, говоря этим движением, что он весь само внимание.

– Нет, нет, не стоит этого делать, – махнул пухленькой ладошкой директор, – возможно, они нам скоро понадобятся. – Помолчал немного и задумчиво добавил, – есть некоторые задумки… Ты тут с ними полегче…

– Как скажете, – сказал услужливо Сима. Образовалась длительная пауза. Заговорил директор:

– На большие дела, Сима, переходим. Ой, на большие!! Ты что-нибудь про «Изумруд» слышал?

– А как же, грамотные, на чём и повязали, – самодовольно проговорил Сима и пропел:

Кольца и браслеты…

– Довольно, всё не то, – остановил его Фома Фомич поморщившись, – ты мне это брось. Сколько около меня, а всё из тебя старый дух прёт, как со старой свалки. Закопают её бульдозерами, скрейперами земли плодородной навозят, цветы посадят или ещё что, а она, милая, всё равно фонит, как радиоактивная… Если не слышал – это хорошо. Это даже очень хорошо… Изумруды… камешки… – процедил он. – Всё правильно…

Фома Фомич относился к тому, сейчас довольно распространённому типу людей, которые в удобное для них историческое время сумели благодаря не отягощённости своего «Я» моралью, добиться высокого положения, а, стало быть, и материального благосостояния. Эти два понятия в России существует как бы неслиянно и нераздельно. И, конечно, выбившись, как говорят в народе – «из грязи – в князи», наш герой иногда очень хочется прихвастнуть особым талантом и эта, можно сказать, единственная слабость, которая не то, что ему мешает, а может даже иногда и осложнить его жизнь, хотя из всех сложностей он всегда выходил целым и невредимым. Зачем он сказал Симе об «Изумруде»? Кто его за язык тянул? – Вот то-то и оно… Этого он и сам сейчас не объяснит, секретная инфрмация, а поди ж ты… взял и сказал… А сказал потому, что слаб человек и хочется этому человеку, в собственной слабости прихвастнуть, чтобы ещё более повысить свою значительность.

– А, что…, Фома Фомич!? – спросил Сима, – что-то намечается?

– Скоро всё сам узнаешь, – смотря поверх Симиной головы, проговорил директор, – Сказал бы тебе по дружбе, только раньше времени не говорят, плохая примета. Скоро думаю и ты себе «Жигули» заведёшь. Тебе, для начала семёрки хватит. Потом, думаю, отсюда съедешь; ты мне в городе будешь нужен. – Фома Фомич помолчал и раздумчиво добавил. – Большое, Сима, я строительство затеваю. Уже и участок со старым домом присмотрел. Коттедж строить буду. Вид – закачаешься, пол-Саратова видно, мост, пляж и вдалеке город Энгельс виднеется.

– Ух, ты! Здорово… – восхитился Сима, предвкушая, что он скоро переберётся в город и будет ни больше ни меньше как смотрителем на стройплощадке, то есть будет там глазами и ушами Фомы Фомича.

– Через месяц, другой… начнём…, – вглядываясь в ночные блики, над тусклыми фонарями на столбах, – проговорил мечтательно Фома Фомич.

– Да я хоть сейчас… – Сима почесал за ухом и, на лице его проявилась премного довольная улыбка.

– Сейчас нельзя. Я бы и рад. Пока старуха дуба не даст, что в этом доме живёт, нельзя, слово дал, а уж как отойдёт, тогда и начнём.

– А мы ей поможем, – хохотнул Сима. Фома Фомич нахмурился.

– Ты мне эти свои разудалые замашки брось. Нам спешить не надо. За домом дворник следит, я его уговорил.

– Нанял по-нашему? – уточнил Сима.

– Не нанял, а уговорил, говорят тебе… Таких людей не наймёшь, они из другого теста сделаны. – Затем философски сказал: – Сколько их знаю и всё никак эту породу понять не могу… Иногда думаю: «Небожители они, что ли в человеческом обличье? Вроде как за мной, Фомой Фомичом, посланы на землю приглядывать»… загадка, – и директор пожал плечами.

– Разгадаем, – сказал Сима. – Небожители будут там жить, где им и положено – на небе, а мы здесь на земле, всё по науке…

– А вот этого не надо. – Заметил Фома Фомич провидчески, – Пусть он своё дело делает, а мы своё. Каждый на своём месте, так и сгодится. Понял?.. По – нашему он конечно лох, но хозяйство ведёт исправно… – Помолчал. – Всё схвачено, Сима, всё… – опять помолчал, немного, добавил. – А, ты потихоньку присматривай на своё место человека. Ты знаешь какого? Хваткого, в первую очередь, и чтоб умел язык за зубами держать… Может быть этого, как его, Кор… кор…

– Крокыча? – подсказал Сима.

– Да, да, Крокыча…

– Не-э-э…, – отрицательно покачал головой Сима, – интеллигент… душекопатель… Такие всё дело завалят…

– Тогда присмотрись…

– Я присмотрюсь, Фома Фомич… Обязательно присмотрюсь.. Как же не присмотреться…

– Во-во… присмотрись, Симушка, присмотрись. А уж о тебе я позабочусь.

– Да что вы, Фома Фомич, разве я это заслужил, мне даже и неловко как-то слушать это, – с довольной улыбкой на лице, проговорил Сима…

– А ты слушай, Сима, слушай и на ус мотай. Своего, знаю, не упустишь, да всё это мелочи…

– Понял… всё будет сделано… – взял под козырёк Сима.

– Не фиглярствуй… не люблю, – поморщился Фома Фомич, – хотя преданность твою ценю.

– Как скажете… – уже обычным тоном сказал Сима.

– А может быть тебя директором свалки сделать? А-а-а… – рассуждающее проговорил Фома Фомич и посмотрел на Симу испытующим взглядом. – Я тебе, Сима, тут домик поставлю со всеми удобствами, смекаешь?

– А, что такое, Фома Фомич, я и так не в обиде, мне и вагончик гож, – не зная как реагировать на сказанное, проговорил Сима, но директор на эти его слова никак не отреагировал, он продолжал думать и говорить о своём.

– Намечается, Сима, ох… намечается… Так что, наверное, скоро свалку передам полностью в твои руки. Холдинг образуется. Меня хотят поставить директором холдинга, а уж тут ты полным хозяином будешь, человек проверенный… Стройка тоже под твоим оком будет, потому и о колёсах говорю. Везде надо будет успевать, а надёжных людей не густо, измельчали людишки, ох, измельчали…, а большинство, так из-за жадности погорели, да в междуусобицах себя погубили, дурачьё. Свобода, она многим боком вышла. Тебе повезло – ты в это время на казённых харчах «отъедался», а был бы на свободе, то и сгорел бы как мотылёк в костре.

– А что такое холдинг? – спросил Сима.

– Ну это, когда много свалок объединены, это и есть холдинг, – и директор сел в машину.

– Желаю удачи, Фома Фомич, – проговорил Сима.

И вдруг в это время где-то не очень далеко, но и не близко раздался, похожий на рокот прибоя, звук.

– Что это? – спросил, немного встревожившись, директор.

– Не обращайте внимания, Фома Фомич, – стараясь придать голосу безразличный тон, проговорил Сима, – какой только нечисти вокруг свалок не крутится.

– Что-то аж не по себе, заутробное что-то, до кишок пробирает. Я тебе завтра ружьё привезу, – сказал директор и заторопился.

– Фомушка! Я боюсь, вези ты меня поскорее из этого места с его свистами, рыками, гоготаниями…– раздался из машины голос синеволосой девицы.

– Гоготаний нет, – поправил Сима, – вы, Зинаида Михайловна, зря беспокоитесь, – обратился он к синеволосой.

– Нет, так будут, – нервно произнесла синеволосая.

Хлопнула дверка. «Шевроле»», глубоко, чисто по человечески вздохнул и, переваливаясь на неровностях с колеса на колесо, выкатился со двора свалки. Сима не спеша стал закрывать ворота. Сердце его колотилось от радости. Одна мысль не давала ему покоя – «зачем хозяину понадобился этот старый сморчок – профессор и художник? На всякий случай надо ввести некоторую корректировочку в отношения» – подумал он и заспешил в вагончик.

...................

– Укатил, – сказал Крокыч, выглядывая в окошко, с верхней кровати.

– Голова болит, – простонал профессор, – здорово он меня долбанул. Семён Ваганович!… За что? Ведь я же профессор, в Сорбонне лекции читал, моё имя во всём мире известно, а со мной обращаются хуже, чем с шелудивым псом…

– Потому и обращаются, что ваша учёность отражает их безграмотность и человеческую ущербность… Потерпи, Вениамин Павлович, бог даст, всё образуется.

– Чего же у вас не образовывается? Что, разве бог не видит, что вы талантливый художник, и вам не резон здесь быть.

– И опять не правы, Вениамин Павлович. Бог, он всё видит, только он не на мои картины смотрит и не на ваше профессорское звание, а на душу.

– И чем же, например, не нравится ему ваша, Ваганыч, душа? – спросил Позолотин.

– Гордая она очень, моя душа, – вздохнул Крокыч. – Гордыню здесь свою усмиряю, она меня и на свалку привела. Гордость, Вениамин Павлович, – порок. С гордостной душой ничего путного не напишешь ни ручкой, ни кистью… Вот я на свалке, на дне жизни и цивилизации, а в голове крутится, что я великий художник, а это неправильно. Смирения в душе нет, оттого и крутится. Я это и до свалки чувствовал и понимал, что если не переборю в себе гордостное состояние ума, то ничего и из моего таланта не получится, потому что гордым бог противится… Вы, например, думаете, хоть чуть-чуть, о том, что вы великий учёный?

– Такое как-то в голову не приходило… – смутился Позолотин. – Да и какой я великий, прости господи…

– Вот видите, а у меня не так – у вас в голову это не приходит, а у меня из головы не выходит. Хотя, скажу вам, что отступать от меня стали эти мысли, но всё ещё докучают раз от разу.

– Получается, что и я,… раз я на свалке, то и у меня… так же… – начал было говорить Вениамин Павлович.

– Этого я не знаю, – перебил профессора Крокыч, – тут уж вы сами со своей душой разбирайтесь, а я со своей. Может быть, вы здесь для снискания венца. Ведь те, кто незаслуженно мучаются, и не гордецы без награды не бывают… Ладно, спите…

Приживалы довольно долго лежали не разговаривая, но сон ни к кому не шёл.

– Не спится, Крокыч. Рад бы уснуть,– проговорил Позолотин. – В голову всё институт лезет, студенты, моя кафедра. Как глаза закрою и видения начинаются: то экзамены, то зачёты.

– А что вам институт-то не помог, а?– спросил художник.

– Институт он ведь тоже коллектив, – проговорил тихо профессор, – в коллективе разные люди. Так завёлся у нас один, сейчас уже доцент, по фамилии Забродин. Я его в люди вытащил, аспирантом у меня был, защитил диссертацию… – Вениамин Павлович глубоко вздохнул. – Гнилой человек оказался. Особо знаниями не блистал, а вот по части интриг, да продвижения по служебной лестнице мастер большой оказался. После того, как со мной беда случилась, он этим и воспользовался. Потом моё место занял… Я ведь по его милости и бомжем стал, ни жилья, ни прописки, а значит и «никто». Приютила меня на время ассистентка, так он на неё косо стал смотреть, я сам и ушёл от неё, чтоб человека от неприятностей избавить. А куда я могу уйти? Тут и подвернулся мне Фома Фомич. Сначала к себе взял, обещал прописать, потом сослался на ремонт и отвёз меня временно на свалку, поселил в вагончике. Ну а потом и вовсе обо мне забыл. Точнее, не забыл, а как увидит меня здесь… – профессор помолчал, – сначала здоровался, спрашивал о житье, даже первое время привозил кое-чего из еды, одежды. Потом перестал не только здороваться, а и замечать. Пройдёт и даже в мою сторону не посмотрит. Я уж думал, что он меня совсем со свалки прогонит, чтоб бельмом на глазах не был… Потом Сима… Меня из вагончика выгнал, а вы приютили и даже кровать свою уступили, а говорите: гордый… гордый. Какой вы гордый. Душекопательством занимаетесь, наговариваете на себя.

– Бросьте, не поминайте… не люблю, – бросил Крокыч.

– Ладно, не сердитесь, это я так, к слову… Я так понимаю, Ваганыч, что всё это не было случайностью. Мой аналитический ум связывает это всё в одну схему. Тогда не связывал, не до этого было, а теперь связывает.

– В какую же? – поинтересовался Крокыч.

– Думаю, Забродин каким-то образом знает Фому Фомича, вот и попросил того проявить заботу, а заодно и отправить меня подальше с глаз долой и из института, и из города, больно уж он быстро мне тогда подвернулся…

– Может быть и так…, – ответил художник.– Может быть и так… Только постарайтесь не думать больше о кафедре, а усните… Гоните от себя эти мысли.

– Не могу я от них освободиться, Семён Ваганович. Их на свалку не выбросишь, они не стул сломанный.

– Всё, Позолотин,… спите, – твёрдо сказал Крокыч. – Дискуссия закончена и я спать буду, – и он дунул на горящую свечу. Хибарка погрузилась в темноту. И вдруг в эту минуту в отдалении повторился тот самый тяжёлый заутробный звериный рык. Это был тот самый звук, которого так напугалась Барби и к которому сейчас прислушивались обитатели хибарки.

– Что это? – спросил Крокыч, – первый раз слышу… Ни на что не похоже в наших местах. Ладно бы дело было в Саванне, там для европейцев экзотики хоть отбавляй.

– Я тоже, признаться, не слышал таких звериных воплей, – проговорил Вениамин Павлович.

– Как, как вы это назвали? – переспросил художник. – Вопли, говорите?..

– Так и рыком не назовёшь, – отозвался Позолотин. – Точнее – это рык, переходящий в вопль. Только рык интересный: не угрожающий и не милосердствующий, более предупреждающий что ли? или предсказательный какой-то; звук не в полную силу идёт, на полутоне…. Слышите?

– Слышу… – отозвался Семён Ваганович, – правда, вы меня этим полутоном нисколько не успокоили, если от полутона мурашки по телу поскакали, то, что будет, если оно полный тон возьмёт, соображаю, что наша хибарка останется без крыши.

– А вы что же, думаете, что живёте в этом мире одни? – спросил профессор. – Человек видит и слышит только совсем незначительную часть звуков издаваемых обитателями планеты и в определённом диапазоне волн.

– Вы хотите сказать, что этот пришелец существует и что это не наши с вами слуховые галлюцинации от, например, здешних запахов!?

– Я этого, как учёный не утверждаю, только всегда держите в голове, что нас кто-то слышит, видит, хотя мы и заперты на крючок, и даже читает наши мысли, оставаясь совершенно для нас невидимым. Привыкните к этому… Вот учёные сейчас считают, что человеческий геном мельчайшая структура в деле управления человеческим существом и передачи наследственности. Вздор. Хотя является и правдой сегодняшнего дня. Завтра найдут ещё более мелкую частицу, которая способна вместить и управлять всеми на сегодня известными генами, вот и получается всё вздор. Такое уже ни раз повторялось, то молекулы открыли, то атомы…

– Я, Вениамин Павлович, часто размышляю над тем, как диковинно наш мир устроен и не перестаю этому удивляться. А это ведь и раньше всё было.

– Что всё? Всё – это в общем, или как?

– Вы вот этнограф, объясните мне, пожалуйста. Эти мифы, заговоры, народные приметы, сны – вы этому верите, или это творчество народа?

– Вы, Семён Ваганович, задали такой вопрос, что на него вот так сразу не ответить. Много здесь чего и напридумано, но дыма без огня не бывает. Вот сейчас рык звериный услышали, а ведь природы его мы не знаем. Вот вам и цивилизация, и в космос летаем, а что рядом не видим, а если видим, то не разумеем. А рык, это не горбатая ворона, хотя одно от другого, мне кажется, недалеко стоит.

– Что за горбатая ворона? Вы что-то о ней никогда не говорили.

– Поверье среди людей есть – если кто горбатую ворону встретит, то быть всякого рода неприятностям.

– Она что, действительно горбатая?

– Не знаю. Мистика, она ведь тоже не на пустом месте появилась. А проще сказать – есть бог и есть дьявол. Каждый на человека влияет по-своему.

– Вы о вороне не досказали… – напомнил Крокыч.

– Я её никогда не видел… Не берите в голову. Живите проще.

Потом Позолотин стал говорить о древних манускриптах, а затем снова перешёл к молекулам и атомам.

– Вы согласны, Семён Ваганович? – спросил профессор, закончив длинный монолог о древних цивилизациях. – Вы слышите меня, а…, Семён Ваганович? – спросил профессор громче. Но Крокыч не ответил, он спал.

Луна медленно стала покидать хибарку, уходя за кусты разросшегося шиповника и, то ли тень от кустов, то ли ещё что, только нечто неизвестное большое, лохматой громадой прошло мимо засыпающей хибарки. Нечто сунуло в маленькое окошечко клыкастую морду, как бы удостоверяясь, что в помещении всё спокойно, и оставив в колеях от колёс самосвалов большие когтистые следы, удалилось. Кто это был, осталось тайной. Только опытный охотник, разглядев глубокие вдавленины от страшных когтей в колее, растопырив пальцы и смерив величину отпечатка лапы невиданного существа, только бы покачал головой и обязательно свернул с ранее намеченного пути.

Глава 4. Стажёр

Мария Васильевна, как и предполагал Пегас, шла в отделение, где её ждал молоденький младший лейтенант Юра Митин, которого недавно прислали в отделение на стажировку. Митин, после окончания педагогического института, пошёл по приглашению работать в милицию, где и был определён заниматься с малолетними нарушителями общественно порядка, а короче – хулиганами.

– Ты чего всё здесь? – спросила Сорокина Юру, – не ожидая увидеть своего подопечного в это время на рабочем месте.

– Заинтересовался одним делом, – ответил, смущённо Юра. – Читаю дело и думаю: «Ну, живите как люди, что вас всё на подвиги тянет? То кого-то побьют, то оскорбят…»

– Это ты о ком?

– Какой-то Мухаев.

– Он не какой-то, – поправила младшего лейтенанта Сорокина.

– Не понял? – и Митин с недоумением посмотрел на Марию Васильевну.

– Мухаев по кличке «Муха», он не какой-то,– твёрдо повторила Сорокина. – Это Санчо Панса самого Лёни Пегасова, по кличке «Пегас». Вот так-то. Кстати, легки на помине. С ними я сейчас ехала в одном троллейбусе.

– Откуда это они? – недоумённо спросил Юра и посмотрел на часы.

– Понятно, Юра, что не с танцплощадки, а вот откуда они и куда? это было бы знать очень интересно. Кстати, проехали одну лишнюю остановку, чтоб со мной не встречаться.

– Откуда вы знаете? – удивился Юра.

– Поработаешь, младшой, с моё, и ты знать будешь, – улыбнулась Мария Васильевна. При этом, глядя на Юру, её грустные глаза несколько повеселели. – Кстати, Юра, меня никто не спрашивал в моё отсутствие?

– Майор Городец заходила.

– Муза Карповна? – удивлённо спросила Сорокина, – чего же молчишь?

– Я думал…

– Не надо думать, милейший, надо исполнять, а, исполняя надо думать, – отчеканила капитан, – я же говорила, что обо всём докладывать мне и о таких приходах тоже…

– Она ничего не сказала? – ответил смущённо Юра и пожал плечами.

– Она своим появлением уже всё сказала, – заметила Сорокина. – Во-первых, она начальник следственного отдела, во-вторых, она не тот человек, кто просто так ходит по кабинетам и, в-третьих – если зашла сама, то дело не только важное, но и весьма деликатное и Мария Васильевна, взяв телефонную трубку, набрала номер.

С того конца телефонного провода ответили и Сорокина спросила:

– Муза Карповна, мне зайти?

– Я вас жду, уважаемая Мария Васильевна… – донеслось из трубки. Сорокина, положив телефонную трубку, встала из-за стола.

– Вот видишь…, она меня ждёт… так-то, учись стажёр, – и добавила, – то, что сказано словами – любой поймёт, а твоя задача научиться понимать то, что не сказано, но подумано, это в нашей работе ой как важно, – и она вышла из кабинета. Юра, после её ухода, подошёл к окну. В открытую фрамугу свежо тянул летний вечерний ветерок, неся с собой травной запах лугов Кумысной поляны, густо перемешанный с запахом недавно уложенного асфальта. Вся эта незамысловатая сдобь подавалась под ленивую перебранку автомобильных клаксонов и пугливые вскрики редких трамвайных звонков. Город спешил довершить незаконченные дневные дела, чтобы через два часа, широко зевнув открытыми дверями последних трамваев и троллейбусов, начать готовиться ко сну. Юра улыбнулся вечернему городу и подумал: «А всё-таки хорошо». Что хорошо? И почему хорошо? он не сказал, да это и неважно. Хорошо всё: и то, что он закончил вуз и получил диплом, и то, что провёл свой первый рабочий день и что стоит вот так перед окном свободный и счастливый и много чего ещё может вместить это слово. Хорошо – оно ведь всегда хорошо.

....................

На обратном пути Пегасу и Мухе пришлось идти мимо здания милиции. Только шли они по другой стороне улицы, просто Лёне надо было на минутку заскочить к приятелю, что жил на четвёртом жил-участке, в доме, где расположен магазин «Сказка».

– Вон Сорока сидит, – проговорил, – вглядываясь в окно на втором этаже, Муха, а рядом ещё кто-то мельтешит. Гляди…. К окну подошёл, в нашу сторону смотрит. Сорока встала и куда-то слиняла, а этот стоит. – Ну, смотри… смотри… глаза выпадут,– проговорил Муха и показал Митину язык. Это был он. Только Юра этого не видел. Просто он стоял и смотрел на проходящих по тротуару людей, думал об их судьбах и, конечно, видел, остановившихся на другой стороне улицы, двух подростков нисколько не предполагая, что именно с ними столкнёт его судьба в самое ближайшее время.

Глава 5. Загадочные камешки

Только я собрался описать события в старом доме, а тут бах и Муха с Пегасом во дворе, да ещё потемну, пришлось отложить. Не зря же они пришли на Большую Горную на ночь глядя. Дом-то он не куда не убежит, а ребята наверняка не просто так появились. Так оно и вышло. И для нашего рассказа очень даже кстати; новая информация она не мешает. Оставим пока Юру Митина и Мухаева Вадика в покое, с ними ничего особенного в ближайшее время не произойдёт. Юра пойдёт со службы домой, а Вадик покатается ещё в свете фонарей на велике около пятиэтажки и пойдёт спать. Интересно другое – что сейчас делает Пегасов? А Пегасов сейчас сидит дома за столом и рассматривает, то машинку с выбитыми узорами на корпусе, то разноцветные камешки, что вытащил из сарая Муха. С машинкой ему всё ясно – обыкновенная крупорушка, только с резным рельефом по деревянному корпусу. «Умели раньше люди украшать предметы первой необходимости,– думал Лёня, – вон как любовно всё выведено». Геометрическая вязь строчкой шла от одного угла корпуса до другого и пряталась на другой стороне. Лёня пощупал выемки, погладил рукой, задумался. И тотчас мысли унесли его в далёкое прошлое. В голове возникали то кочевники с шатрами и вьючными верблюдами, то небольшого роста лохматенькие калмыцкие степные лошадки, не боящиеся ни стужи, ни степных волков, добывающие себе еду копытами прямо из-под снега, то вдруг он видит телегу с поднятыми оглоблями, а на телеге мужик в лаптях, товар продаёт. Телегу люди обступили, торгуются. У мужика в телеге товару много всякого резного: ложки, рубели, скалки, донца, но красивее всех мельничка-крупорушка с резным геометрическим узором. Мужик держит на одной ладони крупорушку, а другой крутит узорчатую ручку и приговаривает: «Подходь, православные… Дорого не беру… Дешево не отдаю, потому, как если дёшево, то я и сам у себя куплю!» и широко открыв рот, весело смеётся, показывая щербатые зубы. Люди подходят – одни посмотреть на товар, а другие послушать крикуна.

Представляет себе судьбу крупорушки Леонид, а сам её бок, отполированный пальцами гладит, потом камешки, что Муха вынес из сарая, стал рассматривать. Вот он послюнявил палец, потёр один камешек, потом другой. Растёр между пальцами образовавшуюся кашицу, понюхал, попробовал на язык, улыбнулся и стукнул себя пятернёй по лбу. Это означает, что ему в голову пришла интересная мысль. Он быстро встал, накинул ветровку, направился к двери.

– Куда, на ночь глядя? – спросила его мать.

– Тут рядом… сказал Лёня и уточнил, – в клуб «Спутник».

– Чего это приспичило?

– Проконсультироваться надо.

– Ну-ну… – сказала мать и вздохнула, проводив взглядом сына. Её всегда настораживали его похождения в позднее время. Лёня рос без отца, отец погиб в Афганистане, а мать очень боялась, как бы сын не спутался с какой плохой компанией. Об этом ей не раз говорила и Мария Васильевна: «Следи, следи, не упускай из виду, возраст такой». Вот Варвара и следит, а разве уследишь…

Проконсультироваться Пегасу надо было по этим самым разноцветным камешкам, которые напоминали обыкновенную землю, а точнее глину. Он знал, что в детском клубе по улице Марины Расковой 9 работает Пал Палыч, ведёт кружёк керамики. Сам когда-то к нему бегал. Он-то должен точно знать, что это за камешки? Пегас понимал, что перед ним не простая земля. Стали бы люди землю в ларях хранить? Значит, эта разноцветная масса представляла для хозяев какую-то ценность. Но, какую? Похожи камешки на глину, муслякаются, скользят, только он тогда, занимаясь в кружке, лепил из глины одного цвета, а тут целая цветовая гамма, странно.

Клуб находился неподалёку, Пал Палыч был на месте и Пегас, поздоровавшись, выложил перед ним на стол свои камешки.

Старый, седой педагог молча повертел камешки в руках, проговорил:

– Давненько, Лёня, ты у нас не был,… а способности у тебя к лепке есть, – и он кивнул на рельеф на стене. – Вот видишь, не снимаю, твоя поделка. Оставил в качестве учебного пособия. Это ты делал в пятом классе, а теперь уже поди в седьмом?

– В восьмом, – уточнил Лёня, –

– Ну вот, на годок ошибся.

– Другие интересы появились, – ответил Пегас уклончиво. Ему не нравилось, когда кто-либо напоминал ему о прошлом.

– Ну-ну, ответил старый учитель, рассматривая принесённые камешки.

– На что похоже? – спросил Пегас.

– Это, Леонид, разноцветная глина. – Сказал Пал Палыч. – Такой вокруг Саратова немало.

– А для чего она нужна? – поинтересовался мальчишка.

– Да мало ли для чего, – сказал Пал Палыч, – кто сараи обмазывает, кто печки кладёт…

– А если помалу, но много разных оттенков?– продолжал допытываться Пегас?

– Загадку ты мне загадал, с ходу и не ответить, подождать придёться, я подумаю,.. Ты, Лёня, заглядывай, тут одного слова «глина» – маловато для ответа. Важно – где это найдено, в каком состоянии, что ещё рядом находилось? Вот в старину из глины делали косметику, маски всякие накладывали, сочетания глин подбирали. Возможно и в этом случае, все эти камешки древнему парфюмеру принадлежали? Здесь, я повторяю, на окружающую обстановку ориентироваться надо и от неё отталкиваться.

Пегас смутился. Не в его интересах было рассказывать про подломанный сарай на Большой Горной, про сита, мельничку, которую они с Мухой удачно стырили. Он больше ничего не стал говорить учителю и, попрощавшись, направился к выходу, пообещав, что как только появится дополнительная информация, обязательно известить. Уходя, он вдруг, на пороге остановился и спросил:

– А вы Эдуарда Аркадьевича Забродина, культуролога не знаете случайно?

– Нет, – покачал головой учитель. – Я профессора Вениамина Павловича Позолотина знал, приходилось у него консультироваться, а Забродина нет, не знаю. Он-то тебе зачем?

– В институт буду поступать, меня эта сфера интересует.

Пегас специально сказал Пал Палычу про Забродина и про свои намерения: «Пусть знает, что я не фигнёй занимаюсь, – подумал он, направляясь к выходу,– а то рельефчик на стене… память…, тоже мне, ценность нашёл…»

Выходя из кабинета, Пегас столкнулся с братьями Пчелинцевыми – Костей и Антоном. Они шли в кружок на занятия. С Костей он учился в одном классе, а Антон был года на три младше.

– А-а… пчёлки прилетели, – сказал он немного заносчиво.

В классе Леонид с Костей были тайными соперниками, но никогда даже видом и взглядом этого не показывали. Оба хорошо учились, только с одной разницей – Пегасов всё, как говорится, хватал на лету. При феноменальной памяти, он почти не готовился к занятиям, надеясь, что на четвёрку всё равно ответит, а если не будет в задании непредвиденной заморочки, то и на пять вытянет. Некоторым учителям такой его подход к учёбе не нравился и они его в оценках немного ущемляли, надеясь, что тем самым активизируют ученика. Надо сказать, повод к таким ущемлениям всегда находился: то Лёня не тем способом задачу решит, то не надлежащий вывод сделает и даже обоснует по-своему, заумно. Только Пегасов на такие выпады не отвечал, а только хитро улыбался со своим знаменитым прищуром, да языком поглаживал щёки во рту, вот и вся активизация. Тем самым он как бы говорил: «наживку не заглатываю, господа педагоги, листаем страницы дальше, этот пункт проехали».

Косте же никто оценок не занижал. Он всегда был крепкий середняк. У него была своя беда – в учёбе он относился к разряду тугодумов. Соображал он хорошо, но медленно. На контрольных он, как правило, не успевал записать решение задачи в чистовик. Сидел, пыхтел, уши у него краснели, а рядом стоял учитель со стопкой тетрадей и терпеливо ждал. Ему всегда учитель математики говорил: «Долго, Костя, запрягаешь, долго, быстрее надо, в наше время тугодумство не приветствуется».

Но, не смотря на такую особенность мышления Пчелинцева старшего всегда посылали на различные конкурсы и олимпиады и на этих конкурсах он неизменно занимал третье место, а если чуть-чуть повезёт, то и второе. И, неважно по какому предмету, был бы конкурс. Пошли Костю – будет результат; пошли отличника – может вернуться ни с чем. Если же посылали на конкурс Пегасова, то результат был, как правило, непредсказуем, он или с блеском брал первое место, или оставался ни с чем, запутавшись в собственных задумках и предположениях.

Лёня не был в классе лидером, хотя лидерские качества у него, как говорится, были на лице написаны – умён, дерзок, немного высокомерен. Классная руководительница Анна Ивановна Кулакова говорила про него на педсовете, что Лёня умело и как бы непринуждённо от всего дистанцируется. Он вроде бы в классе и вне класса, он вроде бы делает со всеми стенную газету и даже подаёт интересные мысли, но в самый последний момент отходит в сторону, уступая место другим, которые будут потом кричать, что газету сделали они и только они. Если же в классе замечали, что в структуре газеты воплощена идея Пегасова, то многие откровенно удивлялись – «А он-то тут при чём?».

Лёня одевался всегда щеголевато, но неброско; очень следил за своим внешним видом: обувь его всегда была вычищена, рубашка тщательно выглажена, пиджак сидел безукоризненно, хотя все вещи были достаточно дешевые.

Костя никогда не был в классе лидером и этих качеств ни от кого не унаследовал. Он был по натуре капун, аналитик, с его мнением считались и стремящиеся к лидерству, для утверждения своего положения в коллективе, не прочь были заручиться Костиной поддержкой, выкрикивая на классных собраниях, что Костя по тому или иному спорному вопросу тоже «за».

– Ты чего, Леонид, к нам? Снова лепить захотелось? – спросил Костя, ероша пятернёй копну тёмных густых волос и строго смотря на сверстника. Пегасов был гораздо выше Кости и потому последнему приходилось смотреть на него немного снизу вверх.

– Это ты, Костян, лепи, у нас дела поважнее, – ответил Лёня и, сдвинув Антону фуржку на глаза, ушёл.

– Пал Палыч, – обратился к педагогу Костя, – чего ему было надо? – и Костя кивнул вслед Пегасову. – Вряд ли он собрался снова лепить?

– Не знаю, Костя, не знаю,… вот камешки глиняные разноцветные принёс, сказал, что нашёл, но явно чего-то не договаривает. Консультация ему была нужна по этим камешкам.

– А вы что?

– Чего я?.. Сказал, что одних камешков мало, чтобы объяснить их принадлежность к какой-то деятельности. Сказал, что возможно в старину из этих глин делали на саратовщине косметику. Вот и всё… Скрытный он какой-то, не договаривает… Ушёл, а у меня двойственное ощущение от его прихода осталось. С одной стороны парень с головой, а с другой – мутный какой-то…

– Он, Пал Палыч, и в школе такой же, скрытный. За ним Муха, то есть Мухаев Вадик таскается. Вадик у него как оруженосец, – пояснил Костя.

– Не думаю, что бы Леонид боролся с ветряными мельницами, – заметил Пал Палыч серьёзно, – не тот человек, донкихотство – не его стезя.

– Нет, он с ними не борется. Он их ищет, чтобы подороже продать, – засмеялся Костя. – В классе говорят, что частенько его видят на свалках, в домах, что идут под снос, да на базаре, около нумизматов трётся, хотя по учёбе, ничего не скажешь – почти отличник.

– Что сделали дома? – перевёл разговор Пал Палыч на другую тему. И мальчики с жаром стали рассказывать учителю о том, как ездили на дачу, ходили в лес и нашли там коричневую глину. Просто пошли за водой в овражек, а там глины целый карьер и экскаватор работает, – и они подали Пал Палычу перемятый кусок тёмно-коричневой глины.

Пал Палыч повертел глину в руках, смял, растёр кусочек между пальцами и сказал:

– А не на повороте ли на Александровку этот экскаватор работает?

– Точно, там, – переглянулись братья. А как вы узнали?

– А мне глина сказала, – улыбнулся Пал Палыч.

– Вот это да, – протянул Антон, – мне она чего-то ничего не сказала?..

– А ты её и не спрашивал, – заметил Пал Палыч. – Вот походишь на занятия подольше и она тебе будет говорить.

Антон посмотрел на Пал Палыча недоверчиво, соображая – шутит он или нет, а Костя стоял и улыбался. Он-то знал, что это опытные руки мастера, сказали учителю о местонахождении глины, Пал Палыч все окрестные овраги излазил и знает где и какая глина находится.

Антон, как мы уже сказали, был года на три младше брата, белолицый и русоголовый, с голубыми ясными глазами, он верил всему, что говорил Пал Палыч, потому что учитель был у него непререкаемый авторитет.

– А вы, Пал Палыч, чего делаете? – спросил Антоша и кивнул на кусок серо-белой глины на столе учителя.

– Знаете, ребята, – учитель заговорил доверительно, – было это очень давно. Я был такой же мальчишка как и Антоша. Делали в Саратове и по деревням вокруг мастера глиняную игрушку. Игрушка уникальная и по красоте и изяществу не уступит даже Дымковской. Исчезла эта игрушка, прервалась традиция. Вот я и решил эту игрушку, а заодно и традицию восстановить. И очень надеюсь на вас. Если вы – молодёжь, меня в этом деле не поддержите, то все мои усилия тщетны. Тогда эта работа только на музей, а я рассчитываю на большее. Вон, Ярославцы, восстанавливают свою игрушку, а мы что, хуже. Хочу, чтобы снова в городе продавалась местная традиционная глиняная игрушка. Жаль только, что игрушка не сохранилась, разве только в памяти. Но это ничего, люди по памяти дворцы воссоздают.

– Храм Христа Спасителя в Москве восстановили, – вставил Костя, он любил историю и следил за новинками.

– Молодец, – похвалил педагог. – Храм восстановили, а мы должны игрушку восстановить. Игрушка – тоже храм, только храм особенный без входа и алтаря. На земле игрушка самое великое изобретение человека.

– А космические корабли!? – удивился Антон.

– Игрушка для человечества позначимее космического корабля будет, – сказал Пал Палыч.

– Ух, ты! – удивился Костя, – так и важнее?

– Важнее, важнее, – подтвердил педагог. – Игрушка хоть глиняная, хоть деревянная, любая, сотни поколений людей воспитала и всегда только доброму учила. Доброта, воплощённая в этом изделии, и есть её главная составляющая, её вечная молодость.

– Сложно это Пал Палыч восстанавливать? – спросил тихо Костя, – представить сложно, а восстановить, думаю, ещё сложнее…

– Сложно, но можно. – Утвердительно сказал Пал Палыч. – Сам игрушку помню, и люди рассказывают. Люди – они многое знают, их надо только уметь разговорить, особенно стариков, кому за семьдесят… Когда я был такой как Антон, наша семья жила в деревне, мы с отцом в Саратов ездили и в один дом заезжали, там игрушечница жила, доводились по отцу родственницей. Я, разумеется, за давностью лет почти ничего не помню, но кое-чего в памяти сохранилось.

– А что сохранилось? – спросил с любопытством Антон. Он любил всякие загадочные истории и сейчас, открыв рот, уставился на Пал Палыча, надеясь услышать от него нечто такое, от чего захватывает дух. Очень впечатлительная натура.

– Маленький я был, ребята; куда заезжали? к кому заходили? – убей, не помню. Запомнилась крыша красной черепицей крытая, голубки из дерева, выпиленные по карнизу дома. Больно уж они мне приглянулись. Ребёнок ведь что запоминает? – Всё броское, необычное. Вот я и запомнил этих голубков по карнизу… – и он пожал плечами, – вот так… Может быть, и ещё чего вспомню.

– Это и всё?? – Удивился Костя.

– А что бы вы хотели?

– А вы, Пал Палыч, в дом разве не заходили? – спросил Антон.

– Меня пить водили, пить захотел.

– И что же? – допытывался Антон.

– Да ничего, попил из ковшика, да назад пошёл. Ах, да, ещё сейчас припомнилось – у дверей встал как вкопанный, в жизни такой красоты не видал… В углу, ближе к двери, печь стоит. Печь, не печь, сказка какая-то, вся изразцами глазурованными покрытая. В Эрмитаже был, у царей и то такой красоты не видел.

– Может быть, чего запомнили из деталей? изразцы какие? Творило или труба, возможно, особенные? – допытывался Костя.

– Много там было чего накручено, разве всё упомнишь, а вот на центральном изразце печи, по центру был зверь вылеплен и так был интересно сделан, что когда печь нагреется, то у зверя во рту всё начинает светиться, вроде как пламенеть, а глаза тоже огненные становятся и как бы гудение появляется. Я пока стоял, да любовался хозяйка кричит дочурке: «Алёнка! закрывай трубу, зверь злиться начал!». Когда домой возвращались, отца спросил об этой печке. Он рассказал мне, что особо даровитые печники такие вот подсветки устраивали в изразцах, чтоб издали было видно, что печь нагрелась. А если гудение идёт, это значит тяга хорошая. Если же другой зверь просыпается и глаза открывает, то это очень даже опасно, значит тяга плохая. Таким образом, эти два зверя работу печи контролируют.

Пал Палыч замолчал, потом встрепенулся и спросил: – как я понимаю, вы лепить пришли?… О старинной игрушке поговорим потом, я вам образцы покажу, а пока за недоделанные работы принимайтесь. Потому, что недоделать – это самое плохое дело в творчестве, потом может и аппетит к работе пропасть. – И ребята начали вынимать из шкафа свои поделки.

«Поделки – несомненно интересное дело, – размышляли они,– но и рассказ Пал Палыча из головы нейдёт, про изразцовые печи, звериные головы, здорово. Только это всё было так давно. Пал Палычу шестьдесят, а он был как Антон, даже меньше, вот и считай. Нет, прошло всё интересное в жизни мимо них, ничего не успели, даже Пал Палыч опоздал родиться. Но ведь всё равно, что-то, а происходит, не может не происходить, просто они мало чего знают».

Глава 6. Таинственные жители

Правильно рассуждают братья Пчелинцевы. Происходили, происходят и будут происходить в городе разные события, потому как жизнь не прекращается, а раз жизнь не прекращается, значит, и события тоже будут происходить. Как же им не быть, вот и сейчас в это самое время, на дворе вечер, время позднее, братья Пчелинцевы, налепившись в «Спутнике», домой пришли, спать ложатся. У них на двоих одна кровать, деревянная двухярусная, отец ради экономии площади соорудил. Костя спит на верху, а Антон в низу; Пегас, позёвывая, на четвёртом этаже за столом сидит, рассматривает камешки; Вадик Мухаев спит; Пал Палыч дома дочитывает газету; Юра Митин никак уснуть не может, ворочается с боку на бок и лезут ему в голову разные мысли и больше о том, как он проработал первый день в милиции? Хорошие мысли, только и спать тоже надо. А в это самое время на Большой Горной улице, в большом старом доме под черепичной крышей с голубками по карнизу, с большой изразцовой печью в углу, которые сохранились только в очень старых домах, на большой дубовой кровати лежит старая женщина. И прав был Пегас в том, что у неё была маленькая пенсия, и ей приходилось экономить на электричестве. Только экономить ей осталось совсем недолго. Сегодня ночью она умрёт, а точнее – незаметно уснёт вечным сном с тихой улыбкой на губах, а завтра дворник Никита отвезёт её в Елшанку на кладбище и по доброте душевной сунет могильщикам пару сотен, чтоб похоронили по – человечески, а не абы как. В общем, он отдаст могильщикам не все свои деньги. Сотенка у него в заначке останется. На неё он и помянет новоприставившуюся Елену Никаноровну или мамушку.

Почему мамушку? И одна ли она живёт? Не торопитесь, ещё узнаете. Всему своё время.

Сейчас в просторной мамушкиной комнате никого не видно и не слышно. Мерно тикают ходики на стене. Серебристая гирька на цепочке опускается всё ниже и ниже. Когда она опустится до конца и, вздрогнув, стукнется о пол, тогда и не станет Елены Никаноровны. А вот когда её не станет, то и перестанут светится рот и глаза изразцового зверя на стенке печи, а это значит, что угли прогорели и печь будет постепенно остывать, как и их хозяйка. У другого же зверя глаза даже и не откроются, потому что трубу в печи никто не закроет. А подтапливает даже летом печь хозяйка потому, что всё время мёрзнет, мало тепла осталось в её теле.

Скажу вам по секрету – Елена Никаноровна знает об этом. О своём смертном часе знают очень редкие люди. Таких людей в народе богоугодными называют. Мамушка знает, что её сегодня не будет и улыбается, глядя на божницу в углу комнаты. И только иногда лёгкая грусть покрывает её лицо, но это не надолго. Ей не страшно умирать. За всю долгую свою жизнь она никому ничего не сделала плохого: не обидела, не укорила, по силе возможности помогала нуждающимся и за всё, что с ней случалось, а было разное на её долгом веку и хорошее, и плохое, – всегда благодарила бога. За хорошее, замечу, кто же откажется поблагодарить, даже у неверующих, и то с языка срывается. За хорошее – это можно. А вот за плохое! Получил ты, например, по контрольной хорошую оценку, как тут не сказать «Слава богу!». А если получил двойку? Тут как-то и язык не поворачивается бога славить. А вот мамушка и за плохое благодарила, потому что знала, раз господь попустил испытания, значит, их надо перетерпеть, а он тебе за твоё терпение воздаст. Она знает, что в невзгодах душа закаляется и терпеливее становится, а в терпении христианском православном – главная сила человека.

Однако, около умирающей никого не видно!? И это обстоятельство наводит на грустные размышления.

Ты, наверное, подумал, что это очень несчастная и очень одинокая женщина? Не-ет, это не так. Старушка хоть и жила одна, но одинокой и тем более несчастной её не назовёшь, да и больной тоже. Она просто занемогла последнюю недельку, вот и всё. И потом, она прожила очень долгую жизнь – ей недавно исполнился 101 год, и до последней недели она всё ходила и хлопотала по дому, журила и наставляла своих многочисленных деток, которые зовут её просто мамушка, с ударением на втором слоге. Единственное, с кем ей было жаль расставаться и о ком она беспокоилась, это о детях. Как-то они будут без неё? Что с ними станется?

Потом, это только на первый взгляд, кажется, что сейчас дома кроме старушки никого нет, а если внимательнее приглядеться, то можно увидеть, что от подушки Елены Никаноровны даже на минутку не отходит молоденькая и очень красивая девушка – это Дуня, – Дуня тонкопряха. А за подушкой разместился, усатый кот – Мурлотик. Елена Никаноровна гладит его за ухом и тот в знак благодарности мурлычит, потому и Мурлотик. Только все обитатели дома настолько маленькие, что их сразу и не заметишь. Самый большой из них – Заступник и тот не больше двадцати сантиметров роста, а уж про Мурлотика или Пустолая и говорить нечего.

Дуня – тонкопряха – девушка скромная, заботливая и очень аккуратная. А не аккуратной она и быть не может, потому как тонкопряха и золотошвейка. Дуня прядёт очень тонкие нити, шьёт красивые платья и расшивает их золотом – очень сложная и кропотливая работа, скажу я вам. И делает она эту работу на загляденье умело, потому и заказов у неё никогда не убавляется.

– Ты бы, Дуняша, пошла, отдохнула, – говорит мамушка ласково. – Уж, какой день, доченька, от меня не отходишь и глаз не смыкаешь. Позови ка мне Васеньку и непременно сейчас, чтоб пришёл с гармошкой, пусть моё сердце порадует, да скажи Катерине, что уж очень хочется перед смертным часом её калачей испробовать и не столько поесть, сколько их запахом насладиться. Пусть напоследок за столом все соберутся, а посреди стола, чтоб калач наш Саратовский жаром дышал, потом уж будете без меня собираться.

– Да, что вы такое говорите мамуша? – немного укоризненно и с азартом сказала тонкопряха, вы у нас ещё сто лет проживёте.

– А ты не сердись, Дуняш. Я ведь знаю, что говорю. Вот ты меня жалеешь, это хорошо, значит сердце у тебя чуткое и отзывчивое. Меня, Дуня, бог пожалеет, а я вот о вашей судьбе думаю, одни вы у меня остались неопределённые, не успела я вам место найти, вы уж простите старую. Только я больше думаю не о вашей неопределившейся судьбе, а о тех детках, кого не успела образовать… Это я о Васеньке говорю. Но и это ничего, бог ему поможет…, руки мои ослабли и не сделали положенного.

– Он у нас и так славный, – зарделась Дуняша.

– Я знаю, что он славный и душа в нём хорошая, только душа не закалённая, неустойчивая, а значит и соблазняющаяся, трудно ему будет…

Дуня хотела ей возразить, но мамушка опередила её. – Нет,… нет…– ты мне ничего сейчас супротивного не говори, а лучше пойди и передай Катерине-калачнице, чего просила.

– Хорошо, мамушка, сейчас же иду к Катерине. Калачик будет самый отменный, ведь лучше нашей Катерины в целом городе никто калача не испечёт,– сказала Дуня и, не скрипнув ни одной половицей, вышла в соседнюю комнату. На место Дуни тут же передвинулся Мурлотик. Он как будто только и дожидался, чтобы занять Дунино место.

– А кто это там у нас на чердак забрался? – спросила кота Елена Никаноровна, вслушиваясь в доносившиеся с чердака стуки.

– Там Свистопляс с Гуделкой учения устраивают, говорят, что их учения приближённые к боевым.

– Приближённые к озорству значит, – добавила Елена Никаноровна.

– Сегодня у них учения ночные, с ограниченной видимостью, – пояснил Мурлотик.

– Озорство да ещё при ограниченной видимости, это что-то уже хулиганством попахивает, – опять, чуть улыбаясь проговорила Елена Никаноровна и добавила. – Шучу я, шучу… Шалунишки они, это пройдёт, только повзрослеть чуть-чуть надо.

– Свистопляс с Гуделкой дружбу водят, – не понимая глубинного смысла сказанного мамушкой, продолжал объяснять Мурлотик, – прямо друзья неразлучные.

– А почему ты его Гуделкой зовёшь? Я его, как он на свет появился, Глиней назвала, – строго сказала старушка.

– Это мы его между свобой Гуделкой зовём, он не обижается… – объяснил кот и, помолчав, спросил: – я их, мамушь, не пойму – Свистопляс всем дедушка, а Глиня мальчишка маленький, а целые сражения разыгрывают и на самом серьёзе спорят… Свистопляс из ума что ли совсем выжил? – свистит да скачет, свистит да скачет, только усы да борода развеваются, а то вдруг улюлюкать начнёт. От этого свиста, да поскока на нашу трубу даже галки не садятся. А про воробьёв и говорить нечего. Уж, какой день хочу воробьятинкой побаловаться, а они наш дом за версту облетают.

– Вы на этих закадычных друзей не обращайте внимание, – сказала улыбаясь Елена Никаноровна и погладила Мурлотика между ушей. – Свистопляс старый. В народе же говорят, «что старый, что малый», а у Глиняши возраст самый игручий, фантазёр он у нас и придумщик.

– Вот-вот. Два сапога – пара. – Проговорил, а больше промурлыкал, кот.

– Галки и вороны не знают, что Свистопляс совершенно безвредное создание, – сказала старушка. Это он только с виду грозный, а внутри – младенец… пусть играют. Игры, Мурлотик, это прообраз взрослой жизни. Кто в детстве научился по-серьёзному играть и в хорошие игры, хотя и понарошку, тот и во взрослой жизни этого правила не нарушит… Если он в играх к добру и правде стремился, то и в жизни с добротой в сердце за правду будет горой стоять. Это, Мура, такое неписаное правило. Вот вы играли в игру «Гуси» и никто из вас волком не хотел быть, и это правильно, потому что волчьи принципы идут против души, стало быть, вам и не хочется быть волком даже понарошку. Дети должны играть в добрые игры.

– Никита говорит, что в магазинах из игрушек много страшилок продают, – заметил Мурлотик, – А наш Никита не врёт. Почему это? – мы неопределённые, а там страшилки, а… ?

– А потому, – ласково молвила Елена Никаноровна, – что люди искушаются всякой неправдой: кто роскошью, кто самовосхвалением, кто присвоением чужого. Неправды на земле много и одна из неправд – это желание людей в своей жизни обойтись без бога, вот и придумывают всяких монстров для своей защиты…, а к богу не обращаются, отсюда и страшилки.

– Понятно, – сокрушенно сказал Мурлотик, – разве я кого защищу такой маленький и не клыкастый.

– Я тебя, Мура, в свет пустила и жизнь дала не для того, чтобы ты клыками сверкал, да когтями воздух сёк, твоя помощь людям не в этом заключается.

– А в чём же? – и Мурлотик с любопытством посмотрел на мамушку.

– Твоя обязанность мир нести в человеческие души… Вся беда людей от того, что в их душе мира нет: друг на друга злятся, завидуют, наушничают, кляузнечают, наговаривают друг на друга чего и не было и всё для того, чтобы возвыситься, денег много иметь, да побольше всякого добра себе накупить, богатыми стать. Богатство же не спасает, а только увеличивает ненависть и злобу, а они этого не понимают.

– Так как же я им мир-то в душу принесу? – продолжал докучать мамушку вопросами Мурлотик.

– А тебе его и не надо никому нести, – улыбнулась мамушка, – потому, что ты и есть тот самый мир и правда божия. Потому как делала я тебя с любовью. Взял тебя человек к себе в дом – правду взял, частичку любви внёс. И при помощи этой любви и правды воцаряется в его душе мир. И этот мир проливается и на взрослых, и на детей в его доме и начинает царить в этом доме благодать.

– Почему же вы нам всем об этом не скажете, а только мне?

– Потому, Мура, что не все из твоих братьев и сестёр это вместить могут, понять. А тебе это говорю, потому что ты создан мной с особыми мыслительными способностями и всё что я сказала – понять можешь, только этим в себе не кичись и не зазнавайся, потому как это в тебе не твоё, а моё, понял? Я это тебе дала, а не ты трудами приобрёл.

Мурлотик в знак понимания сказанного Еленой Никаноровной кивнул головой и спросил:

– Мои способности – от тебя, мамушь, а у тебя от кого?

– Вот видишь, как ты умеешь осмысливать сказанное… молодец, Мура,… радуешь… А мои способности, скажу я тебе, тоже не мои.

– Разве и выше тебя кто-то есть? – удивился котик.

– Обязательно есть. Мне талант бог дал.

– Это кто?

– Это тот, кто меня сотворил и мне жизнь дал.

Мурлотик покрутил шерстяной головой. Видно это плохо укладывалось в его сознании, потому как он считал мамушку началом всех начал, а тут оказывается ещё кто-то есть.

– А насчёт Свистопляса я тебе так скажу, – продолжила Елена Никаноровна. – Ты, котик, запомни, он очень древний наш Свистопляс. Вы его берегите, это можно сказать семейная реликвия. Он старше нашего дома, улицы и даже целого города. Когда города и в помине не было, может быть даже и самой древнего поселения в наших местах – Увека, а Свистопляс уже был.

– Не понимаю, – сказал Мурлотик, – то говорите, что он ребёнок этот Свистопляс, а то уже древний? А, как же вы, мамушка, ему мать, когда его младше? Так не бывает. Он старше, а тебе сын? Это любой первоклассник знает. Дети старше родителей не бывают.

– Бывают, Мура,… бывают, – любовно проговорила мамушка. – Вот и наш Заступник. Он старше всех из вас, и меня старше, но младше Свистопляса.

– В мою голову это не вмещается, – сказал кот и пошевелил ушами, – это что-то очень философское. Я люблю пофилософствовать, но что говоришь – никак не вмещу.

Вместо ответа Елена Никаноровна только улыбнулась, проговорив:

– Дуня обещала Васеньку прислать, а чего-то всё нет…

Не успела она докончить фразы, как дверь, что ведёт в сени, открылась и в комнату ворвалась весёлая музыка, а вместе с звуками задорной музыки в комнату не вошёл, а буквально вкатился такой же маленький, не выше четверти от пола, вихрастый паренёк в до блеска начищенных хромовых сапогах и закружился посреди комнаты, растягивая меха Саратовской гармоники приплясывая и припевая:

С моей милкой сладу нет

Её любит мой сосед,

Я ведь тоже ничего,

Не смотри ты на него.

Пропев частушку, он пустился вприсядку, наигрывая и припевая.

Наша мамушка Елена

Взяла в руки два полена

Один точно для меня,

А другим побьёт тебя…

И он кивнул на Мурлотика. Это, понятно, был тот самый Васёк, разудалый гармонист и частушечник-прибауточник, сочиняющий свои припевки сразу и с ходу.

– Это за что же меня бить, тем более поленом, – запротестовал кот, – и потом наша мамушка совсем и не дерётся, она хорошая, а твоя припевка плохая и он обидчиво отвернулся.

Но гармонист и не стал оправдываться. Он лихо нажал на лады, рванул меха и прошёлся по кругу, выделывая коленца и припевая:

Не суди меня, Мурлотик,

Не суди меня родня,

До веселья я охотник,

Без гармошки же ни дня. У-у-у-х!

Он ещё сильнее растянул меха и вдруг ударил в колокольчики. Ах, как он играл…! Как играл!? Гармоника в его руках трепетала как живая и звуки, вылетая из этого, казалось, живого инструмента, летали по комнате, ища выхода и, наконец, устремились в печную трубу. Тотчас вылетели из неё, встрепенули воздух над крышами и разбудили придремавшего под вишней дворника Никиту. Тот открыл один глаз, потом другой и проговорил ворчливо, но добродушно: «Хорошо играет, бестия». Слово «бестия» – у него в этом случае выступало как одобрительное и даже ласковое. И вообще дворник Никита был очень добрый и чувствительный человек, хотя с виду грубоватый и даже может показаться чёрствым. Он знал всех обитателей старого дома, по-своему заботился о них и они отвечали ему взаимностью.

– Растрогал до слёз, – проговорила, вытирая счастливые слёзы мамушка, умильно глядя на плясуна… – На славу удался. Не всё же грустить. Да он действительно мёртвого поднимет…

А Васятка решил выдавить из гармошки всё, что она может и не может и произвёл такие аккорды с колокольчиковым перебором, отчего казалось, что гармошка уже не выдержит и развалится на части, а гармонист под встряхивание кудрей залихватски вывел:

Мама Лена… мама Лена

Говоришь, что щас помру…

Я Саратовской гармошкой

Даже мёртвых подниму…

После последнего исполненного куплета, раздались аплодисменты. Оказывается, пока Васятка веселил мамушку, в комнату на звуки его разудалой музыки пришли Заступник, Дуняша и Пустолай. Заступник поставил в угол дубину с железными острыми набалдашинами, с которой он никогда не расставался и опёрся о косяк, скрестив руки на своей широкой груди, строго смотрел на Васятку.

Дуня смотрела на артиста влюблёнными глазами, а она действительно была влюблена в Васятку даже и без этой музыки. Пёс, Пустолай, же только одобрительно вилял хвостом и, пытаясь подпеть гармонисту, поскуливал.

Тут прибежали, сшибаясь лбами и подпрыгивая, овечка Смуглянка и козочка Белянка. Эти две неразлучницы и соперницы, до того были увлечены боданием, что по началу не услышали музыки. Они прибежали и замкнули круг. Не было только Свистопляса и Глини. Свистопляс, наверное, ещё не прорвал оборону противника, а Гуделка не проиграл ему победный марш.

Напоминаю, что Гуделка – это не новый персонаж, а тот же самый Глиня. У этого смекалистого, шустрого, неимоверно ловкого, весёлого, удачливого малыша с самого рождения два имени. Гуделка – это по предназначению. Потому как малыш умеет очень красиво гудеть. Надует щёки и гудит, потому и Гуделка. А ещё он умел своим гудением наигрывать победный марш и другую строевую музыку. Музыка у него получалась, когда он зажимал поочерёдно то одни, то другие отверстия на животе, расположенные в два ряда, будто пуговицы на его комбинезончике. За мение наигрывать военную строевую музыку и ценил его Свистопляс. Сойдутся они с ним на чердаке под крышей и такие баталии разыгрывают, да с имитацией барабанного боя и ударами сабель и копий, просто ужас. И не один ужас, а два. Один ужас означает – Ах, как интересно! А второй ужас означает – ой, как страшно! Эти-то звуки иногда и слышат около мамушкиного дома прохожие.

Но и это не всё. Это, можно сказать, даже не самое главное. Главное состоит в том, что Гуделка и Свистопляс – большие борцы за справедливость, правду и за здоровый образ жизни. Только борются они с несправедливостью по-своему, по свистоплясовски – очень серьёзно и очень наивно, потому все их начинания, кроме улыбки ничего не вызывают и их акции похожи на самую обыкновенную шалость. Хотя Свистопляс с Гуделкой так не считают. Они даже создали тайную организацию и назвали её «Лига борьбы за справедливость и порядок», сокращённо ЛБСП. Что это за такая тайная организация, которую создали друзья-товарищи я сказал только потому, чтобы вы сами, даже случайно, не задали им самим этого вопроса, потому как непременно наступите на их больную мозоль. Если чего-то не поняли, то спросите меня, рассказчика, а не инициаторов этого ноу-хау. Если же ненароком спросите их, то они вам такого наговорят, разумеется, перебивая друг друга, то, во-первых – будет ничего непонятно – это раз, и совсем будет ничего непонятно – это два. Я уж лучше вам сам как понял, так и объясню.

Гуделка и Свистопляс очень много спорили, когда встал вопрос о названии организации. Как они её только не называли, пытаясь вместить в название всё многообразие задач. Называли они её и «Щипцы», и «Стоматолог», и «Крючок». Наконец согласились, что организация должна называться просто, понятно и содержательно, потому и назвали её «ЛБСП». Как видите – коротко и со вкусом. Называя организацию, они имели в виду, что её члены должны подобно гвоздодёру вытаскивать из общества «ржавые гвозди» пьянства, табакокурения, нецензурщины и другие негативные человеческие пристрастия и слабости. Название «ЛБСП» предложил Свистопляс. Гуделка с ним согласился, но, тут же предложил буквенно уточнить направления деятельности, чтобы не было никаких разночтений. А вот тут я остановлюсь поподробнее и покажу обстоятельства этого переговорного процесса в лицах и деталях.

И так, Свистопляс и Гуделка находятся на чердаке дома и обсуждают животрепещущий вопрос:

Гуделка (сидит на старом письменном приборе с синим фломастером в руке, перед ним вырванный листок из ученической тетради). Я предлагаю записать слово «Справедливость», потому как борьба с несправедливостью есть фундамент нашей организации.

Свистопляс (поглаживает усы и бороду). Э-э-э, брат Гуделка. Это будет несправедливо. Не можем же мы ратовать за справедливость, а начинать дело с несправедливости.

Гуделка (недоумённо). Помилуй! В чём же несправедливость?

Свистопляс. А в том, что я тоже хотел предложить это слово, а ты меня опередил, пользуясь тем, что у тебя в руках этот пишущий прутик и ты знаешь азбуку.

Гуделка (нервно). Так и говори своё слово, кто тебе мешает?

Свистопляс. Вот я и называю, а ты записывай,– и произносит:– «Справед-ли-вость».

Гуделка (недоумевая). Так я уже это слово написал?

Свистопляс. А ты ещё раз напиши, тебе что трудно!?

Гуделка (сердито). Это же безграмотно? (Пишет слово ещё раз, нервничает и прорывает фломастером тетрадный лист, бурчит). Как будто от этого справедливости больше станет, если я это слово два раза напишу?

Свистопляс (хитро). Зато будет справедливо.

Гуделка. Принимается. Тогда давай и слово «Разумность» запишем, потому, как мы стоим за разумную достаточность в потреблении.

Свистопляс. Это не обсуждается.

Гуделка. Пишу слово «Сплочённость». Ты как?

Свистопляс. Без сплочённости, мы ничто, в ней наша сила.

Гуделка. Я думаю сюда надо ещё «Сознательность» записать.

Свистопляс. Правильно. Вот я иду сегодня по двору. Его Никита с утра подмёл, а посреди двора уже бутылка из-под пива валяется. Так, где же сознательность? Выходит, мы к каждому человеку должны Никиту с метлой приставлять. Где же мы этих Никит наберём и мётел тоже?

Свистопляс. Читай вслух, что у нас получилось из написаного?

Гуделка (читает): справедливость, справедливость, разумность, сплочённость; сознательность.

Свистопляс (умиляясь написанным). Красиво ка-ак! Может, брат Гуделка, каждому в квартиру повесить, а?.. и заживут люди счастливо.

Гуделка. Послушай! Что же это получается? Назвали организацию «Лига борьбы за справедливость и порядок», то есть ЛБСП, а если мы к абривиатуре ещё буквы добавим от новых слов, то, что же получится? абракадабра какая-то (ЛБСПССРСС), в этом даже мы не разберёмся. Давай прежнее название оставим, без добавлений, ЛБСП и всё, а новые буквы будем в уме держать.

Свистопляс. Так не годится. Пусть будет одно название праздничное, а другое – будничное. Будничное это – ЛБСП, а ЛБСПССРСС пусть будет названием праздничным или будет предназначено только для внутреннего употребления.

Гуделка. Ты не прав…

Я здесь не буду приводить их спор дословно, потому как он весь будет состоять из таких слов как «Ты не прав» и «Нет, это ты не прав». Спорили они спорили, а затем всё же согласились в главном, что основа основ их деятельности – учить людей жить по совести, потому как если жить только по закону, то люди, что без совести, тотчас насочиняют кучу бессовестных законов и им будут следовать и других к этому принуждать. Одним из главных зол они посчитали – роскошь и неразумное потребление, имея твёрдое убеждение в том, что разумная достаточность должна быть главным ориентиром в жизни людей. Правда, они такую философию не сами придумали, а почерпнули из рассуждений дворника Никиты, но это неважно, хорошее надо перенимать. Вот такой вышел с названиями коленкор.

Штаб-квартира, понятно, у друзей была на чердаке. Дымоходная труба служила им доской объявлений. На этой трубе они синим фломастером писали для самих себя разные объявления, которые и читали тоже сами и строго друг за другом следили и проверяли, чтоб каждый обязательно прочитал, что там написано. Встретит, например, Свистопляс Гуделку и спрашивает: «А читал ты, друг-Свистопляс, объявление на трубе?». «А как же,– отвечает Свистопляс, – как прохожу мимо, так как не прочесть, раз написано». «То-то, – одобрительно говорит Гуделка, я тоже почитываю».

Таким образом, вы уже поняли, что чердак для друзей был и штаб-квартирой, и местом размышлений, и полигоном, где они оттачивали боевое искусство, готовясь к сражениям с предполагаемым противником. А ещё у них была тетрадь, спрятанная в старом кирзовом сапоге, в которой они записывали все акции справедливости, которые им удалось совершить. В ней друзья намечали и планы на будущее.

Понятно, как и в каждой приличной организации у них составлен строгий график мероприятий. На печную трубу под крышей они повесили расписание своей деятельности и строго этому расписанию следовали. И только одно разногласие было между её организаторами. Они не знали, какой свою организацию считать: подпольной или подкрышной. Гуделка настаивал на том, что их тайная организация – есть организация подпольная, а Свистопляс был не согласен и считал её подкрышной, так как они находились под самой крышей, а не в подполье. В общем, это мелкие разногласия, они не в счёт, так как во всём остальном друзья были едины и неколебимы.

Почти все обитатели мамушкиного дома подшучивали над ними, кроме Катерины. А, впрочем, вот и она… В комнату входит Катерина с подносом в руках, на котором пышет жаром большой румяный калач. Замечу, что Катерина ростом разве только чуточку повыше Дуни, но дороднее.

– Люблю саратовские калачи, – проговорил, облизываясь, кот, занимая место за столом, повязывая под горло салфетку и вооружаясь вилкой.

Васятка же, увидев, входящую с калачом Катерину, пошёл ей навстречу, наигрывая что-то приветственное и припевая:

Мне жениться захотелось

Ну, ни встать, скажу, ни лечь,

Я жену найду такую

Чтоб калач умела печь…

Дуня, услышав частушку, смутилась. Катерина, была уже женщиной не молодой, но и то, услышав припевку, зарделась и, поставив калач на средину стола и поклонившись в пояс, прижав руку к груди, сказала:

– Прошу, мои дорогие к столу. А ты, прохвост, уже за столом? – нахмурила она брови и строго посмотрела на Мурлотика.

– Я не прохвост, – сказал кот, – я просто сообразительный, а хвост у меня действительно есть, хотя и кроме меня в нашем доме тоже некоторые не лишены этого украшения, который, кстати, придаёт котам элегантность и законченность формы. Правда, Смуглянка? – обратился он к овечке.

– Совершенно верно, – проговорила Смуглянка и добавила, – только это к Белянке не относится, потому что у неё хвостик крохотный и торчком. Эта не хвостик, а насмешка. Хи-хи-хи…

Белянка не могла вынести такой иронии и тут же наставила на Смуглянку свои маленькие рожки. Бац! – раздался хлопок, это овечка Смуглянка и козочка Белянка стукнулись лбами.

– Да вы хоть за столом не бодайтесь, – проговорил Заступник, – нашли место. Выйдите в чисто поле и меряйте силу и ловкость, как все честные и славные воины делают. В нашем богатырском сословии так заведено…

– Да им лишь бы лбы почесать, – заметила, улыбаясь, Дуня. – Они не по правде бодаются, а понарошку, так, мамушь? – обратилась она к Елене Никаноровне.

– Шалунишки они, – проговорила Елена Никаноровна.

– Давайте пододвинем стол к мамушиной кровати, – сказала Катерина, – будет, вроде мы все вместе за столом сидим, как всегда, правда?

– И то верно, – проговорил Заступник и одним движением руки пододвинул стол к кровати мамушки.

– Предупреждать надо, – сердито проговорил Мурлотик, запрыгивая на стол и вместе со столом переезжая на новое место.

– Наклонись ко мне, Дуняш, – сказала Елена Никаноровна, – что спрошу? Дуня наклонилась к старушке и та, взглядом указывая на Васятку, спросила, – любишь его?

– Очень, – сказала девушка и покраснела. – Только он на меня никакого внимания не обращает, ему лишь бы на гармошке играть, да в веселье беззаботном жизнь проводить… Почему так?

– Это, Дуняш, потому, что не успела я из него настоящую игрушку сделать, не рассчитала своих сил. Остался он без обжига. Жизненный обжиг – он каждому требуется, от него мозги на место встают и правильно работать начинают.

– А как же Белянка и Смуглянка необожженные?

– Они были задуманы так. Им обжиг не нужен.

– Что ж, Вася такой и останется ни туда, ни сюда на всю жизнь? – горестно спросила Дуня.

– Ты, Дуняш, не беспокойся, вот его жизнь опалит и будет он голубок самостоятельный, а не вертопрах. Ты жди, Дуня,… всё образуется.

Дуня поклонилась мамушке и отошла в сторону.

Только успели рассесться, как в комнату ввалился Свистопляс с Гуделкой на спине. Свистопляс шёл весело помахивая кудрявым лошадиным хвостом и перестукивая копытами. Он нёс в руках трезубец, а мальчишка держал его щит. Свистопляс улыбался во весь рот и всклоченная борода его, говорила о том, что сражение удалось на славу.

– Так не честно, надо всех звать! – громко проговорил со спины Свистопляса Гуделка.

– А где вы шляетесь, мои дорогие?! – спросила Дуня.

– Всем известно, что мы стережём границы нашего государства…, то есть двора…, то есть дома, – смутившись, проговорил Свистопляс.

– То есть чердака, – вставила Дуня.

– А ты что делал? – спросил Мурлотик Гуделку.

– Как что? – удивился мальчишка. – Так, я же брату Свистоплясу помогал.

– Один ничего не делал, а другой ему помогал, – проговорил Пустолай, – здорово у вас получается.

– Игра это тоже очень большое дело, только если в правильные игры играть, – заметила старушка.

– А какие это, правильные? – спросил Пустолай.

– А такие, – сказала Дуня, – вот ты зачем на воробья на заборе полчаса лаял, а он на тебя ноль внимания? – спросила она Пустолая.

– И что тут неправильного? – удивился пёс, – я отрабатывал технику лая. А воробей – это так, как боксёрская груша, не лаять же мне в пустоту. Потом, этот воробей – Крошкин, мой старый знакомец, попозировал немного. Художникам всегда кто-нибудь позирует.

А ты разве художник?

– Это смотря в чём, если в лае, то – да.

– Ты смотри, чтоб твой Крошкин нашего Федю не склевал, – вечно во дворе отирается, то же мне – позёр, – укоризненно вставила Катерина.

– Вот-вот, – увидев поддержку, накинулась на пса Дуня. – Смотри-ка… художник нашёлся, ты должен охранять вверенную тебе территорию, по запаху врага чуять, – заметила Дуня.

– Воров даже очень хорошо чую, – сказал Пустолай. – Вот недавно нас решили ограбить. Пришли двое подростков, зашли за наш сарай, оторвали доску и залезли. Я сразу учуял и вцепился в штанину маленькому, это он в сарае шастал, а Мурлотик сиганул на него сверху. Спасибо, брат Мурлотик, помог, а то бы мне туго пришлось.

– Это мне бы туго пришлось, если б ты не помог, – парировал Мурлотик.

– Здесь вы молодцы, – сказал Свистопляс, – только это видимый враг, а мы с Гуделкой боремся с врагами скрытными, то есть невидимыми или почти невидимыми.

– Как это? – удивилась Дуня.

– Мы, например, сегодня вели борьбу с вещизмом. У нас так в графике и записано: «Борьба с потребленчеством».

– Это что, с барона Мюнхгаузена пример берёте? – заметил Заступник, – Может быть вы и войну Англии объявите?

– А почему бы и нет, – парировал Гуделка, – Хорошие примеры надо перенимать. Потребительством заражён почти весь мир и Англия в том числе. И если мы объявили войну потребительству, то и Англия в этот список войдёт, если не вошла ещё. Кто не по уму ест, пьёт и одевается, все будут там.

– Как это «не по уму?»– спросил Пустолай.

– Очень просто. – Вот у тебя, брат Пустолай, шуба есть?

– Я без неё просто не могу, – не понимая, куда клонит Гуделка, проговорил Пустолай.

– А ты бы хотел иметь ещё одну такую шубу? – хитро спросил Гуделка.

– Зачем она мне? – недоумённо ответил Пустолай. – Ты чё, шутишь?

– Я не шучу, – заметил Гуделка, – а вот находятся «шутники», которые желают иметь много таких шуб как у тебя и это для одного. Ты подумай об этом на досуге…

– Зачем они нужны, меня, слава богу, одна шуба и греет, и от зноя спасает, и постелью служит, да ей сноса нет, её на всю жизнь хватит, тут и думать нечего.

– Э-э-э, брат Пустолай! Как ты далеко отстал от жизни и «прогресса»,– поглядывая на окружающих, проговорил с хитрецой в голосе Гуделка.

– Это почему же я отстал?

– А потому, что продвинутые псы имеют несколько таких шуб, – и Гуделка стал на руке загибать пальцы.– На прогулку идти – одна шуба, на воробья лаять – другая шуба, – с миски еду лакать – третья, в гости к Мурлотику, например, идти – четвёртая…

– Ты говори, да не заговаривайся, – перебил Гуделку Пустолай. – Зачем мне ворох этих шуб, мне их и деть некуда… да и потом, если в каждой блохи будут водится и все голодные, аки волки??…

– А ты, про блох не думай, а лучше для этих шуб дом построй, – усмехаясь посоветовал Гуделка, горничную найми, чтоб блох из твоих шуб гоняла.

– Это что же, – не понимая куда клонит Гуделка, упорствовал Пустолай, – это даже ни с чем не сообразуется, правда, мамушь?– обратился он к Елене Никаноровне. – Ты ведь нас всегда учила довольствоваться малым, делиться с неимущими, а он что говорит – десять шуб иметь, да ещё для них отдельную конуру построить… Ты что, Гуделка! С ума сошёл?

– Я то, не сошёл, – заметил Гуделка, – и Свистопляс не сошёл, и мамушка правильно нас воспитывала, а вот за нашим забором у людей столько шуб и прочих вещей образовалось, что в одной конуре не помещаются, и они всё новые и новые дома для них строят.

– Они что, с ума посходили? – недоумённо спросил пёс Пустолай. – Не знаю как у людей, а у нас бы давно ветеринарный карантин установили…

– Правильно, Пустолаюшка, – заметил Гуделка, – видишь и до тебя наконец-то дошло…, умница, правильно мыслишь. А мы что с Свистоплясом делаем? Мы помогаем людям бороться с ужасным заболеванием, типа шизофрении, когда, сколько не имей – всё мало кажется и хочется больше и больше, поэтому, и объявили войну… этой болезни. Что сделаешь, уважаемый, Англия тоже входит в карантинную зону и Америка. По-хорошему, согласно ветеринарных норм и правил, эти страны надо колючей проволокой огораживать, тамбур при входе делать с обязательной дезинфекцией, чтоб болезнь дальше не распространялась, на другие страны.

– Так, у Мюнхгаузена там же сплошная гипербола… преувеличение значит! – проговорил Заступник и посмотрел по сторонам, ища поддержки.

– Интересно и как это вы боритесь с вещизмом? – спросила серьёзно Катерина.

– А очень просто… смотрим на бельевую верёвку и если там не три, а пять платьев висит, то два экспромприируем.

– Не «экспромприируем», а «эскпроприируем», грамотеи… Вы хоть знаете, что означает это слово? – сказала и сдвинула брови Дуня.

– Так это же воровство… – возмутилась Катерина. – И куда же вы их деваете?

– Свистопляс их просто прокалывает трезубцем.

– Значит не воруете, а просто портите!?

– Если без идеи и для себя, то воровство или хулиганство, а если ради идеи, то это акция, – сказал с напышенной важностью Глиня,

– Я вам покажу акцию… – погрозила пальцем Дуня.

– Дайте же им поесть,– проговорила мамушка,– набросились. Вот поедят и спрашивайте на здоровье. Они вам про все свои подвиги и расскажут. Что было и какие наперёд запланированы.

– Правильно, – сказал Гуделка, – он сел за стол и придвинул к себе калач.

– Так не годится! – хором проговорили Смуглянка и Белянка. – Ты, Глиня, обнаглел. – Они сразу забыли про свои споры и дружно потянули калач к себе.

– Дайте я его рассеку, – сказал Заступник и потянул из ножен богатырский меч. Он не терпел несправедливости. И всегда во всех спорах его слово было самое веское.

– Калач ножом разрезают, а не мечом секут,– сказал Пустолай. – Катерина, ты сделаешь это лучше всех.

Заступник смутился и спрятал меч в ножны.

Катерина взяла нож и разрезала калач на одиннадцать равных частей. Первый кусок дали Елене Никаноровне. Та прислонила кусок калача к лицу и стала вдыхать его запах.

– Мамушь, ешьте, – попотчевала Катерина.

– Чудесный запах. – Сказала старушка. – Цветы прекрасно пахнут, духи всякие, а вот лучше хлеба ничего не пахнет. Его запах за сердце берёт, а те запахи только в нос шибают.

К калачу сразу потянулись все сидящие за столом.

– Так куда ты со своими вилами лезешь! – озлился на Свистопляса Пустолай, – все как люди, а ты?

Свистопляс действительно в это время пытался на трезубец нанизать кусок калача.

– Это не вилы, а трезубец, – поправил его Свистопляс, – боевое оружие, между прочим.

– Вот и скачи со своим оружием где угодно, а то сядут за стол и копыта на стол.

– У меня, как у всякого уважающего себя кентавра, копыта под столом и хвост тоже, а чтоб калач откушать у меня и руки есть, а не то, что у некоторых.

– Это ты на что, на мои лапы намекаешь!? – озлился Пустолай.

– Ни на что я не намекаю… И потом, братец Пустолай, я попросил бы уважать мои седины.

– Ой! Ой!… Только вот этого не надо,.. древность твоя на воде трезубцем писана, у нас у всех одна мама, зовут её – Лена и родились мы все совсем недавно. Нашей мамушке 101 год, значит самому старому из нас не более девяноста годов, если учесть, что она кого-то слепила в десятилетнем возрасте.

– Где это видано, чтобы кентавру сто лет было?!– сказал Заступник. – Историю надо знать господа хорошие.

– А что, меньше? – спросил Мурлотик, – я так и знал… – желая этим обострить разговор.

– Не меньше, а больше, – поправил его Заступник.

– Правильно, брат Заступник, – проговорил сердито Свистопляс, – правильно что за меня заступился, а тебя я, Мурлотик, как лягну копытом, будешь знать, усатая скотина. Кентавр, даже если он только что родился, всё равно старше всех по определению.

– Скажите на милость, кто же это определил?.. – изумился кот.

– История определила… А тебе, как вижу, история не указ!

– Если уж кто и скотина, так это ты, – возразил кот. – Ты хоть на себя в зеркало когда-нибудь смотрел? Половина у тебя от лошади, а другая от человека…, хи… хи.

– Это что же такое? – возмутился Свистопляс, – чего это он издёвки строит. Я что ли в этом виноват? Правда, мамушь?

Следя за перебранкой, старушка глубоко вздохнула и проговорила спокойно и твёрдо:

– Слушайте мой последний наказ дети мои. – Все притихли. – Мне уже совсем ничего осталось, – и она посмотрела на опускающуюся гирьку часов,– вы останетесь жить одни. Будьте умненькими, не ссорьтесь. Вы все братья и сёстры и не кичитесь ни сединами, ни силой, ни ловкостью, ни обонянием, ни зоркостью глаз, ни цепкостью, ни быстротой. Каждый из вас имеет в жизни свои особенности и способности, но у всех у вас одно предназначение – дарить детям радость и учить их жить, а взрослым людям помогать избавляться от прилипшей к их душам скверны, не забывайте об этом. Живите в мире и согласии. Это вы сейчас наскакиваете друг на друга и ершитесь, а вот придёт лихое время, нагрянет беда, так роднее вас никого в целом свете не будет. Вы уж мне поверьте. – Она замолчала.

– Мамушь, расскажи сказку…, – тянет Глиняша.

– Не приставай к мамушке, – сердито посмотрела на Глиню Катерина.

– Не одёргивайте его, – сказала старушка, – он маленький. – Она немного помолчала, а потом проговорила: – Я расскажу, дети мои, вам сказку, – и погладила Глиню по головке. – Эта сказка для вас всех и для тех кто помладше и для тех, кто постарше. – Она помолчала и, собравшись с мыслями, начала говорить:

– Давным-давно жил в окрестных лесах отшельник.

– А кто такой отшельник? – спросил Глиня.

– Отшельником называют человека, который ведёт уединённый образ жизни, вдалеке от людей. Понял? – Глиня понимающе кивнул. – Так вот жил этот отшельник в лесу в самом глухом месте среди высоких деревьев и диких трав. Была у него там избушка махонькая на одно оконце, да высокое крылечко. А чем он занимался, спросите меня? – так молился богу и в свободное от молитв время лепил из глины игрушки и ставил их край просёлочных дорог и троп. И кто такую игрушку из людей находил, то вместе с игрушкой получал дар.

– Какой дар? – спросил Гуделка. Он любил сказки и смотрел мамушке буквально в рот.

– Так, если кто находил дикого вепря, то становился охотником и была ему всегда в охоте удача. –Продолжала говорить старушка. – Если кто находил глиняных домашних животных, то становился скотоводом, а если находил такого мальчика как ты, то быть значит тому, кто нашёл, игрушечником.

– А ты, мамушь, глиняного мальчика нашла, такого как я, да?

– Не перебивай мамушку, – урезонил Гуделку Мурлотик.

– И вот однажды слепил отшельник двух диких страшных зверей, которых люди не видывали и даже голоса их не слыхивали, – продолжила рассказ Елена Никаноровна. – И были эти звери лохматы, зубаты и поскокаты. И велел отшельник этим зверям являться только неправедным людям. И беда была тем, кто их встречал, видно человек этот был неисправимый и закоренелый во зле. Бежит этот человек прочь от страшной находки, да убежать не может. Ибо оживают глиняные звери, становятся больше волка и вепря. Бежит человек и слышит за собой шум лап и стук больших когтей и ужас обнимает бегущего, не спасут его ни стены толстые, ни заборы высокие, ни решётки на окнах кованые.

– А зачем они показываются людям? – спросил Гуделка.

– А затем, что может быть устрашаться неправедники и встанут на путь исправления, упадут на колени и от всей души раскаются в злых делах. Только они не сразу к человеку подступают, а вначале они этому человеку голос подают, а затем уж и себя показывают. А если и после этого человек творит неправду, то приходят они к нему и их приход для того человека страшен.

– Чем же страшен, а? – теребит старушку Глиня. Он среди всех самый впечатлительный и потому смотрит на мамушку широко открытыми не мигающими глазами. Жмётся Глиня к Дуне, а у самого слёзы на глаза наворачиваются.

– Ты что?.. испугался?.. – спрашивает Дуня, чмокая Глиню в затылок.

– Нет, не испугался. Просто человека жалко.

– Сердечко у тебя мягкое, – говорит мамушка,– что ж ты его жалеешь, когда он сам себя не жалеет, потому как зло и неправду творит?

– Всё равно жалко, – всхлипывает Глиня. – Он хоть и закоренелый неправедник, так всё равно по образу и подобию божьему создан, сама рассказывала, потому и жалко.

– А если звери хорошему человеку случайно встретятся, то тогда как? – спросил Пустолай.

Мамушка улыбнулась.

– А хороших людей они никогда не трогают и даже им помогают, но так, что человек и не знает, кто ему помог?

– Что? И добрые, и злые их голос могут услышать? – не унимался Глиня.

– Могут, – ответила мамушка, – только каждый его по-своему воспринимает. Недобрый человек со страхом и трепетанием в душе, а добрый – как знак божий.

– К чему же знак то? – спросил, начав пугаться Глиня.

– Знак этот может быть и предупреждением, и назиданием, а то и поддержкой. Всякому своё.

– Вот бы мне этих зверей увидеть… – проговорил Мурлотик.

– Что ты…, деточка…, что ты! Испуганно сказала старушка. Не надо об этом и думать.

– А что люди делали, когда другие игрушки находили? – спросил Свистопляс. Он внимательно слушал мамушкину сказку и тоже находился под большим впечатлением от услышанного.

– «Что делали?»,– спрашиваешь. Как найдут, так обнимают их, целуют, несут в селение, поднимают над головой, чтобы всем было видно и говорят: «Смотрите чего мы нашли… Будет теперь радость в нашем доме.». И бегут к ним люди, и смотрят на находку. И тот, кто радуется с нашедшими, то и его дом не остаётся пуст, ибо отступают от них невзгоды и болезни, потому как сорадуются души чистые и открытые и радость их совершенна, а тот, кто завидует в душе, а внешне радуется, то радость его показная, не настоящая. Учитесь, дети мои, разделять чужую радость и горе, вот мой вам наказ.

– Я устала, – проговорила старушка ослабевшим голосом, откинулась на подушку и прикрыла глаза. Все на цыпочках потихоньку встали и стали выходить в соседнюю комнату, даже кентавр-Свистопляс при этом умудрился не стучать копытами. Один только Васёк хотел растянуть гармошку, но на него так шикнул Заступник, что он опять повесил гармонику на плечо. Мурлотик же, повернувшись к Дуне, спросил: «Свет выключить?».

– Сам знаешь, – сказала Дуня.

Кот быстро вскарабкался по косяку, дотянулся до выключателя и нажал кнопку – электрическая лампочка погасла.

_____________

После того, как все вышли и мамушка осталась одна, в комнате стало так тихо, что даже за печкой сверчок, привыкший к разговорам, присмирел и уже не почёсывал своих музыкальных лапок, а только водил усами. В этот момент, когда всё успокоилось и наступила тишина, в этой, объявшей комнату тишине и сумеречности вдруг послышался осторожный скрип. Это у печи скрипнул изразец с изображением зверя. Затем изразец пошевелился и из него, вытянув лапу и вытащив голову вылез некто. Этот некто отделился от изразца, стал расти, расти и вскоре превратился в большого невиданного страшного зверя. Зверь втянул в себя воздух и принюхался. Затем по стене к мамушкиной кровати скользнула его тень. Вот тень остановилась. На стене тень походила на большое лохматое тёмное пятно с львиными ушами и клыкастой пастью, но это был не лев. Большой, страшный зверь с лохматой гривой и большими светящимися как два оранжевых блюдца, глазами подошёл к постели умирающей и обнюхал мамушкино лицо, как бы желая понять, жива она или уже нет.

– А-а-а… это ты, собиратель. Жива, я, милый…, жива, – проговорила Елена Никаноровна чуть слышно и, подняв руку, опустила её на широкий лоб зверя. – Как же я могу умереть, не попрощавшись с тобой. – В ответ зверь лизнул мамушкину руку и сел около кровати на задние лапы. – Я думала о тебе, – продолжила говорить старушка, – Я хотела передать своё мастерство добрым людям, особенно детям, но видно не судьба. Ты тоже не нашёл никого из людей, кто бы мог этим заняться? – спросила она зверя.

Зверь в ответ отрицательно покачал лохматой головой. Он видимо понимал человеческую речь, и старушка знала, что он понимает её, но только зверь не говорил, возможно, он не хотел мешать Елене Никаноровне высказаться в этот последний час.

– Храни тебя бог, – сказала мамушка. – Правду отшельник говорил, что всему свои сроки. – Тут ей стало трудно говорить, и она замолчала.

– Я буду стеречь твой дом, когда в нём уже никого, никого не будет, – проговорил зверь человеческим голосом похожим на скрип большого дерева.

– Этого не требуется, – поспешно сказала Елена Никаноровна, – будь свободен; пока я жива, то никому не нужна, кроме моих деток, то разве что изменится после смерти. Уходи… Скоро сюда придут страшные люди и не оставят здесь камня на камне… Спасибо тебе, милый, послужил. Передай отшельнику от меня спасибо, что не забыл старую игрушечницу. А теперь, собиратель, посиди ещё чуток и когда дыхание моё остановится, закрой мои глаза и ступай. Да, кстати, а брат твой, хранитель, не возвратился из дальних стран? уже должен быть здесь. – Спросила мамушка, – что-то его изразец недвижим?

– Этого никто не знает, – проговорил зверь и лёг около мамушкиной кровати на полу, положив косматую голову на передние лапы и прикрыв глаза.

– Ты собиратель, – сказала старушка почти шёпотом, твоя задача собрать всё, что осталось от сделанного умельцами, как повелел тебе отшельник, и передать собранное хранителю.

– Я помню об этом, – промолвил зверь. – Я много чего в его отсутствие успел. Огромная пещера, скрытая в Соколовой горе от человечесчкого глаза, заполнена; в ней не хватает только твоих изделий. Я сделаю всё, что мне поручено.

– Жди хранителя, – прошептала старушка. Больше Елена Никаноровна не сказала ни слова.

Ночью старушки не стало, гирька опустилась до пола и старая добрая игрушечница, умерла. И люди в окрестностях, аж до самого Сенного базара, услышали полный горести громкий звериный рык. От этого рыка взлетели с карнизов, близ находившейся церкви, в ночное небо испугавшиеся голуби. Звуковая волна от рычания достигла колоколов на звоннице, ударилась о них и те отозвались тихим одновременным гулом. Прснувшийся звонарь, выглянул в окно и, взглянув на часы, перекрестился, лёг на другой бок и сказав только одно слово «почудилось», уснул, а дворник Никита, ночевавший во дворе под вишней, вдруг сел, покрутил взлахмаченой головой, прогоняя остатки дрёмы, поскрябал бороду, подошёл к калитке, выглянул на улицу, думая, что просигналила какая-то большая машина, но ничего не увидев, снова лёг под вишню.

От этого рыка проснулся и вошёл в комнату мамушки мальчик Глиня. В комнате никого не было. Глиня стоял рядом с кроватью и не понимал, почему мамушка не шевелится и не гладит его рукой по голове. Он даже не заметил, как прямо к изголовью умершей спустился на паутинке паук Федя. Мы о нём уже упоминали, когда говорили о воробье Крошкине. Федя повисел над Еленой Никаноровной, погладил двумя паучиными ножками мальчика Глиню по голове и глубоко и горестно вздохнув, медленно, перебирая лапками по паутинке, стал подниматься к потолку. Ножки его скользили, так как паутинка была мокрой от горьких паучьих слёз.

Я думаю, что ты читатель, уже догадался, что всё многочисленное семейство старого дома по Большой Горной улице были игрушки. И были они сделаны из самой обыкновенной глины, которую Елена Никаноровна хранила в сарае в больших ларях. На эту-то глину и наткнулся в потёмках Муха.

Ах! Если бы знал Пал Палыч, что Леня Пегасов принёс ему на экспертизу именно глину из сарая, когда-то известной и забытой игрушечницы. Если бы он знал, что именно в этот дом завозили его в детстве к дальней родственнице попить воды? Если бы он это знал! Впрочем, кажется, он стал о чём-то догадываться.

Глава 7. Непризнанная болезнь

На следующий день, после обеда, к дому, крытому красной черепицей, на Большой Горной подъехала машина с крупной надписью «РИТУАЛ». Из неё вышли одетые в чёрное сотрудники похоронной фирмы, положили Елену Никаноровну в гроб и унесли. Сторож Никита ещё походил немного по горнице старого дома, поскрипел половицами, похмыкал, поглядел на испуганных глиняшек и сказал: «Вот мы и осиротели… Нет вашей мамушки…, нет моего лучшего друга… То-то и оно… Что теперь со всем этим будет? – Он помолчал и добавил, – Просил меня один господин, вроде добрый, позвонить, когда Никаноровна преставится. Дом этот он намеревается купить, отремонтировать. Я его попрошу, чтоб вас не забыл…».

Никита ещё немножко посидел, взял молоток и пошёл забивать гвоздями ставни.

Как только Никита заколотил ставни и в доме образовался полумрак, игрушки сразу зашевелились, послышались вздохи. Обитатели старого дома под черепичной крышей без Елены Никаноровны сразу почувствовали своё одиночество и беспомощность. Они ходили по комнатам, не зная чем себя занять. Каждый думал о своём, но вместе, если соединить их разрозненные мысли, они думали об одном и том же – «что будет?». Свистопляс тыкал трезубцем в стык между половицами, бороться с недугами человечества ему как-то не хотелось. Пустолай подошёл к двери в сенях, поцарапал её лапой, но дверь была плотно закрыта дворником, выйти во двор было нельзя. Мурлотик лежал с закрытыми глазами, но не спал и даже не дремал, просто, лёжа с закрытыми глазами, ему удобнее было отдаваться своим философским размышлениям. Овечка и козочка присмирели и не стукались лбами, а отрешённо смотрели на Заступника, который ходил взад и вперёд по столу, держа на плече дубину. И если бы он не ходил взад и вперёд, то наверняка бы расплакался. Откровенно плакали, обняв друг друга руками, только двое – Дуня и Катерина. Их лица были мокры от слёз. Куда-то подевалась весёлость Васи. Он сидел на маленькой скамеечке, сделанной специально для него, чтобы было удобно играть, но не играл, а только нажимал на клавиши, да теребил ремни гармошки.

Через некоторое время за окном раздался звук подъезжающего автомобиля, послышались голоса, заскрипели ступеньки крыльца, щёлкнул замок. Игрушки быстро спрятались за зеркальные половинки трельяжа, занавешенные, как и полагается в случае покойника в доме, материей и стали оттуда наблюдать за происходящим.

В комнату вошёл Никита, он щёлкнул электровыключателем, комната осветилась и игрушки увидели маленького жирненького господинчика с круглой головой, мясистыми ушами, двойным подбородком и смеющимся, одним, видным игрушкам, глазом. Господинчик стоял к игрушкам боком «Добрячёк» – подумали разом игрушки, подсматривая за вошедшими. Вслед за добрячком в комнату вошла длинноногая молодая девица с синими волосами и выражением удивления на хорошеньком личике.

Глядя на маленького добренького господинчика и на девицу с приятным выражением лица, у игрушек немного отлегло от сердца. «Этот добрячёк не сделает нам ничего худого, – подумали они, – и «Барби» (так они прозвали синеволосую милашку), очень даже прелестное существо и тоже не сделает нам ничего худого». И они уже хотели выйти из-за трельяжа, как вдруг миленькая барышня увидела паука. Это был, уже известный нам, паук Федя. Федя спускался с потолочины, чтобы посмотреть, что за люди пришли в дом и как ему к этому относиться? Особенно ему хотелось рассмотреть красивую молодую женщину с синими волосами, потому как он за свою долгую жизнь в доме Елены Никаноровны никогда не видел синих волос и потому он спускался прямо к ней, а точнее к её синим волосам, чтобы поближе их рассмотреть. И это желание в Феде было столь сильно, что он забыл про присущую паукам осторожность.

Мамушка знала Федю, и Федя её знал и потому никогда не развешивал паутину на видном месте, чтобы не досаждать хозяйке и не заставлять её снимать паутину веником. Это была негласная договорённость и обе стороны её неукоснительно соблюдали, поэтому Федю можно назвать пауком очень деликатным. Феде, конечно, очень хотелось дотронуться до синей волосинки хоть одной лапкой, ну хоть самый чуток и потому он спускался всё ниже и ниже, пока не повис на паутинке напротив синей чёлки.

– Ах! Что это за гадость!!! – вскричала девица, увидев Федю и её хорошенькое личико, вдруг исказилось в брезгливой гримассе, которая одновременно выражала испуг, презрение, возмущение и гадливость, густо замешанные на нескрываемой возмущённой злости.

Ах, уж эта возмущённая злость, как она искажает лица! Делает их безобразными и в этом безобразии отталкивающими. Как правило, эту злость, у большинства людей, первыми проявляют и выказывают глаза. Они загораются нестерпимым огнём ярости. Так происходит у многих людей, но только не у этой Барби. Взгляд её стал отчуждённо ледяным. От этого взгляда будто тысячи снежных игл пронзили горницу. Паук Федя тотчас решил убраться подальше и быстро,… быстро заработал всеми ножками, поднимаясь к потолку, где в выпавшем сучке у него был устроен очень приличный домик.

Игрушки, таким изменением в синеволосой, были просто ошарашены. Взгляд её был высокомерен, поза вызывающая, мимика презрительная.

– Что здесь смотреть, – сказала Барби, сморщив носик, – обыкновенный хлам. Неужели, милый, ты этот дом собираешься ремонтировать? Это не формат. Он же от древности провонял пауками и тараканами. А может быть в нём даже водятся клопы?… Это ужасно, дорогой. Говорят, клопы могут столетиями пребывать во сне, а потом, при благоприятных условиях, просыпаться, бегать и кусать. Это ужасно. Тут дурно пахнет, – и она зажала носик пальчиками.

Слово «Не формат» эта особа употребляла в каждом случае, если она хотела отстоять своё мнение и при этом не показаться обыкновенной симпатичной глупышкой.

– «От этой Барби добра не жди», – разом подумали игрушки, втискиваясь подальше за трильяж и стараясь не попасться ей на глаза.

– Хорошо, Зинуля, я не буду ремонтировать это старьё, мы его снесём, а на его месте выстроим коттедж. Ты довольна, милая? – Уступчиво проговорил добрячёк, явно не желая спорить с синеволосой.

– «Добрый, но подкаблучник», – подумала Катерина, наблюдая за сценой в доме.

– Как же так, – сказал недоумённо дворник, – вы же говорили, что будете ремонтировать? В таком разе я бы и дел никаких с вами не имел, и деньги ваши мне не нужны…

– Он тебе говорил это для того, чтобы ты караулил дом, берёзовый пень, а не для того, чтобы задавал сейчас глупые вопросы, – взвизгнула Зина, повернувшись к дворнику Никите, и вперив в него мышиные глазки.

– Да,.. да, разумеется, – проговорил толстячёк и вдруг игрушки увидели, что у «добрячка» один, левый глаз совсем добрый, а другой, правый – совсем, совсем злой. И когда он стоял к глиняшкам левым боком, то казался очаровательно добрым и милым, а когда поворачивался правым боком, то игрушки старались на него не смотреть, потому, как им было страшно. «Злюнчик» – подумали они разом.

Конечно, Барби-Зина очень рассердилась, увидев в непосредственной близости от своего носа серенькое волосатое брюшко Феди. И тут в гневе она увидела высунувшуюся из-за трельяжа часть Дуниного платья и трезубец Свистопляса. Барби-Зина подошла к трельяжу и со словами, – «кто же здесь прячется?», вытянула сначала из укрытия Свистопляса, рассмотрела, близоруко приблизив его к кукольному личику, и со словами: «Уродина» и «Тьфу», отложила горемычного в сторону, а вот Дуню стала с интересом оглядывать со всех сторон.

– Ах, какая милашка, – проговорила она. – У этой старушенции был не дурной вкус.

– Оставь, Зина,… ну что ты, право, как маленькая.

– Да нет, ты посмотри на эту кукленцию, Фома Фомич! Не будь букой – обратилась она к «добрячку». – Может быть возьмём?.. забавненькая штукенция… (разумеется глиняшки слово «добрячёк» уже воспринимали в отрицательном смысле, то есть «Злюнчик» И если они в дальнейшем и произносят слово «Добрячёк», то с прямопротивоположным пониманием его значения).

– Гм… Интересная поделка, – проговорил «добрячёк», названный синеволосой Фомой Фомичём. – Надо показать Эдуарду Аркадьевичу, он специалист, возможно, всё это и представляет какую-то ценность?

– Я возьму? – сказала синеволосая.

– Сейчас, Зина, ничего не бери, вот приедем с подрядчиком, тогда.

– Хорошо, милый, – и синеволосая, поставив Дуню на стол, вытерла носовым платочком кончики пальцев.

Потом «добрячёк» и синеволосая девица уехали, пообещав Никите приехать с подрядчиком и окончательно решить судьбу дома. После их отъезда, Никита запер дверь и ушёл, ворча под нос: «Люди жили, жили, и на тебе, ломать. Этот дом ещё сто лет простоит и не покосится. Ошалели. Истинно ошалели. Вон сколько в городе негодящих построек, сноси не хочу, а они крепкий ещё дом на снос… Для них он, видите ли, не формат. Вот людишки-человечишки. Слово-то придумали… «не формат»… тьфу… вот гад-паразит. Эх, грехи наши тяжкие, – и он отправился на своё излюбленное место под вишню. Устроившись под вишней на старом ватнике, сунутом под голову, он долго ворочался и всё ворчал, – Не формат, не формат. «За это слово удобно подлость прятать, – думал он. – Это слово подлости значительность придаёт и чем больше подлость, тем выше значительность». «Есть же простые русские слова, – рассуждал он, – нет же, накрутят… навертят. Изъясняться понятно разучились и всё это от того, что мысли свои не хотят показывать, потому и прячутся за такие слова-паразиты. Вот Никита изъясняется понятно и ясно, а почему? Да потому, что ему скрывать от людей нечего».

Добродушный Никита ощущал всем телом несправедливость в отношении дома и обман в отношении самого себя. Потом, он никак не мог понять, почему достаточно крепкие постройки, которые ещё можно отремонтировать и они смогут служить десятилетия, надо непременно ломать? В конце концов, их можно отдать неимущим, тем же бомжам, не имеющим над головой крыши, зарегистрировать их в этих домах? Только почему-то никто об этом не думает? Вот он, Никита, думает, а кому положено об этом думать – не думают.

Его размышления прервали доносившиеся от сараев звуки. Никита скосил глаз и увидел, как какая-то незнакомая ему шавка, грызёт под кустом сливы старую выбеленную ветрами и морозами кость. И снова в его голову пришли мысли. Он подумал: «Даже для бродячих собак сделали в городе приют, а люди скитаются по подвалам. Так нельзя. Собака хоть природно защищена: от стужи шерстью, от голода всеядностью, а человек никак. Желудок собаки приспособлен и она может есть всякие отбросы, а у человека желудок не приспособлен, но он их ест, потому, как надо поддерживать в теле жизнь…».

Так думал Никита и старался найти ответ на заданный самому себе вопрос. Точнее вопросы. Этих вопросов у Никиты было много, ну, например такие: зачем человеку наживать миллиарды долларов, когда нескольких десятков тысяч ему достаточно, чтобы безбедно жить до самой смерти? И ещё – зачем человеку иметь несколько домов в городе и квартир, когда и одного дома девать некуда? «Это от жадности, – думал Никита, – а жадность от чего?». Не знает Никита от чего жадность в человеке пребывает. «Наверное, это болезнь такая, – думает он,– забирается в человека и заставляет его копить безудержно, а остановиться он не может и становится вроде пьяницы – пьёт вино до тех пор, пока не свалится в канаву. Если это так, то тогда не надо писать в газетах, что в стране столько-то миллиардеров, а надо так и написать, что в стране столько-то больных жадностью людей, а столько-то больных гриппом или скарлатиной. Только вот как вылечить этих людей от страшной болезни накопительства, дворник не знает». Потом он стал опять думать о бездомных людях и ему их было очень жалко – так бы и взял их всех в свою комнатёнку. Только куда он их возьмёт, когда в ней и так помещается только кровать и стол с двумя табуретками?

Нет, Никита знал ответ на этот вопрос, но этот ответ годился в том случае, если бы в городе жили люди все похожие внутренне на Никиту. Просто они поделились бы с неимущими, вот и всё. А вот бездомный Валет, которого Никита хорошо знает, не согласен с Никитой и говорит, что так не бывает. У дворника есть и запасной вариант ответа, он правда немного фантастический, но вполне приемлемый. Он заключается в том, что если бы люди в городе немного подумали и избрали бы в парламент одних Никит и они придумали и написали справедливые «Никитины законы», а законы эти бы защищали бедных, то тогда бы все были счастливы. Затем его мысли перешли на другое, потом на третье и так далее и он в конце-концов задремал.

Под вишней Никита проводил всё своё свободное время, которое ему выпадало после наведения порядка во дворе и на улице. Только наводить порядок становилось всё сложнее. Особенно Никиту мучил всякий упаковочный материал, который жители двора валили около мусорных баков, потому как баков не хватало. Раньше у Никиты был всего один мусорный бак и хватало. Теперь пять баков и не хватает. «Это куда же движется человечество, – размышлял Никита, глядя на коробки и коробчёнки, пакеты и пакетики, – эпидемия какая-то? Если так дело пойдёт, то скоро люди совсем не будут думать о смысле жизни, а будут только есть, менять хорошее платье на лучшее и хорошую мебель на ещё более лучшую и конца и края этому не будет. А конец и край всё-таки будет, он наступит тогда, когда съедят всё, а из этой вишни, применив новейшие технологии, сделают прекрасный стул, на котором можно будет сидеть, а вот лежать в тени под вишней и предаваться мечтам будет уже нельзя.

С этим двором дворника связывало очень многое. Во-первых, здесь он прожил всю свою жизнь. Во-вторых, расположение двора было таково, что с его территории была видна бескрайняя водная гладь Волги и с двух сторон виднелись купола церквей, что Никиту толкало на философские размышления. Во-вторых, будучи человеком по натуре добрым, он не терпел всякой несправедливости. А несправедливость вся исходит, как он полагал, от богатства одних и бедности других. Лёжа под вишней, он и пытался разрешить этот сложный социальный и экономический вопрос. Для себя он экономический вопрос более-менее решил, устроившись по совместительству дворником к одному состоятельному человеку, таким образом, пополнив свой скудный заработок, а вот с человечеством и мирозданием было сложнее. Теперь, правда, он не считал, что ему повезло с приработком, потому как устроил его на эту работу небезызвестный Фома Фомич в то самое время, когда нанимал сторожа присматривать за домом. Теперь Никита мучился угрызениями совести по поводу добавочной работы с подачи Фомы Фомича. Здесь он тоже почему-то теперь стал ожидать подвоха. «Где один подвох, – думал он,– там жди и другого, крапива, она не одним кустиком растёт». Правда, к Эдуарду Аркадьевичу он никаких претензий не имел, человек аккуратный, не в пример другим, сам никогда не сорит и другим не велит, к тому же настоящий учёный. Правда, в его жизни Никите тоже было не всё ясно: построил дом большой, хороший, а живёт один. В его дворе, который подметает дворник, хорошо детям играть, а их нет. Это неправильно, неразумно.

А ещё Никита очень любил игрушки, которые делала Елена Никаноровна; помогал ей, когда старушка ослабла и совсем не могла крошить и просеивать глину, колол дрова для обжига. И всё это он делал по доброте душевной, а не за деньги, хотя Никаноровна не раз предлагала ему деньги с выручки, когда приезжала после продажи игрушек с Сенного базара или с Пешки. Никита же всегда отказывался, говоря: «Вот если бы я не имел должности и мне бы за моё дворничество не платили зарплату, то может быть я и взял бы малость на продление жизни, а так, Никаноровна, не могу, совесть не позволяет, потому как исповедую самый главный закон мироздания – «довольствуйся малым». И тут же объяснял этот закон, как он его понимает. – Вот лев, вроде бы хищник и тот задавил косулю, наелся и других косуль не трогает, хоть они около него табуном ходят, а человек? С десяти косуль кожу сдерёт и ему всё мало, скоро даже репьи будем в Красную книгу заносить, и то браконьеры найдутся. Зачем это, Никаноровна? как понять? Мне одних ботинок на пять лет хватает, а тут совсем новые, сезон проходили и их к мусорному баку,.. а? Я вот беру эти добротные ботинки и ношу и не потому, что у меня на новые денег не хватает. Я, сама знаешь, одинок, мне хватает. Только зачем хорошую вещь выбрасывать? «Не модная», – вставила тогда Никаноровна.

«Мне кажется, что эти все моды придумали для того, чтобы людей совращать, – сказал Никита в ответ. – Моды эти из года в год меняются, заставляя людей совсем новое выбрасывать, богатство земное расточать, ресурсы земли, они ведь не безграничные эти ресурсы».

Елена Никаноровна знала, что Никита никогда не покупает одежды, а всё донашивает, что выносят к мусорным бакам, то, что добротно, а, заработанные за дворничество, деньги не копит, а отдаёт неимущим. Об этом большом Никитиным секрете она узнала случайно, от одной нищенки. Однажды Никаноровна как-то ему сказала об этом, а он нахмурился и ответил: «А ты хочешь, чтобы я их пропивал, да?» и больше они к этому разговору не возвращались.

Ещё об одном Никитином секрете Никаноровна не успела узнать. Секрет этот заключался в том, что заработанные у Эдуарда Аркадьевича деньги дворник отдавал в похоронное бюро для ухода за брошенными могилами, потому как считал, что кладбище – это лицо общества и если это лицо не умыто, и не ухожено, то, что говорить о его внутреннем содержании.

Только это было в жизни Никиты всего один раз, потому как он получил у учёного человека всего одну зарплату. Сейчас же Никита просто спит под вишней и даже не догадывается – в какую круговерть скоро попадёт его маленькая, вызывающая у многих недоумение, жизнь.

Дворник Никита так бы всю ночь и проспал под вишней, но произошло непредвиденное. Поздно вечером к нему зашёл уже упомянутый нами знакомец, по прозвищу «Валет», выражаясь юридически – лицо без определённого места жительства, а по -простому – бомж. Валет был среди бездомных человек известный. Среди бомжей он был ходячим радио и информационным газетным вестником тоже. Не было ничего такого, чего бы не знал Валет. По натуре живой и очень подвижный, с искрящимися чёрными как смоль глазами и густой, вьющейся, с мелкой проседью цыганской шевелюрой, он и впрямь походил на цыгана, если данному портрету ещё прибавить постоянную на лице улыбку и поблёскивающие сахарной белизной ровные красивые зубы. Из его рта постоянно сыпались то шутки, то анекдоты, он всегда был душой любой компании; товарищей по несчастью он называл пилигримами или странниками, а бомжацкую жизнь – задворками. Как он попал на эти задворки, никто не знал, да и Валет не любил об этом распространяться. Только слово «задворки» всем полюбилось и как-то незаметно прижилось.

Сейчас Валет был одет нарочито неряшливо и даже по сравнению с другими жителями задворок – вызывающе неряшливо. Единственным светлым пятном во всей его внешности был, повязанный на грязную шею, ослепительный белизны платок.

Любил Валет в таком виде ходить по вокзалам и другим общественным местам и подсаживаться к прилично одетым гражданам и наблюдать за тем, как они начинают от него отодвигаться, а потом, сделав презрительную мину, уходят, совсем не желая иметь такое соседство. Вёл он себя при этом немного вульгарно, но, не выходя за рамки дозволенного.

– Всю жизнь проспишь под своей вишней, – сказал Валет, присаживаясь рядом с Никитой. – Чего здесь лежишь, а не в хоромах? – так он называл Никитину комнатёнку.

– Опять за старое взялся, – пробурчал Никита,– посмотрев на одежду Валета. – Доведут, Валя, тебя твои похождения до непоправимого.

– Я и сам знаю, что доведут, – тряхнул кудрями Валет.

– А чего же не бросишь? Решил весь свет перевоспитать.

– Не могу бросить. – И вдруг Валет горячо заговорил. – Не могу я вот так. Рядом ходят, чванливые, морды воротят. Для них пилигримы не комфорт, понимаешь? Они были бы рады, чтоб нас совсем не было; рассядется, вся в кисеях, а тут раз и я: «можно, дамочка, я рядом присяду и скрашу ваше вопиющее одиночество…?» – Ах, как презрительно и негодующе сверкнут её глаза, как закусит симпатичные губки, как смеряет ненавистным взглядом?.. «Да, – говорю я своим появлением, – мир не одинок. Нашу планету заселяют и такие существа как я и мне подобные. Зачем же от нас шарахаться и морщить носик. Вы же не морщите носик, когда гладите вашу, завитую в парикмахерской, собачонку…».

– Чего ты этими похождениями добиваешься? – прервал гостя Никита.

– Совесть пробуждаю, Никита, совесть. Если так дело и дальше пойдёт, то совесть только у одних пилигримов останется, её и сейчас хоть в красную книгу заноси.

– Убьют тебя когда-нибудь за эти штучки, – укоризненно сказал Никита. – Прошлый раз собаку на тебя натравили – кое-как после этого твою шкуру залатали, потом избили… Ты что, забыл, как две недели в себя приходил?

Такое действительно с Валетом было по осени. Тогда он решил осчастливить своим присутствием некоего господинчика. Откуда было Валету знать, что он был не один, и что в сторонке за его безопасностью наблюдали двое телохранителей. Тогда Валет действительно две недели, если не больше отлёживался в комнатке Никиты на его кровати, а Никита спал рядом, положив на стулья доски и выхаживая Валета травами.

– Не забыл я, Никита, ничего. Что нервы рвёшь?

– Не забыл, а опять туда же… Убьют они тебя… Зря ты так. Вон, опять вырядился.

– Убьют, конечно, – мотнул согласно головой Валет, – но не сразу. Я живучий… Ты меня не переубеждай. Я может быть и на земле живу только для того, чтобы совесть в людях пробуждать, может быть в этом вся ценность моей жизни и состоит? Спасибо, Никита, за заботу.

– Ты не обижайся… – ласково сказал Никита, – я сам такой, но нельзя же вот так… раз – и на тебе. Белый платок зачем повязал?

– А … этот, – и Валет оттянул платок кончиками пальцев. – Он у меня вроде сигнального элемента. Я его специально крахмалю, наутюживаю, а затем уж бантом повязываю, чтоб издали было видно и глаза резало. На затрапезном он очень хорошо выделяется.

– Расшифруй задумку.

– Платок этот обозначает душу живую, чистую, которую бог создал, и никто не имеет права на эту душу ногой наступать.

– Ты думаешь, что тебя поймут?

– Не все, Никита, не все, но находятся. Один господин долго на меня смотрел, а потом подошёл и заговорил, и даже работу и крышу предложил.

– А ты что?

– Я поблагодарил и отказался, потому что я не о себе стараюсь. Ты думаешь, Никита, что я у них на свою бедолажную жизнь клянчу?… Ты думаешь, что я для пилигримов место под солнцем выторговываю?.. Нам надо, чтоб нас за людей почитали…, пусть мы на задворках, но люди, а не отбросы общества, которые можно в ведро да в помойную яму. Это, Никита, главное. Тот господин даже прослезился, но не то, чтобы слёзы текли, а веки покраснели. Это означает, что у него совесть пробудилась, что он вновь человеком стал, а виной тому этот платок. Ты думал, что это я для понта бомжацкого платок повязываю?..

– Ничего я так и не думал… – буркнул дворник.

– Нет, думал и думаешь… По глазам вижу, что думаешь… А я, Никита, не о себе, а о них, о буржуях, забочусь. Вот избили они меня, собаками потравили, и ты думаешь, что это вот так, без следа? Нет, Никита… Одним своим появлением я только один слой коросты с души человеческой сниму, а второй раз – другой слой, так глядишь душа-то и солнышко на небе увидит, и сама засверкает, как лучик солнечный.

– Я ему про Фому, а он мне про Ерёму, – проворчал Никита дружелюбно. – Ты лучше скажи, почему и за какой надобностью пришёл?.. поздно уже. У меня ночуешь или как?

– Братишки послали, – ответил Валет, – насобирали тут малость, а хранить негде. Решили, что надёжнее, чем у тебя места не сыскать…

– Я вам что, банк что ли? – проворчал Никита.

– Люди доверяют…, ты уж, Никита, не отказывайся, – просяще проговорил Валет.

– Ворованные? – спросил Никита строго. – Тебе верю, а за всех не ручаюсь.

– Говорю тебе.., насобирали.., а ты.., ворованные.. Так нельзя. – Сказал Валет обиженно.

– А по какому случаю деньги? Сами ведь живёте – день прошел, и слава богу…

– Потому и отдаём, что так живём… Ты уж, Никита, схорони, не обижай… Люди от всей души…

– Объяснил бы, что к чему? а то с пылу, с жару,… на, храни… С какого собачьего лая я их доложен хранить? Вот людишки-человечишки…

– Я сам мало что знаю, – начал Валет, – только средь бомжей слух прошёл, что среди нашей братии один уважаемый человек оказался, учёный, профессор, книгу пишет, а издать эту книгу не на что, вот мы и решили помочь.

– Учёный, говоришь,… книгу пишет… Славненько…, – встрепенулся Никита и от удивления поднял брови.

– Чему удивляешься? Тут удивляться нечему. Среди нашей братии кого только не было: и артисты, и музыканты. Поэт даже один был… Стихи проникновенные писал… с собакой большой пушистой спал, она его своим теплом грела… Благодаря этой собаке только бедолага и жил… Так что мне, Никита, людям сказать?

– Раз такое дело, то и мои в этом деле не лишние будут. – С этими словами Никита полез в карман и приложил к принесённым деньгам свои, он как раз получил зарплату.

– Вот и хорошо… Это по-совести, – заулыбался Валет, – не зря тебя наши уважают.

– А учёного как зовут?.. – спросил дворник.

– Не знаем, – пожал плечами Валет, – зачем нам это? Всех как-то зовут, но не все книги пишут. А в этой книге, говорят и о нас, бомжах написано.

– А денег здесь сколько? – спросил Никита указывая на пачку купюр.

– Мы с тебя расписку не просим, и кто сколько положил тоже не знаем… – ответил уклончиво Валет.

– А передать кому?– спросил Никита.

– Я и приду, или кто из наших, только пока не знаем куда нести и кому отдавать, и где этот учёный обретается?

– Может купюры посчитать, – сказал вкрадчиво Никита.

– Кому надо, тот и посчитает, – ответил Валет.

– Твоя правда, – сказал Никита и сунул сумку с деньгами под голову.

– Вот и хорошо, вот и ладненько, – сказал, улыбаясь, Валет и, повернувшись, быстро пошёл со двора. А Никита продолжил дремать под вишней и не заметил, как из-за вишни протянулась чья-то рука и осторожно вытянула из-под головы Никиты сумку и исчезла. А когда Никита проснулся, то в первую очередь пошарил рукой в том месте, где должна была находиться сумка, но так как её на месте не оказалось, то он подумал, что её и не было, и что Валет ему просто приснился. В общем, так он будет думать до тех пор, как Валет снова придёт за сумкой, но это будет ещё не скоро.

Глава 8. Перестань пошлить

Как только посетители из дома, крытого черепицей, ушли, игрушки заволновались и стали обсуждать сложившуюся ситуацию.

– Я не хочу, чтобы меня брала эта синеволосая ведьма, – проговорила Дуня. Я и сейчас чувствую холод её рук…

– А кто ей не понравится, она того просто выбросит, – добавил Мурлотик.

– Они не чтят историю, – сказал Заступник.

– Им наплевать на древность, – буркнул Свистопляс, они, верно, плохо учились в школе и не понимают кто я такой. Это я-то уродина!? Сама уродка и мозгов с выеденное яйцо…

На Гуделкином лице тоже мелькнула минутная тень озабоченности.

– Гуделка, ты бы хоть сейчас не улыбался, – сказала укоризненно Катерина. – В таких ситуациях твоя голливудская улыбка раздражает…

– Я разве виноват, что мамушка оттиснула мне так рот, что я вынужден постоянно улыбаться,– обиделся Гуделка. – И потом моя улыбка не голливудская, а самая что ни на есть простосердечная, а не показная, зубная, и не надо путать, а надобно отличать, – после чего они, пошептавшись с Свистоплясом, ушли.

– Опять в войнушку играть направились, и как им только это не надоест? – сказала Дуня.

– Что вы приуныли, – проговорил весело Васёк, – люди эти, добрячёк и его дама – есть новые хозяева жизни, состоятельные, при деньгах. А это самое в жизни главное. Не печальтесь, возьмут они нас к себе и мы, как ещё заживём в своё удовольствие, по европейским стандартам. Вон у них какая машина шикарная, правда, Дуняш? – И он в подтверждение своих слов бросил пальцы на лады гармошки, пропел:

Не грустите вы игрушки

Будет вам что есть и пить,

Будут мягкие подушки,

Мы гламурно будем жить…

И затем бесшабашно добавил:

Шопинг, шопинг, шопинг, шопинг…

Почему ж не пошопеть,

Только б денюшки водились

Ну, а там, брат, куролесь…

– Перестань пошлить, – сказал Пустолай, – одному тебе весело, а нам что-то не очень… И потом, мне твои частушки не нравятся.

– Это почему же?

– Мысли у тебя в них неправильные. А я эти неправильные мысли слушать не хочу.

– А ты и не слушай.

– Как же я не буду слушать, когда ты играешь и поёшь прямо над ухом?

– Имею право играть до установленного законом часа, – гордо сказал Васёк.

– До установленного законом… эх, ты…, Васюта-законник! Право, Васюта – законник. – Укоризненно сказал Пустолай. – Закон он в душе должен быть в первую очередь, а у тебя его там нет. Если б он был, то и другого бы закона не понадобилось. Если в душе закона нет, то другие законы его не заменят. А всяк, кто не имеет закона в душе, даже хороший и правильный писаный закон старается обойти, а не соблюсти.

– А я по писаным законам жить желаю, – гордо сказал Васёк. – Что написано пером, то не вырубить топором, – так ведь люди говорят!?

– Писаные законы должны подтверждать совестные, – резюмировал Мурлотик, – это аксиома. Писаные законы должны быть совестными. Эти совестные законы должны писать самые совестливые люди.

– У нас самый совестливый это Никита, – заметила Катерина.

– Ха! Нашли писателя!.. – иронично улыбнулся Васёк.

– Бестолку с ним говорить, – сказал Мурлотик. – Наш Вася – жертва рекламы.

– Сам ты жертва, – парировал Васёк. Всё ваше зло на меня потому, что вы жить не умеете, вы за этот гнилой дом готовы душу отдать. А почему? А потому, что вы жизни настоящей не видели кроме гнилого сарая во дворе и то видите через открытое окно. А я так жить не хочу. Я птица вольная, хочу жить с притопом и прихлопом, а не вздыхать и лить слёзы по родному дому или по жалкому пепелищу.

– Пепелища пока никакого нет, – отрезал Мурлотик.

– Так будет, – брякнул Василий. – Вот приедет синеокая русалочка и всё здесь снесёт к едрене фене.

– Ни синеокая русалочка, а синеволосая ведьма, – зло сказала Дуня. – И полюбовник её – улыбающийся боровичок, ходит и хрючит от удовольствия. Я-то сначала думала, что он подкаблучник, дурёха.

– Ревнуешь, – сказал Васёк, издевательски глядя на Дуню. – И не смотри на меня так, как будто я глупый… Красиво, Дуня, жить не запретишь! Верно, рогатики! – и он обнял Белянку и Смуглянку за талии и притянул к себе, – полюбил бы я вас, да только мне русалочка синеволосая мила!

– Ой…ой…ой… – жеманно заойкали овечка и козочка.

– Тебе лишь бы об удовольствиях думать, – урезонила Васька Катерина.

– Краси-во-о жи-ть не запрети-и-шь,– пропел Васёк в ответ и стал смотреть в щёлку на улицу.

– Васёк мечтает о красивой жизни в богатом доме, – сказал Пустолай, – может быть тебя с гармошкой и примут, они любят веселиться, а я с Мурлотиком им зачем? Мы же с ним беспородные…. Нами даже среди друзей не похвастаешь.

– Почему же? – сказала Катерина. – Никита рассказывал, что есть такая страна – Англия. В ней богатые вельможные люди заводят беспородных собак и гуляют с ними.

– Вот это да-а-а! – изумился Пустолай. – Надо Никиту порасспросить…

– Что… в Англию захотелось? – съязвил Васёк.– Желудок-то не тётка. Только на меня критику наводить мастера, а как у самого на горизонте косточка замаячила, так сразу чуть к Никите не побежал. Скажешь, в Англию не захотелось?

– Ничего не захотелось, – обиженно сказал Пустолай, – просто интересно, как там, в Англии, вот и всё.

– Конечно…, ты у нас из идейных… – съязвил Васёк.

– А ты нет?

– Я-а-а-а? Я, не из идейных. Я из тех – кому, где хорошо – там и Родина, кто приголубил и пожалел – та и мать родная, а кто обнял и поцеловал – та и невеста любимая.

– Пофигист, значит, – не открывая глаз, проговорил Мурлотик, – не ново.

– А меня волнует собачий вопрос, – проговорил Пустолай.

– А меня – кошачий, – добавил Мурлотик, приоткрыв глаза. – У нас богатые заводят породистых собак, похожих на бегемотов. На меня раз натравили, так я еле на заборе спасся.

– Родина – где родился, а не там, где удобно,– заметил молчавший и слушавший разговор Заступник. Он стоял, опершись на дубину и склонив в раздумье голову, отчего седые пряди его волос упали на лицо. Пустолай и Мурлотик сразу прекратили говорить о собачьем и кошачьем вопросах и стали слушать.

Когда говорил Заступник, то все всегда замолкали. Так среди игрушек было принято. – Если так рассуждать, – продолжил Заступник, – то Катерина должна уехать в Германию и готовить за хорошие деньги их бюргерам гамбургеры, а не печь Саратовский калач; золотошвейка – Дуня тоже что-то наподобии этого, моди-поди шить для синеволосых и тоже желательно за границей; Смуглянке с Белянкой прямой путь на подиум или куда хуже; мне тоже придётся в наёмники податься, чужие земли охранять, или в охранники к вот такому «Добрячку». И как это всё будет называться?! – возвысил он голос, а потом, помолчав, тихо добавил. – Родину, как и матерей, не выбирают, от кого родился – та и мать, где родился – та и Родина, а кто тебя любит по -настоящему, а не болтает об этом – та и жена верная.

Дуня при этих словах бросила на Заступника благодарный взгляд и с укором посмотрела на Васька, сказав только одно слово:

– Верно.

– Вы посмотрите на малых детей, – продолжал говорить Заступник, – они не бегут в объятья к разнаряженным дамочкам, а жмуться к лохмотьям своих мам. А почему? – И он серьёзно посмотрел на Васька и оставил этот вопрос без ответа, для того, чтобы на него ответил каждый себе сам. После сказанного Заступником наступила гнетущая тишина. Только она длилась недолго. Развеял её тот же Заступник.

– Да, – сказал он, – сидим мы в запертом доме, слушаем Васькину проповедь о жизни по европейским стандартам, а о том ли мы мечтали совсем недавно. Помнишь, Катерина, – Сенной базар, море огней, прилавок и множество детей с папами и мамами, бабушками и дедушками. Нас трогают руками, нами восхищаются и десятки детей уходят с улыбающимися лицами, держа в руках одни свистульки, другие гуделки. Весело было. И мы были уверены в завтрашнем дне, потому что знали, что попадём обязательно в любящие руки, что за нами будут ухаживать, а некоторые детишки даже будут укладывать нас на ночь с собой в кроватки.

– Верно, друг, – сказал Мурлотик. – Много наших тогда раскупили и унесли по домам, а мы остались… Видно не судьба.

– Кто же знал, что мама Лена заболеет и больше на базар не пойдёт. А теперь нас разлучат, кого возьмут, а кого выбросят, – сказали с грустью в голосе Смуглянка и Белянка.

– Разлучение – для игрушек дело привычное, мало кому удаётся жить вместе целые десятилетия в одном доме, переходя от повзрослевших детей к молодому потомству, это, можно сказать, счастье, – сказала Катерина.

– Нам надо держаться вместе, – твёрдо сказал Заступник, мы должны помнить, что мамушка говорила. «Вместе – мы сила», – и он сжал пятерню в увесистый кулак.

– Ну и держитесь вместе, – настырно сказал Васёк, – мне с вами, глиномозглые, не по пути.

– Чего ты удумал? – спросил Мурлотик.

– У меня план есть, – как в хорошие руки попасть? Только я вам его не скажу, сами увидите.

– Ну-ну, вольному воля, – сказал Заступник.– Насильно мил не будешь…

– Ступай, Вася, ступай. Только как бы тебе такое пресмыкание перед чужим богатством и чужим жизнепровождением боком не вышло, – добавил Пустолай.

– А ты меня, Пустолаюшка, не пужай! Мы пужаные. – Гордо ответил Васёк. – Хорошая музыка, она везде нужна, для неё границ нет, – и, растянув гармонику, пропел:

Не суди же меня строго–

Глиномятая родня.

Я хочу пожить немного

Только лично для себя…

И он, припевая и балагуря пошёл в другую комнату. За ним увязались Белянка и Смуглянка.

– Вы-то куда, безмозглые? – укоризненно сказала Катерина.

– А мы только посмотреть, – сказала овечка.

– Мы только одним глазком хотим увидеть Васькину жизнь, ну, совсем чуть-чуть, – добавила козочка.

– Какую такую Васькину жизнь? – спросила Катерина строго и даже нахмурила брови.

– Так он же говорит… – захлопали ресницами козочка и овечка.

– Вот и ещё две дуры нашлись, – сказал Пустолай, опустив виновато хвост.

– Если дурак, то это неизлечимо, а я-то думала… – сказала Дуня и закрыла лицо руками, стараясь скрыть слёзы.

– Не расстраивайся, – сказал утешительно Заступник, – гладя ладонью Дуню по волосам, – он думает, что его припевки за границей нужны? Послушают разок другой, поаплодируют, а потом скажут: «Хватит, паря, хорошего помаленьку, ты нам свою культуру здесь не насаждай, а пой о том, что нам нравится».

– Что у нас за родня такая… – проговорила, всхлипывая Дуня,– у одних от блеска чужого добра голова вскружилась, другие в самый страшный и ответственный момент занимаются невесть чем – скачут на чердаке, свистят и улюлюкают, да ещё чужие вещи портят, дурдом какой-то, да и только. – Это был явный выпад в сторону Гуделки и Свистопляса.

– Я думаю, что у Свистопляса и Гуделки мозги правильнее, нежели у Васька, – заметил Заступник. – Только они ведут себя наивно. В результате из их серьёзных дел один смех получается, а если по-научному выразиться, то это наивный патриотизм.

– А мне Васю жалко, – проговорила Дуня. – Мамушка говорила, что он такой оттого, что она его не успела доделать, что он операцию обжига не прошёл… – она хотела ещё что-то добавить, но не успела. Вдруг в окно ворвались ритмичные звуки, напоминающие удары палкой по барабану у диких племён. Эти звуки приближались и усиливались.

– Опять Чугунихин зять приехал, – сказала Катерина, – как включит свою музыку – хоть из дома беги.

– Молодёжь…, нравы,– проговорил Мурлотик, взбираясь на окно и закрывая форточку.

Предпринятые меры особо не спасали. Этот звук удара палкой по барабану, кажется, проникал сквозь стену и как язычок в духовом инструменте заставлял вибрировать воздух в доме. Так продолжалось недолго. Вдруг музыка резко оборвалась и раздался всеоглупляющий мат и ругань со словами: «Сволочи!!! Я всё равно дознаюсь кто это сделал». Рядом послышался голос Никиты.

– Ты чего, Николай, ругаешься?

– Как же не ругаться… Вон взял кто-то и два колеса проколол, завидно, что на иномарке катаюсь что-ли? – Никита осмотрел колёса. Два из них, с левой стороны, передний и задний стояли на ободьях.

– А что это у тебя на лобовом стекле прилеплено? – спросил он Чугунихина зятя.

– Где?

– Вон… – и Никита кивнул на бумажку на лобовом стекле.

Николай сорвал бумажку и прочитал корявые буквы. Было видно, что писал ребёнок: «Дядя! Все устали от твоей музыки диких племён. Если нечем заняться – клей колёса» и внизу подпись «ЛБСП».

– Что это за хрень такая? – удивился Чугунихин зять.

– Это ответ на твою беспредельщину, – сказал дворник.

Мордашов, он же Чугунихин зять, схватил бумажку и стал метаться по двору в поисках написавших. – «Борцы нашлись! – кричал он, – да что хочу, то и делаю, свобода, урою поганцев!!!» И вдруг он увидел, как кто-то вроде мелькнул у окна полуподвального помещения старого дома. Николай, схватив камень, бросился к дому, но никого там не увидел. Рассерженный, он вернулся к машине и в сердцах включил музыку на всю мощь. Удары в барабан заглушили всё вокруг, а две вороны, пролетавшие над двором, резко поменяли курс.

Никита подошёл к открытой дверце и повернул ручку – музыка прекратилась.

– Ты! Дворовый! Тебе что, жить здоровым надоело? – взревел Чугунихин зять. И он хотел было снова включить магнитолу, но Никита крепко взял его за плечо и сказал спокойно и твёрдо:

– Николай, не зли людей, не надо. Самому же дороже будет, поумерь пыл и гнев, не толкай людей на преступление.

Как только музыка прекратилась, Дуня, Катерина и другие игрушки увидели – дверь, что ведёт в сени резко открылась и в комнату влетел, перестукивая копытами, аллюром Свистопляс, а на его спине стоял, подняв торжественно руку вверх, возбуждённый и радостный Глиня. Они, не останавливаясь, скакнули под стол и притихли.

– Опять что-то натворили? – сказала сердито Катерина, заглядывая под стол. – От кого прячетесь?

– Тут и без вопросов понятно, – сказал Мурлотик. – Прокололи Мордашову у автомобиля трезубцем колёса, вы что не слышали как он распалялся?

– И правильно сделали, – сказала Дуня, а то от его музыки в голове стреляет.

– Неправильно, – возразила Катерина. Потом они долго говорили с Дуней, о случившемся, отстаивая каждая свою позицию по поводу революционных и эволюционных методов. Говорили они и о методе Свистопляса и Гуделки и соглашаясь в едином, что такого безобразия больше терпеть нельзя и что в данном случае как раз и подходят революционные методы, потому как, пока ждёшь эволюционного преобразования в мозгах Чугунихинского зятя, все от мигрени помрут вместе с Мордашовым, потому как у того от своей же музыки крыша поедет, если уже не поехала.

– Да, ждать, конечно, резона нет, – заметил глубокомысленно Мурлотик. – Так можно прождать целое столетие, ведь неизвестно на каком эволюционном уровне находится Чугунихин зять. – Это было мудро. Потому что никто из присутствующих не знал, на каком спиральном витке эволюции находился Мордашов, тем более, Мурлотик высказал мысль, что спираль от музыки может свиваться или развиваться, а это плохо не только для человеческой цивилизации, но и грозит природными катаклизмами.

Во время такого обсуждения Свистопляс и Гуделка, крадучись, вылезли из под стола и отправились на свой любимый чердак, а Дуня с Катериной стали обсуждать другую тему – приезд нового хозяина и чем им этот приезд грозит? но так ничего не решив, притихли и уснули, прижавшись к широкой груди Заступника. Заступник в это время сидел в задумчивой позе на старом отрывном календаре, глядя в сумрак комнат, пытаясь понять, что же происходит на свете? и кого от кого и как ему защищать? Можно, конечно, дубиной разбить блестящий автомобиль новых хозяев дома, но разве это выход из положения и что это даст? Нет, он не порицал Гуделку и Свистопляса, он просто не знал, что делать ему – Заступнику, призванному защищать малых и сирых? Вот если бы инородцы напали – тогда понятно, а тут… свои, а ведут себя хуже всяких супостатов иноземных.

Глава 9. Я бы тоже колёса проколол

Капитан Мария Васильевна Сорокина, готовя отчёт за квартал, изредка бросала взгляды на младшего лейтенанта Митина. Моложавое лицо Юры, как-то не совсем сочеталось с милицейской формой. Вернее шло-то оно шло, только часто казалось, что это шалунишка сын надел отцовскую форму, чтобы казаться совсем взрослым; и этот пушок над верхней губой. И потом, он явно старается быть совсем взрослым и независимым, это свойственно только детям. Мария Васильевна улыбнулась про себя и совсем серьёзно спросила:

– Ты, Юра, систематизировал папки?

– Не совсем…, вернее и то и другое, – сбивчиво и краснея, сказал Юра. – Я, товарищ капитан, хотел узнать, есть ли среди подростков бандитские группировки? – но Сорокина его прервала, – понятно, ты бы лучше меня спросил, а то время зря потерял.– А сама подумала: «Желает до всего сам дойти… похвально, однако приказы надо выполнять. За это я его пожурю, но не сейчас», и продолжила, – Прямой информации на этот счёт, младший лейтенант, нет. У меня есть информация другого рода. Звонило начальство. Одним словом, на Большой Горной, от неё какая-то улочка отходит, там на месте разберёшься, во дворе, кто-то прокалывает у дорогих иномарок шины. Почерк, совершающих хулиганские действия, явно детский, но задержать пока никого не удалось. Вот только вчера, приехал один из потерпевших. По его словам, он поставил машину во дворе и отлучился-то не более как на три минуты, а вернулся – колёса проколоты. Что ты на этот счёт думаешь? – испытующе спросила Мария Васильевна.

– А мотивы…, какие мотивы у преступников? – вспомнил один из постулатов сыска Юра. – Должны же быть причины?…

– Должны, Юра, должны. Только этот механизм прекрасно срабатывает на взрослых преступниках, а у детей это сложнее. Они живут в своём мире – мире ассоциаций. Детская душа чувствует всё гораздо резче, она восприимчивее. Дети часто совершают проступки необдуманно, действуя по принципу «ложь – правда – расплата». У вас, что, в школе никто кнопки на стул никому не подкладывал что ли?

– Подкладывали, – расплылся в улыбке Юра. – Я тоже подкладывал.

– Вот, это и есть наглядный пример детской мести, а точнее, суда. Тут тебе и суд, и приговор, и моментальное исполнение приговора. Тем более, кнопка в портфеле всегда найдётся. Ты вспомни, почему ты это делал и будет всё ясно, – и, помолчав, она добавила уже задумчивым тоном. – Знаешь, Юра, как это помогает. Когда я была такой как ты, то есть не имела опыта практической работы, мне моя начальница и наставница говорила: «Сумеешь мысленно возвращаться в детство, сумеешь ставить себя на место малолетнего преступника – будешь работать, и будет толк. Не сумеешь – можешь сразу уходить из этого отдела, в охранники…, в паспортистки…, куда угодно». Вот так вот. С её лёгкой руки, а точнее, с подсказки, всю жизнь и работаю с детьми. Кстати, поезжай на Большую Горную, это для твоей практики полезно, поспрашивай, может быть, что и узнаешь интересненькое, свежий взгляд – всегда хорошо. Я, может быть тебя и не послала бы, но Муза Карповна меня попросила. Не могу ей отказать.

Сорокиной младший лейтенант определённо нравился. Она к нему относилась как к сыну, потому что своих детей у нее не было, вернее были и муж, и дочь, и сын, так похожий на Юру, и звали его тоже Юрой, а потом было землетрясение в Спитаке, где они тогда жили. Хорошо это или плохо, но Мария Васильевна была тогда в командировке, а когда вернулась, то увидела на месте их дома руины, да дочкин пионерский галстук висит на дереве, зацепившись за ветку. Она его собственными руками обвязывала, чтобы края не распускались. В общем, это всё, что у ней осталось от семьи. Тогда и волосы её побелели. Её прекрасные, волнистые каштановые волосы, которые так любил муж, побелели за одну ночь.

Юра не стал, откладывать дело в долгий ящик, и к обеду был уже на Большой Горной улице, около старого дома, крытого красной черепицей. Он походил по улочке, желая встретить кого-нибудь из жильцов этого закоулка и, разумеется, наткнулся на дворника Никиту.

– Кто таков? Чего шляешься? – спросил Никита строго. Он как раз сжигал упаковочный материал.

– Я из милиции… – сказал Юра и показал удостоверение.

– По какому случаю? – помягчел Никита.

– Поступила жалоба, что в вашем дворе прокалывают у дорогих иномарок шины и уже не первый раз.

– И в четвёртый раз жди, если голова не соображает, – сердито проговорил дворник.

– Как это понять? – поинтересовался Юра, – сообразив, что дворник чего-то знает и это «чего-то» неплохо бы из него вытянуть.

– А просто, милейший, – продолжил дворник. – Есть законы писаные и есть неписаные. Писаные законы сплошь и рядом нарушают, а уж о неписаных, так и речь не идёт.

– А поподробнее можно? – спросил Юра, не совсем понимая куда клонит собеседник.

– Можно и подробнее, – согласился тот. – Вот, если включить музыку племён Мум-бу и Юм-бу, да погромче. Вам как это, понравится?

– Что за музыка, какого племени? – переспросил Юра.

– Эта музыка модная сегодня у отморозков, да у людей со скрюченными мозгами. Вспомните, вспомните…, слышали, чай, где палкой по столу или по забору бьют. Одно другого не лучше. Автомобиль едет, а из окна это стучание на весь квартал…

Юра, конечно, знал эту модную среди автомобилистов музыку, но, подумав, сказал:

– По закону человек может слушать любую музыку.

– Вот и ты туда же, – безнадёжно махнул рукой дворник. – А тут от неё мозги вылетают…

– Если очень громко – это хулиганство… – поправился Юра.

– Вот…, вот и я о том же. А господин Мордашов или по-дворовому Чугунихин зять, так не считает. Он говорит, что в его автомобиле музыка играет в разрешенном шумовом диапазоне. Слова-то находят, паразиты, всё хотят повитееватее выразиться, чтобы прикрыть вопиющее хамство в отношении других.

– Так, включает он музыку, а дальше… – полюбопытствовал Юра.

– А дальше ему шины прокалывают… вот и вся арифметика.

– Он пишет, что ущемляются права граждан, – добавил младший лейтенант.

– Это он ущемляет права граждан, – сказал зло Никита. – Я ему об этом говорил. Недавно он решил изловить тех, кто ему шины прокалывает, специально включил музыку погромче, ту самую, где в барабан дикари палкой бьют, а сам в окно подглядывает. Долго наблюдал и никого, а подошёл – два колеса проколоты.

– Так не бывает, чтоб никого?.. – удивился Юра.

– Оказывается, бывает, – и в глазах дворника запрыгали хитрые огоньки, – может быть ему эти самые аккорды шины прокалывают, что из магнитолы его выпрыгивают, – и дворник засмеялся открыто и искренне. – Знаете…, полетают, полетают и рикошетом в колесо бабах, а?.. каково?!

– Материализация музыкальных звуков! Это из области фантастики, – сказал Юра и тут же подумал: «Наверняка чего-то знает или догадывается, а про аккорды хорошо сказал, даже художественно, умница». – А вы что об этом думаете?

– Я ничего не думаю. Я этому Мордашову говорю: «Не зли народ, а то будет тебе и закон, и порядок и каша с изюмом. Думаешь, если на мешке с деньгами сидишь, так тебе всё можно?». – И Никита стал развивать мысль о попранной социальной справедливости, но Юра его прервал.

– Значит, никто не подходил к машине, а колёса проколоты, говорите?..

– Проколоты, – утвердительно сказал Никита и кивнул головой.

– Это невозможно… – опять сказал Юра. – Сами посудите – никто не подходил, а правонарушение совершено.

– Я тоже так же думал поначалу. Оказывается, возможно, молодой человек. Если человек – загадка мирозданья, то и само мирозданье самому человеку тоже преподносит загадки.

– А вы философ…

– А у нас в России в какого дворника не кинь шапкой – всё в философа попадёшь, – ответил Никита. – Кстати, Мордашов два раза караулил злоумышленников и оба раза с одним и тем же результатом – шины проколоты, а никого нет. Он даже на меня думал. Для чистоты эксперимента он и меня рядом с собой посадил и ничего.

– Нечистая сила что ли? – недоумённо сказал младший лейтенант.

– Нечистая сила нечистой силе козни не строит,– заметил Никита.

– Это кого вы нечистой силой называете, Мордашова что ли?

– А кого ж ещё. Эти Мордашовы сейчас и есть самая что ни на есть нечистая сила на Руси.

– Так в каком доме Мордашов живёт? – спросил Юра.

– Вон в том, из красного кирпича,– кивнул дворник на большой кирпичный дом с мансардой и высокой крышей.

– Спасибо вам за информацию, – сказал Юра дворнику, – пойду у Мордашова поспрашиваю, что он об этом думает?

– Поспрашивайте, поспрашивайте, – сказал Никита, – отчего ж не спросить. Только вряд ли он вам чего умное на этот счёт скажет.

– Это почему же?

– Мозгов нет. Дальше лобового стекла своей машины ничего не видит.

– А дорогу? – пытаясь спровоцировать дворника на более откровенный разговор, сказал Юра в шутку. – Так можно и врезаться куда-нибудь, если ничего не видеть.

– Вот и врезался. У него своя дорога, особенная, зелёными купюрами означенная.

Поняв, что дворник больше ничего не скажет, Юра направился к Мордашову.

Мордашов Митину тоже ничего разумного не сказал. Он только ругался, а под конец дал Юре записку, которую нашёл на лобовом стекле своего автомобиля. Юра взял записку и прочитал:

«Дядя! Все устали от твоей музыки племён Мум-бу и Юм-бу. Если нечем заняться – клей колёса». Ниже стояла подпись «ЛБСП».

– Ну, вот и мотив преступления, – сказал Юра.– Не нравится людям твоя музыка, господин Мордашов…, не нравится.

– А вы приехали зачем?.. мне нравоучения делать или должностные обязанности исполнять?– спросил Мордашов.

– Мы реагируем на ваше заявление.

– Вот и реагируйте как положено, а нечего вину за произошедшее на меня переваливать. Это легко сделать. Вы лучше преступников поймайте, или кишка тонка?

Юра понял, что виноват в проколах сам потерпевший, но человек он колкий и скользкий, с ним надо вести себя поосторожнее. «Странно всё это,– думал Юра, возвращаясь в отдел, – и этот дворник странный, явно чего-то знает или догадывается, но молчит и случай, какой-то из разряда небывальщины».

– Как, Пинкертон, нашёл злоумышленников?– спросила Мария Васильевна, как только Юра вошёл в кабинет, но увидев, что Юра не в духе, добавила снисходительно, – мотивы преступления хотя бы есть?

– Я бы тоже ему шины проколол, – сказал хмуро Юра, садясь за стол. – Заведут музыку аж стёкла дребезжат, а потом бегают с заявлениями, что им шины прокалывают, – молодцы, кто это сделал, – и он со зла стукнул ладонью по ручке дырокола. «Звань-ь!» – проговорили пружинки механизма.

– С мотивами значит всё ясно, – а исполнители кто? – понимая состояние сослуживца, спросила, незаметно улыбнувшись, капитан.

– А исполнители, – развёл руками Юра, – некая невидимая виртуальная сила, товарищ капитан. – Тут хоть что думай…

– Если следователь начнёт всё сваливать на невидимую, виртуальную силу, то это плохо, – спокойно сказала Мария Васильевна.

– Не подкоп же они сделали, Мария Васильевна, под эту машину, там даже люка канализационного нет рядом.

– А это хорошо, что ты такой наблюдательный. Люк – это молодцом.

– Молодцом – если результат есть, – а это так… – хмуро сказал Юра.

– Это рабочая версия, младший лейтенант. А чтоб её выдвинуть, надо тоже думать. За версию ставлю тебе пятёрку, а за то, что не раскрутил как надо дворника – неуд. Но это так, для порядка… Ясно, что просто так он тебе ничего не скажет. Подумай над этой задачей…

– Вы, товарищ капитан, считаете, что дворник чего-то знает?..

– Всё, Юра, зависит от личности дворника. – Кто этот дворник: личность или деградирующий от водки элемент с метлой?

– Он философ, соседи говорят, не употребляет, я интересовался, работящий…

– Философ… это хорошо, – проговорила задумчиво капитан, – но хлопотно… Не свой ты ему, потому он тебе и не раскрылся. Если бы он в тебе увидел человека, разделяющего его взгляды, то может быть сказал или намекнул на что. В разговоре с людьми – это весьма важный фактор. Многие люди живут эмоциями, не перенося моментальные впечатления глубже – это такой сорт людей

– Дворник не такой… – заметил Юра.

– Вот я тоже думаю, исходя из информации, что он к такому сорту людей не относится, а вот об эмоциональной составляющей советую подумать… – Мария Васильевна немного помолчала, а потом как бы саму себя спросила: – А на расстоянии прокалывать шины нельзя?

– Если из винтовки с оптическим прицелом, только это исключено, со стороны прокола глухая стена дома, – уточнил Юра. – Я, Марь Васильевна, даже про маленьких роботов думал – подбегут незаметно, ткнут острым и убежали…

– А это лишнее, – нахмурила брови Мария Васильевна, – шины не директорскому автомобилю крупного банка прокалывают, а средней руки бизнесмену… тут всё проще… О простом думай. Исходи из того, что этот злоумышленник – простой дворовый хулиганистый мальчишка. Поставь себя на его место и подумай, что бы ты сделал? Они, эти пацаны, на выдумки большие мастера. Сколько работаю, столько этому удивляюсь. Было в моей практике и такое, – и она, смахнув слезу, засмеялась, – его в колонию надо оформлять, а я бы ему за выдумку орден повесила, да к какому-нибудь наставнику с золотыми руками в НИИ пристроила. Сколько их вот таких несмышлёнышей с золотыми руками по зонам мыкаются… – она не договорила, отвернулась, стала смотреть в окно. – Где наши Макаренки…, где?

– Злоумышленники ему на стекле записочку оставили, – вспомнил Юра и протянул Марии Васильевне тетрадный листочек, с написаными синим фломастером буквами.

– С этого надо было Юра и начинать… – поучительно сказала капитан, – и, взяв тетрадный листочек, стала читать, а, прочитав, сказала: – Записка младший лейтенант – это факт.

– По почерку видно, что прокалывают шины ребятишки из младших классов, буковки корявые, так только в первом или во втором классе пишут, – сказал Юра.

– Почерк, конечно, свидетельство важное, но меня тревожит подпись – «ЛБСП». Подпись – дело серьёзное; значит прокол спланирован. Записку эту не на капоте писали, а заранее заготовили, с указанием причины.

– Наверняка «ЛБСП», это начальные буквы фамилий ребятишек, – заметил Юра. – Например: Лукъянов, Борисов, Сидоров, Петров.

– Не скажи, младший лейтенант, не скажи. – капитан покачала головой. – Не попахивает ли это тайной детской организацией?.. вот что меня беспокоит. Насмотрятся или начитаются и пример берут.

– Если это тайная организация, Марь Васильевн, то тогда первой буквой должна быть буква «С».

– С чего ты это взял?

– «Союз борьбы…» с тем-то и тем-то… – предположил Юра.

– Необязательно «Союз». Это может быть «Товарищество», «Объединение»…

– Или «Лига», – добавил Юра. – «Лига Борьбы…»… А?

– Возможно, Юра…, возможно, – и Мария Васильевна побарабанила пальцами по крышке стола. – Только это всё у нас похоже на гадание на кофейной гуще, хотя наличие детского объединения в нашем случае – несомненно. Это плохо…

– Чем же плохо? – Не поняв смысла сказанного, произнёс младший лейтенант. – Дети борются за социальную справедливость, они растут активными гражданами отечества…, – с азартом стал говорить Митин. – Не одним же бандформированиям существовать. На всякое, как говорится, действие – есть противодействие.

– Я тебя, Юра, понимаю, беспредел и у меня в печёнке сидит. Только ты проигрывай и другую ситуацию. Например, этот Мордашов ловит ребятишек на месте преступления, обзаводится свидетелями из братков, это им не сложно организовать. На доброе дело свидетеля не найдёшь, а тут… Подлость подтвердится подлостью, а закон суров. И ни вы, ни я уже ничем не сможем помочь этим правдоискателям-патриотам. Подлость всегда хорошо организована, это сто раз практикой проверено. И запомни, младшой, именно это – самое неприятное в нашей работе. Возможно, оно и самое главное, но…, но…, но…, но…

– Не понял… – Юра изучающе посмотрел на

капитана.

– Что ж тут непонятного?.. Всё очень даже просто. Самое скверное, когда сволочизм берёт верх, и ты это видишь, а поделать ничего не можешь. В этом трагедия каждого, имеющего душу, а не набор предписаний, милиционера. Ты на досуге об этом подумай…, полезно.

– Хорошо, я подумаю, товарищ капитан… И, считаю – надо ещё раз съездить на место преступления и всё хорошенько осмотреть, имея ввиду технологию прокалывания. Я, когда там был, больше о мотиве преступления думал…

– Только с пустой головой кататься не следует, – заметила капитан, – продумай варианты. Всё может быть гораздо проще, чем мы думаем. Кстати, приглядись к дворнику, очень тебе советую.

– Вы что, на него думаете? – удивлённо спросил Юра.

– Не думаю, Юра, не думаю, точнее не хочу думать. Долг наш такой – всё проверять.

На этом у Юры разговор с заведующей отделом закончился.

Глава 10. Муха признался

Пал Палыч пришёл на следующий день на работу в клуб необычно рано. Он был взволнован, ходил по кабинету взад и вперёд, качал головой и иногда проговаривал: «Вот пустая голова…, как же я до этого сразу не додумался?.. Он даже не заметил, как в кабинет вошли Костя с Антоном. И хотя они не должны были приходить с утра, но их тоже что-то подняло пораньше и они побежали в клуб.

Когда Пал Палыч увидел ребятишек, – он очень обрадовался.

– Антоша!.. Костя!.. Вот молодцы! А я – то старый и не понял сразу, что это за камешки мне Лёня принёс.

– Что случилось, Пал Палыч!? – спросил Костя.

– А вот что, ребята, – сказал учитель, усаживая детей на стулья и садясь напротив них, – сдаётся мне, что Лёня, не простые глиняные камешки приносил, а особенные. Я-то подумал сначала, что это косметикой в старину кто-то занимался, а утром проснулся, так меня другая мысль… Знаете, как кипятком ошпарила.

– Какая!? – взволнованно, почти одновременно спросили ребята.

– А вот какая? Помните я вам рассказывал, что в городе в старину делали глиняную игрушку?

– Конечно помним… – подтвердил Костя.

– Так вот… Эту игрушку раскрашивали разноцветными глинами…

– Вы нам тоже это говорили… – сказал Антон.

– Что?.. не догадываетесь?.. – и он взглядом впился в лица детей. В первую очередь он ждал ответа от Кости, так как считал, что он способен к более глубокому анализу и исходя из возраста тоже.

Антон, по сравнению с братом, был натурой более эмоциональной и строил часто свои предположения не на анализе, как это было у брата, а на догадках. Им больше правили эмоции и впечатления. И его занятие в студии больше походило на игру застрявшего в песочнице малыша. Ему нравилось лепить сказочные замки, населять их сказочными зверями. Зачастую он настолько отдавался своей фантазии, что в игровом азарте начинал разговаривать с им же слепленными героями.

Иногда Пал Палычу методисты пеняли на то, что в его студии дети засиживаются неимоверно долго и что это противоречит не только медицинским требованиям, но и здравому смыслу вообще. На что Пал Палыч всегда очень серьёзно отвечал, что он проводит уроки согласно расписания, а если некоторые дети после занятий сидят и лепят, то это уже не урок, а игра и что такое их поведение не может сопровождаться переутомляемостью и так далее. Разумеется, такие замечания педагогу делались чаще всего из-за Антошкиных игровых увлечений.

– Верно, Пал Палыч, – возбуждённо сказал Костя, догадавшись, куда клонит учитель, – я понял… вы думаете, что эти камешки и есть набор глин для раскрашивания игрушек?

– Вот именно, так я и думаю…, разлюбезные. Только долго думал. С возрастом полёт фантазии поуменьшился. Время из её крыльев пёрышки повыщипало, надо бы было мне этого Лёню расспросить осторожненько, где он их взял. Я, как мне эта мысль пришла, было вознамерился к нему домой идти, пришёл пораньше, поднял свой архив по детям, кто и когда меня занимался и осечка. Против каждой фамилии адрес домашний значится, а против фамилии «Пегасов» стоит прочерк.

– Почему? – спросил Антон.

– А то, что не стал он в кружок сразу записываться, дескать, денёк, другой полеплю, а если понравится, то запишусь. Вот и не стоит против его фамилии домашнего адреса, я потом забыл записать, а немного погодя он ушёл из кружка, так получилось, что и записывать незачем стало.

– Он на нашей улице живёт, – проговорил Антон. Я его там вижу, а раньше на Астраханском шоссе жил, – уточнил Костя, – в высотке.

– Давайте так ребятки договоримся, вы там мальчишек поспрашивайте и уточните его адрес.

– Хорошо, Пал Палыч, – сказали дети, – это пустяки. Его Михан знает, – уточнил Костя, – в дружбе они.

– А Михана знает Кирюша, – добавил Антон. – С Кирюшей мы приятели…, выясним.

– Ну, давайте, ребятки, давайте…, действуйте. И если что узнаете – сразу ко мне, – и Пал Палыч от удовольствия потёр руки. Ребячья активность его подбодрила и вдохновила, хотя он не переставал мысленно бранить себя за оплошность.

Как только дети вышли из клуба Костя сказал:

– Зря Пал Палыч к Пегому засобирался. Осторожный он. Если не честным путём добыл, то ни за что не скажет.

– Так Муху можно спросить, он точно знает, где Лёня эти камешки достал, везде с ним шляется,– заметил Антон.

– Точно, Тоша, молодец… Мухаева надо искать, а не Пегаса.

– Вадика я частенько на пруду вижу, он на плоту катается, – добавил Антон.

– Пошли к пруду, – предложил Костя, – и они, свернув с дороги, пошли мимо десятого дома по улице Марины Расковой напрямую к кустам за которыми виднелась полоска воды.

Мухаев действительно был на пруду. Он стоял на небольшом круглом, сбитом в несколько рядов из толстых досок, плоту и, отталкиваясь длинной сучковатой палкой от дна, правил к противоположному берегу. Его лохматая рыжая голова блестела на солнце. Вадик усердно толкал шест. Уши его покраснели от напряжения, а по вискам струился пот.

В качестве пояснения надо сказать, что плот этот, не что иное, как боковина большого деревянного барабана для намотки кабеля. Это строители, прокладывая кабель к строящемуся спортивному комплексу, оставили на плотине два пустых деревянный барабана. Вот ребятишки и приспособили их под плоты.

Около камышей покачивался на волнах другой такой же круг.

– Муха! Греби к нам! – крикнули братья вразнобой.

– Надо было… – отозвался Вадик.

– Греби, чего скажем… – попытался заинтриговать Костя.

– А я и так не глухой, – отозвался тот, – говори,… услышу.

Пруд был действительно небольшой, так что если сказать чуть погромче, то и на другом берегу обязательно услышишь.

– Ты так! – сказал зло Костя и прыгнул на второй круг. За ним последовал и Антон. Плот хорошо держал мальчишек и они, дружно орудуя, Костя длинной палкой, а Антон осколком доски, поплыли к Мухе. Тот, заметив погоню, хотел уплыть, но его плотик оказался на глубоком месте, а палка дно почти не доставала. Он попытался грести руками, но было неудобно. У Антона же был обломок доски и он действовал на глубоком месте им как веслом. Плоты быстро сближались. Муха видя, что встреча неминуема, уже не грёб, а просто стоял и ждал развязки. «Чего им от меня надо? – думал он, вроде бы никакой вины моей перед ними нет, а на тебе привязались. Хорошо посмотрим чего им надо?».

Муха братьев Пчелинцевых не очень жаловал, больно они уж правильные какие-то, не интересные, вечно чем-то заняты, фамилия особенно им подходит, точно пчёлки. Вот Лёня Пегас, это другое дело. Он и знает много, и фартовый.

– Муха, ты не бойся, – сказал Антон, мы тебя не тронем. Мы наоборот хотим, чтобы ты нам помог! – крикнул Антон, видя испуганное Мухино лицо.

– Чего-о-о?..

– Помощи от тебя хотим… вот что?

– Какой помощи?.. – удивился Муха.

– Ты про Лёнины камешки разноцветные чего-нибудь знаешь?

– Муха тут же сообразил, что раз камешками интересуются, значит, кто-то видел, как они в чужой сарай лазили и доложили. Он ещё не знал, что Пегас ходил к Пал Палычу за консультацией и потому насторожился.

– Никаких камешков я не видел, и он мне их не показывал, – хмурясь, ответил Муха.

– Ой-ли!… – перебил его Костя. – А с какими тогда камешками Пегий к Пал Палычу приходил за консультацией?

– Не знаю никаких камешков, – отпирался уже больше по привычке Муха, – Лёня приносил, его и спрашивайте.

– А он сказал, что их ты ему дал, – взял на пушку Муху уже Антон.

– Вот трепло, – проговорил Муха, – соображая, что сказать. – «С одной стороны, – думал он, – получается, что он, а с другой стороны, как бы и не он. Ведь Пегас доску отдирал, и забраться в сарай, тоже его идея. Ещё говорил, что этот сарай ничейный, что в него сто лет никто не ходил. Вот тебе и «не ходил». Даже вон «пчёлки» и то знают. Он, Муха, в жизнь бы в этот сарай не полез, с его паутиной, пылью и голубиным помётом, к тому же трико какая-то шавка порвала, да ещё ухо кот ободрал. Хорошо же, Пега…, на меня сваливаешь… Только Муху просто так не съешь. Понятно, что Лёня отвертится и ему ничего не будет, а меня одного загребут только так. Завтра Сороке позвонят, та родителей вызовет, класснуху… и завертится, а Пега в стороне… Скрывать, значит, нечего; не в его, Мухином интересе скрывать. Надо валить всё на Пегаса» – решил он.

– А ты говори, мы слушаем, свидетелями будем, – проговорил выжидающе Костя.

– Мы ведь можем и уплыть, – проговорил Антон, – от милиции ты на пруду не спрячешься, если только под плот нырнёшь, а вода в этом месте холодная, ключи бьют, сам знаешь.

– А вы подтвердите, что я с вами вчера вечером был и никуда с Пегасом не ходил? – поставил условие Муха.

– Это, смотря что ты нам скажешь? – проговорил Костя, глядя в упор на испуганного Муху, – вдруг вы человека убили или ларёк с мороженым подломали. Мы что, и тогда должны тебя у капитанши откашивать?

– Ты меня седовлаской не пугай, пуганый.

– Я тебя и не пугаю, сам знаешь, – и Костя пожал плечами. Дескать, вольному-воля, поступай как знаешь.

– Да никакого ларька мы не подламывали, а залезли в один старый сарай, у него сзади доски оторванные были, – соврал Муха, – там, в ящиках я и нашёл эти злополучные камешки.

– Сарай-то где находится?

– Где… где..? На Большой Горной, во дворике. Там, такой аппендикс к улице примыкает.

– Далеко же вас занесло, – присвистнул Костя, – это, аж на том конце Саратова, около Соколовой горы…

– Около неё. Вы только Лёне не говорите, что я вам сказал… – молящее проговорил Муха.

– А приметы того сарая назвать можешь? – спросил Антон.

– Сарай как сарай, там их вокруг полно и все одинаковые, дощатые, облезлые, какие с крышами, какие без.

– Что-то рядом приметное есть? – допытывался Костя.

– Рядом дом большой старый с полуподвальным помещением, крыша вроде черепицей красной крытая и слуховое окно в крыше… больше ничего не знаю. Темно там было. Это-то увидел, потому что от фонаря на столбе свет на крышу падал.

– Точно больше ничего не скажет, – тихо сказал брату Антон.

– Согласен, – сказал Костя и подумал: «со страха всё, что знал, рассказал. Видно из него больше ничего не выжмешь».

– Ты нас к этому дому проводи, – предложил Антон.

Костя укоризненно посмотрел на брата, Этого ему говорить не следовало.

Муха, после сказанных слов понял, что не грозит ему никакая милиция, что это братья сами на него наехали и, оттолкнувшись от их плотика палкой, резко отплыл и громко сказал:

– Здорово я вас разыграл с сараем, а вы и поверили… ха!… ха!… ха. Вы что, меня за лоха приняли?

– Поплыли к берегу, – сказал понуро Антон, осознавая свою промашку.

– Ты не переживай, Тош. Может быть, это и к лучшему. Муха сейчас побежит к Пегасу. И если у них есть к этому сараю интерес, то они обязательно к нему поедут. Говорил-то он искренне, от испуга. Правда, по этим приметам мы вряд ли чего сразу найдём, но попытаться сыграть на опережение можно. Главный ориентир – старый дом с полуподвальным помещением, да ещё крытый черепицей, да ещё слуховое окно имеется… вон сколько примет, можно попробовать поискать.

– Ну, и что?– не веря в успех, буркнул Антон.

– А то, что улицу мы знаем – это раз, аппендикс этот найдём, дом старый – это два, крытый черепицей – это три, плюс слухач есть и полуподвал. По этим приметам стыдно не найти, только фотографии шесть на девять не хватает.

– На этой улице может быть сто домов таких? – засомневался Антон.

– Нет, Тош, не сто, не преувеличивай. Ты много в городе видел домов крытых черепицей?

– Сколько угодно сейчас кроют…

– Это кроют металло-черепицей, ноу-хау. А тот дом старый, наверняка покрыт настоящей глиняной черепицей, понял. Таких домов во всём городе раз, два и обчёлся.

– Сарай во дворе, с выломанными сзади досками, тоже факт, – добавил, улыбаясь, Антон. – Если два дома поблизости одинаковых стоят и сараи есть, то у одного из сараев обязательно доска должна быть оторвана.

– Вот видишь, сколько у нас примет, – Улыбнулся Костя, – по этим приметам стыдно не найти…

– Что ты предлагаешь? – спросил Антон.

– Предлагаю идти к «Радуге» на остановку, садиться в троллейбус и ехать до конечной, там поднимемся до Большой Горной и будем искать, улица от Волги начинается, как говорится – не заблудимся.

– А нас, того…, дождиком не намочит? – спросил Антон, глядя как со стороны Волги поднимается иссиня-багровая туча.

– Не дрейфь, – громко сказал Костя, – не сахарные, не растаем, – и ребята дружно заработали доской и палкой, стараясь как можно быстрее достичь берега.

Глава 11. Приживалы

Утро. Дневная духота вчерашнего дня вроде и не уходила. На свалке в овраге, кое-где дымятся тряпичные и газетные костерки, пахнет гарью. Этот запах перемешан с запахом матерчатой гнили и ещё с чем-то приторно-сладковатым.

– Вениамин Павлович! Вениамин Пав-ло-вич! Позоло-ти-н!… А-у!… раздаётся голос Крокыча. Он ходит край оврага, куда сталкивают бульдозером мусор, и ищет профессора.

– Я здесь! Семён Ваганов-и-и-ч! – послышался голос профессора, как бы из-под земли.

Крокыч подходит к краю оврага, и, заглядывая в него, говорит укоризненно, – вы, профессор, как обычно, на своём рабочем месте… Придавит вас здесь ненароком какой-нибудь бочкой или старым комодом «времён Очакова и покоренья Крыма»; был профессор и не станет профессора… Вы хотя бы предупреждали, что идёте в этот чёртов овраг… Не провалитесь там куда-нибудь.

– Здесь, Семён Ваганович, большущая плита из железобетона, так я на ней как на столе и всё моё со мной… Она у меня здесь как рабочий стол с тумбами, поперёк водотёка лежит, вроде мостика, очень удобно. Я как чего найду, так сразу на плиту.

– Вы бы туда лучше не ходили… Дышите там этим смрадом, что за выгонка идти, когда горит?..

– А это единственное место, где меня Сима не тревожит, – весело сказал профессор, поднимая палкой какое-то тряпьё и пристально его рассматривая.

– Сима ещё не вставал, – пояснил Крокыч. – после вчерашнего перепоя, до обеда будет валяться. Тем более, сегодня воскресенье, мусор на утилизацию не привезут.

– Это, Семён Ваганович, хорошо что не привезут, а то я не успеваю обследовать… Вы бы, любезный, мне подали верёвку, а то отсюда к вам трудновато выбираться, а обходить далеко.

Крокыч бросил профессору конец верёвки, которую предусмотрительно захватил с собой, зная, что Вениамин Павлович в исследовательском азарте обязательно куда-нибудь забредёт, откуда и выйти- то нельзя. Профессор поймал конец верёвки и Крокыч стал его тянуть вверх.

– Не так быстро, дружище, тут ноги можно поломать, да и дыхание подводит, – повторял профессор, выбираясь на край оврага.

– Кажется, вы сегодня с уловом, – проговорил Крокыч, кивая на перекинутый у профессора через плечо мешок с верёвочной лямкой.

– Интереснейшие, знаете, вещицы я сегодня нашёл,– говорит загадочно Вениамин Павлович, направляясь с Крокычем к хибарке. – Не знают люди, что выбрасывают в мусор бесценные для науки вещи. Сегодня, дорогой художник, я счастлив особенно – нашёл деревянный, окованный медными пластинами сундук. И знаете, совершенно целый, правда, медь отодрали, но кое-где чуточку осталась. Правда, чтобы в него заглянуть, то есть приподнять крышку, пришлось её освобождать от всякого не имеющего научной ценности хлама. На это всегда уходить масса времени. Сами подумайте – внизу сундук, на сундуке диван, на диване бочка, на бочке и диване ещё куча всякого хлама… зато труд не пропал даром… В сундуке старинные вещи, которые носили два, а то и три века назад.

– Неужели!? – удивлённо воскликнул художник, – Тогда надо туш играть, – и Крокыч стал импровизировать мелодию. – Прам – па – рам…

– Кажется, сегодня дождь будет, – проговорил улыбаясь профессор и кивнул на восток.

Там из-за Волги поднималась, заполнив собой весь край неба иссиня-багровая туча. Пепельные её обводы, как приспущенные крылья у курицы-наседки, охватывали горизонт справа и слева, стараясь как можно больше захватить земного пространства. Из этих крыл, то тут, то там появляются белёсые всполохи, напоминающие собой цыплят, которые высунув голову из-под крыла сердобольной курицы с любопытством оглядывают местность и снова прячутся, испугавшись собственной смелости и решительности. Восток потемнел и притих.

– Мимо пройдёт, – вглядываясь в горизонт, произнёс Семён Ваганович. – До реки дойдёт и прольётся.

– Дождика бы не мешало, – сказал профессор, а с другой стороны, жаль – намочит необследованные кучи.

Они вошли в хибарку и профессор стал выкладывать из мешка найденное, художник хотел ему помочь.

– Нет… нет… я уж сам, – проговорил Вениамин Павлович. Лицо его просто светилось от счастья. – С этим, Ваганыч, надо вести себя предельно осторожно, вещи старые и могут поползти…

– Знаю…, знаю… Вы мне всякий раз, Вениамин Павлович, говорите одно и тоже, как будто вы из этого оврага вытаскиваете вещи совершенно новые и крепкие…, удивляюсь…

– Вы, Семён Ваганович, не обижайтесь, это я так, для порядка, больше по привычке и вовсе не хотел вас обидеть…

– Так и я ворчу, дорогой профессор, для порядка. «Вот, – думаю, – бросила человека судьба на дно, а он и на этом дне человеческой жизни, без каких- либо условий, зачастую голодный и холодный продолжает своё научное дело, это, можно сказать, героический поступок.

– Что вы!.. До героизма тут далеко, Семён Ваганович. Это вы так…, подбадриваете старика. Как я знаю – вы ведь тоже без дела не сидите… и то же не в специализированной мастерской с кондиционерами свою картину пишете.

– Только не надо вспоминать о вонючей кадке из-под рыбы, – улыбнулся художник, зная, о чём сейчас скажет профессор.

– Нет-нет, больше не буду. Раз вам эта кадка доставляет удовольствие, то ради бога…, сколько угодно.

– Хочу вас поблагодарить, Вениамин Павлович, за краски. Помните, на прошлой неделе вы нашли их в своём овраге.

– И что?.. подошли?.. – заинтересованно спросил Позолотин.

– Очень даже подошли… Я их разбавителем, а они и разошлись, не успели до конца высохнуть. Вы мне так помогаете своими находками, то разбавитель, то скипидар, то краски. Особенно для меня ценна изумрудная зелень. Краплак, тоже заканчивался, а тут целый тюбик, надолго хватит. Его ведь у меня не так много идёт. Вот сиена – это другое дело. Сиена у меня в ходу. Ой! – всполошился он, – Что это я о своём, да о своём. Наверняка вы что-то, профессор, не договариваете…Что там у вас ещё в мешке? Глаза-то вон как поблёскивают.

– Как и следует художникам, вы проницательны!… – торжественно сказал Позолотин и с этими словами вытащил из мешка несколько тряпичных кукол. – Ну, как? – и он восторженно посмотрел на Крокыча.

– Объясните, Вениамин Павлович…, чтоб я знал чему радоваться? по мне – куклы, как куклы, – и Крокыч с недоумением посмотрел на профессора.

– А вы, любезный, на материал посмотрите из которого они сделаны…, на материал…

– Материал, как материал, – проговорил Семён Ваганович, ощупывая кукольные платьица, – в чём секрет, говорите?

– Да как же вы не видите!? Это же самотканка… ну что вы, право!.. – расплылся в улыбке профессор.

– Чего в этом особенного? Ну, самотканка… Скажите толком. Всё равно я не догадаюсь…

– А здесь, Ваганыч, и догадываться нечего. Тряпичные куклы позднего периода в развалах нет-нет да и встречаются. Материя машинного производства, она сразу о позднем периоде говорит, а это самотканка. На этих куклах одежда из особой ткани сделана. Её дома на деревянном ткацком станке в зимнее время хозяйка дома вырабатывала, а это уже бросай на полтора – два века назад. Вот так дорогой, – и Вениамин Павлович радостно засмеялся.

– Много ли человеку для счастья надо? – сказал шутя Крокыч, – нашёл тряпичную игрушку и рад.

– Рад! И очень рад!… – подхватил Вениамин Павлович, – за такую находку я готов простить Симе все вчерашние издевательства… – Профессор помолчал, глубоко вздохнул, и задумчиво договорил. – А если бы нашёл, то чего я пытаюсь всё время найти, то я бы и Забродина расцеловал.

– Так это уж слишком, – насупившись заметил Крокыч, – имейте к себе уважение, милейший. Они вас в яму, а вы из ямы им говорите, что вы их любите и готовы простить. – Кстати, чего это вы пытаетесь всё время найти? Чего-то раньше вы мне об этом ничего не говорили…, видно сейчас проговорились. Не так ли?

Профессор немного сконфузился, поняв, что проговорился и, не желая обидеть друга какой-то личной тайной, чего меж ними, за годы, прожитые на свалке, не водилось, сказал:

– Есть малость. Но, не потому молчал, что не доверяю, а более потому, что собственным голосом собственную мечту боялся спугнуть…

После этих слов профессор помолчал, видно не зная, как и с чего начать, затем собрался с мыслями и сказал:

– Знаете, Семён Ваганович, – тряпичная игрушка – это хорошо, даже очень хорошо. Только не она доминировала среди игрушек нашего края… Коренной игрушкой была глиняная…, а её нет.

– А что это была за игрушка? – спросил с интересом художник.

– Игрушка, как игрушка, не хуже и не лучше тех, что лепили в других краях. Только с одной особенностью – на ней была расточка.

– Что?.. Как-то непонятно?.. можно, профессор, с расшифровкой, как для нерадивого студента?..

– Это такой штампиковый рисунок, оттиск на глиняном теле, в виде штришков, точек, оставленных палочкой, потому и расточка. Оттиски эти подкрашивались глиной, как краской. В моей монографии, ну в книге которую я пишу, есть глава, в которой я говорю об этой игрушке. Эта книга сейчас не может быть опубликована потому, что главный вывод не подтверждён доказательством. Доказательством может служить только найденная игрушка, а её нет. Раз её нет, – значит и книги нет. Понимаете вы меня?!

– Не расстраивайтесь, Вениамин Павлович,… всё будет. Я вот докончу эскизы к картине и сразу примусь за поиски игрушки… Мы её обязательно найдём. – Успокаивающе сказал Крокыч.

– Когда это вы приметесь, любезный?.. – строго и сердито проговорил Вениамин Павлович. Видно было, что он рассердился. – Нет-нет, такие царские подарки я не принимаю. – Замотал отрицательно головой Позолотин. – Он, видите ли, картину бросит писать!! – сказал профессор. – Эк, куда хватил! Так не пойдёт. Я, милейший, только описываю то, что создано, а вы создатель, художник. Вам писать надо, картину создавать, а такие как я, описывальщики, всегда найдутся…

– Ой!.. не скажите, Вениамин Павлович… Вашу игрушку до вас описали?.. Нет. Так что с описанием тоже не всё гладко выходит.

– А что, Семён Ваганович, с эскизами? – профессор перевёл разговор в другое русло.

– Дописываю последний, – сказал Крокыч, улыбнувшись, – Я сегодня, пока вы в овраге сундук освобождали, все окончательные наброски к картине в один рулон свернул, чтоб не путаться. Немного передохну, силы внутренней поднакоплю и за дело. Не потому что я устал, а для того, чтобы волнение в груди улеглось.

– Отделили, значит, зёрна от плевел?

– Не от плевел, Вениамин Павлович, а просто отделил здоровые и полновесные зёрна от некондиционных.

– Да, да. Я неправильно, Ваганыч, выразился… Так, как назовёте свою картину?

– Как назову?.. Название давно есть. Называться она будет «Вершина мира». Сюжет картины – свалка.

– А почему «Вершина мира», а не «Дно» или «задворки мира»? В чём же пафос?

Крокыч улыбнулся. Улыбка выдала его внутреннее волнение.

– Все эти годы я только шёл к картине. Нарисовать не сложно. Главное её выносить.

– А пафос!? Пафос!?

– Что, пафос?.. Борьба со злом и преображение человека. А если точнее – когда слабеет тело – наступает торжество духа… – Крокыч помолчал и добавил. – Только я тоже не могу закончить своей работы без вашей, профессор, игрушки. Мне эта мысль пришла только что. Именно игрушка, старая добрая игрушка под гусеницами бульдозера на первом плане будет фокусирующей точкой на полотне. Так называемой точкой схода. Да… да…, все линии будут сходиться в этой точке. Игрушка будет олицетворением старого, доброго. Будут ещё два вспомогательных подплана справа и слева со своими точками схода…? Я решил, я её вижу… да, да два подплана… И потом туча, что мы только что видели с этакими расчёсами дождя и ржавыми подпалинами на фоне причудливых солнечных пятен на земле и в небе…, а… каково?! Гроза!! Раскаты грома!! Омовение человечества!!

Глаза Крокыча горели. Лицо его было восторженным, взгляд устремлён на профессора, но наверняка в этот момент он его не видел, потому как в душе его рождалось полотно, рождалось прямо сейчас на глазах Позолотина со всеми его планами и подпланами. Оно ещё не материализовалось в краске и лаке, но оно уже было, и этот взгляд художника подтверждал рождение нового и доселе в искусстве невиданного.

– Этот эскиз я буду писать прямо сейчас… я его вижу… мне его надо только перенести из души на холст.

– Как вы это видите?.. – робко спросил профессор, глядя на взволнованного Крокыча.

– Я его вижу, так же как и вас, даже лучше.

– Как это лучше? Теперь вы мне растолкуйте, как нерадивому студенту, – удивлённо сказал Позолотин.

– Вас я вижу глазами, то есть материя осязает материю. Здесь на достоверность увиденного влияют и погода, и освещение, и видовой план, а картину я вижу душой, вижу без каких либо помех. Там, во мне, внутри, всегда и нужное освещение, и ракурс, и световые подсветы прорывющихся солнечных лучей сквозь тьму и хаос, и многое другое, как бы в колбе…

– А в этом месте, Ваганыч, можно поподробнее?

– Я закрываю глаза, и передо мной появляется полотно. На этом полотне я вижу чётко передний план общечеловеческой свалки, вижу вещи, которые выброшены людьми…, много вещей, профессор, и вас вижу, вы в очках на дне свального оврага, а в кабине бульдозера Сима, и людям не нужны эти вещи, равно, как и вы со всеми вашими знаниями…, и самосвалы, самосвалы, самосвалы. В овраг летят вещи, упаковочный материал, и с ними книги, которым в здоровом обществе нет цены, иконы, они людям не нужны. В обществе другой дух, другие ценностные ориентиры… Приобретательство и вещизм главенствует в душах! – Глаза Крокыча были широко раскрыты. Он говорил и, казалось, не видел ни профессора, ни хибарки, ни бочки из под рыбы у оврага. Он, это было понятно, видел само полотно.

– Вы что, уже отказались от рваной галоши?– спросил профессор.

– Почему отказался?.. просто она на другом видовом плане. Она, как и игрушка, своей точкой схода заостряет внимание, аккумулирует внутреннее состояние, будит духовные силы в человеке…!

– Видите, милейший, вам надо писать, – тихо сказал Позолотин, – и я не могу допустить того, чтобы вы не писали. Ведь надо спасать гибнущее человечество, надо спасать соотечественников от этого, вторгшегося в сознание людей монстра вещизма, приобретательства, роскошества, этой благодатной почвы для разврата и прочих мерзостей. А кто это сделает как не вы своей картиной. Вы её обязательно напишите и мир вздрогнет, глядя на неё, а точнее, увидев самого себя на этом полотне.

– И вы, профессор!!!… и вы!!! – восторженно, любящими глазами, глядя на Вениамина Павловича, – почти выкрикнул художник. – И ваша книга…!

– Я ведь тоже, любезный художник, когда пишу монографию, немало представляю. Тоже внутренним зрением вижу и старый Саратов с его позванивающей конкой, и фонарщиков, зажигающих фонари, и разговаривающих купчих в старинных одеждах, даже слышу, как запряжённые в пролётки лошади цокают подковами на Московской улице…

– И у вас такое же!.. вот здорово… Это просто необыкновенно здорово, профессор! – выкрикнул Крокыч.

И не успела улечься возбуждённая радость на лице Крокыча, как в оконце робко постучали.

– Кому надо? – спросил художник.

– Это Сима, – испуганно сказал профессор шепотом и схватил Крокыча за руку…

– Нет. Он бы матерился, – ответил Крокыч, открывая дверь лачужки.

В лачужку ввалился, заполнив оставшееся в ней пространство, ещё далеко не старый, гладко выбритый, что не всегда бывает у бездомных, с густой искрящейся проседью шевелюрой улыбающийся человек.

– Кажется, успел до дождя, – проговорил он,– наше вам.

– Наше тоже вам,– ответил недоумённо Крокыч.

– Это я, Валет, – проговорил вошедший,– вы, что меня уже не помните?

– Как не помним…, помним, – сказал Крокыч, припоминая вошедшего. – Тебя как Сима прогнал, так ты и глаз не кажешь. Уж, больше года не видели. Чего к нам?… нужда какая? – спросил знакомца художник.

– Нужды нет, а просьба есть, – ответил Валет усаживаясь на чурбак, который служил верстаком для изготовления Крокычем рамок для картин.

– Дело в том, что мы, то есть пилигримы, решили помочь своему брату по несчастью, – немного смущённо проговорил Валет.

– Ты конкретнее можешь? – спросил, перебивая гостя художник.

– Дело то уж больно деликатное, – проговорил, сбиваясь Валет. – Прослышали мы, что среди нас бомжует учёный, книгу пишет, а живёт не лучше других… Вот мы и решили помочь… только, где этот учёный обретается? – не знаем. Меня братухи к вам послали узнать, может чего слышали? «Сходи, говорят, Валет, на свалку, там тоже наши кочевники прозябают, может чего прознаешь?»

Крокыч с Позолотиным переглянулись и дружно рассмеялись.

– Чего я такого смешного сказал? – спросил, немного обидевшись, недоумевая, Валет.

– Ты правильно пришёл, – сказал Крокыч, обнимая Валета, – найдём мы твоего академика, кое-чего слышали…

– Правда, – обрадовался Валет.

– Конечно, правда,… знаем такого…

– И куда же мне идти дальше? Говорите… – обрадовано спросил Валет.

– Уже пришёл… – сказал Крокыч.

– Так это ж уже другое дело,– изумился и тут же засуетился Валет… – а я, знаете, не с пустыми руками. На сходе пилигримов постановили, профессора этого подкармливать всем миром. Мне тут насобирали… Вы этому профессору еду не передадите?

– Обязательно передадим, – сказал Крокыч.

– Не обманите, а то вон как лукавые зайчики в глазах прыгают…, съедите сами и спасибо скажете.

– Да как же не съесть, обязательно съедим, дорогой,… так перед тобой самый и есть твой учёный, – и Крокыч кивнул на Вениамина Павловича. – Прошу любить и жаловать – Вениамин Павлович Позолотин, доктор наук, профессор, лекции в Сорбонне читал.

Валет от неожиданности открыл рот, да так не закрыв и остался стоять некоторое время, а потом вдруг засуетился и стал выкладывать из сумки съестное, приговаривая:

– Вы не гнушайтесь…, братухи старались…, всё свежее. Просроченное – ни-ни. Мы от всей души, кто чего мог… с мира по нитке, как говорится.

На столе в хибарке вырастала куча съестного, а Валет всё вытаскивал и вытаскивал, казалось из бездонного мешка свёртки, свёрточки, кулёчки…

– Мы тебя в обиду не дадим, – приговаривал Валет. Дело это уже не твоё личное, а обчественное. Если так пошло, то мы пилигримов всей Расеи… все подключатся. С Пензенскими уже разговаривали… Там Самарские пособят… Тут наш бомжатник только расшевели…О-го-го! – Наконец он запустил руку в мешок ещё раз и ничего не вытащил, мешок был пуст. Валет виновато посмотрел на Крокыча и профессора и сконфузился оттого, что в мешке больше ничего не оказалось.

А через пять минут они уже втроём сидели за столом и дружно пировали.

– Вы…, вы удивительнейшие люди, говорил со слезами на глазах профессор… – я даже не знаю чем вас отблагодарить… – Он привстал. – Вот Семён Ваганович, поразительный художник. Вы знаете,– профессор посмотрел на Валета, – он пишет картину века. Вот это всё, он обвёл взглядом торчащие ото всюду скатки бумаги, – эскизы к этой картине. Её выставка будет подобна землетрясению,… обрушатся здания притворного мира, она обнажит тлетворное…, она…, она…, – но Позолотин больше не сказал ни слова, у него от перевозбуждения запершило в горле и он, закашлявшись, сел.

– Вот это да!!! мы решили помочь одному таланту, а тут их даже два оказалось, – весело сказал Валет… Чёрт возьми…, до чего я рад, что вас нашёл… Только вы мне книгу покажите, рисунки я вижу… здорово всё. Расскажу братухам – не поверят.

– Вон свёрнутые эскизы к картине в углу стоят, –проговорил, улыбаясь, профессор. – Семён Ваганович сегодня отбором занимался, а то девать всё некуда…

– Да это целый рулон… – проговорил Валет, с уважением глядя на эскизы.

– Будет картина века, – пояснил Позолотин.

– А это всё для чего? – спросил Валет и кивнул на торчащие вокруг ватманские листы.

– Это тоже самое, – смутился Крокыч, – просто, когда что-либо пишешь, то обязательно есть первоначальные наброски, а есть уже более поздние, выношенные зарисовки, только картины всё равно пока нет. Зато есть готовая рукопись Вениамина Павловича, – переключил Крокыч внимание на профессора.

– Не вижу, – Валет взглядом окинул стол. – Где рукопись? Мне братухам надо докладать.

– Так вот же она, – сказал Крокыч и отодвинул фанерку, закрывавшую потайную нишу. В нише Валет увидел две стопки бумаги. Профессор достал несколько листов лежащих сверху объёмной пачки и подал гостю. Валет взял, покрутил их в руках, пытаясь прочитать заглавие и, смутившись, вернул профессору. – Знаете, я в этом не очень разбираюсь. Главное я видел собственными глазами… вся полка в стопках рукописи, теперь есть, что сказать людям.

– Да нет, – сказал Крокыч, – левая стопка – черновик, а правая – беловик.

– Спасибо. Теперь удостоверился. Только мне засиживаться нельзя… вы уж извиняйте, я ужо, как- нибудь ещё загляну… Нам, главное, чтоб знать… – И уже ни к кому не обращаясь, проговорил: «Чудны твои дела, господи…, действительно – пока не сгниёт, не прорастёт», – и Валет, попрощавшись, ушел.

После ухода Валета в хибарке наступила тишина Эту тишину прервал профессор. Вениамин Павлович встал и, прохаживаясь в узком промежутке между столом и кроватью, проговорил:

– Человек – это тайна… Мы с вами, Семён Ваганович, теперь просто не имеем права не довершить начатого… ни я, ни вы. Сами полуголодные ходят, живут тем, что найдут… а поди ж ты!.. Не имеем права …, слышите меня? – у Позолотина выступили на глазах слёзы.

– Не только слышу, но и нутром чую… – велик человек!… вот этому поражаюсь, – добавил Семён Ваганович, – и чем ниже падёт, тем величественнее, восстав, становится… А я для вас тоже подарок приготовил, – и он на минуту, выйдя за дверь, вернулся назад с каким-то коробком.

– Что это? – спросил одними глазами профессор.

– А ничего особенного, – проговорил Семён Ваганович и вытащил из коробка очень старую механическую печатную машинку. – «Ундервуд» называется, – сказал художник и похлопал по её по чёрному блестящему стальному телу. – Будете теперь не авторучкой строчить, а на технике работать.

– Как же вы её достали? Где?! – удивился Вениамин Павлович, – вы же в отбросах не роетесь?

– Всё просто, – договорился с одним шофёром, что всё время к нам мусор возит, вот он и привёз, её даже выкинуть не успели, только несли, прямо в коробке, не новая, но в рабочем состоянии. Лента есть, бумаги у нас завались… – комментировал Крокыч. Конечно не компьютер, но вы уж извиняйте… Да и толку от компьютера, всё равно у нас с вами электричества нет.

Вениамин Павлович взял в руки машинку, прижал её к себе и, не смотря на то, что она была довольно тяжелая, не хотел выпускать её из рук. Да, да, в то время, когда на свалку уже везли старые компьютеры, для профессора подарок Семёна Вагановича был ценнее всего на свете.

....................

После того, как Валет, распрощавшись с Крокычем и Позолотиным, ушёл со свалки, он пошёл, по настоянию товарищей, навестить Никиту и предложить ему, как было решено на сходе бомжей, взять в свои руки издание книги профессора. Потому как Никита был не только доверенным человеком, но и человеком с адресом и пропиской. Потому, как у Никиты, хоть маленькая жилая площадь, но была. А, стало быть, он самым что ни на есть законным образом мог вести любые юридические дела и, пожалуй, самое главное – его почитали за человека исключительной честности.

Когда Валет вошёл в комнату Никиты, тот спал, накрывшись от мух газетой. Газета от его дыхания мерно то опускалась, то поднималась.

– Вот это даёт! – громко проговорил Валет, желая разбудить дворника. – Обчество ему купюры доверило охранять, а он дрыхнет, да ещё открытый. Дверь-то, дорогой, надо закрывать, кассу-то и спереть могут…

– Какую кассу? – спросил Никита, никак не беря в толк, о чём ему говорит Валет.

– Это ты раньше не закрывался, – сказал Валет,– потому как красть у тебя было нечего, разве тебя одного. Только кому ты был нужен?… а теперь тебе опчество доверило, можно сказать, самого себя… вот так… А ты?

– А что не так? – спросил, начиная понимать, что произошло Никита. Мысль окатила его, словно холодной водой: «Оказывается ему, действительно Валет передал деньги на хранение, а он подумал, что это сон».

И тут Валета как будто прорвало:

– Вы посмотрите на него, – всплеснул он руками… артист, ей богу артист… И рожу сделал ничего не понимающую, и дверь открыта,… ну и хитёр-бобёр. Правильно мыслишь, друг – Если бы ты стал ни с того ни с сего запирать дверь, то это уже подозрительно и людишкам хочется заглянуть за эту запертую дверь…, правда,… ну хитёр,… ну хитёр,– и Валет понимающе погрозил Никите пальцем, дескать «Знай наших». Правильно придумал, молодец.

Никита только хотел было раскрыть рот и рассказать Валету о произошедшем, как Валет, не дав ему ничего сказать, начал говорить дальше. – Я тебе даже одну жизненную историю расскажу. Тогда я ещё не бомжевал. Были мы на лесоповале, нас от колхоза на лесозаготовки вербовали. Набралась бригада, поехали. Подошло время зарплату получать, мы и отряжаем одного из наших, Ивана Васильевича, как щас помню. Сел он на поезд и уехал, а у нас душа болит, деньги-то немалые. Подходит время, должен вернуться, мы к поезду, да в вагон. А наш Коваль сидит и лыбится. Мы его Ковалём звали потому, что у него фамилия была Ковалёв. Мы к нему – «привёз?». А он в ответ – «привёз». Мы – «не томи душу». А он вытаскивает из-под лавки мешок не первой свежести, – тут говорит. Развязываем, а там штук пять булок хлеба зачерствелых и узелок с деньгами. Тогда в вагонах не только он один ехал, некоторых карманники пощипали, а он довёз… А ты, молодца… Так я пошёл, скажу нашим, что всё в порядке. – И Валет, попрощавшись, ушёл, так и не выслушав опешившего дворника.

После его ухода Никита ещё какое-то время продолжал лежать. Он вдруг понял весь трагизм своего положения. Оказывается, ему действительно Валет дал на сохранение общественные деньги, а Никита??? Тут он вспомнил, что сунул сумку с деньгами под голову, а вот, когда он проснулся, то сумки этой не было, потому Никита и подумал, что это ему приснилось. «Может быть, сумка там, около вишни и лежит в траве?» – подумал Никита и пошёл во двор, чтобы осмотреть место под вишней. Сумки там не оказалось. Никита сел на траву и обхватил голову руками.

Глава 12. Какому богу молиться?

Утром глиняшки проснулись ни свет ни заря. Они так рано никогда не просыпались. А проснулись потому, что ощутили некую тревогу. Да и спали они не на своих привычных местах, а сбившись кучкой около трельяжа.

– А что, если нам самим пойти на Пешку или Сенной, – предложил Мурлотик. – Нельзя же просто так сидеть сложа руки и ничего не делать.

– Что и сами на прилавок залезем… берите нас, люди, кому хочется? – проговорил Пустолай. – Я тебя всегда за умного кота держал, а ты чушь несёшь собачью.

– Коты собачью чушь не несут, – обиделся Мурлотик.

– Хорошо…, пусть будет чушь кошачья, – поправился Пустолай.

– Кошачьей чуши не бывает, – ответил кот,– есть только чушь собачья.

Хватит вам пререкаться, – сказала Дуня. – Нам надо думать о своём спасении. Я не хочу, чтобы меня брала эта синеволосая Барби. У неё такие холодные руки, просто ужас… – и она, как бы от холода, передёрнула плечами.

– Давайте положимся на мамушкиного бога, которому она всегда молилась, и будем ждать, – предложила Катерина.

– Мы не знаем, как это молиться? – сказал Заступник, – и мамушкиного бога никогда не видели.

– Мамушка мне говорила, что бога видеть не надо, главное, что он тебя видит. – Заметила Дуня.

– А я знаю, – сказал Заступник, – знаю, как она молилась. Она стояла всегда перед вот этой иконкой, – и он кивнул на икону в углу комнаты, крестилась и просила Спасителя и Богородицу, так она их называла, о помощи и заступничестве, – сказал Заступник.

– И древние наши князья и цари, тоже полагались как на войско, так и на небесные силы, – например, на Ярилу, – вставил Свистопляс. – Я мамушку сколько раз просил слепить древних богов и им поклоняться, а она ни в какую. Я тут, между делом, нашёл во дворе чурбак, точь в точь, как был в молитвенном месте у древних, только немножко подравнять и кое-где протесать.

– Сам молись своему чурбаку, – огрызнулся Пустолай.

– Да уж, пню поклоняться как-то не по мне, – проговорил Мурлотик .– Ты уж сам об этот пень лоб расшибай.

– Если не нравится молиться вырезанным богам, то можно просить солнце, деревья, ветер помочь в борьбе с врагами, – сказал, насупившись, Свистопляс.

– Это суть идолы, – ответил Заступник. – Не призывай их больше. Я понимаю, что ты из тех времён, когда на Руси было идолопоклонство, но ты же современный цивилизованный кентавр, должен понять.

– Я стараюсь понять, – проговорил Свистопляс, – но только пока не очень выходит. Время мне говорит о других богах, вырезанных из дерева или выточенных из камня…

– Это многобожие, – сказал Заступник. – А в мире, мамушка говорила, есть только один бог.

– Вот пусть он своей гнилушке и молится, а я трухлявому пню молиться не буду. – Сказал сердито Мурлотик и многозначительно отвернулся.

– А давайте и мы помолимся, – проговорила тихо Дуня, только не пню, а мамушкиному богу. Мамушка ведь знала, кому молилась. Мы ей верим, правда, Свистопляс?

– Пожалуй, с тобой можно и согласиться, – сказал, раздумывая, кентавр, – от её молитв никому плохо не было…

– Так и давайте делать, как она делала, – убедительно проговорила Дуня.

– Как это? – недоумённо спросил Пустолай, – мы не умеем.

– А как мамушка молилась, помните? – спросила Дуня.

– Не-а, – помотал головой Пустолай.

Вместо ответа, Дуня подошла к мамушкиной иконке, опустилась на колени, и, кланяясь до пола, проговорила, – мамушкина заступница, помоги её деткам в беде, выручи нас. Сделай так, чтобы мы попали к хорошим людям… Ведь это ничего, что мы глиняные, но ты же всё можешь… Проси своего сына, чтобы помог нашей беде, он всё может… – и добавила, повернувшись к игрушкам, – мамушка говорила, что он всё может…, что она без его помощи даже нас сделать бы не могла.

– Сомневаюсь я что-то, чтобы эта картинка нам помогла? – сказал кентавр и кивнул на иконку. – Мы делали очень больших богов, ростом с людей и больше и то не всегда помогало…, а тут картинка… – и он в сомнении покачал головой.

– Мы не иконке молимся, а святой деве, она на небесах и всё видит и слышит, – убедительно сказала Дуня.

Кентавр отошёл в сторону и недоумённо посмотрел на Дуню. Ему всё это было очень непонятно, хотя он любил мамушку и верил ей.

Игрушки стали молиться мамушкиному богу и когда они так молились, то вдруг в комнате из-за изразцовой печи вышел старенький дедушка с котомкой за спиной, старинной одежде и сказал, обращаясь к игрушкам: «Не бойтесь меня, я ваш друг. Я знаю вашу мамушку. Своими игрушками она несла в мир добро и любовь людям. Она всегда хотела, чтобы дети на земле играли в добрые игрушки, то есть в вас. Заботьтесь друг о друге. Любите друг друга. Терпите. Берегитесь соблазнов. Помните сказанное».

Глиняшки не успели как следует рассмотреть пришельца, как таинственный старичок стал вдруг от них удаляться, меркнуть, меркнуть и исчез совсем. Игрушки были так испуганы, что боялись пошевелиться. Через некоторое время они стали приходить в себя, зашевелились, стали разговаривать.

– Что это было? – спросила Катерина.

– Я думал, что у меня лапы от испуга отсохнут, – проговорил Пустолай, садясь на задние ноги.

– Сроду труса не праздновал, – сказал Заступник, – а тут, по правде говоря, душа в пятки стала уходить.

– Что это было? – спросил Свистопляс, потрясённый случившимся до копыт.

– Это, наверное, мамушкин бог услышал нашу молитву к нему, – сказала Дуня.

– А наши боги никогда вот так… – проговорил кентавр… – никогда. Я теперь не хочу им верить, а хочу верить только в одного единого мамушкиного бога…

– Я думаю, что мамушкин бог нас спасёт? – сказал Мурлотик.

– В этом даже не сомневайтесь, – уверенно сказала Дуня.

– Как же спасёт? – недоумённо спросил кот. – Если б раз … и не стало всего этого … ни синеволосой, ни «добрячка» и несли бы нас домой радостные дети, а то чего-то ждать надо? да терпеть.

– Размечтался… – сказала Дуня, – мне мамушка говорила, чтобы спастись – надо самому потрудиться и, прежде всего, верить в бога. Только мы должны пройти испытания, – говорила мамушка, – побыть и в беде, и в радости, преодолеть невзгоды. Земля это не рай – это место закаливания душ и проверки их на прочность.

– Если бы мы сейчас очутились в детской комнате или в садике, тогда бы да… – упирался Мурлотик, – тогда бы я поверил, а так…

– Фома ты не верующий, – сказала Дуня.

– Почему Фома? Я добропорядочный кот, – обиделся Мурлотик, – и зовут меня не Фома. Вот Фому Фомича, нового хозяина дома зовут Фомой, а я не Фома, тем более неверующий. Ты меня обидела до корней усов.

– Ты не обижайся, – ласково проговорила Дуняша. – Так говорят, когда человек не хочет поверить на слово, а желает доказательств. Мне мамушка рассказывала, что был такой человек, апостол, звали его Фома и он никак не хотел верить, что бог Иисус Христос воскрес из мёртвых, а желал доказательств… Да ты не обижайся, Мура,… смотришь на меня букой… Вон даже кентавр – идолопоклонник и то поверил…, а ему это сделать было гораздо труднее, чем тебе.

– Не убеждай меня, Дуня, вот когда спасёмся, пусть даже через труднейшие испытания, тогда поверю, а по-другому никак. Ты лучше Фоме Фомичу об этом неверующем Фоме расскажи.

– Фома Фомич об этом знает, – тихо сказала Дуня, – только мир и всё что в этом мире находится, для него слаще спасения. А если б было не так, то он бы никого и не обижал.

Может быть, разговор так бы и продолжился, но на крыльце послышались шаги Никиты. Он вошёл в комнату, посидел на дубовой кровати, на которой умерла мамушка, похмыкал и, увидев на полу игрушки, почесал бороду и сказал:

– Кончились наши добрые дни, ребята. Опять обещался новый хозяин приехать… Что скажет…, что скажет…, чем обрадует? – сказал он как-то растерянно. – Да и обрадует ли? Я думал в доме Елены Никаноровны музей игрушки соорудить… Эх!… людишки-человечишки. Такая наша с вами жисть наступила… А вот и они, кажись,… легки на помине.

Он встрепенулся, встал и на всякий случай убрал игрушки за занавеску.

На улице хлопнула автомобильная дверь. Из машины вышли трое: добрячёк, Барби – Зина и ещё один неприметной наружности, небольшого роста мужчонка. По всей видимости это был тот самый подрядчик. В щель между ставней было видно, как Фома Фомич указал мужчонке на дом и двор. Голосов не было слышно, но по жестам было понятно, что Фома Фомич говорит, чтобы подрядчик всё осмотрел и указал на территорию, прилегающую к дому.

Мужичонка закивал и сразу стал деловито всё осматривать и записывать в блокнот.

Через несколько минут заскрипело крыльцо и в комнату вошли «добрячёк» и синеволосая, которую он ещё называл словом «прелесть». Пока они приглядывались к затемнённой горнице, из соседней комнаты, весело подпрыгивая, выбежали Белянка и Смуглянка, а за ними вышел с гармошкой в руках Васёк и все трое встали перед синеволосой Барби.

– Ой! – проговорила испуганно Катерина шепотом, наблюдая из-за занавески, – они что, чокнулись что ли эти бодливые? Васька-то уж так-сяк.

– Это, кажется, и есть тот самый Васькин план по преобразованию жизни в действии, – заметил Пустолай.

– Тихо вы, – зашипел на говоривших Мурлотик, – заметят.

Васёк прошёлся гоголем перед Фомой Фомичом и синеволосой, всем своим видом показывая, что он не лыком шит и умеет ценить достижения цивилизации. Белянка и Смуглянка шли по бокам и старались ему соответствовать. Васёк тут же растянул меха гармошки, раздалась разухабистая частушечная мелодия. Гармонист чёртом вращался на левой ноге и притопывал правой. Вот он остановился напротив синеволосой Барби и тряхнув кудрями пропел:

Я люблю девчат красивых

Ну, такие, как в кино,

Кровь застыла просто в жилах,

Лишь увидел вас в окно.

– Это что за плясун, – наклонилась к нему синеволосая, широко улыбаясь. Открытая лесть ей явно нравилась. Она наклонилась так низко, что прядь синих волос упало гармонисту на плечо.

Мы умеем, мы умеем

Веселиться и плясать,

Мы умеем, мы умеем

Жизнь частушкой украшать…

Гаркнул во всё горло, ударил в колокольчики и залихватски задёргал мехами Васёк.

– Дал же бог дураку талант, – проговорила Дуня, краснея. Она отвернулась, чтобы не видеть всю эту сцену, и две слезинки-бусинки выкатились из её глаз.

– А вы тоже чего-то умеете? – спросила Зина козочку и овечку. Те онемели от радости и только и смогли выдавить из себя «бе» да «ме».

– И то славненько. Можно показать гостям. Правда, дорогой? – обратилась она к Фоме Фомичу. – Кстати, завтра приезжает предприниматель из Франции господин Батист, ему будет интересно…

– Они что… заводные? – Спросил Фома Фомич, – или на батарейках?

– Не знаю… – пожала плечами синеволосая, разглядывая фигурки и не находя в них места куда могли быть спрятаны батарейки. – Ничего не вижу…

– Не ломай головку, цветик. Покажем специалистам они во всём разберутся в два счёта. Японцы видимо состряпали. Хитрые эти япошки.

– Мне просто интересно, как всё это действует?… включается там, или где программка установлена? – добавила синеволосая.

– Они, наверное, с часовым механизмом, – сказал «добрячок», – а то чего бы вдруг… – тут он обратился к сторожу. – Никита, положи эти безделушки в сумку, да снеси в машину, – заметив Зинин особый интерес к поделкам, распорядился Фома Фомич, – вдруг что стоящее?..

«Добрячок» и Барби больше не стали задерживаться в доме и вышли.

– Вы откуда, дурашки, взялись, – спросил Никита, неся сумку с игрушками к машине. – Вот уж

некстати… вот некстати… Это ж надо… Вроде бы убрал – на тебе, вывалились невесть откуда…

Он положил сумку с игрушками на сиденье автомобиля и удалился. Когда Никита ушёл, то Васёк сказал притихшим овечкам:

– Держитесь за меня, райской жизни не обещаю, но кататься, как сыр в масле, будете, если дурами не окажетесь.

После отъезда хозяина, Никита собрал оставшиеся игрушки в грубо сколоченный ящик, из толстых досок, из под хозяйственного мыла. Затем накрыл крышкой, для надёжности, прибил её гвоздём и отнёс на чердак, с глаз подальше. Только потом он о таком своём решении долго жалел и корил себя за непредусмотрительность.

Глава 13. На чердаке

Как только игрушки очутились на чердаке, они сразу сделали попытку выбраться из ящика, который ужасно пах хозяйственным мылом, но крышка на ящике оказалась до того тяжёлой, что поднять её не было никакой возможности. Может быть, Заступник бы и поднял крышку, только он был мал ростом, а ящик был наоборот глубокий, потому Заступник никак не мог упереться в крышку плечами и головой. Остальные все были меньше Заступника и в помощники никак ему в этом деле не годились.

– Там Гуделки с Свистоплясом не слышно? – спросила Катерина, – они должны быть на чердаке, – и закричала: «Глиня!! Глиня!!»

– Я здесь, – проговорил снаружи Гуделка, – так значит это вас Никита на чердак затаскивал, а мы думали с Свистоплясом: «Чего это ему на чердак лезть понадобилось? Да ещё какой-то ящик принёс».

– Гуделка, ты можешь как-нибудь крышку открыть или хотя бы в сторону сдвинуть? – спросил Пустолай.

– Один не смогу, тяжёлая, сейчас брата Свистопляса позову…

– Свистопляс!! Ты где-е!? Сви-сто-пля-я-с!,– крикнул Глиня, – иди-и, помоги-и, крышка тяжеленная, одному не справиться-я…

– Иду-у-у! – донеслось с противоположного угла чердака.

Раздалось цоканье копыт и лихим аллюром, с посвистом, кентавр подскакал к ящику.

– Какая крышка? – спросил, Свистопляс и изучающее стал смотреть на ящик, сколоченный из неструганых толстых досок.

– В этом ящике находятся наши глиняшки, – пояснил Гуделка. – Их Никита в ящик сложил и сюда затащил.

– Это он побоялся, что нас новый хозяин с собой увезёт, – проговорила из ящика Дуняша. Новый хозяин забрал и увёз Васька, Белянку и Смуглянку. Ты меня слышишь, брат Свистопляс!?

– Конечно, слышу, – проговорил Свистопляс.– Мы с Гуделкой об этом ничего не знали. Вы потерпите, мы с Гуделкой вас сейчас вызволим, – и он стал вставлять остриё трезубца в едва заметную щель между крышкой и ящиком.

Чтобы вставить в щель трезубец, друзьям пришлось не мало повозиться. И всему был причиной, этот вбитый дворником гвоздь. Наконец остриё зуба было втиснуто между крышкой и верхней доской ящика. Свистопляс навалился на черенок трезубца и крышка ящика стала со скрипом подниматься. Им удалось сразу поднять крышку на целый сантиметр, но дальше зуб трезубца согнулся и Гуделка, оставивши эксперимент с трезубцем, стал на чердаке искать более подходящий для этого дела инструмент, а Свистопляс принялся чинить свой трезубец. Игрушки в ящике стали терпеливо ждать, когда их Гуделка и Свистопляс освободят из заточения.

– Вот какие они молодцы, а мы на них всегда шумим, дескать, неслушники, а они нас из ящика вызволяют, – сказала Дуня.

– Из таких вот, непоседливых, всегда путешественники, археологи, военные, спасатели хорошие получаются, – проговорил Мурлотик.

– Я не против их непоседливости, я только против нарушения нравственных законов, – заметила Катерина. – При любых преобразованиях и прогрессе, нравственные законы, заложенные в человека, никто не отменял. Не могут их отменить ни революции, ни стихийные бедствия… Поэтому, очень важно, чтобы они эти законы в себе не попрали и не увлеклись невесть чем…

– Ты намекаешь на порчу рубашек и платьев, – сказал Заступник, – замечу, что они делали это по неведению.

– Это ошибка на пути к хорошему и доброму, – проговорил Пустолай.

– Здорово вы оправдываете хулиганские действия подростков, – вмешалась в разговор Дуня. – А по мне из добрых побуждений нанесено зло или нет, зло оно всегда остаётся злом в какие бы оно одежды не рядилось. А почему они нас спасают? Спросите. Так потому, что случайно оказались наверху. И так бы сделал каждый из нас, если бы был на их месте.

– Ты, Дуня, почему-то здесь случайно не оказалась, да и каждый из нас, кто сидит в этом ящике,– заметил Пустолай.

– Друзья! Не будем спорить, – промяукал Мурлотик. – Как я понимаю, этот вопрос философский, отложим его решение до лучших времён, тем более условия в этом ящике для философских споров не самые подходящие.

– Правильно. Вы, сначала, выйдите из этого ящика, а потом рассуждайте и спорьте, – поддержал кота Заступник. Все замолчали и стали ждать.

Глиняшки в ящике притихли, Гуделка и кентавр продолжали искать на чердаке подходящий инструмент, чтобы открыть крышку ящика, а в это время по Большой Горной улице не торопясь двигаются Антон и Костя, приглядываясь к домам и заходя во всевозможные тупички, улочки и проезды. Как мы уже знаем, они заняты поиском старого дома под черепичной крышей. Дом от них находится совсем рядом, он уже в пределах видимости, но они пока этого не знают.

....................

– Что он сказал про место, где нашёл камешки? – спросил Костя, – когда братья, изрядно притомившись, в хождениях по Большой Горной улице, зашли в один двор и только хотели от усталости прилечь на травку и отдохнуть, как увидели под вишней лежащего бородатого человека. Лицо его было закрыто шляпой, на нём был старый видавший виды клеёнчатый фартук, а рядом стояла, прислоненная к покосившемуся забору, метла.

– Давай его про дом спросим, может быть чего знает? – сказал Костя шёпотом, и осторожно приблизился к лежащему человеку.

– А если он умер? – боязливо сказал Антон. – Вдруг это мертвец?

– Вряд ли…

– Шляпу давай скинем.

– Заругается…

– А если мёртвый, то не заругается…

– Я боюсь…

– Поднимай…

Костя осторожно поднял шляпу и в этот момент лежащий, а это оказался средних лет, с бородой и усами человек, вдруг открыл один глаз, повращал им, потом открыл другой и спросил, глядя на ребятишек:

– Чего надо?

– Мы дом ищем, – промямлил испуганно Антон и сразу спрятался за спину брата.

– А меня чего тревожите? Ищите, ну и ищите себе на здоровье… – и закрыл глаз.

– А вы кто? – спросил Костя.

– Дед Пихто…

Мужчина вдруг неожиданно принял сидячее положение, поправил шляпу и продолжил:

– Теперь можно сказать, никто. Вот так-то, плюнуть-нерастереть.

– Как это никто?

– А вот так, паря,… был дворник Никита, а стал господин никто… вот так, людишки-человечишки.

– Непонятно… – почти в один голос сказали ребята.

– Чего тут не понять, – сплюнул зло Никита.– Был двор, был забор как забор, а сейчас одна крапива с Глебучева оврага лезет, да гнилые доски с ржавых гвоздей срываются. Их даже отламывать не надо, сами падают. Нету уже двора, что раньше был, одни старухи да старики столетние и дома у них такие же древние. Малых деток раз, два и обчёлся. Э-э-х, жизня! – Не хотят людишки иметь малых деток… не хотят. Желают в вольной вольности жизнь проводить, ни забот, чтоб тебе, ни хлопот. Жить хотят по высокому стандарту. А кто, спрашивается, этот стандарт разработал и установил? Сами и установили. «Множтесь» – сказано, а они не множатся, самовольничают…

– А мы дом ищем, – шмыгнув носом, проговорил Антон.

Человек, назвавшийся Никитой, прервал монолог и больше из профессионального любопытства, чем из надобности спросил, снова ложась под вишню и надвигая на глаза шляпу:

– Вам дом, зачем?

– Бабушка в нём одинокая живёт, дом черепицей крытый.

– Черепицей, говоришь,… бабушка живёт. – Дворник почесал ухо, сдвинул шляпу и, глядя на ребят, прищурился. – Из пионеров что ли? Тимуровцы… или как вас там теперь?…

– Да, не… – начал Антон, но брат его дёрнул за рукав и вовремя.

Никита вдруг снова рывком сел и сказал:

– А я тоже, ребята, бывший пионер, давно это было… И тимуровский отряд у нас был – глаза его оживились. – Всё поломали… гат-паразит, всё через колено и через меня, Никиту, переехали… вот и всё… плюнуть-не растереть. – Он немного помолчал и сказал:

– Все мне Никите желают сделать хорошо, и коммунисты и профессионалисты и филателисты и прочие исты…, а от чего мне Никите хорошо, того не спрашивают… Вот так гат-паразит. А мне может быть под вишней лежать хорошо,… я может быть от этого кайф ловлю,…а? Меня от этих немецких газончиков может скука берёт, я может, глядя на эти газончики,… удавится хочу. А они: «делай, Никита, газончики…» тьфу плюнуть-не растереть. Русскому человеку предначертано о душе заботиться, а не рай на земле устраивать… вот.

– А почему вы рай не хотите на земле? – спросил Антон.

– Молодец, уважаю…. – Дворник ласково посмотрел на Антона. – В корень зришь. Хочешь знать почему я земного рая не желаю? Отвечаю сразу и без запинки – скушно.

– Почему скушно? – спросил Костя.

– А вот скушно и всё. Не подходит это для русского человека. Русский человек должен рай в душе своей создавать и лелеять… Не создав в душе духовного рая, по вашему, комфорта, стоит ли печься о видимом и тварном… – Он немного помолчал и добавил. – Грязи, мусора я тоже не люблю. – Затем так же легко переключился на другую тему. – Скоро все будем искусственные: искусственные цветы, искусственные газончики, искусственное сердце, улыбка, душа и всё такое. Разве так годится!? Умеренность во всём и аккуратность – вот краеугольные камни человеческого прогресса… Так?.. Я вас спрашиваю!?.. – и, не дожидаясь ответа, проговорил. – Домоуправ у нас гат-паразит… Уйду в сторожа… мне много не надо… так-то людишки-человечишки.

Он помолчал, потом вдруг спросил:

– Вы кто будете?… Ах, да, совсем забыл – шефы – пионеры… вы говорили… ну-ну…

– Нет, мы… – начал Антон, но Костя опять его одёрнул и спросил участливо: – Плохо вам? – Но Никита, кажется, не расслышал вопроса, он думал о своём.

– Вчера, гат-паразит, сарай подломали. А чего его подламывать?! Нет,… лезут. Плюнуть-не растереть… Чего ищут? – Костя толкнул брата локтем.

После этих слов сторож помолчал, склонив голову, и, глядя на свою шляпу, проговорил:

– Опоздали вы, ребята,… опоздали… преставилась наша Елена Никаноровна, померла. Светлой души человек была, царствие ей небесное… – и он судорожно перекрестился. Дом её, – он кивнул на большой старый крытый черепицей дом, – теперь никому не нужен. Он один на весь квартал под черепицей… Идите, возьмите чего себе на память, раз её знали, сё равно не сегодня-завтра, гат-паразит, всё порушат. Как там сказано, что всё что вы видите,… всё будет разрушено и не останется камня на камне,… вот так вот, ребятки. А вы идите, дверь открыта, а чё её запирать-то,… всё одно…. и он снова лёг и закрыл лицо шляпой.

Костя посмотрел на дворника и подумал о том, что видимо человек очень переживет. А вот из-за чего именно, то-ли из-за рушащихся жизненных устоев, то-ли из-за падающего забора, то-ли из-за смерти бабки, а может быть от того и другого вместе?

– Пошли, – дёрнул брата за рукав Антон.

– Нам в сарай надо, а не в дом, там Муха разноцветную глину нашёл, – шепотом заметил Костя.

– Он про сарай ничего не сказал, – возразил Антон.

– Он сказал: «идите и возьмите, чего вам надо».

– Это к сараю не относится, – упорствовал младший.

– Относится и к сараю, и к дому, – стоял на своём Костя, – направляясь к крыльцу.

– Нет, не относится, – спорил Антон, – идя за братом.

Они поднялись на крыльцо дома, открыли дверь и вошли в сенцы. В сенцах было пусто и полутемно. Ребята немного оробели.

– Давай поднимемся на чердак, – сказал Костя.

– Зачем?

– Может быть для школьного музея чего из прошлой жизни найдём, вот историчка обрадуется…

– Чего ж мы там найдём?

– Ухват или сковородник…

– Давай…, – и ребята из сеней по скрипучей лестнице поднялись на чердак.

На чердаке было полно паутины, старых вещей валялось тоже немало. Вдруг ребята явственно услышали чей-то голосок.

«Ой! Это мародёры», – пискнул кто-то тоненьким голоском.

– Ты чего там пищишь, – сказал Костя, – думая, что услышанный голос, это проделка и розыгрыш Антона. Любит он иногда вот так попищать.

– Ничего я и не пищу, – сказал Антон, освобождая штанину от зацепившего её гвоздя.

На чердаке было достаточно светло и ребята стали осматривать старые вещи.

– А чего мы здесь ищем? – спросил недовольным голосом Антон.

– Ты на стулья разные внимания не обращай,– ответил брат. – Пал Палыч о чём говорил? Он говорил о том, что в доме могли жить игрушечники, а стало быть и надо искать следы их деятельности.

– Какие такие следы?

– Простые следы,… ты с глиной в «Спутнике» возишься, а меня спрашиваешь. Чем мы пользуемся: дробилкой, киянкой, ситом… вот и ищи нечто подобное, может какая мельничка попадётся. Всё это люди на чердак или в сарай выносят.

– Почему выносят? – не унимался брат.

– Почему?.. да почему?.. почемукалка… Потому что люди по здоровью или по старости перестают заниматься лепкой, а инструмент не выбрасывают, выносят его и кладут куда подальше. Выбросить жалко, память, а в хозяйстве уже не нужен.

– Вроде опять кто-то пискнул только тише?.. – сказал Антон, прислушиваясь.

– Старый гвоздь в доске скрипнул,… ты наступил, вот он и пропищал, – со знанием дела сказал Костя, подходя к ящику из под мыла и перешагивая через него.

....................

– Я думала, что он сейчас на нас наступит, – тихонько сказала Дуня, вслушиваясь в шаги на чердаке.

– Не пищите вы, – проговорил Заступник, наблюдая в щель между досками за посетителями. Глиняшки приникли к щели и тоже стали наблюдать за пришедшими. Все перешли в общении на шёпот.

– Мародёры, наверное, прошептал Пустолай. Надо на них полаять и рогатиной,… а? Вот мой пра-пра-пра-пра-дед, так тот с хозяином на медведя хаживал. У хозяина рогатина была.

– Погодь, брат, – упредил Пустолая Заступник, – понаблюдаем. Нам намерение их знать надо. А то был у меня один случай. Осенью, в охраняемые мной пределы, вторгся один кочевник. Я уж хотел его на копьё поднять, только вижу, что он, как-то неуверенно идёт, останавливается, да осматривается. Потом оказалось, что он в тумане просто заблудился и никаких границ, и не собирался нарушать, вот так то.

– А они тогда кто? – спросил Мурлотик, кивая на мальчишек.

– Может враги, а может быть и друзья… – ответил Пустолай.

– Друзья по чужим чердакам не лазят, – заметил Мурлотик.

– Тоже верно, – подтвердил Заступник.

Игрушки притихли. А в это время с другой стороны, от Глебучева оврага к дому под черепичной крышей, озираясь по сторонам и чуть пригнувшись, подходили Пегас и Муха.

....................

– Бабка преставилась, – сказал Пегас, перебегая через двор. – Теперь можно и на чердак сходить.

– Тебе это что, Сорока сказала? – бросил Муха.

– Вон видишь следы от Пазика, вечером дождичёк был.

– Почему от Пазика?

– Топай давай, следопыт хренов… У нас Пазики покойников возят. Любое похоронное бюро возьми – везде эти автобусы. А ты «почему?.. да «почему?», думать надо.

Пегас и Муха решили проникнуть в дом через полуподвальное помещение.

– Муха, давай… – скомандовал Пегас и стал из-за угла наблюдать за лежащим под вишней человеком, – только без скрипа, а то услышит.

– А это кто?

– Фиг его знает, абориген какой-то…

– Будь спок, – сказал Муха, ухмыльнувшись. Его маленькие глазки моментально прощупали всё пространство около старого дома. Всё было как надо. Он, пригнувшись, трусцой подбежал к наполовину выходившему из земли окошку, вытащил из-за пазухи банку, достал из кармана широкую кисть и быстро намазал чем-то стекло, а потом в его руках появился кусок ткани. Муха быстро приложил ткань к стеклу, притёр и надавил на материю коленом, послышался лёгкий щелчок и через минуту растрескавшееся стекло вместе с материей уже лежало рядом с окном, а в образовавшемся проёме окна сначала мелькнула спина Мухи, а затем и Пегаса.

...................

Костя и Антон не успели как следует всё рассмотреть, как лестница, ведущая на чердак, заскрипела, послышалось сопение. Оба мальчика предусмотрительно спрятались за трубу и стали ждать.

– Влипли, – прошептал Антон.

– Не дрейфь… – ответил Костя.

– Кто это может быть?

– Молчи, увидим, стой тихо, не шевелись…

Костя и Антон затаились и стали ждать. Лестница скрипела и скрип явно приближался.

– Двое топают, – сказал Костя

– Откуда ты знаешь?

– Доски через паузу один скрип издают. Это значит, что на одну и ту же ступеньку два раза наступили, сначала первый человек, а потом второй и первый явно тяжелее второго.

– Почему?

– Потому, что под вторым скрип по времени меньше. Молчи, давай…

Костя и Антон замолчали.

...................

– Точно воры, – проговорил Пустолай, продолжая наблюдать за чердачным пространством. – Хорошие люди за трубу хорониться не будут, это только воры прячутся, чтоб их не обнаружили.

– Твоя правда, – добавил кот. – Нечего хорошему человеку ни от кого прятаться. – Воры это, самые настоящие воры, стоят, не шелохнутся…

– Тише говорите, а то услышат, – Прошептал Заступник.

– Мы и так шепотком, – сказал Мурлотик. Он хотел ещё что-то добавить, но смолк, так как увидел поднимающегося на чердак Пегаса.

Пегас поднимался на чердак уверенно и спокойно. Вот он ступил в чердачное пространство, остановился. Его внимательные, без грамма суеты глаза осмотрели чердак.

– Тут не ступала нога человека, – сказал Муха, поднимаясь следом.

– Ошибаешься,… ступала, – сказал Пегас, всматриваясь в чёткий оттиск Антонова ботинка на пыльной доске. – До нас тут уже побывали, – сказал Пегас, – только не профи.

– Почему? – спросил Муха.

– Вон видишь, на видном месте дверная петля кованая, старинная, – а её даже в руки не взяли. Думаю, что побывали охотники за цветным металлом, эти чёрный металл никогда не возьмут и древность их не интересует. У них в мозгах только килограммы цветмета. Они, Муха, наши главные враги. В металлолом нередко такие вещи попадают, которым цены нет. А то, что этим домом заинтересовались «пчёлки», это лишний сигнал к успеху. Молодец, что мне сразу сказал про то, что братья этим домом интересуются. Пал Палыч – старая лиса. Он мне ничего не сказал, а этих к тебе подослал, на разведку. Чую нутром, что здесь не пудрой пахнет. Пудра только нам с тобой на мозги, вот и всё.

– Откуда Пал Палыч знает, – что здесь может что-то быть? – спросил недоумённо Муха.

– Я видел, с каким интересом он камешки разглядывал…

– Так ведь не золотые… – удивился Муха.

– Как знать,… как знать. Может эта глинка в золото умеет превращаться…

– Тоже мне, отличник, – буркнул Муха, – даже я, троечник, и то знаю, что таких чудес не бывает, это раньше алхимики так думали…

– Бывает, Муха,… бывает. Только всё это в виртуальном значении.

– Что-что? – не понял Муха.

– Ладно,… тебе этого не понять. Ищи лучше, а я покумекаю, что к чему? Обмозговать надо.

....................

– Первые неизвестно, что за птички, а эти точно с недобрым намерением пожаловали, – сказал Мурлотик.

– Может быть эти дружаны тех, что за трубой, – предположил Пустолай.

– Нет, они не в дружбе, чего им от дружков прятаться?

– Возможно, тоже бы спрятались, если бы первые пришли? – буркнул Пустолай.

– Кто там ещё появился? – спросила Дуня.

– Не по нашу ли душу пришли? – в тон ей спросила Катерина.

– Какие-то ещё два мальчишки притопали… – сказал Мурлотик Дуне и Катерине, – у одного глаза бегают, рыжий.

– А у тех, что за трубой хоронятся, глаза не бегают, – заметил Пустолай, – значит те и не воры совсем, а эти воры, что последние пришли.

– Наверное, просто хулиганы, – сказала Катерина.

– Или воры, – добавил Пустолай.

– Тихо вы, – проговорил Заступник, продолжая наблюдать в щель за подростками.

– Ой! Я боюсь, – испуганно проговорила Дуня и отодвинулась в дальний угол ящика. К ней придвинулась и Катерина.

....................

Мухе не хотелось лазить по пыльному чердаку, но не подчиниться Пегасу он не мог. На чердаке валялись старые, изъеденные молью, валенки, расшатанные стулья, ветхие, избитые древоточцем этажерки и прочая рухлядь. Муха, осторожно ступая, стал обследовать чердак.

– Вот старый электрический утюг, – доносится его голос.

– Не бери, – следует сразу ответ Пегаса, – хоть он и старый в пределах жизни одного поколения, но по сравнению с жизнью нескольких поколений – новее не бывает.

– Чайник…

– Брось… Сам ты чайник…

– Почему брось? – возмутился Муха. – Утюг не нужен, чайник тоже… Что надо?

– Так сам подумай… Сколько утюгу может быть лет, тем более электрическому,… не больше чем тебе… Потом, если б ты сказал, что нашёл самовар – тогда… да, а ты чайник.

– А… вот ящик…

– Чего у тебя там?

– Ящик, говорю,… старый, неструганный, из – под мыла.

– А что в ящике?

– Не знаю, крышка гвоздём прибитая, кто-то ковырялся, отдирал. Попробую вскрыть…

Муха взялся двумя руками за крышку ящика и изо всех сил потянул на себя. Гвоздь стал медленно вылазить из доски.

Гуделка до того спрятавшийся в старую галошу, как только увидел, что мальчишка отдирает крышку и вот – вот её отдерёт, чтобы спасти товарищей, схватил горсть древесной трухи и бросил её Мухе за шиворот. Это был героический поступок.

– Тьфу ты, блин!! – ругнулся Муха.

– Что у тебя? – спросил Лёня.

– Труха какая-то за шиворот сыпется. Он бросил отдирать крышку и стал вытряхивать из-за ворота труху. Гуделка тем временем посмотрел на ящик и ужаснулся – крышка была уже поднята на столько, что было видно Дунино платье и Катеринин платок. Муха же продолжал вытряхивать труху и ругаться. Гуделка тем временем вскарабкался на крышку ящика и подпрыгнул – крышка медленно под ним опустилась, а гвоздь вошёл в своё отверстие. После чего Глиня поспешил спрятаться опять в галошу.

В смелости Глине, конечно, не откажешь, сам рискует, а товарищей выручает, но посмотрим, что будет дальше?

После того как Муха вытряс труху, ему почему-то расхотелось отдирать крышку. Он осмотрел пространство около ящика, и вдруг увидел Гуделку.

– Игрушка, кажется, из глины, за ящиком в калоше лежит. Вокруг пыль, а на ней нет, странно. Надо посмотреть… – Он нагнулся, взял в руки Гуделку и стал рассматривать.

....................

Глиня, как только очутился в руках у Мухи, сразу претворился мёртвым. Он даже глаза зажмурил, до того ему было страшно, хотя раньше глаз закрывать и не умел, видно страх так сковал мышцы лица, что глаза сами собой зажмурились, а рот перестал улыбаться. И ещё ему страшно было оттого, что он не хотел попасть в руки к старьевщикам и антикварам. Мамушка говорила, что у старьевщиков будешь всё время лежать среди пыльных вещей и тебя будут стараться, как можно дороже сбыть всё равно кому. У антикваров же прямо наоборот – ты будешь очень чистенький лежать в тёмном ящике с другими ценными старинными вещицами и о вольной жизни, а тем более об играх с детьми, можешь и не мечтать.

....................

– Жмурик какой-то… – сказал Муха, разглядывая Гуделку.

– Так уж прямо и жмурик? – засомневался Пегас. – Жмуриками мертвецов называют.

– Жмурик,… точно… глаза зажмурены, а не закрыты, точно жмурик.

– Ты его лучше, Муха, выбрось, я что-то к мертвецам не очень отношусь. Даже и смотреть не буду… Сделан из чего?

– Из глины похоже.

– Обожженный?

– Не знаю…

– Ты чё, к Пал Палычу не ходил? Не можешь обожженную глину от не обожженной отличить.? Дурка вяленая.

– Не обожженная вроде…

– Значит не керамика, а обыкновенная сушка. Помнишь, Пал Палыч про местную игрушку рассказывал. Он, наверное, и сейчас её поисками занимается?

– Я что-то не очень помню… – ответил Муха.

– К нему ещё учёный какой-то приходил и они долго с ним беседовали. Что, вспомнил? Это когда мы только ходить в клуб начинали…

– Не-а,.. это у тебя память лошадиная.

– А ты откуда знаешь, какая у лошадей память?

– Не знаю, поговорка такая. А точнее всего – у лошади голова большая, в ней много и помещается.

– У тебя голова больше моей, а что-то мало чего помнишь, – насмешливо сказал Пегас.

– Может быть Пал Палычу отдать?

– Кому?

– Пал Палычу.

– Ты чё… сдурел? Начнут допытываться, неприятностей не оберёшься. Нам, разумеется, от этого ни навара, ни привара. Сейчас, даже если это и историческая, саратовская – всё равно ничего не стоит. Глина дороже.

– Почему?

– Потому, что не раскрученная. Никто о ней в мире ничего не знает, да и в Саратове тоже. Пал Палыч занимался, только давно, когда мы в кружок ходили, тогда, кажется, и поостыл, а учёный тот – совсем исчез.

– Откуда знаешь?

– Прессу надо читать. Статья недавно была напечатана в газете. Мировое научное сообщество интересуется, куда делся профессор Позолотин… и так далее. Большая статья. Кембридж интересуется, даже австралийские учёные о нём спрашивают. Видно большой был учёный. Я как прочитал фамилию, так и вспомнил, хотя до конца не уверен, что это о нём, возможно однофамилец?

Вдруг Пегас насторожился и стал осматриваться.

– Ты чего, – опешил Муха.

– Вроде дышит кто-то.

– Почудилось, – сказал Муха.

– Вроде как в той стороне, – и Пегас кивнул в сторону трубы. – Надо проверить, – и он сделал шаг в направлении трубы.

В это время Костя, чтобы отвлечь внимание Пегаса незаметно швырнул кусочек штукатурки от трубы в сторону.

«Швык…» – раздалось в том месте, куда упал брошенный предмет.

– Что это? – спросил Муха, насторожившись.

– Кошка или мышь… кому тут ещё быть.

Пегас сделал ещё один шаг в направлении трубы и тут же услышал, как где-то в стороне что-то звякнуло и прошуршало.

– Это, Пега, уже не мыши, – проговорил, испугавшись, Муха

– А что это по-твоему?

– Крыса… – сказал Муха, перестукивая от страха зубами.

– Тогда что дышало?

– Ветер в трубу задувает, – смекнув, сказал Муха.

– Твоя правда, – ответил Пегас и решительно направился к лестнице.

На этом чердаке ему делать было нечего. Кроме старых чёсок для расчёсывания шерсти они ничего не нашли.

– Может всё-таки игрушку в музей сдадим?… – опять спросил Муха.

Вместо ответа Пегас выхватил из рук Мухи Гуделку и бросил в валяющийся хлам.

– Пошли отсюда, – сказал он и направился к лестнице. Муха же наклонился, поднял Гуделку и сунул незаметно от Пегаса в карман.

– Охота была по музеям шляться… – проговорил Пегас.

– Зачем выбросил? – спросил Муха.

– Карманы твои жалко.

– Интересно ведь.

– Это тебе интересно, а специалистам нет… Или в детстве не наигрался?

Муха замолчал. Они направились к лестнице и стали спускаться.

....................

«Нет уж дудки, так дело не пойдёт», – подумал Свистопляс, собираясь выбраться из-за своего укрытия, чтобы освободить Гуделку. Он даже моментально разработал план спасения Гуделки. Этот план был очень прост. Как только Пегас и Муха спустятся в полуподвальное помещение, налететь на них со свистом и улюлюканьем, как это мог он отлично делать, те испугаются и бросят Глиню. Только плану этому было сбыться никак нельзя, потому что на чердаке были ещё двое мальчишек и неизвестно, как они отнесутся к его появлению, вдруг так же сунут в карман, и пропал древний Свистопляс.

....................

В этот момент, пока Свистопляс раздумывал, Костя и Антон вышли из-за трубы и стали обходить и осматривать чердак.

– Чуть-чуть они нас не застукали, – сказал Антон.

– Чуть-чуть не считается, – заметил Костя. – Я штукатурки кусок бросил, а ты чего?

– А я зажигалку. У Кирюхи взял, на всякий случай.

– Теперь не найдёшь…

– Главное – не застукали, – весело сказал Антон.

– Ты прав.

– Вот только теперь понимаю, что испытывают разведчики, когда прячутся за портьерами – сердце вроде на месте, а душа в пятках, – хихикнул Антон.

– Точно, они в это место тогда наведывались. И сарай они подломали, – сказал Костя. Только интересно, почему они этот дом выбрали?

– Может быть, навёл кто? – предположил Антон.

– Не полезут же они, Тоша, в первый попавшийся дом, да на чердак без наводки?

– А ты откуда знаешь, что у них в голове? Может быть, это у них технология такая – берут часть улицы и осматривают все мало-мальски подходящие дома? А что, я бы поступал точно так же, можно сказать – конвеерный способ производства.

– Что, начал бы и сараи все подламывать? – и Костя испытующе посмотрел на Антона.

– Что ты ко мне пристал… «стал» «не стал». Я – это одно, а они – другое.

– Нам надо их политику понять, – сказал Костя, – главное знать – они целенаправленно шли или наобум, дескать, вдруг чего да попадётся?

– Я думаю, что сначала шли наобум, а второй раз, как побывали у Пал Палыча, пришли с интересом.

– Ты, Тоша, как Пинкертон, – у тебя голова на эти мозгокрутки здорово работает. Я тебе и вопросы задаю, чтоб твои мысли со своими сверить.

– И что после твоей сверки выходит?

– Пока ничего не выходит, могут действовать и по наводке, и так, как ты говоришь, конвеерно, правда, больше думаю, что действуют уже из интереса.

– Пошли отсюда, – сказал Антон, – перепачкались все, а нам чумазиками через весь город ехать, да и от мамки влетит, – и они направились к выходу. Неожиданно Костя остановился и толкнул брата, дескать, смотри. Антон посмотрел в ту сторону, куда смотрел брат, и увидел, приклеенный к печной трубе, небольшой листочек, на котором было написано синим фломастером в две строчки. На верхней строчке были крупно написаны буквы: «ЛБСП», а ниже в скобках – (Лига борьбы за справедливость и порядок), а ещё ниже были написаны слова: «Справедливость, Справедливость, Разумность Сплочёность, Сознательность», причём бумага, где стояло второе слово «Справедливость» была в одном месте прорвана, видимо от большого нажатия, а ниже столбцами стояли цифры и против них непонятные слова.

10 июня – Чугунихин зять.

12 июня – экпроприация.

15 июня – взятие Бастилии.

17 июня – Нюркины сигареты.

Список был длинный, но из него ничего нельзя было понять.

– Пошли, мало ли тут кто чего налепит, – сказал Костя и стал обходить трубу, чтобы выявить ещё следы разумного пребывания индивидов.

...................

Как только Лёня Пегас и Муха спустились с чердака, они стали вылезать через разбитое окно наружу. Пегас вылезал первый, за ним карабкался Муха. Пегас вылез благополучно и успел скрыться за угол. Муха же чуть припоздал, потому как его толстый зад никак не мог сразу протиснуться в половинку окна. И не успел Муха разогнуться после того, как вылез, как метла ходко прошлась вдоль его лопаток.

– Не будешь по чужим домам шастать… – услышал он сзади сердитый голос.

Муха вскрикнул больше от неожиданности, нежели от боли. Пегас из-за угла схватил Муху за руку и они бросились бежать, а Никита ещё притопывал вдогонку, имитируя погоню, и улюлюкал до тех пор, пока мальчишки не скрылись в Глебучевом овраге, буквально скатившись по крутому откосу.

В овраге они пришли немного в себя, почистились и решили отправиться на Сенной базар, чтобы сбыть старинные чёски.

– Зачем мы в этот дом полезли? – завязывая шнурки на ботинках, проговорил Муха. Это всё ты, Пега, со своими мозговыми выкладками. И что от этих выкладок осталось – полоса от метлы на спине, вот и вся наша добыча. Стратег тоже мне нашёлся… «Я кожей чую, что здесь что-то есть… ты мне, Муха, верь», – передразнил Пегаса Муха, – твои слова…, а результат?

Пегасу явно не хотелось связываться с Мухой, тем более, что тот был не в духе. А когда Муха не в духе, то для него авторитетов не существует, лучше помолчать пока. А способ, который критикует Муха, действует, его Пегас опробовал десятки раз и он его никогда не подводил. Были, конечно, срывы, но не по вине метода. Дело в том, что метод Пегаса пока может только выявлять присутствие объекта, но не находить сам объект.

– Что молчишь? – не унимался Муха. – Сказал бы чего-нибудь для успокоения.

– К попам иди успокаиваться, а здесь мы на работе.

– Пега, ну скажи, есть тут чего или нет, что букой смотришь? – помягчел Муха.

– Сколько раз тебе говорить – есть.

– А где?

– Понимаешь, если перевести на научные термины, то здесь весь двор фонит, как будто на каждом шагу одни клады зарыты. И сарай фонит, и дом фонит, и чердак… всё фонит.

– Что это значит «фонит», не радиоактивные же здесь отходы захоронены?

– Это я тебе для примера этот термин взял, чтоб понятно было, а как назвать это чувство я не знаю, вот и говорю «фонит». Только понимаешь Муха, фонит здесь как-то по-особому.

– Как это по-особому. Вот когда мы подошли к сараю я остро чувствовал, что там что-то есть и уходили чувствовал, что не взяли того, что нам надо было, не увидели, не распознали.

– Так ты бы принюхался получше…

– Не могу я пока этого Муха. Моего дарования пока хватает лишь на то, чтобы знать – есть что – или нет. Если керосином в сарай плеснуть или ацетоном, то во всём сарае будет пахнуть, а где конкретно пролито неизвестно, понял?

– Понял, только не совсем. Вот мы шли около сарая, от него фонило?

– Нет.

– Так почему тогда фонило?

– В этом Муха и вопрос. Я первый раз с этим столкнулся. То фонило, то не фонит. Тогда от дома фонило, прямо из окна, потом на крышу переместилось. Такого раньше никогда не было. Такое ощущение, что старинные вещи самопроизвольно перемещаются.

– Может быть, их кто перестанавливает?

– Нет, Муха, не перестанавливают. Мы когда на чердаке были, то в одном месте фонит, то в другом, то в третьем, чертовщина какая-то.

– А может быть оно живое и перемещается?

– Умную мысль сказал, Муха. Было у меня раз такое – одели собаке ошейник – реликвию на шею, она с ним и бегает. Только я этот фокус тогда быстро вычислил.

– Может быть и здесь так?

– Нет, Муха, не так, совсем не так. Тут думать надо. Чердак, как чердак.

– Может нечистая сила кружит? – испуганно сказал Муха.

– Ни чистая, ни нечистая, всё это сказки, только чувствую, что крупный куш нам светит, а вот взять пока не можем, не расшифровали. Как расшифруем, тогда и вещица дастся,.. пыль что-ли ей уже в этом доме заражена?

– А у тебя всегда фонит?

– Нет, Муха, на это настраиваться надо. Без настройки в кармане вещь лежать будет и ты её не почувствуешь. Пошли, хватит тары-бары разводить.

– А у меня из кармана фонит? – спросил Муха.

– Да ну тебя, говорю, что настраиваться надо. А ты «фонит – не фонит», топай давай. – Муха обиженно засопел носом и пошёл за Пегасом.

И так бывает, Муха разгадку другу в рот вложил. Что стоило Пегасу остановиться и настроиться на его карман, а он нет. За эту оплошность Пегас не раз потом себя бранил маленьким язычком.

....................

– Про какие-то игрушки говорили, – сказал Антон, расхаживая по чердаку после ухода Пеги и Мухи, – Пал Палыча упоминали…

– Чего-то выбросили? Давай поищем…

– Давай… – Ребята стали внимательно осматривать чердак. Они просто не знали что Пегас выбросил Гуделку, а Мухаев его незаметно подобрал. Антон, чтобы дальше видеть, даже встал на ящик из- под мыла и с него увидел, спрятавшегося за старый валенок, Свистопляса.

– Так вот он,… вот! – воскликнул Антон радостно.

– Где!?

– Да вот, за валенком.

– Правда, игрушка… – сказал, с интересом рассматривая находку, Костя, – половина конь, половина человек,… интересно.

«На тебе, от одних схоронился, так другим в руки попал, – подумал Свистопляс. – так я и брата-Гуделку не спасу. Что ж, раз попался, деваться некуда, сразу не разбили и то хорошо, а там посмотрим, куда я влип? Главное не трепыхаться пока».

....................

– Давай Пал Палычу покажем, – сказал Антон, опуская Свистопляса в карман, – нашим старьевщикам он не понравился…

– Они жмурика нашли, а не его. Про игрушку с закрытыми глазами речь шла, а у этой глаза открыты, значит, другая. Хорошо, клади в сумку.

– Я его в кармане нагрудном понесу, – жалостливо сказал Антон. – Столько лет на чердаке провалялся… пусть мир посмотрит.

– Его вымыть сначала надо.

– Так он же чистый.

– Что, столько лет на чердаке провалялся и чистый? Не смеши, Тоша, людей.

– Я серьёзно. Пыль, конечно, немного есть, но он никак не похож на захламлённую вещь.

– Значит, Муха стряхнул, – предположил Костя

– Муха его даже не видел. Помнишь, на ту игрушку Муха говорил, что она тоже не пыльная?

– Может быть и говорил…, не запомнил.

– Странно это… – сказал Антон, бережно засовывая Свистопляса в карман рубашки.

Ребята, подшучивая друг над другом, покинули чердак. Во дворе их встретил Никита.

– Ну… что, охотники за реликвиями,… нашли что-нибудь?

– Вот игрушку нашли… – сказал Антон и показал Свистопляса.

– Вот… вот их покойная и делала. Светлой души была человек, царствие ей… Чего, только одного нашли?

– Одного, и то эти, выбросили.

– Порастаскали уже, эх людишки-человечишки. Только отнёс целый ящик и уже спёрли, гат-паразит. Да, ладно бы взяли в дело, так нет… поразобьют.

– Мы не растаскивали, – обиделся Костя, – вы нас сами пустили.

– Вас-то пустил, да тут кроме вас нашлись охотники стёкла вышибать и в окна лазить. Огрел я одного нумизмата метлой, когда назад вылезал, теперь долго чесаться будет. Ребята ещё немного поговорили с дворником и, попрощавшись, пошли на троллейбусную остановку.

Глава 14. Червонец нервничает

Пегас на базаре сразу нашёл старьёвщика по прозвищу Червонец и показал ему чёски. Старьевщик повертел в руках чёски и сказал:

– Больше червонца не дам, да и то, только из уважения к постоянному клиенту.

– Побойся бога, – заупирался Пегас, – вещь старинная, ты её в сей минут сбудешь, не залежится…

– Навар небольшой… только на прилавке место занимать будет, – безразлично позёвывая, ответил Червонец. – Забирай или оставляй, хватит баланду травить.

– А вот это не возьмёшь, – сказал Муха и достал из кармана Гуделку.

Продавец поморщился…

– На старину тянет, конечно, – сказал он, размышляя, – но такие безделушки на любом чердаке можно найти…

– Так уж и на любом? – «Это он, чтоб цену сбавить так говорит» – подумал Муха.

– Зачем ты её взял, – прошептал Пегас Мухе.– Этот товар не идёт,… говорил же.

– Что Пегу не слушаешь, – услышав шепот Пегаса, сказал продавец и ухмыльнулся. – Он воробей стреляный, знает что почём.

– А чё… смотрится, – больше для себя, нежели чтобы заинтересовать Червонца, проговорил Муха и поставил игрушку на прилавок.

– Убери мусор, – сказал продавец.

В это время к прилавку старьёвщика приблизился высокий, с бородкой и усиками, худой, в очках с толстыми стёклами и с большими залысинами человек с портфелем в руках и, нагнувшись, стал пристально рассматривать выставленные на прилавке вещи. «Этот очкарик весь торг с Червонцем испортил, – подумал Муха, – отрастят бороду да усы и суются в самый ответственный момент. Наверняка ничего не купит, селёдка очкастая».

Очкарик осмотрел прилавок, а затем перевёл взгляд на Мухину игрушку, взял, покрутил в руках и сказал:

– Почём вещица?

Затем приподнял очки, поднёс игрушку поближе к глазам и стал изучающее её рассматривать.

– Гм,… интересно,… интересно… – проговорил мужчина и пощипал бородку-эспаньолку. – У вас одна или ещё имеется, – спросил он Червонца.

– Это моя… моя, – быстро сказал Пегас.

– Занятно, занятно… – сказал самому себе покупатель, – однако был прав профессор,… оказывается, он был прав. По его рассказам – один в один. Гм,… вот старая каналья…, всё-таки был прав… И сколько вы за игрушку просите?– спросил мужчина.

– Полтинник, – быстро сказал старьевщик.

– Она не твоя, – парировал Пегас. – Ты ж её не взял, а уже продаёшь. Ну, Червонец, у тебя и хватка?!..

– У тебя тоже не хуже, – ответил тот и отвернулся, показывая этим, что никакого интереса к товару и сделке не испытывает. – И вообще, отошли бы от прилавка,… нечего товар загораживать… А то, что на прилавок поставил, оставь. Закон знаешь – поставил – значит продал.

– Ты же отказался… – бросил Муха.

– Хорошо, молодые люди…, хватит спорить, – сказал очкарик, – значит, говорите, что вы её хозяин, – обратился он к Пегасу. Пегас утвердительно кивнул.

– У вас она одна или ещё есть?

– Если надо, будут и ещё, – встрял в разговор Муха.

– Я вас попрошу, если это удобно, принесите вещицы вот по этому адресу, – сказал покупатель и протянул Пегасу визитку. – Я там основательно посмотрю и мы договоримся о цене.

– За смешную цену не отдадим, – заявил Муха.

– Сто рублей за изделие вас устроит? – спросил покупатель.

– Двести, – повысил планку Пегас.

– Только без обмана, – проговорил очкарик, говоря этим, что торг закончен.

Пегас выдернул из рук покупателя визитку и положил в карман.

– Договорились.

– Подносите, тек-тек-тек. Завтра я занят, меня не будет, тек-тек. Вот что, приносите одиннадцатого числа часа этак в три, – уточнил мужчина. – Я жду вас, ребята,… в три. Жду, – и, улыбнувшись одними губами, быстро затерялся в толпе.

Пошли, Муха, поищем ещё, – после ухода покупателя предложил Пегас.

– Я на чердаке, кажется, ещё одну за валенком приметил, да ты помешал, – проговорил недовольным голосом Муха, – и в ящике они наверняка были.

– Куй железо пока горячо! – хохотнув, и явно довольный сделкой сказал Пегас.

– Так, что ты зря на меня бухтел, – довольным голосом, но с укором проговорил Муха, Он был явно на высоте.

Договорённость вселяла надежду, Пегас заметно повеселел.

– Вот так-то иметь дело со знающими людьми,… это тебе не обдирала дешёвый, – сказал он и кивнул в сторону Червонца.

– Кто это обдирала дешёвый, – уловив сказанное, осклабился Червонец.

– Ладно, проехали, – сказал Пегас Червонцу, – ты тут в прогаре, потому как тебе больше предложить нечего.

– А вам есть чего?

– Будет чего, – сказал Пегас, удаляясь с Мухой от прилавка.

За углом они чуть было не натолкнулись на своего покупателя. Он стоял к ребятам спиной и разговаривал по телефону. Ребята остановились.

«Это инспекционная проверка,– говорил в трубку очкарик. – Я должен знать как действует механизм… Да – да. Это необходимо. Вы не осторожны… Никогда не произносите по телефону этого слова. «Изумруд» не для праздных ушей. Всё… разговор окончен», – и он, сложив мобильный телефон, подошёл к припаркованным легковым автомобилям, сел в ««шкоду» и уехал.

– А тачка у него хорошая, – сказал с завистью Муха. – Мне такая нравится.

– Нам какая разница, – буркнул Пегас.

По дороге Пегас был задумчив.

– Ты чего насупился? – толкнув плечом Пегу, спросил Муха.

– Физиономия у этого покупалы знакомая. Если бородку и усики сбрить, то точно он будет. – После этих слов Пегас достал визитку и вслух прочитал: «Доцент Забродин Эдуард Аркадьевич. Тульская 5А»

– А кто такой доцент? – спросил Муха, когда они вышли с базара.

– Отстань.

– Ты чего? – опешил Муха.

– А вот чего. Дядя этот, и есть тот самый покупала, к которому я когда-то давно ходил, о котором я говорил, помнишь? Он меня не узнал, да и я его не сразу. Адрес меня смутил, дом видно частный, я-то, в многоэтажку ходил, – и, помолчав, добавил: – Точно он… Забродин… Вот как пришлось встретиться. Фамилия не забылась. Ладно, старый друг – лучше новых двух,… поглядим, посмотрим! Шагай, Лёня, веселей. Эх-ма!

– Ты чего? – спросил Муха, глядя на повеселевшего Пегаса.

– Не налягай, после расскажу, самому надо всё обкумкать… Учёный, значит. Это хорошо. Для нас чем учёней – тем лучше. Что, Муха,… махнём снова на чердак? – осмотрим там всё досконально, щука наживку захватила,… понимаешь…, щука!.. не сшибала базарный!

– Сейчас нельзя, – сказал Муха. – Лучше к вечеру. Дворник нас приметил. У меня от его метлы и так меж лопаток чешется. Я же тебе говорил, что надо всё брать…

– Бывает и на маруху проруха, дружище. Однако ты прав,… нарываться на аборигена не стоит. Подождём до вечера.

– А где это Тульская?– спросил Муха, когда они шли за добычей.

Пегас долго молчал, видимо вспоминая, затем начал медленно говорить.

– Тульскую найдём, нет проблем. Меня сейчас сам Эдуард Аркадьевич интересует. – Глаза при этих словах у Пегаса сузились, явно он что-то задумал или вспомнил нечто для себя очень важное. – Ах, Забродин, Забродин! Был я у него, только давно и то сопровождающим. Вдвоём мы тогда ходили с Кирюхой. Кирюха потом с родаками в Москву переехал и наш тандем распался. Я тогда в пристяжных был, а Кирюха за главного. Он к покупале ходил, а я у подъезда ждал. Потом Киря меня один раз к нему и одного посылал. Я в сделках не участвовал, только подай, принеси.

– Это когда вас покупала на дорогой штучке кинул? – уточнил Муха.

– Во-во… Тогда он в многоэтажке жил, а тут частный дом указан, без квартиры. Меня это поначалу смутило. А теперь нет, видно деньгу накопал – собственным домом обзавёлся.

– А почему ты думаешь, что это он, раз так изменился?

– Я бы это не склеивал, да только того покупалу Кирюха тоже доцентом называл, вот мне и запомнилось.

– Совпадение…

– Таких совпадений в нашем деле не бывает. – Пегас помолчал и добавил уверенно, – он это, больше некому.

– Зря мы перед Червонцем свой секрет раскрыли, – проговорил Муха.

– Это ты про игрушку опять?

– Не то, что зря показали, а то, что провоняли, что у нас ещё есть, – уточнил Муха.

– Ладно, расслабься,… не думаю, чтобы Червонец играл на опережение, да и прилавок он свой не бросит, и где наш дом находится он не знает.

– Так-то так, только беспокойно как-то, – поморщился Муха.

– А ты, Мухай, начинаешь становиться настоящим сыщиком, раньше ты о таких вещах даже не заикался, а теперь…, вижу, растёшь, азарт появляется.

– Пока ноги бьёшь – о чём угодно подумаешь, потом же велосипед охота.

Дальше они шли молча, каждый думал о своём: Муха о велосипеде, а Пегас о покупателе и о Червонце. «Чего это Червонец на перехват пошёл, отказался, а потом – назад пятками?».

Много чего не знает Лёня. Не знает, например, что в это же время, за десять километров, в здании отдела милиции Заводского района идёт совещание, касающееся напрямую его Лёниного бизнеса. Если б знал, то возможно он бы и пересмотрел план действий, но этого не случилось. Пегас шёл за игрушкой, а в это время в кабинет начальника милиции Заводского района входили сотрудники.

Глава 15. Интерпол информирует

Начальник милиции Заводского района полковник Ушанов собирал совещание. В кабинет входили милицейские работники и рассаживались на привычные места.

Ушанов обвёл взглядом собравшихся. На каждого из этих людей он мог полностью положиться. Вот сидит за передним столом полноватая женщина, уже пенсионерка Муза Карповна Городец – начальник розыскного отдела. На её счету столько раскрытых хитроумных преступлений, что никакие фильмы о сыщиках не идут ни в какое сравнение с её раскрытиями. Или инспектор по несовершеннолетним Сорокина Мария Васильевна – сколько малолетних преступников обязаны ей дальнейшей судьбой? Сколько этих бродяжек она вывела на правильную дорогу? Лихие девяностые страна никогда не забудет. Разве он может упрекнуть кого-то из них в недобросовестности? Однако сегодня он их собрал не затем, чтобы хвалить.

– Николай Ильич! Не томите… – проговорила Мария Васильевна, – все уже здесь.

– Дело необычное, – начал полковник. Только что был на совещании. – И он показал пальцем вверх. Информация такая – из России за рубеж поступают антикварные изделия.

– Так они и всегда поступали, – сказал один из оперативников.

– Поступали, но разрозненно, – пояснил начальник, – сейчас другое дело, поступают партии. Это информация от Интерпола. Нам надо принимать меры, дело носит не эпизодичный характер.

– Есть какая-то наводка? – поинтересовалась Муза Карповна.

– Можно сказать – нет ничего, – полковник пожевал ус. – У Интерпола на этот счёт тоже ничего определённого. Предполагается, что за этим стоит хорошо законспирированная организация. У Интерпола даже есть предположительные названия – «Рубин», «Алмаз», «Изумруд» и тому подобное. Таким сообществам можно дать любое название из названий драгоценных или полудрагоценных камней, – и он махнул рукой, дескать, не забивайте себе головы названием. – Может быть, у кого есть какие соображения или информация на этот счёт? – спросил он, почему-то посмотрев на Музу Карповну.

– Пока никакой информации не поступало,– сказала Муза Карповна. – Думаю, что должны проявиться низовые звенья в цепочке. Кто-то ведь собирает старинные вещи, кто-то реставрирует, хранит и так далее…

– Обратите внимание на факты воровства старинных изделий, – добавил полковник.

– Это само собой разумеется, товарищ полковник. Только как они попадают за границу? Что, есть факты ареста таможней? – спросила Городец.

– Попадают они туда совершенно легально, как изделия, не имеющие исторической и художественной ценности, – ответил полковник.

– Кто-то это установил? – допытывалась Муза Карповна.

– Установила это комиссия по культурным ценностям, которую возглавляет доцент Эдуард Аркадьевич Забродин. Пока больше никакой информации.

– Думаю, что с комиссии надо и начать, это единственная зацепка на сегодняшний день – сказала Муза Карповна.

– Хорошо, учёных учить не буду, – сказал полковник. Можете быть свободны – и он встал из-за стола. Собравшиеся дружно стали выходить из кабинета.

– Мария Васильевна! – окликнул полковник Сорокину.

– Тебя, – толкнула локтем Марию Васильевну Городец. Мария Васильевна остановилась и выжидающе посмотрела на полковника.

– Хотел вас спросить о новеньком, о…

– О Митине, – помогла ему вспомнить фамилию Юры Сорокина..

– Да, да о нём.

– Ничего, привыкает, схватлив, но пока, как говориться, молодо-зелено. Вчера, например, минут пятнадцать наблюдал как воробей по подоконнику прыгает. Он ему даже семечек носит, покупает у бабульки на остановке и подкармливает, видите ли воробей у него жареные и без соли любит.

– Кто?.. Воробей? – спросил подполковник, – пряча улыбку в усы, – он точно схватлив.

– Оба схватливые. – уточнила Сорокина. – У одного ни одна крошка с подоконника на землю не падает, а у другого идей полна голова.

– Это хорошо… это даже очень хорошо! – улыбнулся полковник.

– Что хорошо? – переспросила Сорокина, – что воробей по подоконнику прыгает, или что стажёр за ним наблюдает? И тоже улыбнулась.

– Всё хорошо, – уже серьёзно сказал полковник. – Воробей – это дело серьёзное, показатель того, что у вашего подопечного душа не чёрствая. Это в человеке беречь надо, это будущее милиции. – Полковник помолчал. – Запомните, Мария Васильевна, вот кто сейчас придёт к нам работать, после этих круговертей в стране, такая наша и милиция завтра будет. Придут те, кто по воробьям из пистолета стреляет – одна милиция; придут Митины, что воробьёв на подоконнике кормят – будет совсем другая. Правда, институт уже не милицией будет называться, а полицией. Есть такое мнение и желание, – полковник поднял палец к верху, – в полицию нас переименовать. Только как не назови, а обязанности будут всё те же.

– А какое же указание будет? – не мешать будущему полицейскому младшему лейтенанту Митину на подоконнике воробья семечками кормить, так я поняла? – улыбаясь, спросила Сорокина.

– Ах, Мария Васильевна, Мария Васильевна, – покачал головой полковник, – как была остра на язык, такой и осталась. Ступай, не задерживаю.

....................

К вышесказанному необходимо добавить, что в это самое время, когда в кабинете начальника милиции Ушанова собрались сотрудники отделов, за тысячи километров от Саратова, в уютном сквере, на восточном побережье Атлантического океана встретились два джентльмена. Они зашли в кафе и разместились на открытой веранде за столиком. Эти двое – единственные посетители заведения. Беседуют на английском. Один, должно быть англичанен, с тяжёлым мясистым носом, и таким же тяжёлым подбородком, стряхивая пепел сигары в фарфоровую пепельницу, говорит длинному сухощавому с оттопыренными ушами собеседнику:

– Ваша задача, любезнейший, раз вы занимаетесь коммерцией, выйти на интересующую нас в России тему. Вы, Батист, по-прежнему занимаетесь антиквариатом, не так ли?.. Ваше дело процветает? – И, не дожидаясь ответа, продолжил, цепко ловя взгляды собеседника. – Нам необходимо знать всё, что касается народной глиняной игрушки.

– Не понимаю, Бакстер, зачем вашему столь серьёзному ведомству детская забава? – удивился сухощавый.

– Этого вам знать не надо. Главное, что наше ведомство вам хорошо заплатит, если интересующая нас глиняная штуковина будет лежать в нашем сейфе.

– Но, сер, я никогда не слышал, чтобы в Саратове бытовала народная игрушка. Видно вы с чем-то спутали?

– Наше ведомство, господин коммерсант, никогда, ничего не путает. – Твёрдо произнёс собеседник. После этих слов обладатель тяжёлого носа и тяжёлой нижней челюсти встал, положил на стол перед коммерсантом несколько пачек денег. – Это аванс, – произнёс он, не вынимая изо рта сигары, и, не попрощавшись, направился к выходу.

После его ухода сухощавый ещё какое-то время посидел за столиком, обдумывая неожиданно свалившееся на него предложение. Затем он почувствовал себя неважно. Коммерсант знал, что в этом случае надо делать. Он достал кусочек сахара, положил в рот, подождал, когда отступит приступ диабета, спустился по ступеням с открытой веранды и зашагал по тенистой аллее.

Только ты, уважаемый читатель, не подумай, что Батист является насквозь прожжённым коммерсантом и что кроме долларов его ничего не интересует. Господин Батист всегда помнил о том, что в его жилах течёт кровь предков-аристократов. И как просвещённый человек он не мог не понимать, что данное предложение толкает его перешагнуть некую совестную линию, которой Батист очень дорожил. Ему было неприятно, что он, Батист, должен отобрать у иного народа его игрушку и увезти. В это время он представлял этот народ ребёнком и понимал, что игрушка в данный момент не может быть предметом торга.

Батист не был лишён сентиментальности, но в нём всегда боролись два равносильных чувства – чувство корысти и чувство долга. Хотя последнее чувство стало в окружающем его мире всё более хиреть и изживаться. Батист знал об этом и старался сберечь в себе это последнее, что он унаследовал от предков. На этот раз чувство корысти победило, Батист не смог отказаться от выгодного предложения. После ухода Бакстера он посидел ещё какое-то время за столиком, затем встал, пересчитал деньги, положил их во внутренний карман пиджака и, довольно, насвистывая весёлую песенку, вышел из кафе и зашагал по тенистой аллее.

Была и ещё одна немаловажная деталь в облике Батиста – это его стеклянный глаз. О-о-о! Это был особенный глаз. Дело в том, что имея голубую роговицу, глаз, когда Батист шёл на сделку с совестью и в нём побеждало стремление к наживе, начинал менять свою окраску и из голубого становился коричневым, что всегда изумляло его собеседников, а Батисту доставляло немало хлопот. На этот раз у предпринимателя стеклянный глаз сделался почти чёрным, а вот с другим, живым глазом, ничего подобного не происходило. В эти минуты Батист был рад, что Бакстер обратился именно к нему, а не к кому-то ещё. Выгодное предложение. Значит его, Батиста, ещё ценят.

Глава 16. Проклятая крышка

– Вот теперь ни Гуделки, ни Свистопляса не стало, – проговорил горестно Заступник, – унесли Глиню. Маленький рыжий положил в карман и всё. А он с Свистоплясом хотел помочь нам сдвинуть эту проклятую крышку.

– А вторые, забрали Свистопляса, – проронил Пустолай.

– Нас осталось совсем мало, – сказала в полумраке ящика Дуня. Жалко, что так получилось. Где теперь Васёк, Белянка и Смуглянка? – и она глубоко вздохнула. – А теперь нет Гуделки и Свистопляса.

– Гуделка с Свистоплясом хотели нас выручить, только у них времени не было, – сквозь слёзы сказала Дуня. – А Белянка и Смуглянка совсем ещё дети…

– «Васькину жизнь» изучают, – съязвил доселе молчавший Мурлотик. Он молчал потому, что от запаха мыла у него очень болела голова. – Им хотелось «Васькину жизнь» посмотреть, вот теперь наслаждаются ей в полном объёме.

– Ты думаешь, Мура, что им несладко? – спросил Пустолай.

– Я даже в этом не сомневаюсь… К доброму пуститься очертя голову, не взвесив все «за» и «против» и то опасно, а уж к плохому, да с их верхоглядством и наивностью, что ж тут ожидать? По-моему всё заранее предопределено.

– Неужели так всё неотвратимо?! – почти выдохнула Дуня.

– А ты что думала!? – ответил Мурлотик, – синеволосая как раз их этой жизни и научит, будь спокойна. По ней видно, что она эту «Васькину жизнь» знает не понаслышке.

– Бедные девочки, совсем глупенькие, – проговорила Дуня.

– Вот таких молодых, глупеньких и одурачивают, – сказал Пустолай.

– Их бы побыстрее из этого гламурного болота вытащить, – проникся к судьбе глиняшек Заступник.

– Как вытащишь? когда сами в ящике, – буркнул Пустолай.

– Свистопляса с Гуделкой тоже нет, – грустно заметила Дуня.

– Сами виноваты, – напустился на отсутствующих Пустолай, – нечего по чердакам одним шастать, вот и угодили в руки кладоискателей, тоже мне, скудельные борцы с несправедливостью.

– Почему ты так говоришь, – возразил кот. – Они не скудельные борцы с несправедливостью, они самые настоящие борцы… Если бы не Глиня, то нас бы тоже в карманы засунули и унесли. Глиня ведь крышку опустил. Он герой, не побоялся, хотя мог убежать и спрятаться в какую-нибудь старую калошу в самый нос и не выглядывать, а он за нас переживал.

– Почему Мурлотик ты говоришь «угодили». Мы видели и слышали, что забрали одного Гуделку, – высказал мнение Пустолай.

– Это первые взяли Гуделку, а вторые взяли Свистопляса… и, замечу, не просто шалости ради, – прокомментировал ситуацию кот.

– Объясняй свои заумные фразы, – проговорил Пустолай, – а то пока расшифруешь – с ума сойдёшь.

– Тут и расшифровывать нечего, – пояснил Мурлотик. – Вы обратили внимание, что и те и другие говорили об игрушках, что они чистенькие, среди пыли, паутины и голубиного помёта?

– Кажется, что-то такое было, – вопросительно посмотрел на кота Заступник. – Я на это не очень обратил внимание.

– А они обратили, – со знанием дела проговорил Мурлотик.

– И что из этого? Они ж не высказали никакого суждения, – заметила Катерина.

– Это они сейчас не высказали… И, поверьте мне, что из этих четверых хоть один, но обладает хорошим аналитическим умом и об этом вспомнит и ситуацию разберёт по косточкам.

– И что? – нахмурился Пустолай.

– А то, Пустолаюшка! Вот когда их аналитик вспомнит разговор и разложит всё по составляющим, тогда и будет каша с изюмом.

– Ты нам про кашу тем более с изюмом не напоминай, – проговорили Дуня и Катерина почти разом, – ужасно есть хочется, говори толком.

– Тоже мне нашёлся аналитик усатый, – сказал ворчливо Пустолай.

Только кот на него нисколько не обиделся. Он уселся поудобнее на свой хвост, полизал лапу и, почесав ею затылок, проговорил размеренно и важно:

– Вот когда их аналитик вспомнит об этом, то он быстренько свяжет в единое целое и старость дома, это раз, – Мурлотик загнул на лапе когтистый палец, – и попытается проверить не спонтанно содержимое сарая, это два. – загнут был на лапе второй когтистый палец. – А в сарае, поверьте, много есть того, по чему нетрудно сделать вывод – чем же занимались его хозяева? Так разноцветную глину в ларях он быстро в уме соединит с нашим раскрасом… Тут даже и думать много не надо, всё элементарно…

– Не пугай, – сказала Дуня, – а то от твоего медленного и таинственного говорения мурашки по коже бегут.

– Соединит, ну и что? – повернулся к коту Пустолай. – Это не хлеб с маслом соединить, что съесть можно.

– Мурлотик прав, – вмешался Заступник. – Они поймут, что достаточно чистенькие игрушки среди пыли не случайность.

– Они придут к выводу, что в этом доме делали игрушки, тем более, что в сарае столько этому вещественных доказательств, – проронил Пустолай.

– Молодец, Пустолаюшка, – похвалил пса Мурлотик, – начинаешь думать, только не до конца.

– Я ещё понимаю, что они могут вернуться и отыскать ещё какие-либо игрушки, то есть нас с вами, – добавил Пустолай.

– Это они сделают в том случае, если покажут Свистопляса или Гуделку знающим людям и у них игрушки купят, тогда появится коммерческий интерес, а стало быть после этого возможно и досканальное исследование чердака, – заключил Заступник.

– Думаю, что сегодня они уже не успеют это сделать, – заметил Пустолай.

– Хорошо бы, – поёжилась от страха Катерина, – а то мурашки по коже от ваших прогнозов.

– И тогда они нас могут найти?! – Почти крикнула Дуня.

– Они нас тогда не просто «могут» найти, Дуняшь, – они нас обязательно найдут, – проговорил Мурлотик. – но не это главное.

– Я чего-то не додумываю, поясни, Мура, – и Заступник вопросительно посмотрел на кота,– что там ещё?

– Да ты, Заступа, просто мозги не напряг. Тут всё просто – найдя нас в ящике, они не удивятся, как говориться – что искали, то и нашли… Понятно, что нас перед тем как сложить в него протёрли и так далее, то есть бери и неси не базар, как сейчас говорят «руби бабло». Хуже с дружками – Глиняшкой и Свистоплясом. Возникает вопрос на засыпку – они- то почему чистенькие?

– Не помню, когда они последний раз чистились, с сомнением в голосе сказал Пустолай, – пока Дуня с Катериной не ототрут да не отмоют, так и будут чумазые ходить, мышей пугать.

– Я не об этом, – проговорил Мурлотик. – Они всё равно чище чем должны быть. И возникает вопрос: «Почему?». А вот тут достаточно пытливый ум обязательно приведёт их к умозаключению, не только об виртуозности мамушкиных рук, но и о наших особенностях.

– Я не согласна, – сказала Дуня, – синеволосая с «добрячком» видели Васю, Белянку и Смуглянку в действии и ничего? Они им даже частушки пели и выплясывали…

– Ну ты, тонкопряха, даёшь! – удивлённо воскликнул Пустолай, – они же их рассматривали как игрушки, привезённые из Японии, ты что, запамятвовала? У них даже в мозгах не было того, что это игрушки не только отечественные, но и саратовские, да тем более ещё старинные.

– Пустолай правильно говорит, – поддержал пса Мурлотик, – именно так и есть, поэтому с этой стороны нам расшифровка не грозит, пусть так думают. Ни синеволосая, ни «добрячок» в этом деле не спецы.

– Видите! – довольным голосом произнёс Пустолай, – мои мозги тоже на что-то годятся, сам Мура похвалил.

– Они у нас у всех скоро заработают как часы, когда встанет вопрос жизни, смерти или неволи, что не много лучше, – заключил Заступник.

Игрушки умолкли, Свистопляса с Гуделкой всем было очень жалко. Жалко было и себя. Как выберешься из пропахшего мылом ящика?

– Жаль, что мы не можем отсюда выбраться,– со вздохом сказал Заступник, крышка тяжёлая, просто неприподъёмная.

– Это она раньше была неприподъёмная, потому как Никита забил её гвоздём, – сказал кот. – Мальчишка, этот Муха, гвоздь вытащил. Только мне что с гвоздём, что без гвоздя всё равно этой крышки не осилить. Я её и без гвоздя не подниму.

– Мальчишка этот гвоздь хорошо раскачал, теперь легче должен пойти, – заметил Пустолай.

– А ведь это идея! – Воскликнул Заступник. – Я тогда пытался поднять прибитую крышку, а теперь она прибита, но не так крепко, молодец, Пустолаюшка, надо попробовать ещё раз.

– Молодец с моей подачи, прошу не забывать, – заметил Мурлотик.

– Золотая у тебя голова, Мурлотик. – Проговорил Заступник.

Заступник снова попытался поднять крышку – крышка покачивалась, но вверх не шла, разве только чуть-чуть. Даже неискушенному в этих делах и то было понятно, что Заступнику не хватает роста, чтоб упереться по-настоящему. Срочно требовалась свежая идея – как увеличить рост Заступника?

Глава 17. Компаньоны

Глиня, очутившись в кармане Мухи, сразу сообразил, что рыпаться не стоит, а надо дождаться удобного случая, чтобы сбежать. Так, находясь в кармане, он проследовал с ребятами на Сенной рынок. В торговых рядах на Сенном его удивило скопление большого количества народа, чего он никогда не видел. Он хотел было остаться на прилавке у Червонца, так называл продавца один из мальчишек, но потом ему расхотелось, больно уж придирчивый был к Глине этот торговец. И это – ему не так, и то – не эдак. А потом подошёл этот самый доцент. Вот, что значит знающий человек! «Вы, – говорит,– принесите игрушку, то есть его, Глиню, по адресу и ещё других прихватите. Это какие другие? Это, значит, он просил и Заступника, и Дуню, и Свистопляса – всех, значит прихватить. Вот здорово! – обрадовался Гуделка, – снова будем все вместе! Ура… – чуть было не закричал он от восторга . – Вот какой я молодец, что не стал далеко прятаться! Я просто смышлёная игрушка! Я – гений! Теперь, посмотрим, где живёт доцент? Вперёд, к доценту… Пошевеливайте ногами, Пега и Муха, Гуделка к умным и добрым людям едет, это вам не шухры– мухры. Да посмотрели бы на меня со стороны Пустолай и Заступник, поди, не стали бы говорить, что мы со Свистоплясом ветреные, да ещё без царя в голове. Вот вы там сидите в ящике из -под мыла – и сидите. А я вас скоро приду и выручу, и вы тоже со мной в Дрезден поедете на выставку, а Васёк говорил, что заграница – это здорово…, не дураки, разберёмся…

Гуделка откровенно радовался и даже напевал песенку, которую тут же и сочинил, ему было весело. Его несли доценту, знающему человеку. Он был полон надежд.

Я игрушка не простая!

Я удачливее всех…

Я нигде не оплошаю,

Не поднимут куры смех.

Глиня не обращал внимания на то, что у него и как складывалось главное – ему было весело, а раз весело, значит хорошо.

«Жаль, что нет Васька с гармошкой, он бы подпел. У него здорово выходит» – подумал Гуделка,– сейчас бы мы ударили во все колокольчики.

Но тут он вспомнил о своём друге Свистоплясе, который схоронился за валенками и его мальчишки не увидели. Глаза у Гуделки сразу повлажнели. Расставание с Свистоплясом в его планы не входило. После того, как он вспомнил о Свистоплясе, ему стало горько, что даже путешествие на базар и знакомство с доцентом его перестали радовать. Одно утешало, что ребята решили возвратиться на чердак и поискать там другие игрушки. Конечно, Глиня мальчишкам подскажет, где находятся глиняшки, он им скажет, что они в ящике из – под хозяйственного мыла, что в нём дурно пахнет и что их надо скорее оттуда вызволить. Осталось совсем немного времени и они будут все вместе у учёного человека, это здорово! На них будут смотреть уважаемые люди, искусствоведы, художники… У этого доцента очень интеллигентное лицо, а бородка какая? Гладенькая, ухоженная, не то, что у Никиты, клоками и в разные стороны. А очки какие? Такие очки очень умные люди носят. А телефон у него какой навороченный. «Алло… алло! Слово «Изумруд» не для праздных ушей…», – повторил, он сказанное доцентом, совершенно не предполагая, что об этом же самом и по этому же навороченному телефону доцент снова сейчас ведёт разговор и с тем же самым лицом, кому он и звонил.

....................

Эдуард Аркадьевич не стал выяснять отношения при мальчишках, зато, когда остался один, решил тотчас перезвонить.

– Слушаю вас, Эдуард Аркадьевич, – раздалось в трубке.

– Здравствуйте, Фома Фомич! – сказал доцент.– Вы мне нужны, Фома Фомич.

– Лёгок на помине, Эдуард Аркадьевич. Очень рад, что позвонили. А я вам собирался звонить. Дельце у меня к вам нарисовалось.

– Давайте встретимся… Сам я подъехать не могу, сами понимаете…, встреча, оценка…

По тону разговора было понятно, что Фома Фомич и Эдуард Аркадьевич друг друга хорошо знают и даже находятся в приятельских отношениях.

– Есть что-то интересненькое? – спросил Фома Фомич, – А то у меня сейчас гости, точнее гость с «коварного» запада… – На той стороне раздался самодовольный хохоток.

– Откуда?

– Из Франции, любезный. Я обязательно вас познакомлю, только все сделки через меня.

– Это не телефонный разговор, – сказал доцент. Вы выпили и говорите лишнее.

– Всё,… всё. Эдуард Аркадьевич, не волнуйтесь, мы действительно кое-что употребили…, да-да… Если сегодня не приду в норму, то буду попозже, но обязательно. Думаю, что у вас не горит, а гость для нашего «Изумруда» очень важен.

– Хорошо,… хорошо, Фома Фомич, – нервно проговорил доцент. Только никогда не произносите по телефону этого слова.

– Хорошо,… хорошо, до встречи.

Доценту тон Фомы Фомича явно не нравился. «Боров с помойки» – проговорил он вслух. Тоже, со свиным рылом да в калашный ряд. Возомнил о себе. Но тут в своих размышлениях доцент осёкся. «Зачем ворошить прошлое и сводить счёты, – подумал он, – Фома Фомич – уважаемый человек. Тем более, что он ему, доценту, очень нужный человек, а сейчас особенно. У них общее дело. Нет-нет, он на своём месте и всё идёт по задуманному плану. Фома Фомич делает своё дело и хорошо делает, а то, что он любит молоденьких красоток, типа синеволосой, да деньги – так кто ж их не любит в современном мире. Только всё это может провалить дело. И не только провалить с таким трудом налаженный механизм, но и упрятать его, Эдуарда Аркадьевича, в тюрьму.

Эдуард Аркадьевич зябко поёжился: «Нет, не хватает у людишек терпения довести дело до конца,… слаб человек, – рассуждал он, – чуть деньги в кармане появились, сразу водку подавай, развлечения мыслимые и немыслимые. На этом и горят. Не может человек со своими страстишками справиться… ой не может!.. Сколько умнейших людей подвели под монастырь эти страсти…». Потом Степан Аркадьевич стал думать о том, что без компаньона ему никак нельзя. А ведь умнейший человек этот Фома Фомич, пол-города в кулаке держит, он и ему самому здорово помог в своё время. Правда, образования Фоме Фомичу не достаёт, в оценке культурных ценностей он ноль, однако природный талант и хватка железные. А в общем- то это для Забродина и хорошо. Со своими знаниями он нужный человек и нужный для Фомы Фомича всегда.

И тут Эдуард Аркадьевич поймал себя на мысли, что это он придумал, как делать из мусора деньги; это он уговорил Фому Фомича создать подпольное предприятие. Организация же фирмы, – дело рук Фомы-Фомича. И ведь получилось – «Изумруд работает», надо компаньону отдать должное. Сейчас предприятие встало на ноги, окрепло, стало расширяться, вышло за рубеж. Правда, вместе с расширением слабнет конспирация, вовлекаются новые люди. Вот станет Фома Фомич директором холдинга, а на его место кого? Фома Фомич предлагает какого-то Симу? Отморозок, наверное, какой-нибудь? А ведь его волей-неволей с ущербным умишком придётся допускать к какой-никакой информации. Чепуха какая-то. К чёрту этого Симу! Пусть Фома Фомич поищет кого-нибудь другого. Нельзя же, в конце концов, доверять подпольное предприятие, случайным людям, так и до наручников можно дожить… Но, кого туда поставишь? Из окружения Эдуарда Аркадьевича на это гиблое место с бомжами, алкоголиками, барыгами… – никого. Тут даже заикаться нельзя. Остаётся окружение Фомы Фомича.

Доцент нервно пожевал губами. Он понимал, что во многом зависит от Фомы Фомича. Зря он на него так. Ведь помог Фома Фомич убрать и спрятать Позолотина, помог ему стать председателем комиссии. Правда, Эдуард Аркадьевич тоже время даром не терял. Ведь вывоз антиквариата за рубеж – это уже его заслуга. И тут его мысли переключились на профессора.

Эдуард Аркадьевич всегда, даже теперь, когда Позолотина нет в институте, а в целом и в мире науки, он всё равно завидовал этому мужику, колхознику. Так про себя называл Позолотина Забродин, завидовал его природному, уму. Позолотину всегда не хватало предприимчивости, чего у Эдуарда Аркадьевича было с избытком. Нет, доцент не хотел устранять Позолотина, он даже тогда не раз намекал, что с его известностью в своей стране и за рубежом можно иметь немалую прибыль. Известность надо перековывать в деньги, но профессор его не понял, а потом насторожился. А когда Эдуард Аркадьевич ему прямо намекнул, что возглавляемая им комиссия – это золотое дно, то профессор вовсе отдалился и стал смотреть на Забродина подозрительно, хотя Эдуард Аркадьевич и попытался свести всё к шутке. В общем, тогда-то и родилась мысль – убрать Позолотина подальше, тут помог случай. Без Фомы Фомича этого бы не получилось.

Забродин поморщился. Вспоминать о том давнем эпизоде, когда Позолотина убрали из института и отправили на свалку, не хотелось. Тут он опять вспомнил о лотке с антиквариатом и об игрушке, и ему в голову полезли разные мысли. «Конечно, он зря сам подошёл к лотку, зачем было светиться, да ещё давать визитную карточку неизвестно кому? Он же хотел только инкогнито проверить, как работают пункты по сбору антиквариата и, на тебе – встретил игрушку и не мог удержаться. Вот она и конспирация, сам первый нарушитель, а других браню» – подумал он.

Да, соблазн у Забродина был очень велик. Столько раз слышал Эдуард Аркадьевич от Позолотина о старинной саратовской игрушке и вдруг её увидеть, здесь кто угодно не устоит. «Ладно, не будем себя бранить, что вышло – то вышло, – подумал он, – упускать такой случай было тоже нельзя. Хоть для науки, хоть для бизнеса это золотое яблочко на тарелочке».

Интуиция у Эдуарда Аркадьевича была отменная. Он чувствовал, что не ошибся, только зря, наверное, отпустил пацанов. Игрушка, которую они принесли на Сенной, была явно старинная, саратовская. А вот этот паренёк, что принёс игрушку, ему кажется знаком. Он его раньше где-то видел? – Эдуард Аркадьевич сдавил указательными пальцами виски. – Ах да,… он приносил ему на квартиру старинные вещи. Да,… да, это он. Его Кирьян называл «Пегасом». Как он вырос! Ещё год и он бы его ни за что не узнал. Взгляд умный, пытливый. Вот на кого надо делать ставку, дорогой Фома Фомич, а не на отморозков, вот кого надо приближать, растить и опекать. С Пегасом надо поговорить. Это хорошо, что он дал ему визитку; лучшего момента не будет. Интересно другое – узнал его мальчишка или не узнал? Ладно, пока это неважно. Надо его приблизить, это альтернатива всяким Симам и прочим; из таких можно вырастить нужных для дела людей, – и он потёр руки. – Да – да, именно вырастить. Надо послать Пегаса на свалку и пусть поспрашивает, не находили ли бомжи такие же изделия? – От этой мысли у Забродина аж перехватило дыхание, как он всё просто и надёжно выстроил? И от удовольствия потёр ладони рук. – Правильно, что и игрушку у пацанов сразу не взял, она у них вроде приманки или живца… прибегут, никуда не денутся…». После этих размышлений Эдуард Аркадьевич весело пошагал домой и даже стал напевать любимую песенку.

Глава 18. Непредвиденный ход

Каким образом Батист вышел на Фому Фомича остаётся тайной. Говорят, что такого рода предпрениматели каким-то образом друг друга узнают. Возможно это и враки, но то, что господин Батист находится сейчас в квартире Фомы Фомича и сидит с ним и его Зиной за столом, это самая настоящая правда.

– Кто это тебе звонил? – присаживаясь к Фоме Фомичу на колени, и стряхивая пепел сигареты в фаянсовую пепельницу, спросила Зина притворным голосом, – не завёл ли ты себе даму сердца!?

– Ты угадала, милая…, – также, улыбаясь и в тон ей, проговорил Фома Фомич, при этом он прикрыл глаза и его лицо выражало саму любезность. – Антиквариат – моя вечная любовь Зинуля.

– Я сержусь, – сказала Зина, отбросив с лица синие волосы, – это же однополая любовь, – и она, откинувшись назад, захохотала.

– А ты не сердись и не смейся… Это любовь молодости, которую я несу с собой всю жизнь. Тут только один раз влюбиться.

– Как в женщину?

– С женщины, моя лапочка, достаточно, что она красива. Мужчине совсем необязательно копаться в её достоинствах – ум, порядочность, интеллигентность и так далее. Это для тех, кто женится, а кто просто любит – достаточно красоты.

– Значит, свой антиквариат вы просто любите? – спросила, щурясь и смеясь, Зина.

– Вот именно. Я его просто люблю и всё. Разбираться в тонкостях – удел узких специалистов.

– Это не на Забродина ли ты намекаешь?

– Одна из сильных моих сторон – это обставляться нужными мне людьми. Всего, Зинуля, знать невозможно, да и ненужно. Окружи себя специалистами и дело сделано.

– А как же первая любовь?

– Там мне пришлось обойтись без спецов. Может быть я промахнулся в цене, но выиграл совершенно в другом.

– Ну расскажите, Фома Фомич, это интересно,… не будьте букой… Вот и господин иностранец тоже не против послушать, верно, господин Батист?… – и она толкнула в плечо подвыпившего предпринимателя из Франции.

– О, да, – проговорил тот и уставился на молодую женщину своим левым стеклянным глазом, который всегда смотрел в одну точку. Другой глаз блестел от выпитого вина и был слащаво добр. Оба этих глаза вместе, если присмотреться, выражали особую холодную самодовольную расчётливость. Стеклянный глаз его при этом был совсем не голубой, как правый, а имел серую поволоку.

– Я был ещё студентом, – начал рассказ Фома Фомич, – Ездил в Испанию по международной программе обмена студентами. А у меня с собой была бабушкина гребёнка, костяная с причудливой головкой сказочного существа. В Германии один американец мне очень хорошо за неё заплатил.

– Вы продать гребёнка?! – воскликнул господин Батист.

– Да, это всё что у меня осталось от бабушки.

– У нас в Франция это считается семейная реликвия. Это то, что не продаётся, даже если тебе грозит нищета. А у вас, в Россия, я смотрю, не так?

Чтобы направить разговор в другое русло, Зина поставила перед Батистом три фигурки: Васька, козочку и овечку.

– Какой милый вещица, – проговорил Батист. – Это, я вижу, настоящий народный творчество! Сколько в вашей стране самородок среди простых людей. Вы очень богатый и таинственный народ, господа. Очень богатый и таинственный. Мы на запад никак не поймём ваша душа… – и он стал рассматривать фигурки. Лицо его при этом от волнения покрылось пунцовыми пятнами. Господин Батист понял, что перед ним на столе стоит та самая игрушка, о которой ему говорил Бакстер.

– А я думала, что это япошки сделали… – с удивлением проговорила синеволосая Зина.

– Плёхо знаете своя страна, мадам… Мы же у себя, не в пример вам, ценим таланты…. Каким образ это у вас оказалось?

– Ничего особенного, – пожала плечами Зина. – Мой муж купил дом, а в нём, оказывается, жила игрушечница. Никто об этом и не знал… так, случайно вышло.

– У вас всё случайно… Мой бог!…, – всплеснул руками Батист, – Из этого дома нужно делать музей, отреставрировать, собрать уцелевшие игрушка, привлечь мастера – умелец, сделать мастерскую, расставить уцелевшие орудия производства: сита, лоток…, я не знай, чего там ещё у этих игрушечных дел мастер есть, чем они пользуются во время работы… – и он покрутил ладонью с растопыренными пальцами в воздухе. – Это могло давать не только наслаждение, но и определённую прибыль.

Француз горячился, рассказывая хозяину и хозяйке об отношении к народному творчеству на западе, при этом стеклянный глаз его всё голубел и наконец стал совсем голубым, даже голубее чем настоящий. Надо сказать, что коммерсант из Франции умел ценить настоящее искусство и был до глубины души потрясён увиденным.

– О, да-да. Мы были в Скандинавии, там к дому народного умельца даже асфальт проложили, фонари поставили, мастерскую по всем правилам оборудовали, коттедж с иголочки, туристов водят, – поддержал разговор Фома Фомич, затягиваясь сигарой.

– Вот видите,… сами знаете, что, разве сложно всё это делать?!

– Есть небольшая разница, господин Батист, – заметил Фома Фомич.

– Какая? – поднял брови француз.

– У них там два – три умельца на страну, а у нас их как грязи в осенний дождливый день, – и довольный, удачно приведённым примером, захохотал, отчего щёки у Фомы Фомича подпрыгивали как резиновые мячики и, казалось, что эти мячики, подпрыгивая, стукаются ему то в мясистый нос, то в жирные губы, то в такие же мясистые уши, отчего его лицо представляло боксёрскую грушу. Смеялась и синеволосая Зина, а потом встала и сказала, что ей надо на кухню.

– Да уж, пожалуйста, Зиночка, сделай нам что-нибудь такое… – Фома Фомич покрутил в воздухе пальцами. Синеволосая ушла.

– Вы говорите «как грязь». Так и тем более,– непонимающе проговорил Батист, продолжив затронутую тему разговора. – Это же государственный золотой запас. Страна может делать большой бизнес. В мире ручной изделия много ценятся.

В подвыпившем Батисте в это время говорила душа не предпринимателя, расчётливого и ловкого, а душа просвещённого человека.

– А мы с вами чем занимаемся, господин Батист,… не тем же самым? – и Фома Фомич засмеялся ещё сильнее: – Ох, рассмешил, каналья!!!… ох, язви его душу!!! И, главное, говорит о бизнесе на государственном уровне… Ха-Ха-Ха. Это у вас во Франции бизнес, а наш бизнес – это воровство… кто спёр или распилил – тот в шоколаде, – и он, достав платочек, стал отирать пот со лба.

– Я разве говорить что-то смешно, господин Тараканов? – спросил, подняв брови, Батист.

– Ты рассуждаешь как дворник Никита, – продолжал смеяться Фома Фомич. – У того в голове тоже музеи и прочая дрянь. Он мне знаете ли предложил из дома музей народной глиняной игрушки сделать… Ха, ха, ха!!!

– Ваш дворник Никита весьма прозорливый человек, – произнёс Батист.

– Чума он с метлой. – Продолжая заливисто смеяться, говорил Фома Фомич. – Оказал мне услугу, а денег не взял. По таким дурдом плачет. – Вдруг оставив смех, Тараканов совершенно серьёзно сказал – Я его просил предупредить, когда старушенция ноги протянет. Для меня это было очень важно, потому как это место мог кто-нибудь другой хапануть. За эту услугу он мог бы иметь тысяч двадцать, а если бы поторговался или намекнул, что сольёт эту информацию кому другому, то и больше бы поимел, а он… Тьфу! – ни своровать, ни покараулить… А вы: «Талант!!»… «Народ!!»… Вот он наш народ… – сиволапая образина. Мне такого народа не жалко, а вы «Беречь… достоя-я-ние…»

– Видимо у этот дворник есть своя философия жизни? – заметил Батист, – отстаивая свою точку зрения. – Многие из великий артист, художник, скульптор были крайне бедны, хотя сейчас их работы бесценны!

– Какая философия!.., господин Батист. Какая философия?!.. Вы склонны преувеличивать таланты простых людей. Вся его философия в одном мусорном баке умещается.

– Позвольте с вас не согласиться, господин Тараканов, – проговорил иностранец, – Ваш народ -большой талант. А если бы не так, то мы не сидел бы здесь и не разговаривал, а я бы уехал куда-нибудь ещё и организовывал бы свой бизнес там, – затем он потянулся и хотел взять Васька в руки, а тот в этот момент растянул меха гармоники и запел игриво и заискивающе:

Я во Францию поеду,

Я француженок люблю.

Я Батисту в душу въеду,

Ему голову вскружу!

Васёк толкнул овечку и козочку, проговорив тихо: «Наше время пришло», и те закружились вокруг гармониста на одних задних ногах, подмигивая и прядая ушами.

– Хвосты поднимите! – прошипел Васька.

– Он у меня всегда поднят, – проговорила козочка, – это природное…

– А я стесняюсь… как можно хвост поднимать… это стыдно… – зардевшись, проговорила овечка.

– Дурра,… это в России стыдно, а там за рубежом, это даже дурно, что такого нет, – и козочка одним движением подняла Смуглянкин хвост и они закружились в танце и пляске. А Гармонист поддавал жару.

Наши девки – просто прелесть,

Да и сам я хоть куда;

Здешней жизни мы наелись,

Нам бы, знаете, туда-а-а…

Я так не могу… Так нельзя… проговорила в полуобморочном состоянии Смуглянка, – я сгораю от стыда.

– Стыдно – если ты нищий и бездомный, – проговорил Васёк и ударил в колокольчики. Белянка отплясывала как заводная. Смуглянка, от избытка переполнявших её противоречивых чувств, вдруг упала на пол. Она была в обмороке.

– О, какой эффектный конец, – проговорил господин Батист, – браво,… браво… не ожидать… В России?.. Не ожидать… У вас просто европейский вкус, – и он в восторге захлопал. – Такого даже у нас нет. Я покупаю. Вы, господа, европейцы больше чем мы сами… Ха-ха-ха!…

– Не торопитесь, господин Батист… это реликвия, – сказал Фома Фомич.

– Когда это вы стали поборником реликвий? Верно, хотите содрать с меня подороже? – удивился Батист и искуственный глаз его начал темнеть.

В это время вошла с подносом в руках хозяйка. Она видела выход Васька.

Заметив, что Белянка не торопится вставать, синеволосая быстренько убрала игрушки, поставив их на сервант, и, погрозив Ваську пальчиком, сказала: А ты, однако, не промах,… не ожидала, – и мило улыбнулась Батисту.

– О! Эти игрушка! – сказал в восторге Батист,– это шедевр игрушечный искусство. Я это понимай!? Это национальный достояние, их место в Эрмитаж. – Стеклянный глаз его при этих словах опять стал голубеть.

– Вы что же, отказываетесь их купить? – спросил Фома Фомич, – или вы вдруг стали русским больше чем я?

– Нет, нет… я их, конечно, покупать, потому что, если их у вас не покупать я, то вы продадите их кому-нибудь ещё.

– А тут вы правы, – сказал Фома Фомич, – я с удовольствием обменяю кусок мятой глины на доллары и знаете почему? – и, не дожидаясь ответа, сказал, – потому что на западе они будут целее, чем у нас. Х-ха-ха-ха… А посмотреть на них можно и в ваших музеях. Это даже престижно для России – запад признаёт и так далее…. Оцените господа глубину мысли… Запад сохраняет наше достояние… а, каково!?

– А вы космополит, – сказал Батист.

– Я практик, господин Батист, и потому забочусь о национальном достоянии России по-своему.

– А вы, Зина, может быть, нам станцуете или споёте, – попросил Батист и этим перевёл разговор в другую плоскость. – Вы такая изящная…

– Я этим профессионально не занималась, – проговорила та жеманно.

– У вас обязательно получится, – настаивал Батист и даже привстал со своего места, устремив обожающий взгляд на хозяйку. Он был на вершине блаженства. Что было ему ещё надо? – игрушка найдена, купить её – нет проблемы… Только продавать её солидному ведомству Батисту совсем не хотелось. Во-первых, Батист согласился на продажу изделия, когда не видел игрушки, а во-вторых, только идиот может променять эту вещицу на деньги. Такие вещи не продаются.

Фома Фомич подмигнул Зине и та, включив музыку, стала кружиться по комнате, изображая из себя страстную, но несчастную танцовщицу. Иностранец ещё выпил раз, два и захмелел. Ресницы его стали тяжёлыми, он едва поднимал их, чтобы взглянуть на прелестную хозяйку, но они не слушались и снова произвольно падали. Горбатый нос Батиста ещё сильнее сгорбился и представлял из себя настоящий знак вопроса, топорщащиеся в волосяном пушке уши ещё сильнее оттопырились, а Зина кружилась перед ним в вихре танца, затем устав, села на соседний стул, взяла в руки бокал с шампанским и стала обмахиваться платочком.

– Вы сама граций, – сказал Батист, поднимая голову и растягивая губы в пьяной улыбке. Они чокнулись. Батист выпил фужер до конца, Зина отпила немного и поставила фужер на сервант, рядом с Васьком.

Ах! Какие запахи исходили из этого фужера. Васёк вдыхал их и чувствовал как сам понемногу хмелеет. Перед ним была, Она, его кумир…

Васёк вначале смотрел на Зину восторженными глазами, – а потом ему показалось, что дама его сердца слишком много внимания уделяет этому Батисту. Васёк вдруг ощутил, что его невероятным образом тянет к этой синеволосой красавице. Только вот этот Батист? В Ваське заговорила ревность и он решил чем-нибудь насолить иностранцу. Сколько бы он думал над этой задачей неизвестно, если бы… Впрочем, это было уже свыше его сил. Русалка вдруг обняла Батиста руками за шею и взяла его руку в свою.

– У вас обворожительна не только игрушки, но и женщины тоже, – сказал Батист. Он обнял хозяйку за талию и усадил рядом с собой. Этого Васёк уже стерпеть никак не мог и толкнул, поставленный Зиной на сервант бокал с вином. Бокал упал и угодил Зине на платье. Зина вскрикнула, вскочила и до того улыбающиеся и искрящиеся её глаза налились ненавистью. Её лицо сразу преобразилось. Оно вдруг стало точно таким же, как тогда, когда она увидела в старом доме паука Федю. Её, до этого очаровательных глаза, стали такими же, как злой глаз Фомы Фомича. Она попыталась замыть образовавшееся пятно, затем вышла, сняла испорченное платье и одела другое. После этого она вошла в залу и увидев игрушки, одним движением распахнула створку окна и выбросила их через окно на улицу. Но Батист и Фома Фомич этого уже не видели. Фома Фомич, откинувшись в кресле, спал, а Батист, уткнувшись носом в салат, довольно сильно храпел.

Глава 19. Неудачный маневр

Пегас и Муха с Сенного пришли на трамвайную остановку, сели во второй вагон и поехали в сторону Волги, к старому дому, чтобы забрать остальные игрушки. В трамвае Муха всё бухтел на Пегаса за то, что тот не разрешил ему поискать игрушки сразу и что в том ящике они были наверняка и что им из-за этого приходится тащиться туда ещё раз.

– Хватит действовать на нервы, – проговорил Пегас. – Искал бы… Чего не искал?

– Ты сам говорил, что они ничего не стоят, а вышло наоборот. Вон как доцент встрепенулся, когда увидел, а Червонец, аж позеленел весь, видя, что уплывает такой куш.

– Не боись… – подбодрил Пегас Муху, – будут тебе твои игрушки. Сейчас доедем до Радищевской, а там чуток пройдём и на месте.

– А дворник? – спросил Муха немного испуганно.

– А что дворник?.. Спит твой дворник под вишней…

– Тебе хорошо так говорить, а у меня спина и сейчас чешется, – и Муха для пущей убедительности подвигал лопатками.

– Не дрейфь, – подбодрил друга Пегас. – Вот игрушки сбудем и хоть на Канары.

– А если тебя опять доцент кинет?

– Не кинет,… меня жизнь тоже чему-то научила… Возьмём все до копеечки.

– А мы что, на Канарах жить будем? – спросил Муха.

– Ну, ты даёшь!.. – засмеялся Пегас. – На Канарах отдыхают, а дома покупают в Испании на берегу моря. А вот подданство желательно иметь английское – если что – не выдадут. Ну, а деньгу надо срубать в России, так все умные люди делают. Прессу надо читать, фильмы правильные и правильно смотреть.

– Как это правильно?

– А так. Вот ты, поди, в фильмах смотришь, кто кого и как ударил и далеко ли тот улетел, стрелялки всякие, ведь так?

– Так…

– А я не так. Я пытаюсь через фильмы проникнуть в психологию людей и иностранцев тоже, понять их мироощущение, реакции, философию…

– И что,… ты понял?

– Понял, что у иностранцев всё более упрощённо, чем у нас.

– Как это упрощённо?

– Ну, поверхностно, что ли. Мы в своей душе копаемся, а они в мыслях о душе. Это я у одного философа прочитал.

– У кого, у кого? – удивлённо переспросил Муха.

– Эх ты, дурка вяленая. У философа, балда, был такой человек. Умные книги надо читать, а ни хрень всякую… – и Лёня снисходительно улыбнулся. – Насмотришься телека и с обалделыми глазами ходишь. Надо на мир не через телевизор смотреть.

– А зачем тебе всё это? – спросил добродушно Муха.

– Что, «всё это»?

– Ну, душа, мысли? Философ этот?…

– Чтоб пешкой в чужой игре не быть.

– Сам не хочешь, а меня за пешку держишь, – обиженно сказал Мухаев.

– Рано тебе это знать, – нахмурился Пегас, – я тебе и так много лишнего наговорил. Топай, давай, немного осталось, в жизни всегда есть ведущие и ведомые, так мир устроен,… топай,… топай. Я в данном случае ведущий, а ты, со своими куцыми мозгами, всегда ведомым будешь. Для ведомого что главное – хорошего ведущего выбрать и служить ему верой и правдой, тут тебе и прокорм, и желания в стадии исполнения. Понял!? – Муха кивнул. – То-то.

Они подошли на этот раз к дому не со стороны оврага, а решили перелезть прямо через соседский забор, чтобы оказаться напротив выдавленного стекла в окне дома. Около забора густо росли сливы и компаньоны не боялись быть замеченными.

– Интересно, где сейчас дворник? – спросил шёпотом Муха.

– Под вишней дрыхнет, – проговорил Пегас, – где ж ему быть? С утра пораньше всё подмёл и в холодок. У меня мамка дворником, я знаю их распорядок, – и Пегас самодовольно хохотнул.

Ребята залезли на забор, тот оказался гниловатый, не выдержал, накренился и мальчишки кубарем полетели в молодую сливовую поросль.

На мгновение, после треска и стука от падения, наступила тишина. Затем раздался испуганный крик Пегаса: «Муха, спасаемся, кто как может!», а ещё через несколько секунд очевидцы видели как по двору, в направлении спасительного оврага, прихрамывая один на левую ногу, а другой на правую, бегут Пегас и Муха, а за ними, размахивая метлой, гонится, ругаясь и грозясь, дворник Никита. Оказывается, сегодня он сменил вишню на сливу, потому как солнечные лучи в этот час не достигали его только под сливой.

Как только компаньоны очутились в овраге, они стали примачивать раны водой и ворчать друг на друга.

– Зачем ты потащился через соседний забор? – спрашивал зло Пегаса Муха.

– Кто ж знал, что этот дворовый перекочует из- под вишни под сливу, – оправдывался Пегас.

– Так сначала надо было разведать, чё было сразу переться? Теперь оба схлопотали метлой по горбушине. А то «я ведущий!…» Вот и завёл. От таких ведущих подальше.

– Брось бундеть, Муха, – проговорил миролюбиво Пегас, чувствуя свою вину.

– Главное не в том, что схлопотали, а в том, что он нас засёк, – доказывал Муха.– Теперь будет следить. Нам надо что-нибудь придумать.

– Не шебурши, может быть что и придёт в голову, давай понаблюдаем. Дворник по-видимому решил, что мы уже далече, а мы тут рядышком, под боком. Наверняка этот голубчик решит побаловаться пивком или чаем покрепче, я этот народ знаю, – самодовольно сказал Пегас. Тут главное момент не упустить.

Мальчишки поднялись по откосу вверх, затаились в кустах и стали наблюдать за двором. Вот вышла какая-то женщина из дома напротив и скрылась в калитке. А вот мальчишка вышел во двор, лет пяти, пытается связать хвостами двух котят, те пищат и царапаются, а ему весело.

– Наша смена, – сказал Муха, кивая на карапуза, и хохотнул.

– Тише ты, – огрызнулся Пегас. – Еще раз засечёт – будет тебе смена.

Глава 20 Вред становится пользой

.В ящике из-под мыла ужасно пахло. Пахло, конечно, хозяйственным мылом, которое в нём когда-то лежало. Катерина и Дуня, чтобы ослабить ощущение скверного запаха, постоянно зажимали носики, Пустолай то и дело чихал, а Мурлотик даже на некоторое время потерял сознание и лежал на дне ящика без движения.

– И зачем нас Никита в этот ящик спрятал? – спросила Дуня.

– Расстроенный он был, в попыхах… сунул в первое, что на глаза попалось, убрал с глаз подальше. – Ответила Катерина.

Замолчали. Каждый стал думать о своём.

В ящике, спотыкаясь о ноги лежащих, ходил один Заступник и пытался открыть крышку головой. Он поднимался на носки, даже подпрыгивал, стараясь стукнуть крышку.

– Ой!.. – закричал Пустолай. – Зачем ты меня уколол своим мечом?

– Я тебя не укалывал, – ответил Заступник, – и вообще держу меч в ножнах. Как в таком положении я могу тебя уколоть? Ты же стоишь, а не лежишь.

– Тогда, кто меня уколол?

– Не знаю, кто тебя уколол,… может быть Дуня нечаянно иголкой?

– У меня нет в руках иголки. – Ответила тут же Дуня, – Все иголки воткнуты в клубок с нитками и уколоть брата Пустолая они никак не могут. И вообще, мы боимся с Катериной, а вдруг и нас кто-то уколет, а мы в темноте даже не увидим, кто это сделает?

– Ой! – вскрикнул Пустолай, – опять кто-то меня уколол.

– Ты, Пустолай, встань на моё место, а я встану на твоё. Пусть попробуют меня уколоть… – отстраняя пса, – сказал Заступник.

Пустолай с радостью уступил своё место. Как только Заступник встал на место Пустолая, он сразу при шевелении почувствовал, как его сильно кольнули в ногу. Только он не издал ни звука, а стал рукой ощупывать пространство рядом с местом укола.

Немного погодя Заступник наткнулся на вылезший из доски гвоздь. Видно, рабочий, сбивавший ящик, забыл хорошенько гвоздь загнуть, а загнул только наполовину, на него-то и натыкался всё время Пустолай.

– Нашёл я твоего обидчика, – сказал Заступник.

– Это не ёж? – поинтересовалась Дуня.

– Нет, это обыкновенный гвоздь, который не загнул рабочий, сбивавший этот ящик.

– Растяпа… – проговорил Пустолай в адрес рабочего. – Что бы было, если б все так работали, один гвоздь не загнул, другой пуговицу пришил тяп-ляп. Я, например, на вора не стал лаять, Заступник не стал нас защищать, Дуня пришила бы платье по неосторожности к Мурлотиковой шубе, а у Катерины подгорели бы калачи? Такого даже вообразить не возможно, а тут на тебе, гвоздь, и никакой безопасности труда…

– Пачкам мыла, что находились в этом ящике, было не больно, их хоть коли, хоть не коли, – заметила Катерина.

– Причём здесь это, только работу надо выполнять качественно, – парировал Пустолай. – Разве хорошо, что гвоздь не загнули, а если бы с десяток не загнули?.. так мы бы здесь все обкололись.

– Не ворчи, – проговорил Заступник, – лучше давай подумаем, как преобразовать вред в пользу?

– Чего?!… – удивился Пустолай, – Ты что, Заступа, головой тронулся? Как это можно превратить вред в пользу? Такого не бывает…

– А вот и нет…, брат Пустолай. Превращение вреда в пользу – есть один из приёмов в изобретательском деле. Ты что-нибудь про Альтшуллера слышал?

– Я с шулерами дело не имею, я честный пёс.

– Да не с шулерами… А был такой талантливый изобретатель по фамилии Альтшуллер. Он написал книгу о том, как научиться изобретать. Один из приёмов в этой книге так и называется – «Превращение вреда в пользу» понял?

– Понял-то понял, только как это делается? Никак не пойму. Может быть, этот шулер и умел, на то он и шулер.

– Не знаешь – тогда не говори и не ёрничай. Только всё очень просто…. Например, противник защищён тяжёлыми доспехами, он для меча почти неуязвим, а я для него уязвим, потому как у меня таких крепких доспехов нет, мои доспехи хуже. А как его одолеть? Его доспехи для меня вред, так?

– Вред, – подтвердил Пустолай.

– Обращаем этот вред в пользу. Я снимаю с себя кольчугу и становлюсь очень подвижным и лёгким, правда, но и ещё больше уязвимым. Моя уязвимость сводится на нет возросшей подвижностью. И теперь уже я превосхожу противника, потому как тот, по сравнению со мной, стал неповоротлив. Тяжёлые доспехи противника в бою со мной стали ему самому вредить. Я подвижностью его превосхожу, прекрасно уворачиваюсь от его ударов, и наношу ему свои.

– Так это превращение пользы во вред, – сказал Пустолай.

– Правильно, – подтвердил Заступник, – это для противника вред, а для меня польза. Вот я прошлый раз Змея Горыныча победил этим приёмом. Навьючил он на себя всякого железа, а я только пенькой просмолённой обмотался. Так змей от собственной амуниции занемог, а я каждый его удар упреждал.

– Хитрый ты Заступник… – проговорил Пустолай.

– Без хитрости врага, друг Пустолай, не одолеть. Когда на тебя враг идёт, он тоже не лыком шит, все твои сильные стороны учитывает. Единственное, что он не может учесть – твоей смекалки и выдумки. Вот так-то.

– Выходит, что и наши военачальники в Великую Отечественную войну тоже благодаря изобретательству, немцев победили, – сказал кот

– Не без этого, – подтвердил Заступник.

– Это понятно, только от гвоздя, какой толк? Кроме как колется? Вред один, тем более он такой длинный и толстый, как совиный клюв. – Сказал Пустолай. – Здесь как не превращай вред в пользу – один вред остаётся.

– А ты подумай… – посоветовал Заступник.

– Нечего тут и думать, вред один и никакой пользы…

– А ты представь, что гвоздь, это не гвоздь, а что-то ещё.

– Как я могу на гвоздь сказать, что это не гвоздь? Гвоздь он и есть гвоздь, ещё и загнутый на конце, чтобы нас удобнее подцеплять.

– Так на что же он похож? – не унимался Заступник.

– Сказали же, что на клюв…

– Клюв для нашего спасения не годится, а вот на что он ещё похож, что может послужить нашему спасению? – задал наводящий вопрос Заступник.

– Не томите душу, – простонал Мурлотик. – Делайте что-нибудь, а то пока вы изобретательское дело изучаете, мы помрём, а я в первую очередь…

– Сейчас, Мурлотик, все будем спасены, – сказал Заступник, – и, обращаясь к Пустолаю, торжествующим голосом произнёс, – Да на приступку он похож, на приступку!!!

– Как же я могу представить, что это приступка, когда это самый настоящий большой гвоздь, да ещё согнутый, на него и встать-то нельзя.

– А то, что он согнутый, в этом и вся изюминка. – Весело сказал Заступник. – Сейчас мы повернём гвоздь за согнутую часть, то есть так, чтобы этот самый клюв упёрся в дно ящика и превратился в отличную приступку, – и Заступник ухватился за гвоздь. – Давай, Пустолай, помогай, поворачиваем… вот так,… идёт…, идёт, дорогой он наш…, ещё усилие…, пошёл, милый… Так…, так…, ещё немного… Гвоздь-не шуруп – его повернуть совсем нетрудно, тем более с таким хорошим рычагом, как его изогнутая часть…. Вот и всё… Как, брат Пустолай, похож теперь гвоздь на приступку? Эта приступка даже под двумя, такими как я, не сломается и не согнётся, потому, как изогнутая часть в дно ящика уперлась, образовалась сильная опора. Одна опора – стенка ящика, а другая – его дно.

– Здорово!– изумился Пустолай.

– Ну и как – удалось превратить вред в пользу? Или нет?…

– Удалось! Оказывается, этот Альтшуллер не простак.

– То-то… же. Я рад, что ты оценил его учение. Это как раз то, что нам и надо… Придержи-ка меня, брат Пустолай, чтобы я с этой приступки не свалился, я на неё сейчас встану.

Пустолай стал придерживать Заступника, а тот, встав на гвоздь, упёрся головой и руками в крышку ящика и поднатужился. Гвоздь под ногами Заступника совсем не гнётся, а крышка вверх поднимается. Вот уже изрядная щель образовалась, свежий воздух в ящик пошёл, дышать легче стало. А раз дышать стало легче, то и сил прибавилось. Ощутил в себе прилив свежих сил Заступник, да и махом сдвинул крышку в сторону. Образовалось отверстие, в которое можно было уже свободно вылезти.

Игрушки облегчённо и радостно вздохнули.

Глава 21. Ответственное задание

С совещания Мария Васильевна зашла к начальнику розыскного отдела Музе Карповне Городец.

– Что ты на это скажешь? – спросила Мария Васильевна, – криминальный бизнес неистребим?

– Напротив, истребим, – только это как грипп, каждый год появляются новые разновидности. Кстати, подруга, здесь могут быть использованы малолетки, а это уже по твоей части. Поспрашивай, может быть чего и прорежется?

– Ты думаешь?

– А что, очень удобно – дети лазают по чердакам старых домов, заброшенным сараям и так далее, собирают всякую утварь постарее. На них и внимания никто не обращает. Вот тебе и первая ступень законспирированной организации. Вторая ступень – отбор вещей, представляющих интерес, это уже не сложно. Далее – реставрация, дело прибыльное, а раз прибыльное, то и реставраторы из числа художников и других мастеров своего дела найдутся. Далее – одни вещи идут за границу, а другие реализуются внутри страны, через базары и лотки. Есть такие лотки и на нашем Сенном рынке.

– А как же за границу? Таможня для чего?… – спросила Мария Васильевна.

– Не знаю,… нашли видно ход. Думаю, что «Рубин» или «Изумруд», о чём говорит интерпол, это конспиративное название.

– А что, разве названий два?

– Обязательно, подруга… И не только два названия имеется, одно название совершенно легальное, а другое тайное, криминальное… Кроме этого есть и офис, и приличное, не говорящее название легального предприятия, типа «Рога и копыта». И сидит в этом офисе дядёк пенсионер с мизерным жалованьем и пустяковым оборотом в банке, так что не подкопаешься.

– Полковник говорил о доценте Забродине … – сказала Мария Васильевна.

– Эта, подруга, организация легальная, наверняка там будут только мелкие недочёты. Дело, возглавляемой им комиссии, вещь оценить и всё. Потом, они всегда скажут, что на момент оценки данная вещь не являлась в культурном плане значимой, дескать, реставраторы постарались, вот и всё. – Тут она встала и стала ходить по комнате, говоря. – Нет, капитан. Этих угрей надо ловить в рукавицах из наждачной шкурки, чтоб не выскользнули. Подумай, Мария, кого они и как могут использовать из твоего подросткового хулиганья? Они ведь им нужны только для первого этапа, для сбора. Для этого наверняка организовали приёмные пункты цветмета, подпрягли старьёвщиков с лотками. Как думаешь?

– Есть у меня на примете несколько подростков, антиквариатом занимаются, бизнес у них такой…, только не торопи…, мой контингент деликатный, тут с наскока не возьмёшь. Скоро не обещаю, другие дела давят.

– А ты помощника подключи, младшого…

– Я его уже подключила, разбирается, кто автомобильные колёса у адепта отечественного бизнеса прокалывает?

– И как?

– Опыта нет, но соображает.

Кстати, Митина я у тебя, наверное, заберу в свой отдел. Я из него опера сделаю. Вот у тебя поднатаскается малость…

– На тебе… похвалилась… – шутливо сказала Мария Васильевна, – сразу и отбирают, так дело не пойдёт. Хоть ты мне, Городец, и подруга, но сухарики-то врозь…

– Не упирайся… Ты ведь знаешь, как трудно с сыскарями? В этой профессии без таланта не обойтись, тут чутьё нужно. Хороший сыскарь нутром чует, это врождённое. Мне, кажется, что у Митина это чувство есть.

– Сыскарь сыскаря за версту чует, так что ли?.. Я, майор, его силой удерживать не буду. Пусть покажет, на что способен?

На этом их разговор закончился, Мария Васильевна ушла, а Муза Карповна стала продумывать поставленную задачу. Она перебирала в памяти имена, связи, ходила по кабинету, пытаясь склеить отдельные криминальные цепочки, мысленно ставя во главе подпольной фирмы то одного, то другого, казалось, приемлемого кандидата из воровского мира, но тут же сама отметала надуманное. Схемы не склеивались. «Это не жизнеспособно, – проговорила она вслух. – Наверняка это новые люди, не засвеченные, без всяких ниточек, а начинать разработку с чистого листа всегда сложно».

....................

Как только Мария Васильевна пришла в свой кабинет, она попросила Юру записать и запомнить несколько фамилий. Юра понял, что Мария Васильевна озадачена и не стал ничего спрашивать. Но она заговорила сама.

– Кто-то сплавляет на запад культурные ценности… К этому могут быть причастны дети. Их могут использовать как сборщиков старинных вещей. Нас просили обратить на это внимание, поспрашивать. Вроде бы мелькает некая подпольная фирма «Рубин или «Изумруд», запомни, это важно. А сейчас возьми лист бумаги и запиши, надо будет выйти на контакт. Записывай: « Мухаев Вадик, восьмой класс – 83-я школа»; Грогхотов Илья, седьмой класс – 58-я гимназия. Школа и гимназия находятся недалеко друг от друга, – говорила Мария Васильевна, шагая по кабинету от двери к окну и по памяти диктуя Юре имена, фамилии, клички, классы и школы, – записал? Запоминай характеристики.

– Мухаев – отпетый бездельник, всё время пропадает на пруду, рядом с девятиэтажками по Марине Расковой, катается на плотах.

– На каких плотах? – спросил удивлённо Юра.

– Мальчишки приспособили под плоты деревянные барабаны, с которых смотали рабочие кабель, на них и катаются по пруду, бои устраивают. Так вот он на этих плотах постоянный клиент. Но не он главный. Мухаев, по прозвищу «Муха», интересен как друг Пегасова Лёни, прозвище «Пегий» или «Пегас», учится в восьмом классе. Если первый – пустое место, то второй может что-то и знать. Помнишь? Мы с тобой о них уже говорили…

– Вроде говорили…

– Тут не должно быть никаких «вроде» и «кажись», младшой, вырабатывай профессиональную память, это важно. В каждой профессии необходима своя память. У нас своя, а у кого-то своя. Так, возвращаемся к нашим разбойничкам. Присмотрись. Главное в нашем деле не спугнуть. Если сложно, давай я сама с ними поговорю…

– Спасибо Мария Васильевна, я уж как-нибудь сам…

– А вот, как-нибудь, нельзя, – строго заметила Сорокина. – Дети, младшой, гораздо ранимее взрослых и наблюдательнее. Они много чего знают, на что мы взрослые не обращаем никакого внимания. У них цепкая память. В любом случае они просчитывают собеседника сразу. Есть у них такое, не испорченное ещё цивилизацией мышление. Это даже и не мышление по большому счёту, а некая фантазия,… но, как ни странно…, срабатывает. Мне ещё ни разу не удавалось ребёнка раскрутить в лоб, он просто замыкается. Единственный верный ход – это войти к нему в доверие. Детское доверие много стоит. Но у вас вряд ли чего выйдет, если вы сами не будете ему всецело доверять. Советую вам начать с собственного доверия. Если с собственным доверием ничего не получится, то любой шкет вам такой лапши на уши навешает, только слушай… это запросто, у них фантазии только отбавляй, нашим операм бы не грех этому поучиться.

– У партизан подростки были великолепными разведчиками, – вставил Юра.

– Вот-вот. Это они могут.

– Спасибо, Мария Васильевна… – краснея, сказал младший лейтенант, – учту, – и, отдав честь, как-то нарочито по-военному, вышел.

«Сам ещё ребёнок, – подумала Сорокина, посмотрев в след Митину. – Его молодость и застрявшая не по годам детская непосредственность ему и помогут, должны понять друг друга» – и, покачав головой, села за стол, чтобы доделать отчёт.

Глава 22. Поведанная тайна

После поездки Костя и Антон сразу пришли в клуб, но Пал Палыча в нём не оказалось. Встретившийся сторож сказал, что все уехали в пионерский лагерь «Дубки» на экстренное районное мероприятие. Ребята поняли, что сегодня педагог не вернётся.

– Хотели находку показать, а его, как назло нет, – проговорил недовольно Костя.

– Так всегда бывает, – подтвердил Антон, – когда позарез нужно, то и нет.

– Диман мне диск обещал дать, надо сходить, – сказал Костя, – пойдёшь? – обратился он к брату.

– Не-а…

– Почему?

– Я лучше здесь, на пруду посижу.

– Чего здесь делать, на козлятник смотреть?

«Козлятником» жители этого микрорайона называли дом культуры, что стоял рядом с прудом. Дело в том, что он был построен в том месте, где раньше паслись козы. Коз потом повывели, а название осталось.

– Почему Пал Палыча нет? – буркнул недовольно Антон. – Как не надо, так всё время в «Спутнике», а как надо… – он не договорил, душила обида.

– Ладно,… сиди, а я сбегаю к Диману, – сказал Костя, а то куда-нибудь тоже утопает.

– Иди… – и Антон стал смотреть на набегавшие на берег волны.

Так он сидел, пока не бросил взгляд на прибитый к берегу волнами круглый деревянный плот. Антон встал, подошёл к берегу, ступил на плот и, оттолкнувшись палкой от берега, поплыл. Он не заметил, как оказался на средине пруда. Плот мог выдержать и троих ребят, таких как Костя, а одного Антона он держал хорошо. Верхние доски на плотике были сухие и даже тёплые от пригревавшего солнышка. Антон лёг на плотик и стал смотреть в небо.

Редкие облака плыли в нежной синеватой зыби. Справа они цеплялись за коллективные антенны на крышах девятиэтажек, а слева – за макушки высоких деревьев, обрамлявших пруд и отделявших его от строящегося спортивного комплекса. Солнце смежило глаза и, пропуская его лучи сквозь ресницы, мальчик удивлялся разнообразию свечений.

Антон склонил голову набок и стал смотреть то на камыши около берега, то на гребешки волн. Когда ты лежишь почти на воде, то впечатление от этих камышей, зеленоватых волн и трепещущих крылышками над водой бабочек, совсем иное, нежели когда наблюдаешь всё это с берега. С плотика всё выглядело сказочно красиво. Камыш был похож на великанов, которые в погоне за мальчиком наткнулись на водное препятствие и, зайдя по колено в воду, и не решаясь дальше преследовать беглеца, только стоят и качают головами, а обрывистый бережок в это время вырастает в размерах до неприступного горного массива.

И вдруг Антон увидел, как по краю его круглого плотика скачет самый настоящий человеко-конь с трезубцем в одной руке и со щитом в другой. «Так это наша находка, – подумал Антон, – а, может быть, я просто сплю и мне всё это представляется? Но, я же не сплю, я вижу камыши, деревья, волны. Тогда что это? Такого не бывает…»

– Такого не бывает, – проговорил он вслух. Но, тут же у самого уха он ясно услышал голос: «Бывает,… бывает,… да приди в себя,… ты, лежебока».

Антон встрепенулся, и пристально посмотрел перед собой. Нет, ему ничего не почудилось. Перед ним действительно скакал по жёлтым доскам плота тот самый кентавр, которого они нашли на чердаке старого дома. Для убедительности Антон сунул руку в карман. В кармане игрушки не было.

– Что-о, почива-ешь, Тоша!? Не время почивать, да под лучами светила нежиться, – услышал он тоненький, но пронзительный голосок.

– А ты что, разве настоящий, а не игрушка!?– спросил Антон удивлённо.

– Мамушка ненастоящих не лепила, и потом, мне некогда здесь болтать, а надо выручать из беды товарищей, – проговорил кентавр.

– Постой. Какая мамушка? Какие товарищи? Как тебя зовут? Ты что, пришелец из прошлого?

– Причаливай скорее к берегу, мальчик. Я не смог от тебя ускакать только из-за этой воды. Я страшно её боюсь.

– Отчего же ты её боишься?

– Потому, что я так сделан.

– Я не понимаю,… нет-нет,… нет. Я догадался. Ты не обожженная игрушка. Нам Пал Палыч об этом рассказывал, да и мы сами чаще всего лепим сушки. Мы всё это в кружке узнали, – похвастал Антон.

– Вот видишь, какой ты умный и знающий человек, – проговорил кентавр.

– А как тебя зовут? – поинтересовался Антон.– Ты меня по имени называешь, а я не знаю как тебя называть…

– Меня зовут Свистопляс. Я самая древняя игрушка.

– А почему Свистопляс?

– Потому, что я умею очень хорошо свистеть, а скачу так, что ни одна лошадь за мной не угонится. Встаю на дыбы, то есть, на одни задние ноги. Могу развернуться на копытах задних ног на 360 градусов. В сражении я использую все эти приёмы и издали кажется, что я пляшу, вот и прозвали меня Свистоплясом.

– Так почему ты от меня хотел сбежать?

И тут кентавр перешёл на шёпот. Он подскакал к лицу Антона и тихо заговорил:

– У меня в старом доме остались друзья, много друзей. Пегас и Муха обнаружили нас, но взяли только одного Гуделку, а вы меня. Неровен час, они вернутся и возьмут всех остальных.

– Откуда ты знаешь про Пегаса и Муху?

– Они так себя называли, когда залезли на чердак, а вы с товарищем стояли за трубой.

– Это не товарищ, а Костя, мой родной брат.

– Ты прости, я пока в родственных отношениях мало чего понимаю.

– Кто эти твои друзья?.. Откуда?.. Как попали на чердак?.. – спросил Антон.

– На чердак их отнёс в ящике дворник Никита.

– Мы знаем дворника Никиту. Он нам сам разрешил залезть на чердак, – сказал Антон.

– А мы подумали, что вы воры… или люди нового хозяина дома.

– Какого хозяина?

– Да греби ты к берегу и не останавливайся… – укоризненно сказал Свистопляс.

После этого Антон, ещё в полной мере не осознавая широту проблемы, усиленно заработал палкой, а Свистопляс, забыв, что он может размокнуть, склонился и пытался, лежащей на плотике веточкой достать дна, но дна не было. А, в общем, какое там дно, когда для Свистопляса пруд был – целое море.

– Какого хозяина? – переспросил Антон, – продолжая грести.

– Такого хозяина… Мы слышали и видели, что дом купил толстенький господин с круглой головой и в белых брюках. На вид добрячок. Мы его даже и прозвали «добрячок». С ним была красивая на личико синеволосая девица, её глиняши прозвали «Барби». Сначало они нам добренькими показались, а потом… – и губы Свистопляса задрожали. – Они хотят дом сломать, а на его месте построить коттедж. Не знаю, что это такое. Ясно только одно, что нашего старого дома не будет, а над моими братьями нависла опасность. Они ведь сидят в ящике из-под мыла. Мы их с Глиней хотели выручить… А тут эти мальчишки Пегас с Мухой, унесли моего друга Глиню.

– Какого Глиню?

Тут плотик стукнулся о береговую кромку. Антон и Свистопляс спрыгнули на берег.

– Мне надо идти выручать друзей, – проговорил кентавр, – счастливо оставаться, Тоша, – и он, было, направился прочь, но Антон его остановил.

– Я тоже с тобой пойду!

– Зачем тебе?

– Не могу поступить иначе, когда кто-то в беде.

– Великолепно,… идём вместе… – обрадовался Свистопляс, – а то я не очень ориентируюсь в городе, а точнее – совсем не ориентируюсь. Я по дороге расскажу тебе немного о моих братьях и сёстрах, о Глине… Хорошо?

– Кто такой Глиня? – шагая рядом с Свистоплясом, снова спросил Антон.

– Глиня – мальчик. Его ещё Гуделкой зовут. Глиня – его настоящее имя, а Гуделкой его игрушки прозвали, потому как имеет на груди и животе игральные отверстия и может наигрывать музыку. Он для меня марши военные играет. Мы с ним друзья-соратники и друг друга понимаем без слов. Если желаешь знать, мы с ним создали : «Лигу борьбы за справедливость и порядок» сокращённо «ЛБСП» и боремся с вещизмом, алкоголизмом и прочими человеческими слабостями.

– Интересно, – удивлённо сказал Антон, – а мы с ребятами до этого не додумались. Я, правда, читал в одной книжке, что были тимуровцы, которые боролись с хулиганами и помогали старикам и детям, но это было так давно.

– А они с вещизмом боролись? С пьянством, табакокурением, сквернословием? – заинтересованно спросил Свистопляс.

– Нет, с этим не боролись,… Обворовывать чужие сады мешали… – сказал Антон, вспоминая прочитанную им повесть «Тимур и его команда», – а вы, значит, боретесь?

– Обязательно. И ещё как…

– И каким образом?

– Вот недавно пришёл к нам во двор один любитель выпить, сел под Никитину вишню и опорожнил целую бутылку горячительного, вторую бутылку раскупорил, да разомлел на солнышке, задремал. Мы в это время с Гуделкой подкрались, содержимое бутылки вылили, а воды туда налили.

– А дальше что?

– А ничего, – улыбнулся кентавр, – очнулся мужичок, бутылку нащупал и в рот тянет, думает, что заветную влагу пьёт. До половины выпил, отнял от рта, смотрит на бутылку и ничего не понимает. Вот смеху было…

– А что с табакокурением? – спросил заинтересованно Антон.

– Тут тоже от души посмеялись… Нюрка у нас во дворе живёт, в школе учится, а курит. Мы выследили, где она сигареты от родителей прячет, за сараем, в воробьином гнезде, достали пачку, сигареты вынули и подмочили. В общем, Нюрка сигарету раскуривает, пыхтит, дым в глаза, кашляет, чихает, а толку никакого. – И чтоб окончательно сразить Антона добавил, – Мы ещё устраиваем акции.

– А это что такое? Лекции что ли всяким матершинникам читаете?

– Не-е-е, у нас свои способы. В нашем дворе живёт один предприниматель, он в своей машине музыку гоняет, развлекается.

– А что, нельзя?

– Почему же нельзя. Если по-нормальному – то можно. А он включит на всю мощь магнитолу и двери в своём Мерседесе откроет. Он двери открывает, а люди окна и форточки закрывают.

– И что же, вы ему провода перекусили что ли? – спросил Антон, заранее улыбаясь.

– Нет, мы ему шины прокалываем, когда включает, – и довольно засмеялся.

– Лихо вы развернулись, – с завистью сказал Антон.

– Правда, не все игрушки разделяют наши взгляды, – вздохнув, сказал кентавр. – Одни подсмеиваются и считают, что это чудачество или завихрения молодости. Так говорят Мурлотик и Пустолай. Только не все так думают. Дуня и Катерина, чувствуется, за нас боятся, что мы влипнем в какую-нибудь историю и для порядка ворчат. Васька-гармонист, Белянка и Смуглянка – одного поля ягоды, этим гламур подавай, они над нами подсмеиваются, да ёрничают и больше ничего. Так мы этому Васяте-гламурщику тоже подстроили, взяли и подкрутили колокольчик у Саратовской гармошки, Васька нажимает на клавишу, а колокольчик только шипит как змеюка, а не звенит весело, как обычно. Правда, потом он всё равно гармошку наладил. Я смотрю, вы стоящие ребята, вступайте в нашу Лигу! Вместе мы таких дел наворочаем, – задорно и убедительно сказал Свистопляс.

– А у вас программа или устав есть? – спросил Антон, с интересом слушая глиняного человека-коня. Спросил так, для порядка, потому как слышал по телеку о таких вещах.

– Нет, – опешил кентавр, – нам об этом никто ничего не говорил,… мы просто боремся, вот и всё. Расписание есть по борьбе со злом.

– А вы его не на трубе вывесили? Там ещё Англия значится… Мы посмотрели с Костей, но так ничего и не поняли.

– Да, на трубе… А программа это что такое?

– Программа, – проговорил Антон понемногу краснея, – программа,… программа. – Он явно не знал, как ответить на этот вопрос, потому как над этим словом никогда не задумывался. Наконец он справился с минутной растерянностью и твёрдо сказал, – в программе цель ставится.

– Что за цель? – спросил кентавр.

– Чего вы желаете добиться? Вот, чего вы с Глиней-Гуделкой хотите добиться своими акциями?

– Мы хотим, чтобы все: и люди, и игрушки, и животные жили хорошо, – ответил, не раздумывая, Свистопляс.

– Как это хорошо? Это понятие растяжимое. Ваш музыкальный предприниматель уже живёт хорошо, он себе хорошую жизнь устроил.

– Так он для одного себя рай устроил, а мы хотим, чтобы все дружили, занимались своим любимым делом, имели жильё, одежду, еду, а не так – у одного вся верёвка разными платьями да коврами увешана, а у другого одна рубашка и то штопаная. Это мы в нашей Лиге считаем неправильно. А ты как считаешь? – Кентавр с любопытством посмотрел в глаза мальчику.

– Я тоже так думаю, – твёрдо сказал Антон. – Только тут надо различать, кто эти рубашки да автомобили честным трудом заработал, а кто украл? в целом же, я – за.

– Вот и хорошо! Вот и отлично! – с жаром проговорил Свистопляс. Оказывается мы с Гуделкой не одни. Оказывается и среди человеческих детей есть те, кто разделяет наши взгляды… – и он крепко двумя передними копытами и двумя руками пожал Антону руку. – Не должно быть на земле такого, что один под забором спит, а у другого хоромы на одного, не по совести это,… правда?

– Правда, – сказал Антон. – Есть ещё пословица, что от трудов праведных – не бывает палат каменных.

– Мы хотим, чтобы всё было по совести, – добавил кентавр, стараясь приспособить свой шаг под шаг Антона. У Антона шаги были широкие и Свистоплясу нередко приходилось идти с прискоком, чтобы находиться вровень с Антоном. – Никита говорит, что законы тоже должны быть совестные

– Это вы здорово придумали,… настоящим делом занимаетесь. – Восхищённо сказал Антон. – Только мне непонятно, как вы праведные богатства от неправедных отличаете?

– С этим была у нас проблема. Теперь мы над этим голову не ломаем, все должны жить исходя из принципа разумной достаточности. Если нет в потреблении разумной достаточности, то извини и подвинься.

– Что это за разумная достаточность? Я о такой не слышал.

– Ты же в школе учишься, а не слышал. – С укором сказал Свистопляс.

– Может быть в старших классах скажут, а пока нет…

– Твой брат старше тебя?

– Старше.

– И ему тоже не говорили?

– Не говорили… – и Антон покачал головой.

– Чему же вас там учат? – посетовал кентавр,– это же главный закон жизни на земле и ему не учат. Кентавр ещё немного повозмущался насчёт школьного обучения, а потом сказал: – Ладно, это дело поправимое. Я тебе сейчас всё объясню, нас этому мамушка учила и Никита об этом говорил. Вот животные, например, не обжираются и имеют всего одну одежду: птицы – перья, овцы, козы, собаки, кошки – шерсть. У каждого только по одной шубе и не больше.

– Ты тут не прав, – сказал Антон, – собаки на лето и в зиму волосяной покров меняют, это для того, чтобы летом было не жарко, а зимой не холодно.

– Ну, хорошо, хорошо, пусть две одежды или даже четыре, там ещё есть весна или осень, когда не холодно и не жарко. Так всё равно получается всего четыре, но не сто четыре. Вот это и есть разумная достаточность. У животных она в генетике заложена, а у человека нет, он доложен сам себя ограничивать в любом потреблении. Понял?

– Понял, только зачем тогда всякая реклама?

– А её и не должно быть в том виде, в каком она есть, – весело сказал Свистопляс, – наша реклама навязывает товар, а стало быть, и раздувает потребительскую алчность, заражает человека болезнью потребления.

– Надо чтоб были просто информационные листки с наименованием товаров и их назначением, – добавил Антон, – без всяких видеороликов и тому подобных рекламных трюков.

– Я вижу, ты проникся, – довольным голосом сказал Свистопляс. С такой рекламой мы тоже боремся, чтоб вредные привычки и вредные потребительские умонастроения не разжигались.

– А что? Разумная достаточность – это здорово! Я «за». Хорошо, что наш разговор не слышит Мухаев, он бы был против.

– Почему?

– Он очень любит всякие напитки, особенно лимонад. Он однажды лимонада напился так, что к нему скорая помощь приезжала, клизму делали. Только это ему не помогло.

– Что? Клизма не помогла?

– Случай этот одуматься не помог. – Уточнил Антон.

Какое-то время шли молча.

А ты тоже хорош, – сказал кентавр, обращаясь к Антону. – Я только собрался выручить друга, как ты схватил меня и положил в карман. Разве это дело, хватать меня при исполнении долга!? А теперь я не знаю, куда унесли Глиню? Да и игрушки сидят в ящике. Мы с Глиней пытались его открыть, даже трезубец погнули, да ничего не вышло. Потом этот Муха,… хвать Глиню, и в карман.

– Мы это поняли из разговора Мухи и Пегаса,– сказал Антон.

– Вот – вот, и не стало Глини.

– Тогда надо ехать на Большую Горную на выручку, надо освобождать игрушки из ящика, – сказал Антон.

– А я о чём тебе битый час толкую.

Конечно, Свистопляс говорил ни целый час, а не больше пяти минут, они дошли только до пешеходного моста через железную дорогу, а мост был от пруда в пяти минутах ходьбы. Вскоре они пришли на троллейбусную остановку на четвёртом жилом участке. Антон, предусмотрительно, заранее положил Свистопляса в нагрудный карман, чтоб на него кто не наступил и вскоре они уже ехали в троллейбусе по широкой, набитой автомобилями, улице.

– Где мы едем? – спросил Свистопляс, высунувшись из нагрудного кармана.

– По улице Чернышевского, – ответил Антон. – Сиди ты спокойно, не дёргайся.

– А остановку не проедем? – спросил Свистопляс.

– Нам до конечной, не боись.

– А где эта самая «Конечная»?

– В аккурат около краеведческого музея сойдём, а там рукой подать, – успокоил кентавра Антон. Только Свистопляс никак не мог успокоиться, видно ему каким-то образом передавалось волнение других игрушек, находящихся в ящике из-под мыла. Он точно не знал, что там происходит, в этом ящике, а происходило там следующее.

Глава 23. Рухнувшие надежды

– У меня очень плохое известие, – сказал Заступник, – сдвинув крышку ящика и наблюдая через слуховое окно за улицей (ящик как раз стоял около слухового окна). – К нашему дому двигаются какие-то оранжевые чудовища и рычат, – прокомментировал он. – Вместо ног у некоторых нечто напоминающее мамушкины очки, только гораздо больше размером, а у одного блестящая и постоянно бегущая лента. По всей видимости это завоеватели. А вот этот с ногами, похожими на зубатого червяка, длинной шеей и зубатой головой напоминает мне Змея Горыныча, в новых латах. Думаю, что это очередная хитрость Змея Горыныча или Бабы Яги. Они на это дело горазды.

– Что это значит? – спросила настороженно Дуня.

– Не знаю… – пожал плечами Заступник, – аг-рес-сия, видно.

– Раз Заступнику удалось открыть ящик, то давайте из него выберемся, – сказал Мурлотик, – и сами посмотрим… Заступник, освобождай пространство, а то расположился как комментатор в кабинке.

– Умная мысль, – проговорил Пустолай и стал подталкивать Заступника под зад. Как только из ящика выбрался Заступник, другие игрушки тоже стали карабкаться. Вскоре все они были на свободе и столпились у слухового окна. Они не знали, что к дому подходит строительная техника и что оранжевые доспехи – это никакие ни латы или хитрости Змея Горыныча, а машины и механизмы с заводской окраской. Через слуховое окно было видно, как оранжевые машины полукольцом располагались около дома, в стороне стоял возбуждённый Никита, он что-то говорил и постоянно жестикулировал. Но, что он говорил, было не слышно.

– Смотрите, наш Никита! – сказала Дуня радостно.

– Не слепые, видим – заметил Пустолай, – наблюдай лучше.

Поодаль они увидели «добрячка» с синеволосой Барби. Они стояли около своего чёрного «шевроле» и наблюдали за движущимися чудовищами.

А ещё они увидели приближающегося к мамушкиному дому мальчишку, очень похожего на того, что был у них на чердаке и прятался за трубой. Разумеется, они не могли рассмотреть в его нагрудном кармане Свистопляса, а то бы весьма удивились. Мальчишка шёл быстро, видно очень спешил.

..................

Антон и Свистопляс не смотрели в сторону слухового окна и не видели, наблюдающих за ними, глиняшек. Они подошли к дому в тот самый момент, когда во двор въезжала техника. Антоша сразу заметил дворника Никиту. Тот, увидев Антона, предупреждающе замахал руками и прокричал:

– Сюда нельзя, паря,… видишь… – и он кивнул на спецтехнику и самосвалы.

– Чего это они? – спросил, подойдя Антон, и кивнул на бульдозер и погрузчик.

– Дом собираются ломать, – сказал дворник, пытаясь скрыть набегающие на глаза слёзы.

– Что? Дом!! – воскликнул удивлённо Антон и рванулся к крыльцу, но Никита поймал его за рукав:

– Куда ты?!… Головы не жалко…

– Там же игрушки!! – выкрикнул Антон.

– Погоди, не торопись,… стой здесь, может быть удастся уладить. Я сейчас, – и он пошёл к Фоме Фомичу.

....................

– Зачем Никита пошёл к этому «добрячку»? – проговорила Катерина – мальчишка на месте остался, а он пошёл, видно решил с чудовищами через «добрячка» дипломатические переговоры вести.

– Ты не права. «Добрячок» и Барби заодно с этими рычащими чудовищами, – проговорил Заступник, – он даже показывает им где встать, то есть выстраивает их для нападения. Такого в моей боевой практике ещё не было. Жаль, нет с нами Свистопляса. Может быть, он что-нибудь вспомнил бы из жизни древних славян. Возможно, в тысячелетней практике народа уже были такие ситуации?

Оранжевые чудовища, рыкая и поднимая пыль, выстраивались около дома. Никита, подойдя к «добрячку», что-то пытался ему объяснить, видимо в последний раз, он размахивал руками и что-то доказывал, но из-за рыка оранжевых чудовищ, его не было слышно. Было видно, что он очень недоволен ответами «Добрячка». Такого возбуждённого и сердитого лица у Никиты глиняшки никогда не видели. А если бы не рычание, то они обязательно бы услышали следующий диалог.

Никита: Мы так Фома Фомич не договаривались, не по-честному это!…

Фома Фомич: – Никита! Кто тебе мешает лежать под твоей вишней? Никто… Ты как получал свою зарплату, так и будешь получать. Тебе хватало её на пиво, так чего тебе ещё надо? Я тебя устроил ещё дворником к очень порядочному человеку. Он тебя обижает?… Нет… Чего тебе ещё ?

Никита: – Я пиво не пью.

Синеволосая: – Он, наверное, сухого винца марочного захотел. Так, Никита? Чего молчишь?

Никита: – Вы же говорили, что не тронете дом,… не будете его ломать…

Фома Фомич: – От своих слов не отказываюсь, говорил, обещал. Так это на тот момент было, но планы и обстоятельства меняются… А чего бы ты хотел? – спросил Фома Фомич, глядя на дворника улыбчивым глазом. Это у тебя обстоятельства раз в жизни меняются, а у нас бизнес, сегодня одно, а завтра – уже совсем другое.

Никита: – Здесь жила последняя игрушечница города,… великая мастерица…

Фома Фомич: – Ну, и что теперь? Жила, померла. Мы её что, воскрешать должны, или мавзолей для неё построить?

Никита: – Не воскрешать, а сделать из этого дома музей. Ведь здесь всё есть: и сита, и крупорушка, и игрушки, и лари. Это же история, это память,… нельзя так.

Синеволосая: – (в лицо Никите) Ха-ха-ха! Даже и не подумаем. И вообще,… дядя с метлой! Кто ты такой, чтоб указывать?! Патриот нашёлся…

Никита: (угрожающе подняв метлу) Уматывайте отсель по добру – по здорову!

Синеволосая: – Он нам,милый, кажется, угрожает!.. Ах ты сиволапый…

Дальше можно не комментировать. Что происходило во дворе потом, глиняшки и так хорошо видели. А ещё они видели, как напротив, наблюдают из густых кустов за происходящим во дворе двое мальчишек. И уж что-то очень знакомыми кажутся им их фигуры. Один низенький, широколиций в фуражке с длинным козырьком, другой в клетчатых брюках с интеллигентным лицом. В этих наблюдателях было что-то знакомое.

– Присмотрись – ка, брат Мурлотик, вон к тем молодцам, что из овражка выглядывают, – проговорил Заступник, – не кажется ли тебе, что это они унесли нашего Глиню с чердака. Вон тот, что поменьше, сунул его в карман.

– Ты прав, – ответил кот, – это они. И мой аналитический ум говорит о том, что и этот мальчишка, и те двое в овраге, пришли по нашу душу, только их «добрячок» опередил. Эти двое в овраге, о чём-то совещаются? У них озабоченные лица. Они друг друга тогда ещё «Пегой» и «Мухой» называли. По ним видно, что не ожидали они здесь увидеть чудищ.

....................

Этого Пегас и Муха действительно не ожидали. Хотя они могли, как только пришли, пробраться в дом, но помедлили, пытаясь определить, где дворник, уж очень не хотелось зарабатывать метлой по спине и пока оценивали обстановку, во двор стала въезжать строительная техника. Первыми въехали два оранжевых самосвала.

За ними проследовал на больших колёсах погрузчик с покачивающимся ковшом и блестящими стальными зубьями, а потом, лязгая гусеницами, въехал бульдозер с огромным стальным ножом впереди.

– Вот тебе раз, – сказал разочарованно Пегас, наблюдая за движущейся техникой. Опять неудача. Заколдованный что ли этот дом под черепицей или нам горбатая ворона дорогу перебежала?! – Следом за техникой во двор въехал чёрный «шевроле». Из него вышли улыбчивый господин в белых брюках и синеволосая дивица.

– Знакомые всё лица, – проговорил Пегас, вытягивая шею и высовываясь из своего убежища, чтобы получше рассмотреть приехавших.

– Откуда ты их знаешь? – спросил Муха. – Я их раньше не видел.

– А я видел…

– Где же?

– На свалке, вот где… Это сам директор свалки Тараканов со своей мымрой.

– Он тебя знает?

– Нет… я дело на свалке только с Симой имел. Его видел на расстоянии. Сима меня к нему не допускал. Ему близ Тараканова лишние люди ни к чему были.

– А что ты на свалке делал?

– Деньги делал, – что там делают!

– А я думал, что там мусор закапывают, – удивлённо сказал Муха.

– Одни деньги закапывают, а другие их раскапывают. Я отношусь к тем, кто их раскапывает.

– А что ты меня туда не сводил?

– Меня самого оттуда попёрли… Конкуренция. Свалку под собой Сима держит. Я ему конкурент. У него там бомики в мусоре ковыряются. Свалка, Муха, – это Клондайк. Туда вместе с мусором такие вещи вывозят – им только в музее стоять. А сам Сима там деньги нашёл, зелёненькие, доллары, настоящие.

– Везуха, – проговорил Мухаев и глаза его жадно заблестели.

– Не будь рабом зелёных, – весело проговорил Леонид.

– А сам по базарам таскаешься, что скажешь, не из-за денег? – проговорил сердито Муха.

– Меня интересует процесс их добывания и шествования их по человеческим душам. Запомни, Муха, – процесс добывания денег это простой механизм. Схема – шестерёнки, винтики и гайки меня уже не впечатляют, я с этим давно разобрался.

– Что ж тебя впечатляет?

– Меня интересуют более высокие материи. Ладно, об этом, всё равно не поймёшь. Только знай, если в тебе проявиться алчность – брошу.

– А кого возьмёшь, Костяна?

– Костян думающий, но не рисковый, а мне адреналин в жилах нужен.

Пегас замолчал; замолчал и Муха. Оба стали наблюдать за тем, что происходит во дворе.

И вдруг Пегас стал втягивать шею и укрываться за кустами. Муха посмотрел во двор и увидел, что к дому приближается дворник с мальчишкой. В этом мальчишке они узнали Антона.

– Вот тебе киндер-сюрприз, – удивлённо воскликнул Пегас. – Час от часу не легче и подозрительно поглядел на Муху. Муха отвёл глаза. Тем временем, было видно по жестам Антона, что он хочет проникнуть в дом, но Никита его удерживает. Тут подъехал Камаз и загородил от них и двор и дом.

– Нашёл, где встать, – пробурчал Муха. Камаз стоял не долго. Когда он отъехал, они увидели, как двое из охраны Фомы Фомича избивают лежащего на земле человека.

– Наверное, дворника, – сказал Муха.

– Кажется…

– Так ему и надо косовязому, – сказал Муха, нечего метлой спины подметать.

– Заткнись, – зло сказал Пегас.

– Я чё, не правду говорю?

– Правду, только кислую.

– Какую, какую??

– Плакали наши денежки, – вместо ответа сказал зло Пегас. Такого провала у него ещё не было.

– Давай посмотрим, интересно ведь, – сказал Муха.

– Чего тебе интересно? – грубо и зло спросил Пегас.

– До смерти убьют или нет, – часто моргая ресницами проговорил недоумённо Муха.

– Чего, на голову бо-бо! – Проговорил удивлённо Пегас, – мы к этому делу не причастны, ещё в свидетели загребут. До смерти не убьют, народу много, вон сколько столпилось на противоположной стороне… Жить надо по-тихому. – Пегас плюнул на землю, проговорил зло. – Ну и скоты! Вот скотобаза!

– А чего ругаешься?

– Не твоё дело, наблюдай давай.

– А чё наблюдать, этот Тараканов приказал мордоворотам избить дворника, вот и всё, тут и валенку понятно. Видишь, какая у него презрительная мина, как он глядит на этого дворового.

....................

И действительно, улыбчивый глаз Фомы Фомича налился злобой, он кивнул двум молодым крепким парням, повидимому телохранителям, и те, взяв избитого Никиту за руки и ноги, отнесли и, раскачав, бросили под вишню, сказав напоследок: «Вот тут и лежи, спаситель отечества, знай своё место. А будешь плохо лежать, то мы вернёмся, а тебе это нежелательно. Если мы вернёмся, то будет больно и даже очень».

– Я тебя не боюсь! – выкрикнул Никита и плюнул в лицо верзиле. После чего последовал удар в лицо и Никита повалился под вишню. Из разбитых зубов его полилась кровь. Вдруг, откуда не возьмись, появился Антон, и, прыгнув на верзилу, вцепился ему зубами в руку. Верзила выдернул руку. «Сволочи,… Сволочи!!» – кричал Антон и бил кулачками верзилу по спине, голос его терялся в рёве моторов. Он заступился за дворника, но этот поступок ему даром не прошёл. После хорошей оплеухи он упал на Никиту, затем вскочил, но Никита удержал его за рубашку и, покачиваясь, встал сам.

Ах! Как бывает порой страшен тихий простой русский человек в гневе своём. Когда не очень крепкое тело его вдруг наполняют неведомые силы дикой ярости. Какие гены и почему, до селе молчавшие, вдруг заявляют о себе и руководят русичем? Откуда в нём берутся силы, смелость и решительность, чтобы с таким жертвенным отчаяньем сопротивляться злу? В это время в нём перестаёт работать внутренний закон самосохранения, а равно и другие законы выживаемости, потому как лопается с визгом и стенанием пружина терпения и миролюбия, заложенная в него творцом, и выходит русский человек из себя, а его миролюбивая и жалостливая душа летает в отчаянье по телу и ищет спокойного места, и не находит его. Или может быть это тёмные тайные силы, поправ закон Творца, перегрузили человеческую душу сверх меры пакостями, которые только они умеют творить над человеческим существом, а затем в испуге разлетаются, кто куда, не в силах контролировать зажжённое ими буйство. Велик кроткий человек в своей несокрушимой ярости праведного гнева.

Никита, поднявшись с земли и отерев тыльной стороной ладони окрававленный рот, вдруг как бы вырос, поднялся, а, может быть, его обидчикам это только показалось, только накачанные телохранители почему-то попятились, а дворник, отбросив в сторону метлу, схватил ближе стоящего к нему верзилу, легко поднял над головой, как поднимает весенняя волна в реке щепку и иной мусор, и бросил его в наполовину наполненный мусорный бак. Охнуло и выгнулось железо бака. Без злобы глядят Никитины голубые глаза на поверженного лиходея и искрящиеся лазоревые смешинки, мелькнув в их глубине, переходят и скользят в складках его губ. Минута и следом за первым верзилой место во втором баке занял другой и только четыре волосатые ноги в до блеска начищенных ботинках, торчащие из баков, напоминают видевшим, разрешившееся здесь справедливое возмездие.

И вот уже Никита поворачивается к Фоме Фомичу и синеволосой. Ужас исказил прелестное личико девицы, и проявилось на её лице внутреннее уродство, до селе прикрываемое маской добропорядочности, а оба глаза «добрячка» Фомы Фомича застыли в злом выражении. Новые хозяева дома впрыгнули в «шевроле» и застучала синеволосая в спину водителя маленькими жёсткими кулачками с одним требованием – немедленно уехать.

Фома Фомич из автомобиля махнул бульдозеристу рукой, дескать, начинай. Трактор тронулся, заклубилась пыль и скрыла Никиту и мальчишку, который бросился к парадному крыльцу дома, и скрыла эта пыль вышедшего из-за угла дома землемера, который никем не замеченный подошёл к мусорке, свалил набок баки с незадачливыми молодцами, затем поднял, вылетевший из мусорного бака мешок, подошёл сзади к Никите и ловко накинул его дворнику на голову, затем подставил ножку и толкнул. И сделал он это расчётливо, без суеты, как делают люди привычное им дело.

Никита упал лицом вперёд, во весь мах, как падает подкошенная трава, только охнула и глубоко вздохнула земля, приняв на себя живую тяжесть тела. И подалась от удара грудная клетка, и вышел из груди богатырский дух, и приняла его земля. Был богатырь, а стал просто человек. После совершонного, землемер тихо и незаметно удалился с довольной улыбочкой на лице, не поворачиваясь и не глядя как озверевшие охранники избивают ногами упавшего…

– Эй! Вы! Палицы захотели! – прокричал из слухового окна верзилам Заступник.

– За что? – проговорила, всхлипывая, Дуня, – Никита добрый, хороший…

– За это самое и получает, – выпустив когти, проговорил сквозь зубы Мурлотик, – шпана проклятая.

– Эй! Вы, сволочи! – закричал Пустолай, – зачем человека обижаете!! – только за шумом работающих двигателей его совсем не было слышно.

– Прощайте, братья и сёстры, пора мне в поход, за правду и справедливость биться, сказал Заступник, – моё время настало, пришёл час, – и он отвесил игрушкам поясной поклон, прижав одну руку к груди, а другую, опустив вниз.

– А как же мы? – проговорила Катерина.

– С вами Мурлотик останется и Пустолай. Они вас не оставят, а мне надо с супостатами драться и искоренять эту чуму из земли русской. Так делали наши отцы, деды и прадеды. Так защищали землю князья и богатыри в прошлом, так должно поступать и нам в настоящем. Простите меня, если я кого обидел. Пусть простит меня мамушкин бог и поможет нам – Он ещё раз поклонился и направился к чердачной лестнице.

И только он сделал шаг к лестнице, как раздался сильный треск и грохот, вылетела рама слухового окна, одна из стропил обрушилась. Игрушки в ужасе спрятались снова в ящик и сама собой от сотрясениия задвинулась за ними крышка. Один Заступник, перехватив поудобнее дубину, остался на месте и приготовился к сражению, а если надо, то готов был принять и смерть, как подобает настоящему воину.

Вот он увидел, как упавшая стропилина придавила крышку ящика. Заступник подбежал к ящику и стал спиной сдвигать с него стропилину. Почему стали падать стропила? он не знал.

А произошло это обрушение потому, что нож бульдозера протаранил стену старого дома. Вбежавший в это время в сенцы дома Антон упал, так как пол под ним зашатался. Выпавший из кармана Антона Свистопляс, тут же вскочил на ноги. Его не испугали пыль и грохот. Вот его копыта процокали по лестнице на чердак. Пыль заволокла чердачное пространство, покосились и кое где рухнули стропила, обвисла кровля, Свистопляс скакал перепрыгивая через какие-то коробки, стулья, стараясь как можно быстрее доскакать до ящика из-под мыла. Вот он видит около слухового окна Заступника, тот пытается поднять с крышки ящика упавшую стропилину. Свистопляс бросается к нему на помощь. Но не успел он сделать двух прыжков, как кровля рухнула, Заступник вывалился в слуховое окно, а Свистопляса спасла печная труба. Она на какое-то время удержала на себе часть кровли, как раз в том месте где находился Свистопляс, но и это длилось секунды. От нового удара дом закачался и как большое, но ещё живое существо, вздохнув осел, завалившись нелепо набок.

– Ребёнок в доме!!! – закричал, срывая с себя мешок, Никита и, держась обеими руками за голову, покачиваясь точно пьяный, превозмогая боль в избитом теле, не обращая внимания на работающую технику, пошёл к дому. Вот он дошёл до дома, стал подниматься на крыльцо.

– Туда нельзя! – услышал он крик бульдозериста, но не обратил на него никакого внимания, потому что знал, что если дом рухнет совсем то…

Никита вошёл в парадную дверь. Пыль застилала глаза. И тут он увидел Антона. Рухнувшая кровля закупорила вход на чердак и Антон силился сдвинуть перекрытие и освободить проход.

Никита взял Антона под мышку и пошёл к выходу, цепляясь одной рукой за рухнувшие балки, повторяя:

– Гат-паразит,… людишки-человечишки… Вот плюнуть-не растереть что делают…

Антон пытался вырваться, а самого Никиту душили слёзы. Вот они вышли на крыльцо, спустились и Никита понёс Антона к изгороди. Антон уже не пытался вырваться, он плакал. Никита донёс Антона до вишни и, не выпуская его из рук, стал смотреть на дом. Он смотрел отрешённо, не чувствуя боли, да и досады тоже, он просто стоял и смотрел как рушится старый дом, рушится его прошлое и настоящее, рушится с этим домом его внешний и внутренний мир, и он откровенно плакал, не вытирая слёз. Пыль покрыла его лицо. И слёзы, скатываясь по щекам, промывали в осевшей пыли на лице извилистые светлые полосы.

– Пусти меня!.. Пусти!.. – вдруг закричал Антон и хотел снова бежать к дому. Он даже хотел укусить Никиту за руку, но в этот момент Антон увидел, как вывалился из слухового окна игрушечный воин. Заступник упал на землю, но тотчас вскочил и, размахивая дубиной, бросился на бульдозер. Бульдозер в этот момент остановился, сдал назад, чтобы сориентироваться и обрушить свой страшный нож на ещё цепляющийся за жизнь дом.

Техника была с иголочки. Иностранная. Ревели мощные моторы, обрушивая историю, уклад, подминая под гусеницы не только разросшуюся крапиву, но и душу Никиты, которая, на время оставив тело, невидимая летала вокруг дома, ударяясь как птица в окна, а тело Никиты просто стояло, поджидая мятущуюся невидимку.

Антон, не отрывая глаз, смотрел на глиняного чудо-богатыря, который, размахивая дубиной, двигался навстречу железной громадине. Блестело на солнце лезвие бульдозерного ножа, из кабины смотрел на стену ухмыляющийся тракторист. В стороне, с подветренной стороны, где нет пыли, стояла чёрная иномарка и из её кабины смотрела на работу техники синеволосая Барби и маленький, толстенький в белом костюме господинчик с сигарой в зубах. Ему было приятно ощущать свою всевластность над этим старым домом, который через минуты превратится в кучу мусора. И если ему захочется, то он одним движением руки остановит всякое движение в этом дворе, и если ему надо, то даже отремонтирует этот дом на старом фундаменте, подведёт под него новые венцы. Но он не будет этого делать. Для него это просто старое с подгнившими нижними венцами строение, которое просто необходимо снести и делу конец.

Тараканов, увидев Никиту, что-то сказал охраннику, тот подошёл к дворнику и сунул ему в карман сторублёвую бумажку. Никита этого даже не заметил… Антон в это время видел, как крошечный богатырь, подступив к железному огнедышащему дракону, ударил его дубиной по блестящему ножу раз, другой, третий… Брызнули из-под кованых шипов дубины искры, но не покачнулся дракон и даже не остановился. Он только поискал фарами-глазами смельчака, который посмел проявить в отношении его дерзость, но, из-за малости последнего, не видел его среди мусора. Но это длилось недолго. Чудище поводило фарами–глазами и наткнулось взглядом на крошечного человечка с дубиной и захохотало сразу всеми двенадцатью цилиндрами чугунного мотора. «Ха!-Ха!-Ха!.. Ха!-Ха!-Ха!..» И запрыгала на выхлопной трубе закрывалка – заслонка, и засмеялись, пища и скрежеща, гусеницы, выбегая вперёд, чтобы посмотреть на удальца. «Хи-хи-хить, хи-хи-хить» – смеялись они. «Дайте мне посмотреть,… дайте мне посмотреть на этого храбреца», – громко говорила одна зубастая и особенно крикливая гусеница, протискиваясь вперёд и расталкивая подруг локтями.

Гусеницы, что достигли первого ряда наперебой удивлённо говорили одно и тоже: «Ах!.. какой он махонький, ха-ха,… а мы думали… Тоже нам герой…». «Дайте нам посмотреть,… дайте нам…» – доносилось с задних рядов. И тут увидел Антон Свистопляса. Он висел в воздухе, прямо над бульдозером на конце длинной жердины, зацепившись поясом за изогнутый гвоздь. «Я иду к тебе на помощь, брат Заступник, – кричал Свистопляс, дрыгая в воздухе ногами и размахивая трезубцем. – Сейчас мы покажем им кузькину мать!!!». Раньше это дрыгающее ногами существо на конце жердины, могло бы вызвать только ироническую улыбку, но не сейчас.

Впереди чудища была стена, именно на неё был нацелен нож бульдозера. Заступник пятился к стене, не зная, что предпринять против закованного в броню дракона, и всё бил и бил дубиной по его стальным клыкам. Вот над Заступником завис бульдозерный нож, он шевелился, выцеливая трещину между брёвнами. Нож на несколько секунд застыл и, примерившись, вонзил в трещину между рёбрами – брёвнами блестящее стальное жало. И посыпалась из смертельной раны засыпка, сохранявшая столько лет в доме тепло в жуткие январские стужи.

После этого удара, дом разом, обмяк, осел и уже не сопротивлялся. А с севера, вдруг надвинулась туча, налетел внезапно вихрь, Барби и Тараканов подняли стёкла в машине, а Никита, прижав к себе Антона, размашисто перекрестился.

И в этот ужасный момент, когда набегающие гусеницы страшилища уже стали накатываться на Заступника, жердина, на которой висел Свистопляс, покачнулась, накренилась и обломилась, кентавр, отцепившись от гвоздя, камнем полетел вниз, чтобы напоследок разделить участь товарища. И это падение Свистопляса для Заступника было спасительным, потому как Свистопляс угодил точно на крышку выхлопной трубы бульдозера и плотно её закрыл. Отработанным газам из мотора стало некуда выходить, мотор зачихал и тут же заглох, двенадцать хохочущих цилиндров испуганно замерли а, набегавшие на Заступника, сверкающие гусеницы остановились. Но дело было всё равно уже сделано – вместо дома во дворе высилась большая куча мусора с торчащими из неё переломанными стропилами, боем кирпича, опилками и отлетевшими к самому её основанию две фронтонные доски, украшенные, вырезанными и набитыми на неё деревянными голубками.

Всё было кончено. Старый, но ещё добротный дом прекратил своё существование. Где-то под кучей должен был находиться ящик из-под мыла, если, конечно, он уцелел. А что сталось с Заступником и Свистоплясом не мог сказать никто.

После того, как дом рухнул, за дело взялся погрузчик. Он вгрызался в кучу, выхватывал из него куски побольше и отправлял в кузова оранжевых самосвалов. Кучка любопытствующих, с подветренной стороны, наблюдала за работой техники. Люди вполголоса говорили кто о чём:

– Любил дворник покойницу, – со вздохом, налегая на «о» говорила женщина крупного телосложения и очень добрым лицом. – Я-то уж знаю.

– Знамо, что-то было, раз охраны не побоялся, – поддакнула худенькая.

– А новый хозяин с размахом, – проговорила Чугуниха, – Никита на них с кулаками, а он ему раз и сто рублей в карман, знай наших. А тот взял,… не побрезговал, а сделал вид, что не заметил,… хитрюга.

– Не брал он,… просто не видел как ему сотку охранник в карман сунул, – заметил сипатый.

– Понятно, что не заметил, кто ж от сотки откажется, – опять встряла Чугуниха. – И, поверьте моему слову, бабоньки, умершая хозяйка дома колдунья была, вот те крест. – И она мелко перекрестилась.

– Что-то не слыхать было, – засомневался обладатель сипатого голоса.

– Это вам не видать, а моему зятю, ой как видать, – пошла в атаку Чугуниха. – Как ни подъедет к дому, так два колеса обязательно проколят и никого… Вот так-то! Милиционер молоденький приезжал разбираться, на коленях с лупой землю рассматривал и никаких следов. А кто следов не оставляет, сами знаете… – и она подчёркнуто снизила голос, – только нечистая сила,… вот.

Спорить с ней никто не стал. Все смотрели на работу погрузчика и не заметили, как бесшумно выкатилась со двора чёрная иномарка.

Глава 24. Зыбкий след

Когда Белянка и Смуглянка ждали на склоне Белой горы Василия, Пегас с Мухой беседовали в Глебучевом овраге, капитан Сорокина молча пролистывала старые дела, пытаясь понять, кто из ребят может быть вовлечён в криминальный бизнес.

Неожиданно дверь открылась и вошёл возбуждённый Митин.

– Есть новости? – спросила капитан.

– По проколотым шинам новостей нет, думаю что и не будет.

– Что так?

– Главную привязку – дом под черепичной крышей, откуда могли совершаться какие-либо действия, сломали. Я успел к шапошному разбору. При мне грузили остатки мусора в самосвалы, то есть всё, что от него осталось.

– Не густо, – сказала Сорокина… – а чего весёлый такой?

– Не совсем же я пустой приехал,… Марь Васильна.

– Тогда говори.

– Когда я увидел работающую технику во дворе, я сразу понял, что с проколотыми шинами наступил швах… Дом – была моя последняя зацепка. Больше проколы делать неоткуда.

– А почему именно дом? Как ты связываешь дом и проколы?

– Я вспомнил, как мы в детстве делали арбалеты.

– Что из того,… делали вы арбалеты с друзьями или нет?

– Я подумал, что при помощи такого арбалета, можно запросто продырявить колесо, тем более, я тогда у сторожа выяснил, что все проколы были сделаны в борт покрышки, то есть с боку, а не в протектор и именно со стороны дома. У колеса на прокол – это самое уязвимое место.

– Тогда почему эти стрелы от арбалета в колёсах не обнаружены? – спросила капитан.

– Я знал, что вы зададите мне этот вопрос, – сказал Юра и торжественно выпалил, – мы в детстве, чтобы не бегать за стрелами иногда привязывали к ним тонкую леску. За эту леску и возвращали стрелы назад. Вот я и подумал, что в сенцах, или в слуховом чердачном окне, обязательно должны остаться обрывки лески или нитки. У нас леска часто путалась и мы её просто обрывали. Только теперь эту версию не проверишь.

– Жаль, Юра, что эта мысль пришла тебе в голову только сейчас, версия правдоподобная, а сама подумала: «Толковый,… не зря на него положила глаз Муза Карповна». – Вот видишь, младшой, покопался в своём детстве, кое – чего вспомнил и на деле применил, это похвально…

– Не применил, товарищ капитан, а хотел применить…

– Нет, Юра, применил,… применил, времени не хватило для реализации задуманного. Только по глазам вижу, что ты мне не всё сказал, говори уж,… чего там, – и она, поправив волосы, приготовилась слушать.

– Не знаю, как и сказать, Марь Васильн. В общем, не стал я к дому подходить, тем более, что процесс погрузки был в самом разгаре, а встал за угол и вижу, как из Глебучего оврага за погрузкой мусора в самосвалы тайно наблюдают двое мальчишек. И кто же, вы думаете, это был?

– Не говори, Юра, загадками, право как ребёнок, – сдвинула брови Мария Васильевна. – Откуда ты взял, что они таились. Да разве мало мальчишек наблюдают за работой, особенно за сломом!

– Там, Марь Васильн, никто никого не прогонял, другие люди тоже смотрели, а эти таились.

– Тут ты молодец, а дальше что?

– Я увидел, что они с интересом наблюдают за двором и, как мне показалось, остались очень недовольны увиденным, то есть ликвидацией дома. Вот такой факт.

– Впечатление может быть обманчивым, – заметила Мария Васильевна.

– Не совсем так. Когда они уходили, то мимо меня прошли, и я услышал обрывок разговора, буквально несколько фраз. Один говорит: «опоздали», а второй: « я же тебе говорил, что сразу надо было брать». Тот в ответ: «бывает и на Маруху проруха».

– И это всё?.. – удивилась Сорокина.

– Так ясно же, что ребята не просто так приходили и были там не один раз, потому как уверенно на местности ориентируются.

– Может быть, они и прокалывали? – сказала Мария Васильевна. – В любом случае, если дом для них был рабочим местом по прокалыванию, то проколов больше не будет, – и оба улыбнулись.

– Ты чего смеёшься? – спросила Юру Мария Васильевна.

– Смешно получилось и со смыслом – прокол колёс и прокол в моей работе. Одно слово, а два значения и так здорово соединились…

– А ты можешь этих ребят обрисовать? – спросила капитан.

– Могу. Один маленький пухленький, рыженький; другой – на голову выше, русый, лицо тонкое, интеллигентное.

Сорокина стала перебирать в памяти имена и фамилии хулиганистых подростков. Кожевников – всплыла в памяти фамилия мальчишки из неблагополучной семьи. Но капитан сразу отвергла её. Мальчишка слишком открытый, чего натворит, то сразу и расскажет. Такому самое маленькое дельце никто из подросткового хулиганья не поручит, да и из взрослых тоже. А вот Пегасов?.. Она постучала костяшками пальцев о стол, – Пегасов,… Пегасов. С ним в паре Мухаев. Знают ли что они про сбор старья? Мухаев вряд ли что знает, не доверят. Хотя как знать, как знать: тихоня, себе на уме, с хитрецой. Этакий Санчо Панса, оруженосец Дон Кихота. Только вот Лёня Пегасов на Дон Кихота никак не похож: Этот с ветряными мельницами бороться не будет, умный, уверенный, эрудированный, почти отличник, но за оценками не гонится, относится к ним даже как-то наплевательски, когда необходимо – дерзкий и решительный. Из такого характера легко получится или воровской пахан, или учёный. Лёня – это тайна, с непредсказуемым будущим. Один раз в беседе с ним Пегасов так ей прямо и сказал, что на откровенный криминал никогда не пойдёт и ни под кем ходить не будет, так что, мол, Мария Васильевна, не беспокойтесь.

Сорокина потёрла переносицу. Она-то знала, что криминальный мир затягивает и таких, наверное, даже прежде всего таких, уверенных и безапелляционных. Умеют они их втягивать в свои сети. Но ближе к делу. Пегасов промышляет антиквариатом, вроде водит дружбу с Червонцем. Только вряд ли это дружба. Червонец,… Червонец,… вроде за прилавком стоит, а на самом деле эта торговая точка может быть местом наводок и передачи информации, а так же точкой приёма краденых или найденных вещей. Конечно, Червонец Лёню может использовать, но быть его другом – вряд ли. С ним Леня дружбу водить не будет, натура гораздо шире… Да, но Лёне… могут доверить. В любом случае, я бы доверила.

– Думаю, Марь Васильн, они из ваших старых клиентов, – прервал ход её мыслей младший лейтенант.

– Почему?

– Потому что живут не там, а здесь в Заводском, рядышком, я проследил за ними, в аккурат на улице Марины Расковой их дом стоит. У одного в первом подъезде квартира, приблизительно на третьем этаже, а у другого в третьем, этаж не знаю .

– Ты, Юра, самое важное говоришь в последнюю очередь. Конечно, это они.

Мария Васильевна помнила дом, в котором живут Пегасов и Мухаев.

– Надо с Пегасовым встретиться, – заключила инспектор, – только не здесь в кабинете и не при погонах, – и она стала думать о том, как вывести Пегасова на откровенный разговор не в казённой обстановке.

Глава 25. В полной темноте

Когда ломали дом, глиняшки, что находились в ящике и упали вместе с ящиком с чердака на землю, были в относительной безопасности. Толстый слой мусора, наваленного сверху на ящик не позволял всевозможным балкам, черепице и кирпичам стукаться о ящик. Можно сказать, что они были погребены вместе с ящиком под толстым слоем мусора. В ящике было абсолютно темно и глиняшки даже не могли видеть очертаний друг друга.

– Как в могиле, – сказал Пустолай.

– Хуже. В могилу живыми не закапывают, – поправил пса Мурлотик.

– Почему это не закапывают?.. Очень даже и закапывают. Я по телеку видел.

– А ты телек смотри больше и чаще, так глядишь крыша и поедет, – парировал кот.

– Нашли о чём говорить, – прервала спорящих Катерина.

– А о чём тогда говорить? – спросил Пустолай. – Как раз разговор в тему, что случилось – о том и говорим.

– Медведь тебе, Пустолай, на мозги наступил.

– А о чём, по-твоему, говорить надо? Скажи, раз такая умная…

– О чём угодно, только не о гробах.

– Давай, Мура, шепотком разговаривать, если наша тема некоторым уши режет, – и пёс с котом, отодвинувшись в уголок, стали тихо разговаривать.

– Так-то лучше, – сказала Катерина. – Ты, Дуняш, не обращай на них внимания.

– Я не обращаю, – тихо сказала Дуня, – только я не знаю, о чём говорят погребённые как мы.

– О любви говорят, Дуняш,… о любви. Только о ней и можно, и нужно говорить в таких ситуациях и ни о чём больше.

– Как же мы будем с тобой, Катерина, о любви говорить, когда ты даже замужем не была.

– Ну и что? – удивлённо спросила Катерина.

– Как что? Тебе уже сорок лет, а у тебя детей нет. А раз нет детей, то значит и любви у тебя никогда не было. Как же о ней говорить будешь?

– А кто тебе, Дуня, сказал, что у меня любви в жизни не было?

– Никто… Так… Сама подумала.

После этих слов Катерина порывистым движением притянула Дуню к себе, прижала и поцеловала в голову.

– Ты что? – удивилась Дуня Катерининому порыву. – Я сделала тебе больно своими словами? Я не хотела,… по глупости всё это,… Просто подумала, что у тебя ничего и ни с кем такого не было…

– Чего не было, Дуняш?

– Переживаний, чувств разных… Не было того, как у меня я из-за Васи… – Дуня осеклась и дальше говорить не стала.

Немного помолчали. Обеим было немного неудобно говорить, из-за того, что они не видели в темноте глаз друг друга, но с другой стороны, отсутствие всякой видимости позволяла обеим сосредоточиться на главном, что было в их душе, можно даже сказать – заняться созерцанием собственных чувств в то время, когда они уже отгорожены от мира плотным слоем мусора и каждый из них не мог не подумать о том, что возможно они не увидят белого света всю оставшуюся жизнь.

– Девочка моя, – заговорила Катерина немного сдавленным голосом. – Я прошу тебя… Никогда… никогда не говори мне этого…

– Прости меня, Катя,… я же не знала; не сердись, ладно?

– Я не сержусь. Просто твои слова,… слова мне напомнили…

По интонации в голосе было понятно, что Катерина сильно волнуется. Катерина помолчала, стараясь побороть внутреннее напряжение. Видно ей это удалось и далее уже начала говорить голосом спокойным:

– Давно это, Дуняш, было. И меня любили, и я любила. Да так любила, что, казалось, что перед тем чувственным жаром души ни одна преграда устоять бы не смогла – ни скала высокая, ни стена гранитная, ни льды материковые, всё бы попалил и растопил огненный смерч, что из сердца до неба столбом огненным стоял. Я и сейчас его огонь в душе чую, хотя столько лет прошло. Всё можно, моя милая, забыть, а вот этого нельзя. Чувства эти человек с собой всю жизнь несёт и с собой, когда совсем состарится, в могилу уносит.

Катерина опять замолчала, но ненадолго. Видно думала, как и с чего начать рассказ. Дуня понимала, что торопить Катерину не надо, сама скажет раз уж начала.

Катерина заговорила медленно, будто вынимая каждое слово из собственного сердца, рассматривая его духовным оком и вслушиваясь в свой собственный голос. Она говорила так, как будто рассматривала в альбоме уже давно не виденные ею старые фотографии. Со временем эти пожелтевшие снимки стали вдруг намного ближе и дороже, и она всё смотрит на них и не может насмотреться, потому как встают они перед ней живыми и разговаривают с ней одними говорящими взглядами.

– Была, Дуняш, и у меня любовь. А как же не быть. При сотворении каждый награждается этим чувством и чувство это благословенно.

– Кто же он? – выдохнула Дуня.

– Был, Дуня, среди мамушкиных глиняшек один паренёк, по занятию – мукомол, душевный, тихий. Мамушка его своеобразной красотой наделила. Нет, не внешней, таких ты и сама видела красавчиков, а внутренней. И была в этой несказанной красоте его такая сила, такая притягательность, что словами и описать невозможно. Ведь это я от него научилась калачи выпекать. Глупая я тогда, Дуня, была, от счастья под ногами земли не чувствовала. Думала: «Вот оно моё счастье,… никто этого счастья у меня не отнимет», думала, что всю жизнь с ним счастливой буду, а не пришлось.

– Катюша!.. Милая моя! – воскликнула Дуня. – Это же неправильно! Так не должно быть! Любящие должны быть вместе!

– Я это, девочка, и сама знаю, – и Катерина горько улыбнулась в темноте, – но это, к сожалению, не всегда бывает. У нас, по крайней мере, этого не получилось.

– Катюша… Мне тебя жалко. – Дуня нашла в темноте руку Катерины и крепко её сжала. – Мамушка говорила, – что когда человек другому человеку сопереживает, то боль страждущего вполовину меньше становится. Не знаю, умею ли я сопереживать? только мне очень хочется, чтобы тебе стало легче. Расскажи мне про него и тебе будет легче…

– Девочка ты моя… Что там и рассказывать. Всё было как во сне. Я и сейчас думаю иногда, что это был сон. Помню, дверь в мамушкином доме открывается и входит он. Лицо доброе-предоброе и каждое его чувство на лице написано, что и спрашивать ничего не надо, смотри и читай. Я смотрю, а он ко мне идёт. У меня ноги сразу ватные сделались, веришь? – ни рукой, ни ногой пошевелить не могу, а сердце того и гляди из груди вылетит, вот как трепыхается, а в висках, чувствую, кровь колотится.

Катерина перевела дыхание, вздохнула и стала говорить дальше.

– На скамеечке во дворике с ним сидели. Он, мой мукомол, всё шутил, да всякие интересные истории рассказывал.

– И что же дальше? – поторопила Катерину Дуня.

– А ничего дальше… Дальше, Дуняш, как в сказке с хорошим началом, да с плохой срединой. Сидим, милуемся, о свадьбе да о жизни совместной мечтаем, а тут ворона на городьбу скок. Старая, голова вполовину от клюва лысая, хвост куцый, крылья вполовину ощипанные, усы из нескольких седых волосинок около клюва торчат в разные стороны, голос скрипучий как рассохшаяся телега и сама от старости уже рыжетой покрылась. Один глаз бельмом зарос. От шеи горб высокий торчит. Я таких и не видала никогда. Села она и на нас с Гришей, так моего суженого звали, смотрит одним глазом, рот приоткрыла и изо рта её, а вроде как из самой утробы только один звук идёт: «Крэ-ке-э…».

– Ой! Какие страхи, – проговорила испуганно Дуня, – у меня аж мурашки по телу побежали.

– Потом эта ворона посмотрела так на нас, посмотрела, да вдруг и говорит нам: «Милуетесь!? Любуетесь… Недолго осталось», потом вдруг открыла клюв, да как захохочет по-человечески, хлопнула крыльями, хвать моего мукомола и улетела. Я только слышу уже сверху Гришин голос: «Жди меня, Катюша!! Я обязательно вернусь!!». Так вот до сей поры и невозвращается, а голос его и слова последние в ушах так и стоят. Нет уж видно, не встретится нам с ним на этом свете.

– Что, и ни слуху, ни духу? А, Кать?

– Разные толки тогда по этому поводу были. Сорока говорила, что ворона была колдунья. Только вороной оборотилась. Ведь чародеям главное любовь на земле разрушить. Они того не понимают, что от этого она в душе ещё сильнее горит.

– А ворону эту потом видели?

– Нет, Дуня, никто не видел и не встречал. А я с тех пор так и жду. Унесли в небо, а откуда ждать и не знаю.

– А что тебе, Катюш, сердце говорит,… А? Сердце-то оно и подсказать может, чего люди ни глиняные, ни человеческие не знают.

Дуня была взволнована рассказом и потому хотела как-то помочь Катерине, но не знала чем и как? Она, то гладила Катеринины волосы, то пожимала ей руки, а затем, расчувствовавшись окончательно, стала целовать Катеринино лицо, волосы, плечи.

– Я глупая,… глупая,… самонадеянная девчонка. Что я тебе наговорила?! Да меня убить за это мало, Катенька… Я не знаю, что тебе сказать…

– Не кори себя, милая,… не надо. Я сама к тому дала повод. А сердце всегда одно говорит: «Жди» и ни слова больше. Сердце – оно на слова скупое. Это наш язык может наговорить воз и маленькую тележку, только ему веры в этом большой нет. Я уж это знаю. То он успокаивает меня – «терпи и всё будет хорошо», то наоборот – «и не жди даже, оттуда не возвращаются», или того хуже – «В той стороне и получше тебя найдутся»… Я и сама понимаю – двадцать лет минуло. Я теперь о своём счастье, Дуня, и не мечтаю, мне бы на чужое счастье посмотреть и ему порадоваться. Хочу, чтобы и у вас с Васей, как у меня с Гришей было, чтоб всё взаимно и при полной сердечности.

– Не говори мне о нём! вспыхнула Дуня. – Слышать не могу, ненавистен он мне.

– Если ненавистен, это хорошо…

– Чего ж хорошего?

– Любовь, Дуняш, и ненависть в этом деле бок о бок ходят. Иногда и сама не разберёшь, кто из них кто? И чего больше? винегрет какой-то. То охватит жаром – думаешь, что это любовь, а то вдруг окатит как из ушата холодной водой и жизнь становится не мила, так бы в омут головой и бросилась.

– Я понимаю тебя, Катюш. Иногда за Васины выходки готова со стыда под землю провалиться, или даже убить его готова, а чуть время пройдёт, раздумаешься и жалко его становится и уже ревёшь как дура, и непонятно, кого жалеешь: то ли себя, то ли его непутёвого, а потом такое подплывает, вроде как лучше его и нет. Помнишь, когда он с этими дурёхами перед синевлаской выплясывал – я чуть со стыда за него не сгорела. Вроде как это не он, а я перед «добрячком» и Барби кручусь…

– Это и есть, Дуня, любовь. Любовь – это не за что-то? Если сама себе говоришь, что люблю за то-то и то-то, то это и не любовь совсем, а бизнес. Любить – значит любить ни за что? Любить, значит поступать вопреки здравому смыслу и рассудку, жить на чувстве. К этому ощущению даже и вопроса поставить нельзя. Любишь и всё, а какой он: хромой, кривой или как в твоём случае – непутёвый, то уже и значения никакого не имеет.

– Ты права, Катя. Говоришь – будто душу мою как книгу открыла и читаешь.

– Это я не твою душу читаю, это я свою, истрёпанную за годы, книжку какой раз перелистываю и перечитываю.

После этих слов они уже не говорили, а сидели молча, обнявшись и вглядываясь то ли в своё сердце, то ли в свинцовую темноту ящика, и было слышно, как трепетно стучат их глиняные сердца. А потом Дуня незаметно уснула и ей, вдруг привиделось – стоит на берегу реки Катерина, а с ней рядом такой красивый, элегантно одетый мужчина, и этак ласково смотрит на Катерину, и Дуня догадалась, что это и есть тот самый мукомол, о котором ей говорила Катя. «Какие они красивые и совсем ещё не старые» – подумала Дуня, и ей стало от этой мысли хорошо-хорошо. И вдруг она смотрит, а от реки поднимается ещё человек в красной рубашке навыпуск, в синих штанах и хромовых, до блеска начищенных сапогах, и под мышкой гармошку держит. Как увидела Дуня гармошку, так сердце у нее как у птички и ворохнулось. «Он это», – подумала она. Подумала, а узнать не может. Вроде и гармошка его, и ростом такой же, а не он. Вглядывается в его лицо, вглядывается, вроде он. Только серьёзный такой, потому и не узнать его». И видит Дуня, как Катерина поворачивается к ней и говорит: «Это он». Дуня посмотрела на мукомола, а тот тоже, смотрит и серьёзно так говорит: «Это он, Дуня». «Иди к нему» – сказало Дунино сердце. И тут Дуня сделала навстречу один шажок, другой, проснулась и как ей показалось – вскрикнула… И тут раздался голос Пустолая:

– Это вы о чём там шепчетесь? Нам говорить нормально запрещаете, а сами даже кричите.

– Это мы так, о своём, о женском, а крик, так это Дуня палец прищемила, – ответила Катерина.

– Ну шепчитесь, это всё лучше. чем горевать, – заключил философски кот.

И не успел ему на это Пустолай ответить, а только открыл рот, как над ними что-то загрохотало, а потом стало происходить нечто невообразимое. Они же не знали, что на верху начал работать погрузчик.

Глава 26. Есть идея

Куча мусора, в которую превратился дом, постепенно перекочёвывала в кузова самосвалов. Пегас, пнув от злости ногой старое без дна ведро, сказал:

– Пошли, Муха, отсюда.

– Быстро у них всё это получается, – сказал Мухаев и кивнул на работающую технику и стоящие под погрузкой Камазы.

– Давай хоть одну игрушку да загоним, – продолжил Пегас, – и они, выйдя из своей засады, и уже не опасаясь дворника, пересекли двор и пошли к мосту через Глебучев овраг. Ворота двора, где недавно стоял дом, жалобно поскрипывали, покачиваясь на ветру. Ребята вышли со двора и направились вниз к Волге. Один из самосвалов стоял на дороге и водитель закрывал мусор пологом, чтобы при движении он не разлетался по улицам.

– Упустили куш, – бормотал Муха. – Может быть сами махнём на свалку. С водителем договоримся и там поищем?

– А там что? – спросил зло Пегас.

– Будем мусор перебирать, – ответил Муха.

– Так это целый дом надо через руки пропустить! Мы же не знаем, в какой машине их повезли. А там бульдозеры, скреперы, техника. Нас, что, рабочие будут ждать, когда мы всё переберём? Спихнут бульдозером под обрыв и все дела.

– Значит, всё пропало? – обречённо проговорил Муха. – А может начальству свалочному об игрушках рассказать,… а?

– Не свалочному, а сволочному, – съязвил Пегас. – Иди,… расскажи. Ты директора уже с его мымрой видел. Они с домом решили вопрос и там решат, как только прознают, будь спокоен, только не в нашу пользу.

– А если как-то схитрить? Директор поверит…

– Причём тут директор!? Я же тебе говорил, – Сима там, на свалке, всем распоряжается. Я его несколько раз с Червонцем видел. Червонец к нему на свалку приезжал. Один раз я старинную бутылку нашёл с вензелями, решил отскрести грязь, а под рукой ничего не было, пошёл к сараю, а за сараем они, толкуют о чём-то.

– Кто они?

– Сима с Червонцем, кто же ещё. В связке они, понял?

– Ну?… А дальше…

– Что дальше? Про сбыт антиквариата толковали. У них там, Муха, целая система выстроена. Одни бомики ищут, кто-то найденное реставрирует и так далее.

– Что так далее?

– Ты что, совсем не впрягаешься! Дурка вяленая. Просекать надо такие вещи.

– Бизнес на антиквариате делается, в широком масштабе, так что под колёса попадать этой организации нежелательно.

– Что, даже и организация есть? – изумился Муха.

– Думаю, что за этим стоят серьёзные дяди. Только ты, Муха, язык за зубами держи, а то и тебя, и меня в асфальт закатают.

– Ты меня, Пега, попугать решил, да?

– Я тебя не пугаю, думаю, что директор Тараканов над всем этим стоит или повыше кто, здесь лучше особо под ногами не надо путаться. Я его разговор по мобилу слышал, он несколько раз слово «Изумруд» произнёс, потом доцент на базаре по телефону тоже это слово сказал,… подозрительно это. В связке они,… и Тараканов, и Забродин, одно дело делают. Помалкивать надо.

– А «Изумруд» – это что?

– Может быть пароль, кличка или даже организация, кто знает? Только я понял, что дело не чистое. А ты сам знаешь – я ходить под кем-либо не желаю, да особенно на коротком поводке. Я – птица вольная, хочу – лечу, хочу – на ветке сижу.

– Не переживай, – стал успокаивать друга Муха. – В нашем деле так: сегодня – с убылью, а завтра – с прибылью. Посмотрим, как ещё дело обернётся… – И вдруг Пегас резко остановился.

– Ты чего? – спросил Муха.

– Поворачиваем назад, идея пришла.

– Что за идея?

– Ты сейчас домой вали, а я попробую на свалку с Камазом тем уехать.

– Значит, я правильно говорил? – встрепенулся Муха.

– С Симой надо потолковать, без него не получится. Риск – благородное дело, попробую обыграть. Он ведь об игрушке ничего не знает… Так, что есть шанс.

– А шофер возьмёт? – заволновался Муха.

– Чего-нибудь придумаю, – и Пегас резко повернул назад.

Глава 27. Вся надежда на ящик

Всё происходило, как в страшном сне. На ящик из-под мыла что-то падало, скрежетало. Ящик сдавливало так, что трещали его толстые доски, он переворачивался, падал, ударялся и снова сдавливался.

– Эх, грехи мои тяжкие… – говорил Пустолай, падая в кромешной тьме. Мурлотик наоборот, сваливаясь на кого-то постоянно повторял:

– Извините, не хотел, простите, если кого зашиб ненароком.

Потом Пустолай понял, что можно в ящике и не падать. Он встал в ящике в распор, то есть упёрся ногами в одну стенку, а передними лапами – в другую, ширина ящика это позволяла сделать, и тем самым не только он сам ни на кого не падал, но и смягчал падения других, потому как все сначала ударялись о Пустолая и тем самым уменьшали инерцию своего падения.

Пустолай от таких ударов только кряхтел и время от времени говорил:

– Дуня, Катерина,… держитесь за меня, иначе все побьётесь.

Наконец последний удар, ящик, упав, застыл и больше не шевелился.

Игрушки валялись в ящике как попало: Мурлотик стоял на голове, Пустолай в скорченной позе, лежал под Дуней и Катериной. Единственное, что радовало, это то, что в ящик через щели, которые стали достаточно большими, стал проникать свет и воздух. Глиняшки этому были несказанно рады, потому что могли видеть друг друга и более свободно дышать.

Но, вот они все немножко пришли в себя, поохали от набитых шишек и синяков и стали разговаривать.

На улице продолжало скрипеть, визжать и рычать.

– Это, наверное, дракон – сказала Дуня.

– Кому ж ещё быть, – заметил Мурлотик. – У него первое дело противника сразить, а потом и завалить всякими брёвнами, да корягами, так во всех сказках пишут.

– Это что же он нас сейчас заваливает?! – испуганно проговорила Катерина, – а потом съест?

– Нет, он нас не съест, – успокоил её кот, – потому что ящик и мы в нём для него тоже мусор… Не бойтесь, ему наш Заступник задаст жару. Во всех сказках и сказаниях народных говорится, что богатыри, что русскую землю охраняли, всегда выходили победителями, – заметил Мурлотик.

– Так – то оно так, – сказал Пустолай, – только сколько я не слышал мамушкиных рассказов про подвиги чудо-богатырей, они ни разу не находились в столь ужасном положении как наш Заступник и мы с ним вместе.

– Находились они и в худшем положении, – сказал Мурлотик, – ты не все сказки слушал, брат Пустолай. Нашему народу приходилось столько мук перенести, а богатырям столько пота кровавого пролить, так что наши страдания – мелочи; но на скорый исход из ящика не надейтесь…

– Где наш любимый Заступник? Что с ним?– сказал Пустолай, подвывая. – И надо было ему вылезти из ящика.

– Хорошо, что Никита нас в очень крепкий ящик спрятал, а то бы нам всем конец пришёл, – опять сказала Дуня.

– Наверняка бы жизни лишились, если бы в горнице на столе находились. А тут все вместе и ящик действительно оказался очень прочным, – в тон Дуне сказала Катерина.

– Худа без добра не бывает, – заметила Дуня.

– А мы на Никиту ещё ворчали, нам запах не нравился. Вот уж и на запах не обращаем внимания, а думаем о том, как бы выжить, и надеемся на толстые стены ящика, – сказала Катерина.

– Правильно, – подтвердил сказанное Мурлотик, – когда малая беда нормально жить не даёт – это одно, а вот когда большая нагрянет, то про первую уж и не вспоминают.

– Крышка-то вон, опять на своё место встала, видно и гвоздь как-то воткнулся, не открылась ни разу, – заметила Катерина.

– На нас кирпичи от печки сыпались да черепица с крыши, вот они крышку и придавили, да и гвоздь случайно вколотили, – сказал Мурлотик.

– Откуда ты знаешь, знахарь? – спросил Пустолай.

– Печная сажа сквозь щели между досок ящика сыпалась, – ответил со знанием дела кот. Потом, по печкам я специалист, а не ты.

– Ой! Специалист нашёлся, тоже мне печник…

– Не печник, а продвинутый пользователь. Знаешь сколько я на ней лежал?.. – но договорить он не успел, что-то тяжёлое так ударило по ящику, что стенки его затрещали, а между досками появились большие прогалы, ящик перекосило.

Глава 28. Идея провалилась

Когда Пегас подошёл к самосвалу, водитель натягивал ремни полога. Водителем был молодой парень. Вот он закончил натягивать полог, укрывающий мусор и стал вытирать ветошью руки.

– Куда повезём, – спросил Пегас непринуждённо.

– Велено на свалку. – В тон Пегасу ответил шофёр.

– Меня прихвати.

– Я тебе что, маршрутное такси? – буркнул парень.

– Что-то муторно на душе стало… – проговорил Лёня, сморщившись и приняв вид страдальца.

– Что так? – отозвался водитель.

– Как-никак в этом доме вырос, – слукавил Пегас.

– Неужели.

– Вот так вот – был дом и нет дома. Стоило бабушке умереть и, – Пегас расстроено махнул рукой.

– Раз это твой дом, то сидай,– миролюбиво проговорил парень.

– Вот так-то, брат, – сказал Лёня, усаживаясь в кабину и махнув рукой Мухе, дескать, уходи домой.

– Родная бабушка, говоришь? – продолжал спрашивать водитель.

– Родней не бывает,… недавно похоронили…

– Что, и сразу ломать? Другие дома годами с забитыми окнами стоят и ничего? – спросил водитель, выправляя самосвал на дорогу.

– Тут сложнее,… мафии место приглянулось,… так, что не успело тело остыть, а дома уже нет, – продолжал развивать мысль Пегас.

– Если мафия, то так оно и есть, – сочувственно сказал шофёр. – Да ты не расстраивайся… Хочешь, я тебя до свалки довезу и назад доставлю…

– А это можно?! – спросил радостно Лёня.

– Всё можно, дорогой… Родной дом всё-таки везём! – и он прибавил газу.

Через некоторое время Камаз выехал на Новоастраханское шоссе, Леня успокоился. Он понял, что мусор везут на знакомую ему свалку.

На свалке машины принимал сам Сима. Он, переругиваясь с шоферами, бегал от машины к машине, приказывая сваливать мусор не в общую кучу, а в сторону. Шофера нехотя подчинялись, пятили Камазы и поднимали кузова.

«А чего не сразу к оврагу? – подумал Пегас, – странно,… значит отсюда торопиться уезжать не следует, прав Муха оказался, посмотрим, поглядим что к чему?». Пегасу с одной стороны было на руку, что мусор не под обрыв валят, а с другой – это же самое и настораживало – что, если прознали? Но он тут же отверг эту мысль. «Наверное, решили в строительном материале покопаться, дом всё-таки. Возможно, кто-нибудь решил баньку соорудить на даче, тут ведь и кирпич есть хороший, и черепица на кровлю, вот в сторону и валят» – подумал он.

– Я, пожалуй, здесь останусь, – сказал Лёня водителю, – может быть, что памятное найду.

– Ты ищи, я не спешу, – проговорил шофёр.

– Да нет, поезжай, я как-нибудь доберусь. Спасибо большое.

– Лёня вылез из кабины, а шофёр стал сдавать Камаз назад.

Много раз видел Пегас эту свалочную картину, но никогда, сколько бы он здесь не бывал, так и не мог к ней привыкнуть. За бетонным забором, вдалеке от любопытствующих глаз находился свой мир со своими законами, отношениями и ценностями. Это была та самая чёрная дыра в космическом пространстве, о которой так любят рассуждать авторы фантастических романов, но эта дыра была много ближе, она начиналась здесь на земле. Пегасу казалось, что над этим уголком вселенной не властно время и не властны геофизические законы и отношения. Всё было как и всегда: летающие от лёгкого дуновения ветерка по территории бумажки, старые газетные полосы, которые иногда захватывал налетающий небольшой смерч, закручивал их вместе с пылью в спираль и поднимал на невероятную высоту, затем поднимал их ещё выше, пока те не скрывались из глаз, и уносил их к неведомым галактикам, чтобы познакомить вселенский разум с земной цивилизацией.

С оврага, куда сваливали мусор, тянул кисловатый запах разлагающегося мяса, смешанный с запахом кислой капусты и гнилой картошки. Запах шибал в нос и заставлял дышать не носом, а ртом. Резкость запаха при этом пропадала, но вместо него во рту появлялась сухость и першение в горле.

Оставшись на свалке, Лёня не спешил показываться Симе на глаза. «Этот мусор валить отдельно!» – кричал Сима, бегая от машины к машине. За Камазами Пегас увидел человек пять бомжей, разбирающих строительный хлам и понял, что эти машины уже здесь ждали и ждали не для сбыта дарового строительного материала. Эта мысль его словно ножом резанула: «Но почему? Может быть, это игрушек и не касается, а дело в чём-то другом? А в чём в другом? Неужели пронюхали? По какому каналу просочилось? Если так, то кто мог опередить? Может быть Костян с Антохой и Пал Палыч подсуетились?… – но он тут же отверг этот вариант. – Вряд ли, слишком быстро. Тогда и они должны были бы быть здесь, а их нет. И вообще никого нет кроме водил и Симы, бомжи не в счёт. Этот вариант отпадает».

Камазы пятились, сваливали мусор и уезжали. «Что я так занервничал? – подумал Пегас, – так не годится. Надо взять себя в руки, расслабиться, покумекать. Потом, что ищет Сима? Пока неизвестно. Надо выйти с ним на разговор,… только осторожно. Сима в этих делах битый, раскусит не успеешь и рта открыть. Потом, кто сказал, что он ищет игрушку? Это пока только догадки. И бомжи могут сами тут лазить по кучам. Их присутствие ни о чём не говорит, они тут не впервой. Надо успокоиться, иначе ни до чего нельзя додуматься. Хотя нет, – самоуспокоение тоже ничего не даст. Я же вижу, что они ищут что-то конкретное. Бомжи никогда не разбирают кучи до основания, берут только то, что видно? Могут отвалить что-то незначительное, но не более. А здесь разбирают… Это всё неспроста… Расслабляйся, не расслабляйся, а факт налицо… Предположим, что они всё-таки ищут игрушку, тогда какие мои действия? Вклиниться и тоже искать – не пройдёт, Сима его знает и сразу даст от ворот поворот. В этой ситуации надо заручиться благорасположением Симы и искать вместе с ним. Главное – проследить, чтобы игрушку нашли и чтобы она никуда не ушла». «Надо играть в подкидного дурака», – подумал он. Тут Лёня увидел, как Сима направился в вагончик и тут же пошёл за ним.

Когда Лёня вошёл в вагончик, Сима уже сидел в удобном кресле и собирался пить чай. При виде Пегаса, Сима расплылся в улыбке:

– Каким ветром в наши края-я!? Говорили, что ты домушником стал, мусор бросил.

– Кто это тебе, Сима, наплёл… Я воровским делом не занимаюсь, – ответил Пегас.

–Ладно,… замяли. Не занимаешься, значит, не занимаешься, я знаю. Это я так, от балды сказал, чтоб разговор поддержать, не обижайся. – Сима поднялся и дружески обнял Пегаса. – К нам-то зачем? – сказал Сима, указывая на венский покарябанный стул. Глаза его смотрели весело, но выжидающе настороженно.

– Хорошо живёшь, – сказал Пегас в тон Симе и кивнул на стул, – веняки стоят, кресло гамбургское.

– Не жалуемся… не жалуемся… К нам-то зачем? Знаю, что просто так не ходишь…

– Просто так и белка по веткам не прыгает… – садясь на стул, проговорил Пегас, – а орешки собирает.

– И какие тебя орешки интересуют? Ведь пока орешки собираешь, как бы шишек не наловить… – намекнул он многозначительно.

Лёня понял, «Сима хочет сесть ему на хвост, войти в долю, отбояриваться не стал, Сима заподозрит и работать не даст. Поэтому информацию надо выдать частично, о его части намекнуть, тогда, глядишь, возможно, и поможет даже» – и Лёня сказал:

– Надыбали мы в одном доме ветхом, без хозяев, на чердаке старинные вещи, хотели на следующий день прийти и забрать, а приходим – дом бульдозер по брёвнышкам раскатал. Я сюда с самосвалом и приехал.

– Что за вещицы, – спросил Сима, – хитро посматривая на Лёню.

– Петли на тумбочке посеребренные с завитками, кованые, филигрань, фурнитура печная – ажурное литьё. Немецких мастеров работа. Можно сбыть богатым на дачу. Они из-за прикола хорошие деньги дать могут. Я уже такое проворачивал.

– Петельки, значит… – сузил глаза Сима, – ажурное литьё, говоришь. – Он встал, взял со стола стакан с водой, покрутил его в руках и вдруг неожиданно плеснул содержимое в лицо Пегасу.

– Ты чего? – опешил Пегас, чувствуя как Сима больно наступает ему на ногу.

– Ты мне, Лёня, мозги не парь, бабушке будешь парить. Вот сейчас выгоню тебя к чёртовой матери со свалки… и что? Я вашего брата насквозь вижу. Тут знаешь передо мной сколько таких, как ты прошло ковыряльщиков. Ты ещё в городе был, а мне уже доложили, что Пегий на Сенной пришёл, с Червонцем торгуется, игрушки предлагает. И про покупателя знаю, и про договор ваш. Сколько тебе он пообещал дать?

– Цифру не обговаривали, – сказал Пегас морщась от боли, – к себе пригласил домой. Когда всё принесу, тогда, говорит и сладимся.

Пегас понял, что люди Симы, а в их число входит и Червонец, его с Мухой просто от базара тогда вели, выслеживали, значит, а они с Мухой и не заметили. «Здорово лопухнулись» – подумал Лёня, – надо спасать положение и он, глядя Симе в глаза, широко улыбнулся. – Твоя взяла, Сима,… сдаюсь… переиграл ты меня…

– А, это уже по нашему… Вот так, Пегашка, – миролюбиво и весело сказал Сима, отступая от Пегаса. – Моя она всегда брать будет. У меня везде есть свои глаза и уши – А мы эти Камазы уже ждали. Думаю, ты заметил, что этот мусор свалили на пустую площадку, а не в общую кучу… Это для удобства, чтоб другой мусор не мешал. Понял, Лёня!?

– Это я понял, только не сообразил, где прокололся?

– Я много чего знаю, парняша, – и Сима самодовольно улыбнулся. – И ты будешь положенное тебе знать, если дураком не будешь.

– Как это понимать? – спросил Пегас, пытаясь сообразить, к чему клонит Сима? Он понял, что отпираться бесполезно и даже вредно . «Надо играть с Симой в открытую, будь что будет, а там посмотрим, говорят иногда и петух яйца несёт» – подумал он.

– А ты молодец… руку на пульсе умеешь держать, сладимся, вижу, не дурак, – проговорил Сима, – и в антиквариате разбираешься получше других, в школе отличник, в институт лыжи востришь.

– Откуда знаешь?

– Опять повторяю. – Я много чего знаю. Знаю, что ты не селёдочник.

– Как понять?

– А просто понять. Большинство старинные вещицы собирают чтоб на бутылку пива заработать да на хвост селёдки, вот и селёдочники. Но не о них речь. Они всегда были и будут расходным материалом в нашем деле.

– В каком это деле? Ты о чём?

Сима смерил взглядом Пегаса. «Вот такой мне помошник и нужен. Я сам в антиквариате не силён, а Пега в городе фигура известная. Червонец знавала из знавал и то его уважает».

– Жизнь твою хочу устроить, – загадочно произнёс Сима. У Пегаса расширились глаза. – К большому бизнесу хочу тебя приобщить. Человек мне нужен. Хозяин на повышение идёт, а меня на своё место метит, а мне шустрый паренёк нужен, уже в перспективе на моё место…

– Мне доучиваться в школе надо, – проговорил ошарашенный Пегас, – явно не готовый к такому повороту событий и сказавший первое, что пришло в голову.

– А у тебя учёбу никто и не отнимает… Я же тебе говорю – в перспекти-ве… Тут у тебя с учёбой ещё лучше получится. Тут тебе только свистни, не только контрольную или курсовую сделают и кандидатскую напишут, – и Сима довольно хохотнул, затем открыл дверь и прокричал: «Светило, мать тебя раз этак, быстро ко мне!».

Через некоторое время в дверях появилась щуплая фигурка седенького старичка. Он склонил голову в поклоне и Сима, смачно выругавшись по поводу отечественной науки, отвесил вошедшему человечку крепкий щелбан и сказал:

– Бери Крокыча и другим скажи – все на разбор куч, понял? Подчиняться будете вот ему, – и он кивнул на Пегаса.

– Как скажете, – пробормотал старичок, и, не разгибаясь, вышел.

– Кто он? – спросил Пегас, чувствуя, как Сима одним движением определил ему место в своей схеме.

– Сейчас никто,… просто быдло, – проронил сквозь зубы Сима, – а был большой человек – сам профессор… Позолотин… Тьфу… Так-то, Пегашка. Он тебе диплом в сей секунд напишет. Тут, если в этом бездомном дерьме покопаться, людей из прошлого с любыми чинами и званиями можно найти… была бы охота. И запомни – путь к знаниям он через свалку идёт. Свалка в жизни человечества вещь не последняя, а может быть даже и!.. – и Сима поднял палец вверх, этим показывая значительность свалки перед всем остальным сущим на земле.

– Мне надо подумать, – ответил на предложение Симы Лёня.

– А ты, Лёня, подумай. Я ведь не каждому встречному-поперечному такие предложения делаю… Завтра ответ дашь. Пораньше сюда приезжай, мы всё равно скоро шабашить будем, да и народа сегодня маловато для разбора. Я по своим каналам на завтра заказал ещё человек двадцать, тогда в полную силу развернёмся, все до щепочки пересмотрим.

– Так я ещё в школе учусь, а не в институте… – сказал Лёня, думая, что Сима ошибся в возрасте.

– Я об этом знаю… Ты не просекаешь… Школа не помеха. Оставишь здесь за себя светилу или Крокыча и учись на здоровье, времени будет больше, по старым сараям шляться не надо будет и крупорушки тырить.

– «Он и о крупорушке знает» – подметил Пегас, – крепко на хвост сел» и тут же спросил:

– Так что же профессор?

– Он тебе ещё и ботинки будет лизать за такое доверие и ласку. Ведь он вообще в бочке здесь жил, потом в коморку к Крокычу переселился.

– Как Диоген? – изумился Пегас.

– Хрен с ним с Диогеном. Каждому, Лёня, своё. Я понимаю, что он на людей понадеялся, квартиру подписал, потом его из неё и вышибли. Головой надо думать. Попал в волчью стаю, так живи по-волчьи, а не хочешь по-волчьи жить, так живи на свалке в бочке. Вот и вся философия… Нечего стремится любить человечество. Ты себя сначала возлюби. Да так возлюби, чтоб вокруг тебя павлины пели и крыльями как опахалами тебя обмахивали. А вот после этого можешь и всё человечество любить, только в меру, иначе это же человечество быстренько у твоих павлинов пёрышки из хвостов повыдергает. Вот так-то… Фома Фомич говорит, что если на нашу землю со стратосферы посмотреть, то она похожа на большую свалку. А Фома Фомич – это голова… У него я многому научился.

– А как ты думаешь игрушку сбывать? – спросил Пегас.

– Придёт время, узнаешь…

– Я пойду, – сказал Пегас, поняв, что Сима его обошёл и что теперь уже не Пегас хозяин дела, а Сима. Поиски игрушек поставлены Симой на поток. Он знает, чего ищет. Пегас горько улыбнулся.

– Ты правильно оценил ситуацию, – сказал Сима, испытующе глядя на Пегаса, и добавил, – думай, Лёня, думай. В одиночку, брат, всё равно в люди не выбьешься. А мы тебе предлагаем влиться в хорошо отлаженное дело, даём должность. Если с головой – руби своё бабло, делись с другими и живи припеваючи… Ладно, иди, завтра людишки подвалят. Твоя задача не самому копаться, а распоряжаться, понял. Ну, как я тебя, лихо сагитировал?.. – и он засмеялся, показывая щербатые прокуренные редкие зубы. – Вот так-то,… учись.

– А хозяин знает? – спросил Пегас.

– Ты об этом не парься. Ты мой человек и до Фомы Фомича тебе дела нет. Ты своё дело делай, да язык держи за зубами. А теперь ступай, с утра займись делом, да смотри, чтоб эти курицы чего по карманам не рассовали.

Пегас вышел из вагончика и уже минут через десять был на автобусной остановке. Всякие мысли крутились в его голове. День был напичкан событиями до отказа. Тут тебе и слом дома, и слежка, и вербовка. Надо всё хорошенько обдумать. Из последней информации, выданной Симой, его мучила только одна – «Позолотин». Верно ли, что этот бомж-старикашка-профессор или это Симин прикол? Позолотин,… Позолотин. Где-то он уже слышал эту фамилию, но где? Стоп… истрёпанная книжка в библиотеке… не слышал, а видел… Истрёпанная зачитанная студентами книжка и на белом фоне прописью вверху написано: В.П. Позолотин.

«Может быть, однофамилец? – подумал он, – надо бы как-то выяснить». «Это надо выяснить,– сказал он себе твёрдо. – Завтра соберутся бомжи, у них и выясню. А если это он, Позолотин? Конечно Лёня не хотел профессору такой участи, но сейчас ему почему-то хотелось, чтоб это был именно он. Надо сходить в библиотеку и перечитать книгу, неужели сам Позолотин?». К такому сюрпризу Пегас не был готов. То, что Позолотин выступает в качестве бомжа и по сути Симиного раба – такое не укладывалось в голове. Но, не смотря на событийный хаос, на душе у Лёни было хорошо. Он сел на скамеечку и стал ждать автобуса.

Глава 29. Даже мусор вывезли

Антон приехал домой под вечер. Родителей дома не было. За компьютером сидел брат и что-то искал в интернете. Он услышал стук двери, оставил компьютер и пошёл в прихожею.

– Ты где был!? – накинулся на Антона Костя. – Я тебя на пруду оставил. Прихожу – тебя нет – но, увидев расстроенное лицо Антона, переменил тон. Да как было не сменить тон – одежда на брате была пыльная, ворот рубашки частично оторван, а под носом виднелась запёкшаяся кровь. Он был страшно расстроен и даже поначалу не хотел разговаривать. Костя понял, что произошло нечто неординарное.

– Ты что, подрался что-ли с кем? – спросил брата Костя. Но Антон упорно молчал, его душила обида и он боялся того, что стоит ему сейчас начать говорить, как он тут же расплачется.

– Ты что, порожняком, а кентавр где? – продолжал спрашивать Костя, видя, что брат не торопится вытаскивать из кармана игрушку.

– Нет кентавра, – сказал Антон сквозь слёзы и развёл руками.

– Как нет!? – возмущённо спросил брат.

– Я что, непонятно говорю? Нет его,… нет.

– Ты чё… обалдел?!

Тут Антон и рассказал историю, которая произошла с ним на Большой Горной, умолчав о говорящем и скачущем Свистоплясе. Он сказал, что кентавра выронил во время падения, когда хотел попасть в старый дом.

– Ты только, Костя, Пал Палычу всё не говори, он расстроится. Давай скажем, что дом с сараем нашли и что дворник подтвердил, что здесь жила игрушечница, про игрушку не надо…

– Если б сегодня Пал Палыч был в клубе, то и дом бы никто не сломал, – проговорил Костя.

– Как назло. Его, что, весь день не было? – спросил Антон.

– Да, – ответил Костя. – Я интересовался, сказали, что в лагерь уехал, территорию убирать. Может быть сейчас пришёл, не знаю…

– Не может не прийти… у него выставка на носу, давай сходим, настаивал Антон, – только умыться надо и переодеться.

– Давай, – согласился Костя.

Как ребята и предполагали, Пал Палыч был в клубе, он только что приехал.

Пал Палыч по лицам детей понял, что что-то случилось, а когда они рассказали ему про поездку на Большую Горную улицу и про дом, который был только сегодня утром цел и невредим, а сейчас его уже нет, возмущению его не было предела:

– Надо ехать на Большую Горную!.. – гневно сказал Пал Палыч, – надо приостановить вывоз мусора… надо подключить к этому общественность!.. Если надо, мы ляжем под гусеницы бульдозера, под колёса самосвалов!.. Это безобразие. Куда смотрят наши чиновники!? Из дома надо было сделать музей глиняной игрушки, оставить вещи, приспособления, инструмент… Старый дом, сохранившийся в нём до наших дней быт,… всё,… всё имеет огромную ценность… Варвары,… современные варвары!.. Куда смотрели краеведы? Единственная на весь город игрушечница и мы о ней ничего не знаем. Боже мой! – он обхватил голову руками. – Грош нам цена и особенно мне. Я первый должен был о ней знать. Первый! Это вы понимаете!? Старый я чёрствый, из ума выживший старик, потащился в эти Дубки на уборку территории. Ну, на одну ветку отнесли бы меньше, а тут… Никогда не прощу себе этого, … ни-ко-гда… Надо обследовать всё что имело отношение к хозяйке: сарай, погреб, дворовые закоулки…

Пал Палыч замолчал, прошёлся ещё раза два по кабинету и, остановившись напротив Антона, спросил:

– Так ты говоришь, что мусор вывозят или уже вывезли?.

– Вывозили, – сказал тот тихо.

– Вот… даже и мусор вывозят! – зло сказал Пал Палыч. – То мусор годами лежит – никому не нужен; то враз – и на свалку,… не понимаю! – и он развёл руками.

Ребята как могли стали успокаивать Пал Палыча, понимая, что в таком расстроенном состоянии он вряд ли должен куда-либо ехать, но Пал Палыч был непреклонен, и они поехали. Когда они приехали к старому дому, там уже никого не было. Посреди двора высилась небольшая куча мусора, вокруг неё ходил дворник Никита; рабочий день был закончен, рабочие разошлись. Пал Палыч и Костя, оценив обстановку, сразу подошли к дворнику.

– Здравствуйте, – поприветствовал Пал Палыч дворника, но тот на приветствие не отреагировал, а продолжал тупо смотреть на кучу мусора.

– Мы сарайчик, что принадлежал хозяйке, с ребятами осмотрим? – опять спросил Пал Палыч. – Не покажете нам его…

Никита неответил, а только посмотрел на подошедших, узнал Костю и Антона, махнул рукой в направлении сарая.

Пал Палыч и Костя направились к уцелевшему дощатому сараю. Им было важно знать – остались ли там хоть какие-то инструменты и приспособления?

Пал Палыч взял в руку ржавый замок, потянул на себя и пробой почти без усилий вышел из подгнившего косяка.

– А эти придурки доски отрывали, – сказал Костя. Он, перед тем как Пал Палычу потянуть замок, успел обойти сарай и увидеть с тыльной стороны оторванную доску.

– Посмотрим, что в нём осталось? – сказал Пал Палыч и открыл дверь.

В сарае было сумрачно, пахло голубиным помётом и вокруг было много старой пыльной паутины. Костя, предупредив Пал Палыча и Антона, чтоб они не шли дальше, взял в руки длинную палку, что стояла в углу, стал снимать нависшие с потолка паутинные гирлянды.

– Это ты молодец, что придумал паутину снять, – сказал Пал Палыч. – раз уж мы сюда хозяевами зашли, то по-хозяйски должны здесь ко всему относиться.

– Пал Палыч! Вот совок старый, – сказал Антон.

– Ну-ка, ну-ка, покажи… – учитель взял в руки найденный Антоном совок и стал рассматривать. – Это, ребята, совок для сыпучих веществ.

– А как вы определили? – спросил Костя, пролезая между двумя большими, плотно сколоченными ящиками.

– Рабочая часть у него полукруглая и, заметьте, совок полностью деревянный. Даже в мои молодые годы такие уже не делали, а больше прибьют к полукруглой дощечке ручку деревянную и по полукругу набьют жесть, быстро и удобно

– Так теперь их совсем из металла штампуют или из пластмассы, – заметил Антон.

– Когда этот совок из дерева вырезали, то металлические листы просто так нигде не валялись, – объяснил Пал Палыч.

– Они, Пал Палыч, и сейчас не валяются, – весело отозвался из угла Костя. – Их собирают и на металлолом сдают. У нас в районе целая сеть приёмных пунктов.

– Это я вам для примера сказал, чтоб понятнее. А вот, ребята, и лари, – и Пал Палыч похлопал по крышке большого ящика, около которого прошёл Костя. – Давайте посмотрим, что в них есть. – Учитель поднял крышку и присвистнул.

– Что там, – спросил Антон, привставая на цыпочки и заглядывая в ларь.

– Здесь, ребята, те самые камешки, что мне Лёня в клуб приносил, – и Пал Палыч вытащил из ларя пригоршню жёлтых камешков.

– А здесь в ларе камешки коричневые, – сказал Костя. Он поднял крышку другого ларя и, перегнувшись через его край, достал несколько камешков.

Всего в сарае оказалось пять ларей, один из них оказались пустым, а в четырёх были камешки жёлтого, коричневого, белого, и чёрного цветов.

– А чёрный цвет зачем?– спросил Антон. – Из такой глины тоже игрушки лепили?

– Ту глину, ребята, что мы нашли, использовали только для подкрашивания изделий, потому и хранится она отдельно в ларях. Основное тело игрушки лепилось из глин более доступных и их просто сваливали куда-нибудь в угол.

– Точно! Я, оказывается, стою на глине, – удивлённо произнёс Антон, – здесь её много.

– А вот, Пал Палыч, какая-то прялка или что-то в этом роде, – раздался голос Кости. Все подошли к нему.

Посреди сарайчика стояло на подставках какое-то приспособление, похожее на невысокий стол без крышки. Под столом стоял ящик с ручками. Вместо крышки на столе возвышался ящик, вместо дна у верхнего ящика была натянута металлическая сетка. Пал Палыч осмотрел приспособление, нагнулся, взял из нижнего ящика его содержимое, поднёс к глазам и стал рассматривать.

– Это, ребята, просеянная глина. И, судя по тому, что здесь имеется сетка, то значит на этом приспособлении и просеивали.

– У верхнего ящика ручки только на одном конце, – заметил Костя, – а другой конец подвешен на ремнях.

– В ящик на сетку насыпалась глина, а затем мастер брался за ручки с этой стороны ящика и резко двигал к себе и от себя. Приспособление позволяло одному человеку справляться с этой работой.

– Умно, – сказал Антон, – раньше технического прогресса не было, а приспособления уже были.

– Бурного развития научно-технического прогресса не было, – заметил Пал Палыч, – а вообще этот процесс создания чего-то нового, что облегчает физический труд, никогда не прерывался со дня сотворения мира, просто с развитием науки и техники стал возможен рывок.

– А вы, Пал Палыч, верите, что мир был сотворён? – спросил Костя. Я вас об этом спросил, потому что в этом вопросе ничего не ясно; по телевизору и в газетах на этот счёт чего только не пишут.

– Удачное ты время для такого вопроса выбрал, – сказал Пал Палыч, снимая со стены какую-то материю или ветошь и внимательно её рассматривая. – Этот вопрос, ребята, относится не к научной сфере; он из области духовной. Можно, конечно, верить в то, что ты произошёл от обезьяны, вольному воля, только мне что-то этого не хочется, чтоб она была моей прародительницей.

– Генетики, Пал Палыч, доказали, что у человека ничего общего с обезьяной нет, я читал.

– Это хорошо, что ты, Костя, читал, только я повторяю, что это относится к духовной сфере, а не научной. Я вот верю, что мир сотворён и мне не надо никаких этому доказательств. Доказательства нужны в материальной сфере, например, чтобы объяснить, каким образом просеивали глину в старину.

– Так через сетку же, мы это выяснили, – и Антон показал на приспособление.

– Металлическая сетка, это ноу-хау, изобретение не такого уж далёкого прошлого, а до неё как просеивали? – и педагог внимательно посмотрел на ребят.

– Когда найдём, вот тогда и скажем, – уклончиво ответил Костя.

– А я уже нашёл, – и Пал Палыч кивнул на материю, что была у него в руках. – Это рядно, со старых времён здесь висит. Видите, какая редкая ткань. Ею младенцев от комаров укрывали и муку с глиной просеивали. В нашем случае она служила для просеивания глины, среди нитей есть застрявшие кусочки глины. Через рядно процеживали глину и в жидком состоянии.

– Вот это да! – выдохнул удивлённо Костя.

– Пал Палыч, а я корыто толстое нашёл, – воскликнул Антон. – Вот оно, на полу стоит. Интересно, для чего оно было нужно?

– Конечно, в наше время трудно сказать о полном назачении каждой вещи, но, исходя из жизненного и профессионального опыта, нетрудно догадаться. Думаю, что в нём вот этим билом, – и Пал Палыч указал на небольшой чурбашок с ручкой, – дробили крупные куски глины.

– А вот пятно тёмное на лавке, – сказал Антон, – без пыли; здесь по всей видимости, что-то стояло.

– Мельничка здесь стояла, – только её вперёд нас кто-то взял.

– Это Пега с Мухой здесь шастали, – заметил Костя, – вот и позарились.

– Надо у них её конфисковать, – произнёс Антон.

– Для нашего музея в студии это был бы неплохой экспонат, только как её у дружанов выманить? Об этом тоже подумаем, только, ребята, не самодеятельничать, дело это тонкое, придётся вести переговоры на самом серьёзном уровне, – заметил учитель.

– По башке дать, – сказал зло Антон, – чтоб не хапали без спроса.

– Этим ничего не добьёшься, «не пойманный – не вор» – буркнул Костя.

– Выходим, ребята, из помещения, более тщательно осмотрим его в следующий раз, – сказал Пал Палыч и ребята стали выходить из сарая.

Пал Палыч подошёл к Никите. Дворник немного стал отходить от шока. Никита стал говорить учителю об игрушечнице, показывая рукой то на место, где был дом, то на сарай, то на овраг:

– В сарае она глиной занималась: сеяла, через крупорушку пропускала.

– А я что-то крупорушки не увидел, – сказал учитель.

– Там она должна быть, куда ей деться, – заключил Никита.

– Так в сарай не прошеные гости заглядывали, доска узкая сзади отодрана… – вставил Костя.

– Мальчишки лазили, – уточнил Никита, – вот и оторвали доску.

– Зачем им широкая? Они и в узкую пролезут, – заметил Пал Палыч.

– Верно, – сказал Никита, – шастали тут двое. В сарай – не знаю, а в дом лазили это точно. Даже стекло в полуподвале воровским способом выдавили. И сегодня я их видел.

– Один маленький с рыжей шевелюрой, а другой высокий в клетчатой фуражке, отутюженных брюках, франтоватый? – спросил Антон.

– А вы их знаете? – спросил сторож.

– Антон кивнул.

– Моя метла с ними тоже познакомилась, – и Никита постучал метлой о землю, – маленькому точно досталось.

– Спасибо, – сказал Пал Палыч, обращаясь к Никите, – много вы мне рассказали, присматривайте пока за сараем. Мы для своего кружка из него заберём кое-что. Пусть дети смотрят. Это важнее всяких наставительных бесед.

– Чего уж там… Рад, что в добрые руки всё попадёт… – и, помолчав, добавил. – На один день вы опоздали. Такая участь,… такая участь… Дом свалился, а об игрушках ли речь… – И сказано это им было с таким большим сожалением, что мальчишкам стало не по себе.

– Судьба игрушек, это сейчас самое главное,– сказал Пал Палыч. Так что мы уезжаем, но не прощаемся. Мне надо нанять автомобиль и вывезти в «Спутник» всё что уцелело, в руках этого не унесёшь. Дворник согласно кивнул и сказал.

– Сейчас возьму молоток и заколочу дверь.

– Про доску сзади не забудьте, – напомнил Костя.

– Это само собой, – сумрачно проговорил Никита. – Кто бы мог подумать?! Как в страшном сне! – Он покачал головой. – Вот гат-паразит, как всё обернулось, – и пошёл в свою комнату за молотком и гвоздями, а Пал Палыч, Костя и Антон отправились на троллейбусную остановку.

Глава 30. Кто съел Федю?

Как только все ушли со двора, на самую вершину мусорной кучи выбежал из своего домика паук Федя. Ему было интересно узнать, что же произошло? Он почесал ворсистыми лапками брюшко, огляделся, внимательно посмотрел на мусорную кучу, и, не увидев старого доброго дома, пошевелил усами и сказал одну единственную фразу: «Вот тебе на-а-а!!». Эта фраза вместила у Феди кучу других фраз, например, таких как: «что теперь делать?», «как быть?», «куда податься?» и «где все?».

Случилось в это время пролетать мимо воробью Крошкину. Крошкин сел рядом с Федей на щепку и произнёс не менее глубокомысленное: «Не фига себе…», затем, обращаясь к пауку, сказал:

– Ты бы поостерёгся, а то не ровен час склюют. Дом – и тот склевали. Я, пожалуй, полечу, вон, кажется, ворона летит, а мне с ней пересекаться не резон, сам знаешь, – и воробей, взмахнув крылышками, перелетел с кучи на забор. С забора паука уже не было видно. Зато было хорошо видно, как на ту же кучу мусора села старая горбатая ворона и, вперив единственный зрячий глаз в то место, где стоял мамушкин дом, ехидно проговорила:

– Допрыгались, голубчики! Кра-хе-хе, – и, смеясь, закашлялась,– кха-кха!! Хы-хы-хы!! – Затем взмахнула растрёпанными крыльями и нелепо, кренясь то налево, то направо, перелетела через забор и буд-то провалилась в Глебучев овраг.

Крошкину этот визит не понравился. Он с забора снова перелетел на мусорную кучу и, не увидев на ней паука, риторически произнёс:

– Кто съел Федю?

Ему никто не ответил, так как во дворе никого не было.

– Кто съел Федю!? – громко и с пафосом повторил вопрос воробей Крошкин. Пафоса же в голосе ему прибавило то обстоятельство, что его никто из посторонних не слышал.

Федя же в это время, послушавшись воробьиного совета, шустро перебирая ножками, бежал в сторону сарая, чтобы спрятаться там, в укромном местечке.

Опалённые сердца

Часть вторая

Глава 31. Столовая дракона

Бывают в июне такие дни, когда повиснет над городом проклятый сизобрюхий смог, и хоть ты его вилкой коли, хоть половником черпай – всё одно бесполезно. Вальяжно этак развесится и висит ежевичным киселём на троллейбусных проводах, да на балконных ограждениях. Смотреть тягостно, не то, чтоб дышать. Да разве его вдохнёшь? Наберёшь полон рот синеватой горько-кислой ваты, подержишь, да и выплюнешь в ближайшую урну. А тут ещё жара с пылью.

Надо сказать, что эти неудобства на свободе и то трудно пережить, а в ящике и подавно. В нём ещё свой смог прибавляется.

– На нас как будто что-то упало, – сказала Дуня.

– Вроде того, – проговорил кот.

Наконец скрежет и удары о ящик прекратились, послышался рёв и рык и узники почувствовали что их ящик подняли и стали медленно раскачивать.

– Кажется, нас куда-то везут или несут, – сказала Катерина.

– Вот опять уже не несут, а мы на чём-то стоим, – прокомментировал Пустолай.

Вдруг рядом с ящиком послышался какой-то шорох, кряхтенье:

– Братцы! Вы живы? – раздался голос сверху. Это был голос Заступника.

– Где мы? Что с нами? – в один голос спросили Дуня и Катерина, – несказанно обрадовавшись Заступнику.

– Вы и я и всё что осталось от нашего дома один из змеёнышей везёт на своей спине, а куда не знаю. Странное дело,… этот змеёныш идёт не сам по себе, а в его голове сидят люди. Что-то всё очень непонятно. Может быть это и не змеёныш, а такие устройства люди придумали, потому как они в голове сидят?

– Что за змеёныш? – спросил из ящика Мурлотик.

– Весь выводок очень большой, в железных непробиваемых панцирях. Я всю дубину о Горыныча обломал, но даже ни одного зуба ему не выбил. Потом изловчился и схватился за его зуб, когда он ящик понёс, таким образом оказался на спине другого змеёныша, чтоб быть вместе с вами. Должен же я вас защищать…

– Так остался бы с Никитой, двор защищал, место где стоял дом? – проговорил Пустолай.

– Зачем защищать место, когда там никто не живёт?.. Вы не бойтесь,… я с вами. Мне бы только уязвимое место у этих железных чудовищ найти, я бы этим непременно воспользовался.

– А где мы сейчас? – спросили из ящика.

– Не знаю. Везут нас по городу, вокруг дома большие, людей много.

– Дайте я,… дайте я понюхаю, – проговорил Пустолай, приставляя нос к трещине. – Я, знаете, по запаху много чего могу определить. Запахи это моя стихия. По запахам мы и дорогу назад к мамушкиному дому найдём.

Катерина отодвинулась, уступив Пустолаю место. Только сколько не внюхивался Пустолай, незнакомые запахи ему почти ничего не говорили о пути их движения.

– Я думаю, – сказал кот, – что плохие люди сговорились со Змеем и ему помогают.

– Я тоже об этом подумал, – сказал Пустолай,– Только боялся сказать, думал, что смеяться будете.

– Какой уж тут смех, – проговорила Дуня. – Спасибо тебе, Пустолаюшка, что помог нам в ящике совсем не разбиться, когда он кувыркался.

– Брось ты, Дуня, об этом… Я сделал то, что смог. Мурлотик тоже бы самое сделал, только он маленький и в распор ему не встать.

Все замолчали.

Примерно через полчаса езды, змеёныш сошёл с ровной дороги, поковылял по ухабам и остановился. Затем чудище стало пятиться задом, остановилось и глиняшки почувствовали, как ящик стал наклоняться и куда-то ползти, как бы под гору.

– Держитесь, братцы, нас змеёныш со спины сваливает! – прокричал сверху Заступник, и все, кто находился в ящике, почувствовали, как ящик стал скользить всё быстрее и быстрее, затем обо что-то ударился и кубарем покатился. – Мы опять падаем, – ударяясь о стенки философски заключил Мурлотик, – и падаем вниз, потому как вверх мы падать не можем по определению.

Ящик тем временем упал на кучу мусора, скатился с неё к основанию и по инерции прокувыркался ещё сажени три по земле. Он бы мог откатиться и дальше, только его кувырканию помешал большой лопух.

Сам ящик, после падения, представлял из себя жалкое зрелище – крышка на нём частично оторвалась, доски были покорёжены и между ними образовались такие щели, что, кажется, ещё один удар кирпича или черепицы и он бы рассыпался на части. Через образовавшийся большой прогал между крышкой и ящиком, игрушки охая и прихрамывая, стали покидать своё убежище.

Глиняшки как только выбрались из ящика, тут же спрятались под большим лопухом, где их через несколько минут и нашёл Заступник.

– А ты как нас нашёл? – удивились и обрадовались они.

– Я же вместе с вами падал, только отлетел немного в сторону, а потом увидел, что ящик к лопухам откатился, подошёл, а он пуст, стал вас искать.

Все игрушки были несказанно рады, что они живы, а на синяки да шишки стоит ли обращать внимание.

– Какие здесь ужасные запахи, – заключил Пустолай и чихнул.

– Не чихай… услышат… – сказала Дуня, оглядываясь.

– Где мы, интересно? – спросил Пустолай.

– Неужели непонятно, – проговорил Мурлотик. – Мой аналитический ум говорит мне, что нас привезли на свалку.

– Наверное, это столовая дракона, – добавил Заступник.

– Давайте приведём себя в порядок, отдохнём и немного оглядимся, – предложил кот и первый улёгся под лопухом, положив свой хвост под голову. За ним, охая и постанывая, повалились на землю и другие игрушки.

Глава 32. Кентавра мучает совесть

Как только Пал Палыч с ребятами, попрощавшись с дворником, вышли со двора на улицу, Антон остановился и повернул назад.

– Ты чего? – спросил Костя.

– Забыл.

– Чего забыл?

– Кепку забыл, она там на гвоздике висит, я повесил, чтоб паутина не насела.

– Беги, давай! – озлился Костя. – Хорошо, что мозги не оставил.

А Антон ни мозги, ни кепку и не оставлял, он просто засунул её за пазуху и сказал, что кепку забыл. Ему просто не хотелось оставлять Никиту вот так, как получилось у них, одного, не сказав ему тёплых слов, не утешив, ведь он видел, как ему было тяжело.

Когда Антон пришёл назад, то Никита уже прибил оторванную доску у сарая, вбил покрепче пробой и для надёжности приколотил дверь к косяку ещё гвоздём. После проделанной работы он остановился около кучи мусора и задумался.

– Дядя Никита, дядя Никита! – потянул за руку дворника Антон. Никита посмотрел отрешенным взглядом на мальчика, и ничего не ответил. И вдруг Антон почувствовал, что его как-будто тихонько кто-то теребит за ботинок, он нагнулся и увидел, что его ботинок скрябает копытом Свистопляс. Кентавр еле держался на ногах. Надо было видеть, как обрадовался своему другу Антон, он присел на корточки и взял Свистопляса в руки. Некогда отважный воин представлял из себя жалкое зрелище: головной убор его был сдвинут на ухо, щит весь исцарапан. Он стоял на трёх ногах, потому как одна задняя нога его была треснута.

– Ты один, а где остальные? Где Заступник, с которым ты вместе сражался?.. спросил Антон.

Свистопляс опустил голову, чувствовалось, что ему тяжело говорить, но он, превозмогая себя, сказал:

– Всё кончено, Тоша… Мусор увезли, дома больше нет. Я надеялся, что может быть они каким-то образом остались в этих поскрёбках, и он кивнул на кучку оставшегося мусора, – но, ни Никита, ни я ничего не нашли.

– А где Заступник? Что с ним?

– Я не всё знаю, мне железом, которым враг разбивал дом, повредило ногу, но Заступника он не задел. «Это он так бульдозер с ножом называет», – подумал Антон.

– А что с ящиком?

– Ящик я видел… Я видел, как его лапами захватило одно чудовище и бросило на спину другому. «Это он про погрузчик и самосвал говорит» – перевёл на свой язык мальчик.

– А куда делся Заступник?

– Его зверь не захватил, он оказался между когтями и мог бы быть здесь с нами, но,… но,… но..

– Что – «но»?

– Заступник – отважный воин, настоящий храбрец. Когда лапа чудовища опустилась на землю, чтобы взять очередную порцию мусора, то эта лапа опять его не захватила, а захватила ящик с глиняшками, Заступник же сам подпрыгнул и ухватился за стальной коготь страшилища. Я видел как эта лапа с зжатыми когтями зависла над спиной другого чудища и как Заступник отцепился от зуба и упал вместе с ящиком из-под мыла на спину другого чудовища. Больше я ничего не видел… – Свистопляс помолчал немного и добавил. – Он,… он… ведь специально решил попасть на спину зверя,… специально. Он хотел быть со всеми,… он не мог поступить иначе… – голос Свистопляса срывался, он глотал слова. – Заступник пошёл на смерть ради товарищей, он решил или их спасти, или разделить с ними их участь – и слёзы потекли по щекам человеко-коня. – А.. я, а.. я,… Я даже не смог сделать и этого,… и потому чувствую себя очень плохо,… меня мучает совесть. Если б не нога, то я бы тоже дотянулся до когтя великана и был бы рядом с Заступником… Я должен быть там, рядом с ними…

– Не огорчайся… если б не ты, то кто бы нам всё это рассказал, – улыбнулся подбадривающе Антон, – ведь это сейчас даже важнее, чем, если бы ты был рядом с Заступником. Ты настоящий герой.

– Правда?! – спросил кентавр.

– Конечно. Ты герой. Информация в нашем деле, это шаг к победе. Мы теперь знаем, что произошло с глиняшками и это главное.

– Спасибо, – проговорил кентавр, – ты влил в меня своими словами каплю надежды.

Антон догнал Пал Палыча и Костю только на остановке троллейбуса у церкви. Вернее, не догнал, а когда он туда пришёл, то учитель и брат его ждали.

– Куда пропал?! – сердито сказал Антону Костя. – Тебе только за смертью ходить. Один троллейбус по твоей милости пропустили.

Антон вначале не обратил внимания на Пал Палыча и Костю, он был поглощён своими мыслями о кентавре и Заступнике, но вот он заметил Костю и Пал Палыча. «Зачем им нужен этот сарай? – подумал Антон, – толку от него. Надо игрушки спасать, а не в барахле столетнем рыться». Но Антон не успел ответить, подошёл троллейбус. Братья уселись на заднее сиденье, а Пал Палыч прошёл вперёд, он не любил ездить сзади.

– Застрял чего? Мы ждать устали, – сказал Костя.

Вместо ответа мальчик разжал пальцы и показал брату кентавра. Только он не сказал, что он живой и разговаривает. «Зачем это знать всем? Что это даст? И принесёт ли пользу игрушкам? А если это принесёт им новое горе?.. ведь люди на Земле так жадны» – подумал Антон.

– Где ты его нашёл!? Что с ним случилось? – спросил Костя.

– Он попал под бульдозер, – нехотя сказал, едва удерживаясь от плача, Антон.

– Такой был великолепный кентавр, – сказал Костя. – Если б не твоё самоличное решение ехать на Большую Горную, то бы он был цел и невредим, – упрекнул Костя брата. – Вечно ты со своими инициативами… – но, увидев, что Антон очень сильно расстроен, смягчился и сказал. – Не переживай, что – нибудь придумаем. Сейчас приедем в «Спутник», покажем Пал Палычу, он знает как его вылечить?

Антон кивнул и положил Свистопляса в карман. До самой своей остановки братья молчали. Говорить не хотелось. Да и о чём говорить. Корить себя за сломанный дом, за потерянные игрушки, за украденную мельничку стоит ли? Всё равно время не повернёшь вспять и по-другому ничего не устроишь.

Глава 33. Иносказательная речь

После того как Пегас уехал на свалку, Муха вернулся домой. Остаток дня пролетел быстро. К вечеру он пошёл на пруд ловить рыбу. «Эх, надо было с Пегой ехать, – подумал он, всё интереснее». Придя на пруд, он стал наблюдать, как птички ловят над водой мошек, около камышей покачивались на волнах два круглых плота, но кататься на них не хотелось. Муха размотал удочки и забросил лески в воду, хотя понимал, что поймать вряд ли чего удастся, рыбы в этом пруду особой не было, так себе с мизинец, но делать всё равно было нечего.

В это же время, к тому же самому пруду подошёл младший лейтенант Митин. Он был без милицейской формы и с первого взгляда походил на отпущенного на летние каникулы студента. «Студент» – сразу дал кличку подошедшему Муха.

– Как, клюёт? – спросил младший лейтенант, – окинув взглядом мальчишку. По описанию Сорокиной, это был Мухаев. Копна нечёсаных рыжих волос, наполовину скрывала его лицо, нос был усеян многочисленными красноватыми веснушками. Зеленоватые кошачьи глаза смотрели настороженно.

– Так се-бе… – протянул Муха, придирчиво разглядывая незнакомца, и тут же подумал: «Действительно интересуется или разговорить хочет? Сдалась ему эта рыбья мелкота. Наверное, разговорить. Может быть крутой, попросит сбегать куда, небольшое порученьице,… пивка там принести или ещё чего… Это я за небольшую мзду мигом. А, впрочем нет, не из этих, взгляд не крутого, добрый. Ладно, колись, птичка, раз прилетела, а мы послушаем…» и Муха, надев на лицо маску безразличия, приготовился слушать.

Митин не спешил. «Пусть сам проявляет активность, – размышлял он. – Вон как напрягся, готов к любому вопросу. В таком состоянии мальчишку донимать нельзя, получишь то, чего не желаешь. Лучше посижу, понаблюдаю, а там увидим» и он, усевшись поудобнее и, надвинув на глаза кепку, стал ковырять прутиком в земле и чертить геометрические фигуры, да изредка вздыхать.

– Что тошно? – спросил Муха, поворачиваясь к Митину, – плюнь на всё и, как я, лови рыбу. Мне тоже тошно, а я вот ловлю и ничего становится.

– Плюнул бы и ловил, только рыбак я пока никакой, пробовал – мелкая не ловится, для крупной – леска не годится, – ответил Юра.

– А вы бредешком, – посоветовал Муха.

– В бредне ячея большая, мелочь уходит, а крупной может и не быть, хотя по слухам водится, – ответил Юра.

– Слухи – не факт, – заметил Муха, а сам подумал: «Чудит дядя. Здесь крупная отродясь не водилась, да и не рыбак он кажись вовсе – здесь бреднем только коряги, да старые кроватные спинки ловить, я подколол, а он клюнул, точно, не рыбак и отвечает как-то чудно».

Как только Пегас приехал со свалки в город, он сразу направился на пруд, Муха был там. Пегас ещё издали увидел рядом с Мухой незнакомого человека. Он подошёл к Мухе и, не обращая внимания на его соседа, бросил:

– Сматывай удочки, пошли в кафешку, дело есть, и, не дожидаясь, когда дружан соберётся, медленно пошёл по берегу. Муха, не попрощавшись с собеседником, засеменил следом, на ходу сматывая леску.

– Что с ментурой кукарекаешь!? зло проговорил Пегас, когда они отошли на приличное расстояние.

– А он что, милиционер? – удивлённо сказал Муха.

– Я его сразу срисовал, проговорил Пегас.

– А я даже об этом не подумал…

– Меня больше интересует, почему он к тебе подошёл? Из любопытства…, или как?

– Брось, Пега, зацикливаться… подошёл и подошёл…, что с того?

– Ладно,… поживём,… посмотрим, буркнул Пегас, а сам про себя подумал: «Неспроста это. Может быть из мальчишек кто чего натворил по-крупному? но он тут же отверг простую версию, Этим бы Сорокина занималась, а не он. Сорока – специалист опытный… Странно,… тут надо бы разобраться… Этого мента мы тогда у Сороки в кабинете видели, когда с мельничкой шли… точно… он.

– Зря мы вот так сразу ушли, сказал Муха. Надо было поговорить, может быть, что и прояснилось? Он вроде ничего, разговорчивый.

– И о чём вы говорили? Раз разговорчивый, заинтересовался Пегас.

– О рыбалке, клюёт – не клюёт?..

– А точнее можешь сказать?

– Можно и точнее, казал Муха, насупившись. Он говорит, что рыбак он пока никакой и что мелкая не ловится, а для крупной леска не годится. Я ему посоветовал бреднем ловить, а он говорит, что на его бредне ячея крупная, мелочь уходит, а крупной может и не быть и тут же добавил, что по слухам – водится. Явно не рыбак. Откуда в этом прудике крупной взяться?

– Точно милиционер, сказал Пегас.

– Откуда знаешь?

– Он тебе сам сказал.

– Ничего он мне и не говорил… удивился Муха.

– Эх, ты… чума болотная. – сказал Пегас, иронично улыбаясь, – это иносказательная речь. Помнишь в «Капитанской дочке» Пугачёв так говорил.

– Ничего я не помню и из книжки только некоторые листики прочитал, чтобы училка не привязывалась. Ну и о чём он говорил, скажи, если такой умный?

– Этот мент сказал, что у него на душе лежит. Прямо сказать не может, а выговориться выговорился. Мелкая рыба – полагаю подростковое хулиганьё, пока от него ускользает.

– А почему он сказал, что для крупной леска не годится? – спросил Муха.

– Не в этом отделе работает, или опыта маловато.

– Тогда почему он сказал, что крупной рыбы может и не быть?

– Меня ни это интересует, а то, что он сказал, что крупная рыба по слухам водится. По каким слухам? Это загадка. Надо полагать, что в милицию пришла наколка на крупных дельцов, тогда почему детский отдел этим занимается?

– Ты, Пега, голова! – изумлённо сказал Муха. – Я бы в жисть не допёр.

– Да не голова я,… не голова… Почему этим Сорокина занимается? Вот вопрос.

– Что тут непонятного – «отцы и дети», – пробубнил Муха.

– Что ты сказал? – встрепенулся Пегас, повтори…

– Я сказал, что «отцы и дети», что тут непонятного?

– Не торопись… Я, кажется, что-то начал понимать. Только как это относится к игрушке, пока не знаю.

– Что ты начал понимать?

– А то, что меня Лёхой звать, – весело сказал Пегас и ушёл от ответа на вопрос.

– Не хочешь – не говори, – обиделся Муха. – Я тебе всё про незнакомца рассказал… Откуда мне было знать, что он из милиции. Разве одну деталь упустил.

– Какую?

– Когда дом сломали, и мы стали уходить. Я назад оглянулся и мне показалось, что этот студент из-за сарая вышел. Тогда я внимания на это не обратил, а сейчас вспомнил, точно, это он был.

– А за это пятёрка, – серьёзно сказал Пегас остановившись. – Такая информация всё дело меняет, и иносказательная его речь понятнее становится.

– И чего же ты понял?

– Предупреждает он нас, вот чего. Взять нас не с чем, с домом полный облом получился и у него тоже. На хвосте он у нас, понял?

– Может про игрушки в ментовке прознали?

– Возможно, но не это главное, – Пегас сплюнул. – У них там в милиции что-то нарисовалось, а что – мы не знаем.

– А что, Пега, может нарисоваться? – спросил Муха испуганно.

– Всякое может быть. Если следовать иносказательной речи, то вроде крупная рыба образовалась, это или человек крупно заинтересованный, или целая организация.

– А мы причём?

– При том. Мы чем занимаемся – мелким бизнесом. А люди опытные, думаешь не просекают, что на этом можно деньгу делать. Только действуют с размахом, по-крупному. Вот тебе и крупная рыба, что по слухам в пруду водится. Предупреждает он нас, чтоб осторожными были.

– А почему по слухам?

– Потому, что и в ментовке точно об этом не знают, но информация о щуке поступила.

– Так уж и о щуке?

– Не тупорылый же карась криминалом занимается…

– И кто же на роль щуки, по-твоему, подходит? – не унимался Муха. Он явно побаивался такого оборота дела и старался посильнее раскрутить друга, заполучить от него додумки, а затем их проанализировать, это для него уже было сделать проще.

– Щука не знаю кто, а щурят хватает, – ответил Пегас. – Около Червонца мелкая рыбёшка крутится, типа нас с тобой. Знаешь её сколько?

–Чё, много?

– А ты как-нибудь встань в сторонке и понаблюдай. Что приносят? – он сразу в стол кладёт. Потом к нему какие-то хмыри подходят, он, принесённое, им передаёт.

– У него что, пункт перевалочный? – заинтересовался Муха.

– Насчёт пункта не знаю, тёмное там всё. – Уклонился от ответа Пегас, не желая пока выдавать Мухе информацию о разговоре с Симой.

– Он собирала простой и обирала, – проговорил Муха сердито.

– Не скажи, может только маскируется, хотя на роль щурёнка подходит как нельзя лучше.

После таких слов друга, Мухе стало не по себе.

– Чего? Сдрейфил что ли? – сказал весело Пегас, – Не боись. Со мной не пропадёшь, вычислим. Примерный расклад ясен, – а дальше уже ни к кому не обращаясь, а как бы для себя сказал: – Ох, поторопился ты, Симеон,… ох поторопился. Не ту дорожку торишь.

– Это ты о чём? – спросил Муха.

– Это я так, называется мысли вслух, – ответил Леонид, – не зацикливайся.

– А если доцент в этом деле замешан? – задумчиво произнёс Муха.

– Забудь это имя и никогда не вспоминай! – озлился Пегас. Он и сам чувствовал, что доцент – фигура с секретом. «Впрочем, а что он, Леонид о нём знает? – спросил себя Пегас. – Знает про шкатулку, что всплыла в частной коллекции за рубежом и наделала много шума. Нашёл её, конечно, он. Только с меня в этом деле взятки гладки, а то, что я по мелочи нарыл – милиции до того дела нет. С этим они связываться не будут».

Так и не приняв окончательного решения, Пегас и Муха отправились в ближайшее кафе, чтобы скоротать время, да получше обсудить последние события.

Кафе их любимое место. Если заводилась какая-либо денежка. Они шли в него. Любимое кресло у окна было занято. Странный тип в оранжевой куртке, очках и усах сидел и клевал носом. Муха плюхнулся в кресло за соседним столиком и вытянул ноги.

– Ребята! Вы бы поосторожней. – Раздался сзади странный скрипучий голос потревоженного посетителя.

– Кемарь дальше, дядя, – парировал Муха. И не обращая внимания на потревоженного соседа спросил:

– Что на свалке? Накололось что?

– Угадал, – проговорил весело Лёня.

– Ну и что?

– А то – мусор в отдельное место валят.

– Ну и что, что в отдельное?

– А это говорит о том, что его перебирать будут. Вот так. Опередили нас с тобой, Муха.

– Может быть не игрушку ищут?

– Зря беспокоишься, её самую милую и ищут.

– Мы что теперь, не при делах, – спросил Муха. – И что же, ничего сделать нельзя?

– При делах, при делах.…, не суетись. Есть один вариант, но он не по мне…

– Какой вариант?

– Сима-мусорщик себе помощника ищет, мне предложил. У него там какие-то дела намечаются… Говорит в прогаре не будешь.

– А ты?!

– Я отказался…

– Ну, ты, Пега, и псих… Тебе место тёплое выгорает, ходи поплёвывай, да бомжей гоняй с алкашами, а ты?

– Ты,… ты – вот тебе и «ты»?! – занервничал Пегас.

– Мне никто ничего не предлагает, говорить не о чем, – сердито ответил Муха.

Оба замолчали. Прервал молчание Пегас.

– Как на свалку прикатил, то сразу понял, что-то не так – мусор от дома в отдельное место валят, бомжи в нём ковыряются, да Сима бегает, суетится. Пришлось с Симой идти на контакт, деваться некуда. Или пан – или пропал. Думал – он меня турнёт, но не тут-то было, встретил как лучшего друга, хотя в особых друзьях я у него никогда не числился. Тут он и речь о своём заместителе завёл. Я здорово не отнекивался, чтобы Симино расположение не потерять. У них там с поисками неувязочка выходит. Сима психует. Организатор он никакой, только и способен матерится, да зуботычины раздавать. Меня к этому делу привлёк. Сегодня, так поковырялись немного, завтра с утра начнут по полной программе трясти, говорит, что целую бригаду бомжей пригонит.

– Вот, это молодец, что не отнекивался… – заулыбался Муха.

– Ты меня не хвали, я этого не люблю, – заметил Пегас, а вот получить временный доступ к свалке, заманчиво. Здесь можно у Симы игрушку из-под носа увести.

– Как?

Тут Пегас вплотную приблизился к Мухе и шёпотом что-то ему сказал.

– Круто… – расплылся в улыбке Муха. – Ты, Лёня – голова. Мне что, можно уже начинать?

– Слышал и забыл,… понял?

– Обязательно понял!!!

– Ну, давай. Ни пуха, ни петушиного крика. – Они встали из-за столика и вышли на улицу, а немного погодя вышел из кафе и обладатель оранжевой куртки. Он немного помедлил на крыльце и,

дождавшись, когда ребята скрылись за углом, не торопясь пошёл в противоположную сторону.

Глава 34. Родная земля

Откуда было знать Ваську, Белянке и Смуглянке, что они, выброшенные из окна квартиры Фомы Фомича, упадут прямо в цветочный газон. Дом этот стоял на улице, в Комсомольском посёлке. Именно в нём и жил Фома Фомич, прямо напротив Алтынной горы, на верху которой рос дубовый лес, а за ним располагались многочисленные дачные постройки. Не знали они и того, что с этой горой их очень многое связывает. Потому, что именно из этой горы была взята серо-белая глина, из которой были сделаны многие их братья и сёстры, а из них троих полностью козочка Белянка и на треть овечка Смуглянка.

– Как, все живы? – спросил Васёк, пытаясь разглядеть в темноте овечку и козочку.

– Живы-то живы, только я очень сильно ножки зашибла, болят, – сказала Белянка.

– И я тоже, – добавила Смуглянка.

– Что будем делать, Васёк? Как нам быть? – запричитали козочка и овечка, – если бы ни эта клумба с высокими цветами, то мы бы разбились до смерти…

Вокруг было темно и страшно. Вскоре глаза выброшенных в окно игрушек немного привыкли к темноте и они стали различать близкие предметы, а затем, немного и те, что подальше. Они увидели, что дом, из которого они были выброшены, находится около высокой горы; настолько высокой, что её верх был едва видим на фоне мутного ночного неба.

– Что нам теперь делать? спросила испуганным голосом Белянка.

– Сначала надо отсюда убраться по добру – по-здорову, – сказал Васёк. – Ему явно не понравился этот непрогнозируемый приём в квартире Фомы Фомича.

– Давайте уйдём из города, город злой – сказала Смуглянка.

– Давайте залезем вот на эту гору, – предложила Белянка, – мне так хочется, меня просто тянет к ней.

– Давайте заберёмся на гору и посмотрим с высоты, может быть, мы увидим мамушкин дом? – сказал Васёк.

– Тут тысячи домов, – сокрушённо сказала Белянка, разве мы разберёмся, где наш?

– Недалеко от нашего дома на Соколовой горе стоит очень высокий памятник с журавлями на верху… – сказала Смуглянка. – Я видела его в окно автомашины, когда ехали с «Добрячком».

– Надо подумать, – сказал Васёк.

– А может нам просто попастись по сочной травке и прийти в себя? – сказали хором козочка и овечка.

– Давайте взберёмся на гору, а там посмотрим, – предложил Васёк, – заодно и уйдём отсюда подальше.

Хотя он это и предложил в целях безопасности, но в нём продолжали бороться два противоположных чувства «уйти» и «остаться». С чувством «остаться» связывалось то, что господин Батист изрядно захмелел и не видел, как хозяйка расправилась с игрушками, а они Батисту явно понравились. Возможно, он очнётся и спросит о них сумасбродную Зину? Возможно, даже и купит, и тогда всё встанет на свои места?

– Если бы Батист не уснул, возможно всё сложилось бы по-другому, – сказал Васёк. – Он бы не позволил выбросить нас в окно. Европейцы – народ культурный… «Добрячёк» тоже не знает о выброшенных игрушках. Ему это не понравиться, потому, что он рассчитывал их подороже продать Батисту.

С этим все согласились.

Другое же чувство говорило ему, что их образ жизни и отношения – ему чужды, что всё это красиво только в рекламе и что полёт в окно не досадная случайность, это норма отношений и что его гармошка с колокольчиками не нужна новым русским здесь, она для них неформат, и русские песни тоже неформат, а там, во Франции, и тем более. Эта гармошка создавалась здесь, на берегу Волги, и она должна быть здесь, потому что здесь, есть кому её слушать, есть кому радоваться её переборам и колокольчиковому звону. А там она такая же для них экзотика, как и набедренная повязка туземца.

Ваську хотелось то плакать, а то безудержно смеяться. Ведь это он, Васёк, совсем недавно хотел задавать тон жизни, хотел быть кумиром и участником разнообразных шоу. Это ему, Ваську, грезились, заливающие светом сцену, прожекторы и софиты, крикливые плакаты на улицах с его, Васькиным, портретом и гармошкой через плечо и много о чём ещё мечтал гармонист, что можно получить в этой жизни. «Что это – неудача? – думал он, – Случайность? которые надо преодолеть и тогда всё заблестит и засветится?» И тут же опять внутреннее чувство Ваську начинало говорить, что это не случайность и не неудача – он просто не вписывается в то общество, в котором решил играть первую скрипку, и оно отторгло его, как отторгает организм что-то ему чуждое, и Васёк, запутавшись в этих противоречивых мыслях, всё искал и искал искомое решение и не находил его.

Прошли глиняшки не больше ста метров, как Васёк вдруг обнаружил, что с ним нет его любимой гармошки.

– Это у тебя, Вася, психологический стресс, – проговорила, подыскав нужное, но непонятное научное слово, Смуглянка. – Ты забыл о самом главном в своей жизни.

– Вы правы, однако инструмент бросать не годится. Подождите меня здесь, а я по-быстрому сбегаю в цветочную клумбу за гармошкой.

Овечка и козочка согласились, только с условием, что это будет недолго.

– Я быстро. Вы только никуда не прячьтесь,– сказал Васёк, – поднимитесь чуть выше по горе, чтоб вас никто не сцапал, и подождите, я вас там найду, – и ушёл. Овечка и козочка остались одни.

– Да, – сказала Белянка, как только Васёк скрылся в темноте, – если уж наш Васёк про гармонь забыл… – она не договорила, пытаясь подыскать нужные слова, и не находила их.

– Забыл, потому,… потому, что раньше гармонь была смыслом его жизни – задумчиво сказала, но не договорила своей мысли Смуглянка.

– Ты, козочка, точно подметила, а я никак слов не подберу, как это выразить.

– Что тут подбирать…. Ты посмотри на него… – То он постоянно твердил о красивой жизни, да как бы попасть за границу, а теперь… – сколько шли – ни одного слова.

– Он ещё надеется на Батиста.

– Возможно.

– Ни разу ни одну частушку не пропел, – добавила Белянка.

– Чего греха, подруга, таить… Мы ведь тоже вокруг него приплясывали и восторгались… – Ведь, правда? – и Смуглянка заглянула в глаза подруге. – Правда,… правда, – кивнула та, твёрдо посмотрев в глаза Смуглянке. – Мне и сейчас самой перед собой стыдно за свою глупость. Только и начинает чего-то доходить, когда хвост начинают задирать…

– Для богатых русских и для господина Батиста мы просто тряпки, о которые можно вытирать ноги. Поиграл и выбросил, как нас… в окно, да в грязь.

– В цветочную клумбу, – поправила её Смуглянка.

– Хорошо, что в окно полетели, а не в помойное ведро, надо радоваться и этому, – добавила Белянка. Обе глубоко вздохнули, а потом потихоньку пошли к выступу горы, который так привлёк их внимание. Посредине этого выступа мерцало большое белёсое пятно, которое издали напоминало облако. Луна мерно светила с высоты, мягко высвечивая очертания склона.

Они подошли к самой горе и стали подниматься. Наконец они добрели до средины горы и тут Смуглянка заметила:

– А это и не облако совсем, как нам казалось раньше, а земля такая светлая. Посмотри, подруга!– воскликнула Белянка. – Посмотри, сколько вокруг серо-белого порошка! Мы утопаем в нём по щиколотки! Какой он мягкий на ощупь и очень нежный!

– Я это тоже заметила. Да, здесь им всё усыпано!

– Постой, кажется, не усыпано, а сама гора состоит из этого порошка, – заметила Смуглянка, вот почему нам в этом месте привиделось облако. Ведь ниже по склону порошка не было и мы ступали копытцами по камешкам. – И они стали веселиться и посыпать друг дружку этим удивительным мягким и нежным серо-белым порошком. На какое-то время они даже позабыли, что у обоих болят ножки, и что они сюда еле-еле шли.

– А ножки у меня стали меньше болеть, – вдруг сказала Белянка.

– У меня прибавились силы… – добавила Смуглянка?

– Это волшебный порошок, – вторила ей Белянка.

– Привал! – сказала Смуглянка и первая села прямо в мягкий порошок. Она посмотрела на вершину горы, до неё было ещё далековато. – Здесь и дождёмся Васю, – сказала она и подумала: «с больными ногами нам на эту вершину было бы не подняться».

Просидели с полчаса. Вдруг Белянка почувствовала, что ножка её совсем выздоровела, а у овечки зажило копытце и всё это совсем-совсем, навсегда.

– Ты знаешь,… у меня ничего не болит, – сказала Белянка

– Я тоже чувствую себя совершенно здоровой, проговорила Смуглянка.

– Мне так весело, отчего бы это? – спросила козочка.

– Ты посмотри на себя, а потом на этот порошок и сама себе скажешь,… почему тебе так радостно?– заметила Смуглянка.

– Белянка посмотрела на свои ноги и была удивлена тому, что порошок был неотличим от них по цвету.

– Что?.. Догадалась? – спросила ласково Смуглянка.

– Неужели?..

– Да, да,… подруга,… без всяких неужели. Нам ведь мамушка не раз говорила, что мы сделаны из земли. Так вот мы сейчас стоим на родной земле, из которой произошли. И эта земля лечит наши раны, даёт нам новые силы. И мы почувствовали, что мы не тряпки и созданы не забавы ради Батистов и синеволосых Барби. Это наша родная земля, она укрепила наш дух… Это наша родная глина.

– Ме-э-э-э! – кричала Белянка от восторга.

– Бе-е-е-е! – вторила ей Смуглянка.

«Порошок счастья – это наша родная земля!!!» – кричали они, и веселились как могли.

Они радовались жизни, хотя не имели крова над головой, не знали, что их ожидает и что с ними будет завтра? Они просто были счастливы.

– Ты правильно всё сказала, милая, и про порошок счастья, и про нашу родную землю – заметила Белянка, – Я просто хочу добавить к этому, что сейчас мы, казалось бы, находимся в худшем положении, чем раньше: у нас нет крыши над головой, мы не знаем, что нам делать? И куда идти? Но нам легко и радостно,… не правда ли?

– Всё так и есть, – и Смуглянка кротко улыбнулась. Просто это наш дом, потому, что это наша земля!!!

– Однако, что-то долго нет Васи, – сказала озабоченно Смуглянка?

Козочка и овечка встревожились.

...................

С Васьком же в это время происходили следующие события. Дойдя до клумбы и не найдя в ней свою гармошку, Вася решил, что гармошка, когда его вышвыривали в окно, возможно вылетела из его рук и осталась в комнате. И он стал думать, как незаметно пробраться в квартиру Фомы Фомича, чтобы взять свой инструмент. Однако судьба распорядилась за него сама и ему не пришлось решать столь сложный для него вопрос, ведь на третий этаж он никак не мог забраться. Васёк всё сидел на камешке в цветочной клумбе и сокрушался о своей гармошке, что не заметил, как наступило утро. Вася увидел, как во дворе дома уборщики мусора развели большой костёр и стали сжигать старые коробки, и сухие ветви от деревьев. Вышла из дома и синеволосая хозяйка с белым пуделем на прогулку. Хозяйка всё время говорила пуделю: «Фу, брось, собираешь всякую гадость» и при этом морщила носик и дёргала пуделя за поводок. Затем она сняла пуделя с поводка и тот стал бегать по клумбе и, конечно, сразу же нашёл под листом гладиолуса Васька. Пудель так был ошарашен такой нечаянной встречей, что от неожиданности открыл рот и из его зубов выпала глиняная гармошка. Васёк так обрадовался гармошке, что забыл про собачку и схватил инструмент.

Пудель ещё вчера увидел игрушки на столе, они ему очень понравились и ему очень хотелось с ними познакомиться, и с ними поиграть, но ему этого не позволили. Пудель обиделся и ушёл в другую комнату и не видел, как Зина выбросила игрушки в окно. Потом пудель, не найдя их в комнате, ходил, принюхивался и скулил и, наконец, нашёл гармошку. Та зацепилась за шпингалет форточки. Утром же, когда его вывели на прогулку, его тонкий собачий нюх, сразу уловил, что из цветочной клумбы исходит знакомый запах и не ошибся.

Обрадовавшись находке, он тут же схватил в зубы Васька вместе с гармошкой и стал весело бегать вокруг хозяйки.

– Что за пёс!… опять чего-то подобрал, – проговорила Зина и попыталась подозвать пуделя и отобрать у него его находку, но тот не поддавался, продолжая выписывать от радости по двору круги. Наконец один из рабочих, подбрасывающий в костёр ветки и коробки, схватил пуделя за ошейник. Хозяйка тут же подошла, пристегнула поводок к ошейнику, поблагодарила рабочего за помощь, а затем вытащила из зубов своего питомца его находку. Каково же было её удивление, когда она увидела ту самую игрушку, которую выбросила вчера в окно.

– Собираешь всякую дрянь, – проговорила Барби и бросила Васька вместе с его гармошкой в костёр. Это обидело пуделя, но в костёр за находкой он лезть побоялся, хотя игрушка ему очень нравилась. Зина тут же увела пуделя в дальний конец двора и с поводка уже не спускала.

...................

Немного погодя во дворе появились два господина. Их Васёк увидел сквозь пламя костра. Один из них был Батист, а другого скуластого, с тяжёлым носом и широкого в плечах он никогда не видел. Васёк обрадовался и уже хотел крикнуть, что он здесь, в костре, но не крикнул. Во-первых, эти, двое были ещё далеко и за треском горящих веток могли его не услышать, а во-вторых, Васька что-то насторожило. Батист с товарищем осматривали двор. Вот они приблизились так, что стало слышно их разговор. Васёк прислушался.

– Вы говорите, что хозяйка выбросила их в окно? – спросил незнакомец.

– Да, Бакстер, она мне сама об этом сказала… –

– Значит, вы лично не видели, как их выбрасывали? – спросил Бакстер. – Плохо дружище… очень плохо… Нашли игрушку и не смогли её взять и передать нам, как мы о том договаривались…

– Это, по большому счёту, воровство, – проговорил Батист сквозь зубы. Он давно знал Бакстера и мог позволить себе высказать собственное суждение.

– Воруют у равных, – скривил недовольно губы Бакстер. – Не берите на себя лишнего.

– Я не считаю этот народ туземцами! – вспыхнул Батист.

Бакстер поморщился.

– Они не туземцы. Они просто стоят на нижней ступени социального развития и этого достаточно по определению.

– Чего достаточно? – запальчиво спросил Батист, – и по какому определению?

– Достаточно для того, чтобы помогать ведущей цивилизации. Иначе прогресс остановится. Не каждый сам по себе, дружище, а все для одного, только в этом случае возможен планетарный рывок.

– Все остальные народы и государства на обслуге, так что ли?! Это и есть ваше определение.

– А что в этом плохого? Если хорошему спортсмену не создать идеальные условия, то и не жди результатов. Важен результат, а он налицо. Поэтому и ты, и я работаем на этот результат, создаём условия. Мы – расчищаем дорогу лидеру, другие – посыпают её гравием и так далее. Ушла в прошлое соревновательность между странами и цивилизациями. Возможно, она была более справедлива, но не столь результативна. Налицо – не экономная растрата ресурсов и интелектуальных сил на земле. Разумеется, авангард не должен в чём-то нуждаться. Он же даёт и правила, которые никто не вправе нарушать.

– Тогда скажите – при чём здесь игрушка?

– Игрушка, как и религия – это анахронизм. Авангард не заинтересован, чтобы вспомогательный эшелон сильно отставал, это мешает общему движению вперёд. Дети должны играть в более цивилизованные игрушки. Согласитесь – в век высоких технологий ребятишки не должны играть в глиняных болванчиков, даже у обслуги. Это нонсен. Убедил? – И он дружески похлопал Батиста по плечу в знак примирения.

– Звучит, Бакстер, убедительно. Я над этим подумаю. Батист замолчал.

– Подумайте, дружище, подумайте. Так, что вы ещё можете сказать об игрушке? – спросил Бакстер.

– Они пели, танцевали, играли на гармошке… – выдавил сквозь зубы Батист.

– Вы, кажется, перепили… Кто играл?.. Кто танцевал?.. Игрушки что ли? – и Бакстер внимательно, как врач, посмотрел на Батиста.

– Да, они… пели, плясали и разговаривали…

– Ладно. Оставим эту тему. – Вздохнул Бакстер. – Если это не влияние выпитого на ваши мозги, то вам нельзя долго находиться в этой частично сумасшедшей стране с её частично невменяемым населением.

Бакстер помолчал и через минуту заговорил снова.

–– Игрушки у него ожили… Гм… Чёрт те чё напридумывает в своё оправдание. Нам, Батист, нужна игрушка, живая она или мёртвая не имеет значения… Для чего вы меня вызвал и привёли в этот двор? Сказать, что оказались ротозеем? Игрушка была в ваших руках, и вы её упустили. Или как?..

– Может быть, спросить об игрушках у Зины? Вон она в другом конце двора выгуливает пуделя.

Батист хотел что-то сказать ещё, но Бакстер недовольно поёжился, дескать «хватит об этом, это твой вопрос, ты его и решай… » и они пошли со двора.

Разговор двух иностранцев обескуражил Васька. Да, что там обескуражил, он потряс его до глубины души. И ещё неизвестно, что жгло его сильнее: пламя костра, или суждения этого квадратного Бакстера. Оказывается, он никого здесь в грош не ставит. Для него и Никита и мамушка непонятно кто – прошлый век? А он вообще – глиняный болванчик… Потом он говорил о каких-то правилах, которые они не имеют права нарушать. Что это за правила? Кто их придумал? Может быть, этот компаньон Батиста их и сочинил? Странно всё это. А Батист! Почему он так робко возражал и в конце-концов уступил? Какой я глупец… какой глупец. – И Васёк больно стукнул кулаком по колену.

....................

Пудель жил один в большой комнате и у него не было настоящего друга. В комнатах было много всяких красивых вещей, до которых ему запрещали дотрагиваться, а ему иногда так хотелось какую-нибудь из вещей лизнуть или о неё потереться. Только вещи на него не обращали никакого внимания, они были заносчивы, особенно шведские часы и венский стул. Шведские часы вообще игнорировали белого пуделя, а венский стул старался от пуделя всегда отодвинуться, непременно ворча при этом: «ходят тут всякие, только и смотри, чтоб не обшарпали».

С прогулки пудель вернулся очень грустный. Всю ночь думал пудель о глиняном человечке с гармошкой, и ждал вечера, когда его поведут снова на прогулку. Ему хотелось, чтобы его на прогулку повёл хозяин и тогда он смог бы поискать человечка в прогоревшем и остывшем, к тому времени, костре, а вот хозяйка этого не разрешит и вряд ли спустит его с поводка, чтобы побегать. Но, на то у пуделя и голова, чтобы думать. И эта голова придумала следущее – необходимо спрятать куда-нибудь подальше Зинину туфельку и тогда наверняка на прогулку его поведёт хозяин. Он так и сделал, взял хозяйкину туфельку и положил ее под отопительную батарею, да задвинул носом подальше, чтоб ее сразу было нельзя найти.

Вечером, к радости пуделя, его повёл на прогулку хозяин, потому как Зина не могла сразу найти туфельку. Разумеется, как только хозяин спустил пуделя с поводка, он сразу же побежал к тому месту, где горел вчера костёр и начал разгребать пепел и остывшие головёшки лапами. Конечно, он нашёл того самого человечка с гармошкой, но?.. Каково же было его удивление, когда он увидел не серо-белогого, а золотистого гармониста. Пудель даже не поверил своим глазам, он взял игрушку в зубы и вытащил её на лужайку, ощутив, что в зубах у него находится не податливое, как раньше глиняное тело, а очень твёрдое, которое даже не разгрызёшь зубами. Это очень удивило пуделя.

– Как ты смог перекраситься? – спросил он гармониста.

– Не знаю, – ответил Василий.

– А что же ты знаешь?

– Помню, что было очень жарко, просто нетерпимо… Помню, что из меня стал выходить сырой дух в виде пара, потом я стал от огня размягчаться.

– А потом?

– А потом,… потом,… я не помню. Я вроде бы как заново родился… Вроде бы и руки, и ноги, и всё тело моё, но уже совсем иное, вроде бы как и не моё и в тоже время моё… Оно такое крепкое, и дыхание моё не такое как раньше,… и вообще всё – всё не такое,… даже мысли в голове и то стали другие.

– Что-то ты совсем меня запутал: моё – не моё, такое – не такое… У меня, аж кругом голова пошла. – Проговорил недоумённо белый пудель. – Скажи толком – ты это, которого я нашёл в клумбе, или это не ты?

– Точно я, но только уже и немножко не я…

– Опять заморочка… Как это я… и тут же, не я. Со мной такого не бывает. Я, всегда – я. Лучше скажи, кто может подтвердить, что ты – это ты?

– Белянка и Смуглянка, – выпалил Василий. –Ах, да,… Я о них совсем забыл.

– Где же они?

– Они у горы, меня дожидаются.

– Так пошли к ним,… чего здесь торчать и дожидаться, когда меня хозяин возьмёт на поводок? Давай, Васёк, так тебя, кажется, зовут, уйдём отсюда.

– Давай, только, Пудя, не называй меня Васьком, это меня так раньше звали. Я – Василий. Понимаешь – Василий, а Васёк это в прошлом.

– А как же Васёк? – опешил пудель.

– Был Васек, да весь вышел, улетел вместе с дымом и паром из костра.

– Хорошо, пусть будет по-твоему, Василий так Василий, – проговорил недоумённо пудель, – как скажешь.

– А тебя со мной хозяин отпустит? – спросил Василий.

– А мы убежим.

– Как убежим?.. Без спросу? – спросил Василий.

– А что здесь такого… Собаки часто теряются… И потом, мне очень надоело жить с этой синеволосой хозяйкой мы… мы… мымрой,… вот. Я бы хотел стать твоим другом.

– Слушай, давай тогда потеряемся по правде, раз уж мы друзья.

– Давай… А как?

– А ты погонись, хотя бы вон за той вороной, а уже назад не возвращайся.

– Это хорошая идея…

Задумка им удалась. Напрасно Фома Фомич звал белого пуделя, погнавшегося за вороной. Через пять минут Василий и белый пудель были уже вне зоны видимости. Они шли к высокой горе.

– А ты, оказывается, не промах, – сказал Василий пуделю. Я, правда, о тебе очень плохо поначалу подумал. Подумал, что ты жирующий хозяйский балбес…

– А я, а я тоже о тебе плохо подумал, – вторил ему пудель. – Когда ты стал играть перед хозяйкой и этим иностранцем. Я подумал, что ты с подружками самая, что ни на есть «золотая молодёжь». А теперь вижу, что ты совершенно иной человек, очень серьёзный и вдумчивый. У меня от такого переворота в сознании даже голова кружится.

– А у меня,… у меня совсем головы, кажется, не было и появилась, то есть я стал ощущать, что я думаю сам, соображаю сам, а не повторяю как попугай чужие мысли… – весело сказал Василий.

– А я смотрю,… вроде ты такой же, только весь красный.

– Меня огонь опалил, – вставил Василий, – поэтому и цветом стал другим, не как прежде.

– Нет, это тебя, дружище, жизнь опалила и мозги на место поставила, – серьёзно сказал пудель, а не огонь. – Давай торопиться, ведь нас давно ждут.

– Ты прав, и про мозги тоже, – сказал Василий вспомнив разговор Батиста и Бакстера.

Глава 35. Реставрация

После поездки на Большую Горную Пал Палыч, Костя и Антон снова приехали в клуб. Около кабинета Пал Палыча ждали дети; пришли лепить, а кабинет закрыт. Пал Палыч открыл дверь. Ребятишки сразу стали занимать свои места. На Пал Палыча посыпались вопросы. Учитель старался побыстрее загрузить ребят работой. Воспитанники готовились к выставке: кто спрашивал совета по лепке, кто не знал, как приготовить ангоб. Часть детей занимались росписью. На столе уже стояло с десяток готовых фигурок, но этого было маловато. Каждый из ребят хотел увидеть на выставке хотя бы одно своё изделие. Антон с Костей терпеливо дожидались, когда Пал Палыч немного освободится, чтобы показать учителю свою находку и поговорить о кентавре.

Когда Пал Палыч увидел кентавра, то чуть не подпрыгнул от счастливой неожиданности.

– Что ж вы её мне там не показали? А…

– Мы боялись, что вы ещё сильнее расстроитесь, – сказал Костя. На фоне сломанного дома и такая находка.

Пал Палыч дрожащими от волнения руками взял в руки кентавра. Он вертел его в руках, разглядывал, затем даже вооружился лупой и постоянно повторял: «так – так…, интересненько,… интересненько, очень даже недурно, прекрасная задумка».

– Так это же самая настоящая старая саратовская игрушка! – воскликнул он, а затем сказал, обращаясь к братьям. – Эх, был бы жив профессор Вениамин Павлович Позолотин!.. Я бы средь ночи к нему на квартиру побежал… Вот она, ребятки, местная игрушка, – и он поднял её высоко над головой, чтобы все могли увидеть. Такой радости в глазах Пал Палыча ребята ещё не видели. Он ходил с Свистоплясом по кабинету, подносил игрушку то ближе к глазам, то рассматривал на расстоянии вытянутой руки, прижимал к груди и даже напевал какую-то песенку.

– Жаль только что побитый, – сказал учителю Костя.

– Дорогой мой мальчик! – проговорил Пал Палыч в волнении. – Причём здесь поцарапанный и побитый… главное он есть. А вы знаете, я его вчера даже во сне видел.

– Расскажите, как вы его видели? – попросили братья.

– Вроде бы я нахожусь на какой-то свалке и вижу, стоит у большой кучи мусора Вениамин Павлович Позолотин и этак загадочно меня манит к себе рукой и на кучу эту самую показывает, а сам улыбается. Я к нему хочу подойти, а ноги не идут. А профессор мне так укоризненно говорит: «Что ж это вы, Пал Палыч, на мою находку не желаете посмотреть?» – сам нагибается и поднимает с мусорной кучи этого самого кентавра, а кентавр вроде как живой, смотрит на меня и говорит: «Не стесняйтесь, Пал Палыч, подходите, мы вас ждём», – а сам этак рукой меня манит и хвостом помахивает. Как видите сон в руку.

– Кентавр с вами даже человеческим голосом говорил, – спросил Костя.

– Такое во снах бывает, – ответил Пал Палыч.

– Давай не будем говорить Пал Палычу о том, что он у нас уже был целый и здоровый, а то заругает, – шепнул Антон брату.

– Само собой, – ответил Костя.

Пал Палыч же, пока дети лепили и красили, говорил и говорил им о старинных глиняных игрушках и о кентавре тоже:

– Это уникальное изделие, разноглинный кентавр. Это и конь и человек вместе. Посмотрите на него внимательно и вы увидите, что слеплен он очень любовно. Мистический герой древних защищал праотцев от врагов. В нём сочетается и мудрость человека, и быстрота, выносливость и сила коня.

Пал Палыч говорил, а сам всё ходил и ходил взад и вперёд по кабинету широкими шагами, держа в руке Свистопляса. Он был возбуждён, на лице учителя играл румянец, глаза светились и вообще он был на крыльях удачи.

– Как это – разноглинный? – спросил Костя.

– Видите, у игрушки человек по пояс белый, а конская часть коричневая, кроме хвоста.

– Вижу, только я думал, что это так покрашено, – сказал Костя.

– Нет, не покрашено, а слеплено из белой и коричневой глины.

– Вот здорово!! – удивился Костя.

– Это, ребята, о чём говорит? – Спросил педагог и тут же сам ответил. – Это говорит о том, что эту игрушку делал хороший мастер, можно сказать виртуоз в своём деле. Разноглинку лепили редкие игрушечники.

– Я понял, – сказал Антон, – белая и коричневая глина даёт разную усадку и потому при высыхании обязательно будет отслаиваться одна глина от другой.

– Молодец, Антон. Это если она по усадке разная, так чаще всего и бывает. А дальше? – спросил Пал Палыч, – глядя на ученика, – договаривай, договаривай.

– А дальше, требуется тщательная подгонка глин по усадке с добавлением или отбором песка,– сказал Костя.

Антон засмущался. И вообще он был горд тем, что Пал Палыч рассказывает о его находке. А когда занятия закончились, учитель подсел к Антону с Костей и спросил:

– Там только была одна эта игрушка и всё?

– Не всё. – Костя покраснел. – Нас опередили Муха и Пегас. Они тоже что-то прихватили. Говорили о каком-то глиняном мальчике.

– Что же вы мне сразу не сказали?

– Мы хотели, – Костя ещё гуще покраснел, – да кентавра потеряли. Потом нашли, а глиняный мальчик нам не достался.

– Лепили, такие Глиняшки-Гуделки, – сказал Пал Палыч. У меня в детстве была такая игрушка.– И тут же, переменив тему разговора, сказал, – Я вас, предупреждаю – с Пегасом не заговаривайте об этом, чтоб не насторожился.

– Так он Гуделку уже поди сбыл на Сенном, – заметил Костя.

– Это тоже желательно узнать. Надо подумать, как этого Глиняшку найти?

Как ни рады были дети и Пал Палыч находке, но больше всех радовался Свистопляс. Он, находился в руках учителя, и был от этого просто на седьмом небе. И почему мамушка ему не сделала крылья? Он бы сейчас взлетел под потолок,… да куда там под потолок – он бы поднялся выше дома и даже выше журавлей на Соколовой горе и кричал бы всем, блистая в лучах солнца: «Я – игрушка!!! Я ваша игрушка… саратовцы!!! Я не просто так. Слышите, горожане!! Поднимите ваши глаза, посмотрите на небо! Это я, Свистопляс,… самый настоящий кентавр, я самая живая и красивая глиняная игрушка на белом свете; меня слепила великая игрушечница города – мамушка! Вы уже не помните меня, а я есть,… и есть мои братья и сёстры,… нас много. Я познакомлю вас с Гуделкой и Заступником, Белянкой и Смуглянкой, Катериной и Дуняшей, Мурлотиком и Пустолаем, а Васёк сыграет вам на Саратовской гармошке и сочинит прекрасные куплеты!.. Вы откушаете великолепного Саратовского калача, испечённого великой мастерицей Катериной…

Но тут учитель поставил игрушку на стол и Свистопляс осёкся в своих мечтаниях. Он вдруг вспомнил, что из глиняшек он один в этом помещении и что он даже не знает, где находятся его друзья Васёк, Белянка и Смуглянка? Радость его померкла, а глаза потускнели.

– Пал Палыч, а народная игрушка не анахронизм? – спросил Костя. – Сейчас век техники, компьютеров. Много технических игрушек – бакуганов, трансформеров и других.

– Эти игрушки, – не больше и не меньше – есть факт интервенции на ваши души. Игрушка не должна быть злой. По признанию некоторых художников из Голливуда, эти образы им приходят в голову в результате употребления наркотиков. Они их просто видят в наркотическом угаре и зарисовывают. Теперь вам понятно, во что вы играете?

– Понятно. А кентавра можно починить? – спросил Антон.

– Обязательно можно, – сказал Пал Палыч, – даже необходимо, этим мы сегодня и займёмся. Для начала, ребята, давайте приложим к его царапинам кусочки перемятой глины и оставим на часок другой, влага из этих кусочков очень медленно перейдёт в верхний слой изделия, немного размягчит его и тогда царапины можно будет заглаживать.

– А почему именно так надо, а нельзя просто взять и замазать? – не унимался Антон.

– Влажная глина к сухой не пристанет, – заметил учитель.

– А если его смочить? – продолжал спрашивать Антон.

– Смачиванием вы только разрыхлите и разрушите верхний слой изделия, вот и всё, игрушка будет испорчена.

– Разве? – разочарованно протянул Антон.

– Секрет здесь, ребята, заключается в том, что глина обратного хода при увлажнении не даёт, – сказал Пал Палыч, обращаясь ко всем детям. – То есть, её нельзя из сухого состояния в изделии перевести в то состояние, как бы вы только что это изделие слепили.

– Вы же нам, Пал Палыч, говорили, что глину можно в жижу превратить и мы не раз в этом убеждались, размачивая в корыте игрушечный бой, – сказал Витя Делягин.

– Размочить – это одно, – потеребил ухо Пал Палыч, – здесь много ума не надо, а вот размягчить изделие без нарушения связей, полностью не удастся. Частички глины, вбирая воду, набухают и встают так, как им удобнее, а на прежнее место не встают, плотность нарушается и получается рыхлость. Это всё равно как если из битком набитого троллейбуса высадить пассажиров, а потом попросить их зайти снова и занять те же места, с той же плотностью.

– Этого никогда не получится, если только после длительной тренировки, – сказала Люся Пахомова.

– А вот и получится, – заспорила с ней Козырева Тася, – ты не знаешь, а говоришь, – правда, Пал Палыч?

–Точно всё сделать, не получится, это я про троллейбус и пассажиров, вот и в глине точно так же – сказал Пал Палыч, – слишком много разных факторов влияют на процесс.

– Можно только высадить тех пассажиров, кто на ступеньках висит, – заметил Антон.

– Верно, – улыбнулся Пал Палыч, – те, кто в первом ряду находятся, те только могут выйти и зайти, но и занять, более-менее точно, свои места, так и в глине.

– Верхний слой в глине как раз и есть те самые пассажиры, что на подножке стоят, – догадался Делягин, – мы их можем сами расставить.

– Совершенно верно, – подтвердил Пал Палыч. – Сделан кентавр из серо-белой глины, так что приложить к нему лучше какую глину?

– Серо-белую, – быстро ответила на вопрос Тася.

– Правильно, приложить лучше серо-белую, догадалась, молодец, только не очень влажную, возьмите лучше ту глину, которая изрядно подвяла, чтоб влага медленно переходила, а не бегом бежала в кентавра.

Ребята, чтобы поэкспериментировать, стали искать собственные побитые игрушки, чтобы немедленно заняться их восстановлением, а Миша Лучников даже специально процарапал полосу на своём высохшем домике, чтобы тут же её и заделать.

– Где ж я такую сейчас глину возьму, чтоб не сырая и не коже-твёрдая?, – спросил Антон. – Им, – он кивнул на товарищей, – ради эксперимента можно любую глину пробовать, а нам кентавра чинить надо, это серьёзно, тут не поэкспериментируешь.

– Ты же вчера лепил чего-то, – заметил Костя,– вот это изделие как раз и находится сейчас в подвяленном состоянии, тут и думать нечего, они же у тебя на медленной сушке стоят.

– Он правильно говорит, – поддержал Костю учитель.

– Только я не могу ломать изделий, – сказал Антон, подумав о том, что ему рассказал о своих братьях и сёстрах Свистопляс. Да и сам кентавр был главным подтверждением тому, что игрушки живые, потому сломать что-либо из сделанного – было никак нельзя.

– А ты и не ломай, – сказал Костя, – возьми и приложи готовые изделия к кентавру.

– Ты голова, – обрадовался Антон и тут же достал вчерашние изделия, которые у него находились в ведёрке и приложил их к ранам на теле Свистопляса. Пал Палыч поправил, проделанное Антоном, и сказал:

– В этом деле, ребята, торопиться не надо, вы, пока кентавр увлажняется, другое что-нибудь лепите, а про кентавра не забывайте, здесь, как мало подержать – плохо, а передержать и того хуже, так что глину на кентавре надо держать ровно столько, чтоб ноль в ноль было по времени, не больше и не меньше.

– А как же определить, когда готово? – спросил Костя.

– Отнимай глину с поврежденных мест и проводи ногтем по телу кентавра в том месте, где повреждение, если остаётся блестящая полоса, то значит пора глину убирать и проводить восстановительные работы.

Антон сгорал от нетерпения, он то и дело заглядывал в ведёрко, боясь что глина на кентавре перележит. Примерно через полчаса осмотрел кентавра и Пал Палыч.

– Достаточно, – сказал он, – а теперь, ребята, надо вести реставрационные работы дальше.

– А как? – спросил Костя. – Вы нам об этом не рассказывали.

– Раньше не говорил, потому, как нужды в этом не было, а теперь говорю, – сказал Пал Палыч. – Реставрация старых глиняных изделий, это, можно сказать, высший пилотаж в работе с глиной, – и он рассказал ребятам, как заделывать на кентавре повреждения.

На то, чтобы починить кентавра, у ребят ушёл весь вечер. Пал Палыч очень внимательно следил за ходом реставрационных работ и самую ответственную работу делал сам, потому как находка была уникальная и ничего испортить было ни в коем случае нельзя. Наконец на кентавре сделан последний штрих и довольный Антон поднял Свистопляса над головой.

– Пал Палыч, а можно я возьму игрушку домой и немного с ней побуду, – спросил Антон.

– Зачем, пусть в кружке остаётся, – сказал Костя, и толкнул сердито брата локтем.

– Да нет, я не против,… возьми, – сказал Пал Палыч. – Ты же её нашёл, только обращайтесь с ней, ребята, очень бережно, это реликвия. Положи её сразу в ведёрко и прикрой ведёрко сверху тканью и раньше утра в ведёрко не заглядывай, а утром можешь открыть и изделие из ведёрка вынуть. Я надеюсь на вас. .

– Это зачем накрывать тряпочкой? – спросил Костя учителя.

– Чтоб реставрированные места медленнее высыхали. Бережно всё делайте, бережно. Можно накрыть и газетой.

– Обязательно бережно, – воскликнул от радости Антон, взял Свистопляса, завернул его в мягкую тряпочку.

– И я возьму свою игрушку, – сказала Люся.

– И я, – сказал Миша Лучников.

«И я», «И я», – загалдели ребята.

– Ладно, ладно, берите, – улыбаясь, сказал Пал Палыч.

Ребята радостные ушли из клуба, было уже поздновато.

– Ты зачем игрушку взял? – сказал сердито Костя, – тоже мне собственник нашёлся… и других подначил.

– Ты просто ничего не знаешь, – сказал Антон. – Эту игрушку зовут Свистопляс.

– Как, как?

– Свистоплясом его зовут.

– Что, сам придумал?

– Не я, а он сам мне сказал.

– Кто?.. Пал Палыч!?

– Да кентавр и сказал.

Костя от такого ответа неожиданно остановился. Он даже как – то опешил и изумлённо и даже изучающее посмотрел на брата. В то, что кентавр живой и говорящий, он не поверил.

Братья Пчелинцевы шли из КЮТа в приподнятом настроении, думая над тем, как найти и другие игрушки. Они решили снова заловить Муху и хорошенько его допросить. Больше всех радовался Антон, потому что он чувствовал как у него в кармане скрябается копытом Свистопляс, желая высвободить из кармана хотя бы голову. Однако, если бы братья Пчелинцевы задержались в клубе хотя бы на пару минут, то обязательно нос к носу столкнулись бы с Вадиком Мухаевым.

Вадик вошёл в кабинет бочком, не слышно.

– Что так поздно? – спросил Пал Палыч, – все уже разошлись, да и я скоро уйду.

– Я ненадолго.

– Что, Вадим?.. желание полепить пробудилось? – спросил Пал Палыч, а сам подумал: «неспроста он вот так поздно пришёл, перед самым концом занятий».

– Подарок матери надо, вот я и пришёл, вспомнил только что, а завтра день рождения, – соврал Муха.

– Это хорошее дело. Думаю, как лепить ты ещё не забыл? – спросил Пал Палыч.

На вопрос преподавателя Муха утвердительно кивнул головой, взял кусок глины и целлофановую подложку сел за стол недалеко от Пал Палыча и стал лепить.

«Вроде и впрямь что-то делать собирается? – подумал Пал Палыч, разбирая на столе свои собственные поделки. Последнее время он пытался сделать старосаратовскую игрушку не пользуясь современными красителями, а применяя для подкрашивания только разноцветную глину. «Зря я о нём плохое подумал, – сказал Пал Палыч самому себе. – Мало ли, вот так походят, полепят, потом бросят, а по прошествии одного – двух лет приходят снова и уже надолго. Зря я так с подозрениями, это не педагогично».

На какое-то время Пал Палыч забыл о Мухаеве, ходил, просеивал сухую глину, смешивал глиняную муку, разводил засохшие краски. Дел было много, а времени не хватало, приходилось задерживаться. Когда Пал Палыч вспомнил о Мухаеве, того уже в кабинете не было. «Зря я к нему не подошёл, – укорил себя учитель, – человек через столько времени пришёл,…а я? Нехорошо получилось. Однако, не бежать же следом».

Глава 36. Сомнительная находка

Когда на следующий день Пегас с Мухой приехали с попутным автобусом на свалку, оттуда уже доносился громкий голос Симы.

– Работать,… работать, бездельники,… дохлые свиньи… Профессор? Я что ли буду хлам разбирать!? Кучка идиотов… Кормишь их, поишь, кров даёшь, а они бездельники машину мусора не могут перебрать!..

– Напоил и накормил, – пробурчал Крокыч. –… благодетель… «Живут же люди с такой совестью», – сказал высокий бомж.

– О какой ты, Мытко, совести говоришь, – проговорил Крокыч, – этого фактора человечности мы в Симе никогда не наблюдали.

– Перестаньте разговаривать, сюда идёт, – предупредил профессор.

– Ага,… болтовнёй занимаемся, а работать кто будет? – раздался злорадный голос Симы, и тут же раздался свист берёзового прута. Удар пришёлся по спине профессора. Прут разорвал на профессоре рубашку, выступила кровяная полоса.

– За что? – проговорил Крокыч, заступаясь за профессора.

– А было бы за что – совсем убил, – проговорил зло Сима и сплюнул.

– Хоть что ищем, скажи? – спросил Крокыч.

– Игрушки ищем,… игрушки, я же всем говорил…

– Какие игрушки? Нас с профессором не было, сам за верёвками да за баграми посылал, чтоб растаскивать.

– Будете в подчинении у Пегого, – бросил Сима, кивнув на рядом стоящего Пегаса. – И если что? Гони в шею, – сказал он Пегасу. – Считай, что это твоя первая проверка в деле. Не будешь кисейной барышней – сработаемся.

– А его я в помощники могу взять? – спросил Пегас кивнув на Муху.

– Бери своего слепня, не жалко, только чтоб всё в ажуре, понял? – и ушёл.

– Что ищем-то? – спросил опять Крокыч, но уже Пегаса?

– Игрушки глиняные ищем, дядя, игрушки, – ответил Пегас.

– Знаем, что игрушки, только непонятно как-то. Что, дорогие они?.. по ошибке выбросили?.. или как?

– Может быть даже и культурную ценность составляют, – бросил Пегас и, замолчав, отошёл к следующей куче. Да, он снова увидел того самого бомжа старичка. Что-то никак не верилось, чтобы это был тот самый профессор Позолотин – «В таком месте, босой, рубашка какой-то верёвочкой подвязана, – думал Пегас, – мало ли кого и как зовут… Потом, информация от Симы вряд ли достоверна. Он этим хотел приблизить Лёню, вот и выложил замануху. Не похоже, чтоб профессор», и Лёня отошёл к следующей куче.

– Профессор! Игрушка, это уже по твоей части, – сказал художник Позолотину, когда Пегасов ушёл. – Правда, от этого пацана мало чего узнаешь, – и он кивнул в сторону стоящего у другой кучи Пегаса,– да и от Симы тоже.

– Здесь и узнавать не надо, – ответил Позолотин. – По привезённому мусору, можно сказать, что сломали старый дом. Видите, Семён Ваганович, черепицу?

– Вижу, ну и что?

– А то, что черепицей в нашем городе уже сто с лишним лет дома не кроют. Дому не менее ста лет. Потом, видишь, элементы наличников – ажурная прорезная деревянная вязь с козырьками.

– Покажите, Вениамин Павлович…

– Так вот же, вот… Голубки, а под ними карнизик резной, а сверху голубка козырёчек. Обратите внимание, Семён Ваганович, на чугунное литьё печных элементов. Всё это делалось не при советах, а гораздо раньше, ещё при царе. Потом, кирпич печной…

– А что кирпич? Кирпич, как кирпич, – и художник поднял с земли обломок кирпича.

– Не простой это кирпич, на каждом печать стоит, опять же размеры нестандартные. Раньше кирпичи делались других размеров. Эти стандарты не раз менялись. По кирпичам можно определить год их изготовления, а стало быть, и возраст строения. Дом, Семён Ваганович, очень старый. Уж поверьте мне как искусствоведу. В чём, в чём, а уж в этом-то я разбираюсь… Но, не это главное, дорогой друг. В городе есть дома и постарше. Главное то, что сказал Сима – «мы ищем глиняную игрушку» и, наверняка, это местная глиняная игрушка. – Глаза у профессора засветились. – Я знал, что она каким-то образом всплывёт, покажется, понимаете,… знал. Именно ей, Семён Ваганович, я и занимался последнее время на кафедре – опросил сотни стариков, составил словесный портрет этой игрушки. Вы бы нарисовали эту игрушку с моих слов, чтоб рабочим показать?

– В нашем-то положении… – изумился Крокыч.

– А почему бы и нет… – на мысль нельзя надеть наручники, дорогой друг, душу нельзя отстегать кнутом. Она всегда свободна. Я вот хоть и подневольный у Симы, а чувствую себя гораздо свободнее его. Он меня кнутом, а мне его жалко. Жалко, что в человеке, рождённая быть свободной, душа – мается в темнице его помышлений и пропадает. Это он не меня, Семён Ваганович, прутом стеганул, а свою душу несчастную стеганул.

Они замолчали. Через некоторое время Крокыч сказал:

– Вы, Вениамин Павлович, я смотрю, очень лихо заработали. Может быть от Симы благодарность заслужить хотите?

– Если бы вы, уважаемый художник, не были мне другом, то я бы обиделся, – разогнувшись, сказал Вениамин Павлович. – У меня стимул к труду появился. Первый раз подневольный труд в радость, – и профессор засмеялся.

– Поделитесь,… может быть, и я воспылаю любовью к рабству? – сказал непринуждённо Крокыч.

– Я вот о чём, Семён Ваганович, думаю и не только думаю, но и уверен – мы ищем эту, мою игрушку? Потому и руки сами к мусору тянутся…

– Дорогой мой профессор!! Простите, я об этом не подумал,… раз так, то мы должны найти её, быстрее чем другие.

– Пусть хоть кто-нибудь найдёт, мне всё равно, главное, чтоб нашли, да мне одним глазком на неё взглянуть.

– Они найдут и Симе отдадут, да на водку попросят, а Сима директору на блюдечке принесёт или ещё кому отдаст. А потом куда её сплавят? – никто не знает, – сказал Крокыч резко.

– Может, браткам, об этом шепнуть? – сказал Вениамин Павлович, – уж больно низкий процент вероятности, что игрушка попадётся именно нам.

– Мы никого из них не знаем, – дойдёт до Симы и будет беда. Это не важно, что он нас побьёт, он нас от работ может отстранить…

– Вон нам подмога идёт, – проговорил Позолотин, кивнув на приближающуюся группу людей.

– Сима с размахом дело делает – добавил Крокыч. – Стоп! Среди них вижу нашего знакомого.

– Кого?

– Помнишь к нам Валет приходил?..

– Конечно помню… Как же я могу такое забыть? Меня до слёз проняло. Может быть с ним поговорить, наш человек… Вы тут пошебуршите для видимости, а я сейчас, – и Крокыч, делая вид, что решил стянуть с кучи лесину, пошёл навстречу прибывшим.

Валет сразу узнал Крокыча.

– Что,… и вы здесь? – спросил он художника, пожимая ему крепко руку.

– А как же, – наигранно важно сказал художник, – в первых рядах.

– Что, и профессор кучи разгребает? – удивился Валет.

– И он тоже; в рабстве все равны.

– Сима старается, или кто ещё приказал? – поинтересовался Валет.

– Нет,… пока он один, – проговорил Крокыч и кивнул на Пегаса с Мухой. – Вон ещё двоих надсмотрщиков нашёл, страхуется, гат, боится просмотреть.

– Нам сказали, что какие-то глиняные игрушки будем искать.

– Правильно сказали, – подтвердил Крокыч, – а теперь слушай, – и он понизил голос до шёпота. – Позолотин уверен, что мы ищем ту самую игрушку о которой он пишет в своей книге, старую саратовскую,… понял?

– Как не понять, мы понятливые,… а что делать надо? – так же шёпотом спросил Валет.

– Ты кого-нибудь из прибывших знаешь?

– Не вопрос, многих, но не всех. Есть наши, а есть и не наши, но такие же странники как и мы. Среди наших могу положиться на Рябого, Шкоду, он в зелёном свитере, Илюху, и он кивнул в сторону щуплого болезненного парня. С Илюхой мы два года на одной трубе спим. Однотрубниками зовёмся. Так что будь спок, не подведём.

– Какой из твоего Илюхи работник, он же кое как себя носит. – Проговорил Крокыч глядя на испитое лицо бомжа, которого Валет назвал Илюхой.

– Нет, перекладывать с места на место он может.

– Что с ним?– спросил Крокыч, молодой ещё.

– Што, што? По закону хотел жизнь построить. Поддался на рекламу. Те, кто об этом кричит, хитренькие. Они по закону сами не живут, а народ подначивают. Вот и нашего Илью подначили. Ему один из новых русских так и сказал: «Хочешь из твоей же квартиры тебя выселю и будет всё по закону», а Илюха в бутылку «не имеете права». Вот ему и прописали закон. Сделали так, что и жена ушла, и квартиры лишился, а потом и здоровья. Подрядился на дачах кирпич носить рано весной. То ли надсаднился, то ли простыл, холодно было. С тех пор и чахнет. А этот, новый русский, однажды его увидел, открыл дверку машины и спрашивает: «Ну, что, одумался или нет, законник?». Илюха стоит и молчит, только землю носком ботинка ковыряет. «Стало быть не одумался» – заключил тот, что в машине. – Живи дальше» Вот так. Можно сказать за правду пострадал. Помрёт, конечно. Только не он первый и не он последний… Все там будем.

– Ну, раз ты их знаешь, тогда тебе и карты в руки.

– Хорошо, чтоб и все козыри у нас были, – пошутил Валет. Крокыч же, не обратив на его шутку внимания, проговорил:

– Надо предупредить, что если кто найдёт, то надо сразу спрятать, чтоб ни Симе, ни этим двум,– он кивнул на Пегаса и Муху, – в руки не попало, понял?

– Чего ж не понять. Всё даже очень понятно. Тузы, конечно, у них, у нас на руках одни шестёрки, зато со всей колоды. Но это, смотря в какую игру играть? Шестёрка она ведь и туза берёт, когда надо, – и Валет, показав ряд белых зубов, улыбнулся.

– Только осторожнее… – предупредил Валета Крокыч.

– Хорошо. Я к дальним кучам Илюху поставлю, муха не проскочит. После чего Валет переговорил с Илюхой и вот они как бы перебирая мусор, стали переходить от одного рабочего к другому, потихоньку с ними перешёптываясь. Рабочие согласно кивали головами, одобряюще посматривали в след Валету и Илюхе. Но не успели они обойти всех вновь прибывших, как у дальней кучи раздался крик: «Я нашёл!! Я нашёл!!». Кричал высокий худой бомж, махая рукой с зажатым в пальцах изделием.

Рабочие недоумённо переглянулись, а Илюхастоя поблизости, проговорил: «Оглобля, заткнись!».

К кричавшему сразу бросились Лёня и Муха. Сима находился в это время в вагончике, но и он услышал крик. Рабочие тоже потянулись к последней куче. Пегас первым подошёл к рабочему и выхватил у него из рук глиняную игрушку. Тут и ещё есть, проговорил высокий рабочий, которого назвали «Оглоблей», засовывая руку под балки и вытаскивая изделия.

– Вениамин Павлович! Вениамин Павлович! – громко позвал профессора Крокыч.

– Что случилось, – послышался голос профессора.

– Идите сюда,… игрушку нашли, … может быть она?

– Только поосторожней с ней, пожалуйста,– громко сказал профессор, – я сейчас.

На шум прибежал Сима. Распорядившись всем разбирать последнюю кучу, он велел немедленно принести найденные фигурки к нему в вагончик и ушёл.

– Неси, – сказал Мухе Пегас. – Вон в коробку сложи и неси, да осторожней, тряпочку постели, чтоб не потёрлись, а сам наклонившись, а затем встав на колени стал обследовать место, где найдены были игрушки.

Такой поворот событий не входил в планы Пегаса. Он заметил недружелюбное ворчание бомжей в адрес того бомжа, которого назвали «Оглоблей» и по сердитым лицам никак не мог понять, что же происходит? Ведь нашли игрушки, должны радоваться. А они? «Возможно, что это только маленькая часть коллекции, – думал он. – Странно… Странно ещё и то, что он не испытывал никакой радости, от того, что игрушка нашлась. Ему внутреннее чутьё говорило, что здесь что-то не так, но что? Вдруг это не та игрушка? А вдруг это кукла для Симы? И эту куклу подбросили, чтобы Симу сбить с толку. А если кукла, то кому это нужно? Может это Костян с братом их всех разводят? То какова цель и что они от этого имеют? Непонятно. Разве только если затянуть на какое-то время поиски?.. Правда, Лёня тоже хотел подсунуть Симе куклу, но только после того, как будут найдены настоящие игрушки, поэтому и послал Муху в клуб лепить, только лепщик он оказался неважный». Пришлось от этой идеи отказаться.

Пегаса смущало ещё и то, что найденные изделия лежали кучно, в одном месте, будто их кто туда положил. Никакой сумки или ящика рядом не было. Если без сумки или ящика, то они бы при погрузке и выгрузке разлетелись в разные стороны. «А если их Оглобля нашёл в сумке и высыпал? – задал он себе вопрос. – Спросить? А чего добьёшься? Вон как недоверчиво и подозрительно смотрят,… что угодно скажут. Больно уж чистенькие,… тут что-то не так…». Пегас попытался настроится на игрушку, поморщился. «нет, на свалке это делать бесполезно, – подумал он, – слишком много разных антикварных вещей здесь захоронено, сплошной антикварный могильник…».

Пегас снова подошёл к тому месту, где были найдены игрушки, засунул руку под балку, пошарил там рукой, вытащил руку, сел на балку, посмотрел на рабочих, перехватил недружелюбный взгляд Крокыча, задумался, бросил взгляд на вагончик. «Задерживается у Симы Муха, задерживается…»

Затем стукнул себя по колену кулаком, встал и медленно стал обходить сваленные кучи, дошёл до зарослей лопухов, постоял, увидел искореженный ящик из под мыла, поставил на него ногу, стал обирать со штанины репьи. Что-то вроде улыбки скользнуло по его лицу.

– Что тут у вас? – спросил профессор, подходя к Крокычу.

– Игрушку нашли,… только вы долго шли,… Симе унесли.

– Мне бы одним глазком взглянуть, – загорелись глаза у профессора.

– Сейчас посмотрите, – весело сказал Крокыч. Думаете, Сима без вас обойдётся? Он же в этом деле барабан.

– Значит, всё-таки она приехала к нам? – весело и немного возбуждённо сказал профессор… Что молчите, Семён Ваганович!?

– Да не молчу я, тоже душа радуется. Между прочим, я тут кое-чего узнал… Братки говорят, что дом на Большой Горной сломали, там игрушечница жила, недавно умерла. Она и лепила из глины эти игрушки. Наши всё знают, особенно насчёт старых домов, подвалов, теплотрасс, сами знаете…

– Это просто великолепно! – потёр ладони Позолотин, я так рад. Я даже иногда думал: «Найдётся игрушка, подержу её в руках, допишу последнюю главу, лягу под черёмуховый куст, положу на лицо лист лопуха и скажу: Забирай меня, Господи, Позолотин дожил до своего часа».

– Ну-у-у, вы, Вениамин Павлович, даёте… – укоризненно воскликнул Семён Ваганович, и тут же добавил, – Что-то Сима долго на игрушку не реагирует.

– Я просто с ума схожу от нетерпенья, – улыбнулся профессор.

– Сейчас появится, – заверил художник.

Через минуту слова художника подтвердились. Открылась дверь вагончика и Сима приказным тоном позвал профессора к себе.

– Вот видишь, – улыбаясь сказал Крокыч, – говорил же,… идите, зовёт.

– Я сейчас,… я быстро, – обрадовано сказал Вениамин Павлович и заспешил к Симиному вагончику.

....................

Как только Муха вошёл в вагончик, Сима велел поставить коробок на стол, вытащил из него игрушки и стал рассматривать.

– Что скажешь, букашка? – спросил он весело. – Молодцы! – Затем, повернувшись к Мухе, спросил, – Давно у Пегого служишь?

– Мы дружим… – ответил Муха.

– Дружбы не бывает, – отрезал Сима, – есть интерес и ничего больше. Это сказки для детского сада… Согласен?

– Не знаю…

– А я знаю!.. С сегодняшнего дня будешь ходить с Пегим, а работать на меня. Понял?

– Как это?

– Просто… Медок будешь в соты носить.

– Какой медок?

– Информацию. Мне около Пегаса свой человек нужен, моими глазами и ушами около него будешь.

– А если откажусь?

– Не откажешься,… потому, как скажу я Пегому, что ты мне такую услугу сам предложил и что, по-твоему, сделает с тобой Пегас?

– Он не поверит, – первое, что пришло в голову, сказал Муха, лихорадочно прокручивая варианты ответа. Такой оборот дела в его планы не входил.

– Да ты не парься… – сказал дружелюбно Сима, – всё решено,… я тебя сразу срисовал, как только ты на свалке появился,… глянул на твою рожу разок и готово.

– Чем же моя рожа тебе приглянулась? – спросил Муха, чувствуя как Сима забирает над ним власть. Казалось, что он видит человека насквозь и прячется от его взгляда Мухина душёнка, бегая по телу, пытаясь укрыться от вездесущего взгляда Симы, и добежала уже до пяток.

– Рожа у тебя облизанная… – бросил Сима. – Такие облизунчики только холуями бывают, – и засмеялся нервическим тихим смехом, выпуская звуки сквозь редкие прокуренные зубы. – Что ж, доверяй, но проверяй, – проговорил Сима и, открыв сапогом дверь вагончика, крикнул: «Профессор,… мать твою,… ко мне, каналья старая.

Дожидаясь профессора, Сима продолжал изучающе, с прищуром, смотреть на Муху. – Посмотрим, поглядаем, – говорил он, раскатывая папиросу между пальцами. Вошёл профессор, вопросительно посмотрел на Симу.

– Посмотри, вон в коробке на столе, что это за хрень? – и Сима кивнул на коробок с игрушками. Вениамин Павлович подошёл, взял одну из игрушек и стал рассматривать.

– Что это? – нетерпеливо спросил Сима.

– Да, это саратовская игрушка, – проговорил профессор. – Стиль, манера росписи, вот эти геометрические оттиски. Это она… – Руки профессора от волнения дрожали, однако чем дольше он рассматривал игрушку, тем большее недоумение появлялось у него на лице.

– Что ещё? – спросил Сима, заметив изменения в лице профессора.

– Точнее, эти изделия можно отнести к саратовской глиняной игрушке, а дальше надо заниматься научным анализом.

– Ладно,… иди, – сказал Сима профессору и когда за тем закрылась дверь, повернулся к Мухе и, раскачиваясь в кресле и глядя в потолок, проговорил как бы размышляя: – Старая коряга, решил правду скрыть. Ладно, не говори. Анализ ему понадобился! Лабораторию ему подавай! Не на того напал. А ты, – он в упор посмотрел на Муху. – Решил, значит, Симу кидануть?! Ай, поганец,… ну откуда только такие поганцы берутся? Молодца… Молодца… И как, ты это один придумал или с Пегим на пару? Только не думаю, чтоб с Пегим, он такого прокола не сделает.

– Один, – проговорил тихо Муха. – Пегас не знает.

– Во!.. Даже друга киданул… И меня бы киданул, если б не профессор. Выше науки, милок, не попрёшь. У меня тут и эксперты, и криминалисты, если надо, под рукой. – Затем помолчал и добавил, – Это хорошо, что один,… очень даже хорошо, значит соображение имеешь. Ладно, этот вопрос оставим, обговорим потом, а сейчас иди к бомжам и с Пегого глаз не спускай, понял. Ступай. Да, кстати, вот на, – и он подал Мухе бутылку водки, – отдашь Оглобле, тому, кто это нашёл, – и он кивнул на лежащие на столе игрушки, – и пусть работают, скажи: «за Симой не заржавеет».

Мухаев пошёл к двери, но Сима стукнул по столу кулаком. Муха то ли от страха, то ли от неожиданности остановился и втянул голову в плечи.

– Запомни, Мухобой! Завтра я сменю всю бомжатуру, договариваться бестолку, пусть Пега не парится. Но это я не для него говорю, а для тебя. Чтобы ты знал и на ус мотал… Скажу больше, хотя и не надо бы… Завтра Пегас на площадке не появится, попомни мои слова. Теперь иди и думай, да прикинь насколько Сима дальше тебя видит?

– А если я о нашем разговоре Пеге скажу? – выдавил, не поворачиваясь, Муха.

– Не в твоём это интересе,… что-то сольёшь, а что-то прибережёшь. Не ты первый, не ты последний, психология.

Муха, как ошпаренный, выскочил из вагончика и столкнулся с Пегасом.

– Нам в город надо, поздно уже, – сказал Пегас, – ближайшие кучи почти что растаскали.

– А тут? – спросил Муха, пряча глаза.

– Нам здесь делать нечего, – бросил Пегас. – Оставаться тут, значит быть у Симы на подхвате, то есть быть пешкой в чужой игре. Давай, сваливаем. Нам игрушки Сима не отдаст. Потом не только мы и Сима пасём эти игрушки, но и работяги тоже. Я краем уха слышал отдельные фразы, Валет с бомжами говорил. Его, дружан, Илюха даже крикнул на Оглоблю, когда тот игрушки обнаружил.

– А Валет на кого работает? – спросил Мухаев.

– Валет, думаю, с Крокычем в связке. К нам с опаской относятся. Так что если и найдут, лопухом накроют и ни мы, ни Сима и знать не будем. Давай, сваливаем. Я тут на этот счёт придумал кое-что, потопали по-тихому.

– Симе надо сказать, что больше ничего не найдено, – смущаясь, сказал Муха. Уши у него при этом покраснели и это тоже не прошло мимо Пегиного глаза.

– Иди, отчитайся, – сказал он. – По глазам вижу, что он тебя под себя гребёт. Или уже подгрёб?

– Что-ты, Пега, как можно!? – стал отнекиваться Муха.

– Всё возможно, Муха,… всё,… особенно у Симы. И не отнекивайся, лучше скажи в открытую, вместе чего-нибудь придумаем. Это у него излюбленный приём – иметь везде свои глаза и уши. И не пытайся смотреть на меня невинным взором.

– Да ты что?

– То, Муха, то. Мне не ври – глаза выдают. И хватит об этом. Сам думай. И потом, ты что забыл, что мы с доцентом должны встречаться? Он на одиннадцатое встречу назначил.

– На три часа, я помню.

– А после трёх мы здесь должны быть, понял?

– Может быть с бомжами переговорить, – сказал Муха.

– Бестолку. Они на контакт не идут, видно предупреждены.

– На счёт чего?

– Здесь, по-моему, предупреждены и насчёт чего и насчёт кого, то есть насчёт нас с тобой тоже. Я пытался с Крокычем говорить, а он подозрительно так на меня глянул и в сторону отошёл, с профессором стал шептаться. В общем глухо.

– А профессор, – он что, точно профессор?

– Ты над этим не парься, лучше скажи, что профессор Симе наговорил?

– Говорит, что очень похожа, что надо анализировать.

– И всё?

– Всё.

– Странно, сказал Пегас и испытующе посмотрел на Муху. – Здесь что-то не так.

– Что не так?

– Сказанное профессором только подтверждает мои догадки. Ладно, разберёмся, пошли…

– Ты тоже думаешь, что эта игрушка не настоящая? – спросил Муха.

– Индюк думал, да в суп попал. Единственное, что обнадёживает – не профессионально сработали, не спецы… Старить надо было им игрушку, старить, в пыли хорошенько обвалять, в куче в разные места засунуть, трухой натереть, мелким боем присыпать, так что с куклой прокол у них получился, пошли давай.

– А как же Симино предложение?

– Плевать и на Симу, и на его предложение.

– Ты не согласен! – удивился Муха. – Что ты решил?

– Пока ничего, но инициативу надо брать в свои руки. Я сегодня приехал, думал тут чего-нибудь склею – мимо. Оставаться тут и на завтра – значит проиграть Симе всю партию.

– Ему и тем, кто за ним стоит? – добавил Муха.

– Сейчас никто за Симой не стоит, – резко сказал Пегас, – сам свою партию разыгрывает. Если б стояли, то тут лимузины б крутились и Сима как ошалелый бегал.

– Ты так думаешь? – сдвинул брови Муха.

– Уверен… как дважды два. Без хозяина решил дело провернуть. Такой ход в криминальном бизнесе не нов. Только ты об этом не парься. Сима на завтра перерыв объявил.

– Правда!

– Правдой тут и не пахнет. Не я буду, если завтра Сима не заменит бомиков, что кучи перебирают. Осторожный. Всё просчитал, на два хода вперёд.

– Ты что, Пега, его мысли читаешь? – удивился Вадик.

– Не читаю, а размышляю… С Крокычем и профессором ему отношения портить не резон. Ты думаешь, он не просёк, что приживалы у него хотят игрушку перехватить? Не беспокойся, он их просчитал как дважды два. Думаю, он им завтра краплёные карты подсунет.

– Какие краплёные?

– У тебя чего, совсем голова не соображает? Завтра кучи будут разбирать только те, кого Сима лично знает. Сегодня удалось Крокычу обговорить с братухами ситуацию, а завтра приживалам Сима кислород перекроет, другие будут работать и на сговор с приживалами не пойдут.

– Он что, других людей наймёт? – спросил удивлённо Муха. Удивившись прежде всего тому, что Пегас буквально повторил сказанное Симой.

– Это как дважды-два.

– Завтра, значит, можно сюда не приезжать совсем?

– Завтра работы начнутся с обеда, раньше Симе новых бомжей не набрать. Ишь ты, на завтра он перерыв объявил,… тоже мне, профсоюзный деятель. Время ему нужно, время, Муха, и ничего больше, так что у тебя завтра до обеда выходной, можешь на своих плотах плавать, я к трём на встречу. После обеда чего-нибудь придумаем, не боись.

– А ты?

– До обеда меня не ищи.

Дальше шли молча. Вскоре они сели под мостом на последний дачный рейсовый автобус, следовавший из Синеньких, и поехали в город.

Глава 37. Горбатая ворона

– Эти двое свалили, – сказал Крокыч, подходя к присевшему на стропилину Вениамину Павловичу.– На сегодня шабаш, пойдемте в хибарку.

Однако Вениамин Павлович не поднимался.

– Вы что, Позолотин, решили во вторую смену остаться?

– Т-с-с, произнёс Позолотин, поднеся палец к губам и кивком указал Крокычу на стоящую у оврага бочку. Художник посмотрел в указанном направлении и замер – на бочке выхаживала взад и вперёд горбатая старая ворона. Крокыч таких и не видел никогда. Сразу бросилась в глаза её на полголовы грязно-фиолетовая лысина, ощипанный хвост, кривоватый клюв и большое, на весь левый глаз, бельмо.

– Экая уродица, – сказал профессор.

– Ты это чего к нам, бельмовая, прилетела!? – крикнул Крокыч.

После его слов ворона ещё больше сгорбилась и, взмахнув крыльями, неуклюже спикировала в овраг и больше уже из него не показывалась.

– Не увидел бы – не поверил, – сказал вслед вороне Вениамин Павлович.

– Вот и не верь сказкам, – усмехнулся художник, – аж мураши по коже забегали. Помните наш давнишний разговор? То была теория.

– Пошли, Ваганыч, – и оба неторопясь зашагали к своей хибарке.

– Сима консультировался по игрушкам? – спросил Крокыч и кивнул на вагончик, – поделитесь впечатлением, что-то не вижу особо радостного блеска в ваших глазах, кроме отдельных искорок.

– Всё не то, Семён Ваганович, всё не то,… однако это тоже информация. Вижу у вас, художник, глаза поблёскивают, не иначе что-то узнали?

Они вошли в хибарку и стали стаскивать запотевшие рубашки.

– Давайте постираю, – сказал Крокыч, беря рубашку профессора.

– Если вам не трудно, Ваганыч, почините пожалуйста, а то у меня глаза плохо видят, нитку в ушко не вдену. Сима, испортил вещь. Отчего глаза поблёскивают?.. скажите, не испытывайте старика.

– Пока вы, профессор, ходили к Симе, мы тоже для вас кое-чего приготовили, точнее не мы все, а Оглобля. – Торжественно начал Крокыч. – Он, когда игрушки нашёл, то не сразу шуметь стал, а сначала пару игрушек припрятал, а потом уж закричал, – и Крокыч подал Вениамину Павловичу глиняного баранчика и конька. Профессор взял в руки игрушки и проговорил:

– Кажется вы, уважаемый художник, преподнесли мне сюрприз. Эта игрушка значительно отличается от той, что я видел у Симы в коробке. Там уровень изготовления гораздо ниже, можно сказать уровень начинающего лепильщика, а не профессионала.

– Не тяните за душу, профессор?

– Да-да. Это, Семён Ваганович, действительно саратовская глиняная игрушка.

– Что ещё скажете?… Не томите душу.

Профессор говорить не спешил, он внимательно рассматривал, то одно изделие, то другое, качал головой, покрякивал, потом сдвинул очки на лоб, стал рассматривать игрушку без очков, приблизив её к глазам.

– Одна из них тянет на старину, даже очень тянет. Я бы сказал, что этот конёк прискакал к нам из прошлого столетия, но…

– Что но?..

– Меня смущает его соседство вот с этим рогатым господином, – и профессор указал на баранчика. – Баранчик из того же семейства, что и другие игрушки, найденные Оглоблей, только сделан на порядок качественнее.

– Так его Оглобля и отложил, потому, что приглянулся…

– Баранчик, Семён Ваганович, современного изготовления.

– Как вы определили?

– Вот видите эти идеальные звёздочки на баранчике? Эти оттиски сделаны в век техники. Разве мог мастер в старину добиться такой точности в изготовлении штампиков? Он ведь что использовал при их изготовлении: нож, раскалённую проволоку, а тут? Оттиски звёздочек просто идеальны или вот на боку выдавлен круг с внутренней насечкой. В качестве штампика мастер использовал деталь очень небольшого зубчатого привода, например от заводных игрушечных автомобильчиков. Нет, эта игрушка решительно не с прошлого и тем более с позапрошлого века.

– А чему же радуетесь? – спросил Крокыч.

– Меня конёк откровенно радует. Это та же рука и глубокой стариной здесь тоже не пахнет, а вот проработка рельефных рисунков велась мастером старинным способом, без всяких современных наворотов. Штришки сделаны палочкой с острым концом, а эти углубления, рядом, сделаны той же палочкой, только тупым концом. По спине идут углубления от штампика-тройчатки – такой рисунок легко вырезался ножом на торце палочки. Глаза тоже оттиснуты.

– Так почему вы конька поначалу отнесли к старинному изделию, а то вдруг раз, и уже к современному.

– Правильно. Я только в последний момент увидел, что глаза у конька и у барашка оттиснуты одним штампиком. Видите вот эту выщерблинку, что оставил инструмент? – и профессор указал на глаз конька.

– Вижу,… и что?

– Такая же выщерблинка имеется и на глазу баранчика. Это говорит о том, что глаза у обеих игрушек сделаны одним инструментом. И если мы относим баранчика к современным изделиям, то и конёк тоже не менее современен. Просто игрушка-конёк делалась специально под старину.

– Получается, что обе игрушки делал один мастер? – удивился Крокыч.

– Не обязательно. Инструментом могли пользоваться и другие, например ученики мастера.

– Глаза, Вениамин Павлович, оттиснуты очень оригинально, думаю, что этот штампик было нельзя изготовить вручную, – добавил Крокыч.

– А вот тут вы, Семён Ваганович, ошибаетесь. Для оттиска глаз делались специальные палочки-глазнички.

– Так это же токарная работа! – воскликнул Крокыч.

– Нет здесь никакой токарной работы, – спокойно и со знанием дела сказал Вениамин Павлович. – У палочки конец скруглялся на брусочке. Палочку мастер зажимал между ладонями и прокатывал – палочка вращалась и ширкалась концом о брусок, таким образом достигалась хорошая круглость, чем не примитивный токарный станок.

– А выступ-зрачок в середине как образовался?– заинтересовался художник.

– И это очень просто… мастер брал проволоку, шильце или гвоздик, нагревал докрасна кончик и в средине скруглённого торца прожигал неглубокое отверстие. При оттиске это отверстие в средине штампика давало мастеру выпуклость – зрачок.

– Так чему же вы радуетесь, если это не старинная игрушка? – спросил Крокыч, – так бы сразу и сказали, что это подделка под старину и ценности эта игрушка никакой не имеет.

– Нет, Семён Ваганович, этот конёк по большому счёту не подделка. Мастер не делал копию с оригинала, тем более, что оригинала у него, по всей видимости, и нет. Вы всмотритесь оком художника, а не искусствоведа и обязательно найдёте свои подтверждения моим выводам.

Крокыч взял в руки игрушки и тоже стал их пристально рассматривать.

– Вы правы, Вениамин Павлович, – сказал он через некоторое время. – Я ведь смотрел на неё сначала как на оригинал, потом как на подделку, а теперь, с вашей подачи, вижу в ней совсем другое.

– Что же вы видите? – заинтересованно спросил профессор.

– Игрушка делалась в полёте фантазии мастера. Когда мастер что-либо подделывает, а по сути – копирует, он скован, его движения не свободны. Какой там полёт фантазии! Сам по себе знаю. А здесь? Посмотрите на изгиб шеи. Изгиб делался одним движением руки,… одним движением, профессор… Живо, свободно, без комплекса осторожности, боясь сделать что-то не так. Вы меня понимаете?

– Да, да,… понимаю, говорите,… говорите, я слушаю.

– Так может лепить только очень талантливый мастер, который свободно творит, не опираясь на схемы, шаблоны и заготовки. Эта игрушка создавалась в полёте фантазии, я бы даже применил такое слово, как экстаз. Экстаз самоотречения,… профессор. Это состояние, когда ваятель мысленно уходит из этого мира, его душа парит свободно и легко, она свободна. Ни что не сковывает его творческого «Я»: ни забота о порванной обуви, ни косые взгляды жены. Он только телом в этом грешном мире. В это время он только духовен и своим талантом тоже служит духу. Вот почему изделия, сделанные в творческом порыве, отличаются от изделий, сделанных мастером не находящимся в духовном полёте. Находиться в духе, это значит, профессор, находиться в любви. Художественный дар без божьего присутствия – творческий вандализм.

– Продолжайте, продолжайте, я вас очень внимательно слушаю.

– Игрушка это, или картина, или другое произведение искусства только тогда имеет право называться искусством, если оно ведёт человека к богу. Само полотно художника должно быть этой дорогой. Если нет – то это псевдоискусство, и даже скажу больше и резче – это антиискусство, дорогой профессор. Не так ли?

– Вы читаете мои мысли, Семён Ваганович. Я бы даже сказал, что антиискусство – это возгордившееся искусство, оно услаждает собственную гордыню, собственный слух, собственное око, оно воспаляет в человеке гнусные желания и всякое непотребство, ведя человека к погибели. Я даже, Семён Ваганович, чуть-чуть в этом плане пофилософствую.

– Я, Вениамин Павлович, всегда рад слышать ваше мнение, знать ваши взгляды…

– Я, Ваганыч, уверен, что каждое большое произведение по сути своей должно быть литургично. Да, в нём будет виден смрад, который окружает человека и путь, по которому он должен пройти, чтобы обрести истинную свободу. Да – да истинную, вы не ослышались, свободу в Иисусе Христе. Других свобод не бывает, это обман, желание увести человека, направить по ложному пути. Вся эта блистающая мишура современного мира, это, по сути, ложный дорожный знак для человека и человечества. Знак стоит со стрелкой – «только налево», а там яма.

– Можно, профессор, и мне дополнить именно эту часть вами сказанного, сейчас лопну от нетерпения, мысль народилась.

– Что ж, новорождённым всегда рады, – и Позолотин улыбнулся.

– А вам не кажется, что бессмертное произведение Сервантеса «Дон Кихот», сейчас обрело своё второе дыхание.

– У меня есть на это соображение, Ваганыч, но хотелось бы услышать сначала вас.

– Мне кажется, что все эти современные экранные герои с накачанными мускулами, вооружённые по последнему слову техники – есть Дон Кихоты, нарастившие мышцы. Суть одна – они так же сражаются с ветряными мельницами. Спасая планету, материк, город, они, прежде всего, спасают его от овеществлённого зла, а зло оно не рядом с человеком находится, оно в самом человеке устраивает своё жилище. Вот и получается, что современный странствующий рыцарь, поражая, как ему кажется, носителя зла, не поражает само зло, это и есть его ветряные мельницы. Что вы на это скажете, профессор?

– Я скажу на это лишь то, что мы с вами, дорогой художник, отвлеклись. Давайте вернёмся к нашим баранам, – и он кивнул на игрушечного баранчика. – Вы красиво сказали об антиискусстве, Семён Ваганович, этак вдохновенно,… я вам верю. И верю не потому, что ваш слог прекрасен, а потому, что каждое ваше слово находит поддержку в моём сердце, оно искренно. Ум ещё не успел оценить сказанное, разложить по составляющим, а душа уже приняла без всякой мозговой экспертизы… Хотите, я добавлю к вашему мнению, насчёт игрушки ещё один штришок.

– Да-да… я слушаю, профессор.

– Мы сошлись во мнении, что изделие делалось специально под старину. И я этому приведу ещё одно доказательство. Видите, штампиковые углубления подкрашены не гуашевыми красками, а коричневой глиной.

– У вас хороший глаз, профессор, насыщенности действительно нет.

– Рука одна делала, Семён Ваганович, что барашка, что конька.

– Разрешите с вами решительно не согласиться, – сказал Крокыч. – В этом деле у меня глаз более натренирован, чем у вас. Игрушки делали разные люди, а вот стиль один и тот же.

– Что вы этим хотите сказать?

– А то, что такие вещи происходят, когда делает учитель и ученик. Ученик, чаще всего копирует учителя. Вот и здесь, конька явно лепил учитель, а баранчика – ученик. И скажу вам – неплохой ученик.

Профессор ещё раз осмотрел обе игрушки и сказал:

– Убедили, Семён Ваганович, вы тонкий художник, такое увидеть не каждому дано.

– Я смотрю – вы радуетесь просто как ребёнок, хотя сами говорите, что игрушка современная, – заметил Крокыч.

– Я радуюсь тому, что всё-таки нашёлся мастер, пожелавший лепить старую игрушку. Традиции, оказывается, не умирают. Только как, среди явно ученических поделок, оказались конёк и барашек – это загадка?

– Может быть, эти игрушки подбросили, чтобы Симу с толку сбить? – сказал Крокыч.

– Это уже из разряда криминальной фантастики, – ответил профессор. – Если в таком плане рассуждать, то вскоре нарисуется целая криминально-детективная история, с целью – заполучить изделие в свои руки любой ценой с перестрелками, захватом заложников, ликвидациями свидетелей и в центре событий обязательно будет стоять криминальный синдикат с далеко идущими планами и иностранным партнёрством. Нет… нет… нет,… дорогой Семён Ваганович, не будем тратить наше серое вещество на эти нелепости, я учёный, а не голливудский сценарист низкопробных сюжетов. Меня от этих фантазий увольте.

– Как знать,… как знать, – проговорил Крокыч. Я просто в своей гипотезе отталкиваюсь от простой логики и не витаю в облаках, в которых летают создатели книг о криминале. Моя логика проста – если есть силы действия, ищущие игрушку с целью наживы, то почему бы и не быть силам противодействия, тоже ищущих игрушку, но только с целью её спасения?

– Вы, что, на себя и меня намекаете?

– Хотя бы и так.

– Что-то на грозную силу мы не совсем тянем, – улыбнулся Вениамин Павлович, – разве что к любому выброшенному шедевру мы географически находимся ближе других.

– Жаль, что в нашей среде нет ни одного сыщика, – сказал художник, – приживалы замолчали. Каждый стал думать о своём, потом понемногу опять разговорились, Вениамин Павлович стал вспоминать давнюю встречу с одним энтузиастом, преподавателем из какой-то детской организации, хотевший восстановить игрушку, он приходил к профессору за консультацией. В голове у более экспрессивного Крокыча появлялись иные картинки, а точнее, вырисовывался целый сценарий детективного плана. Так, думая и тихо переговариваясь, Крокыч и профессор не заметили, как кто-то подошёл к их хибарке.

– А вот воровать, господа бомики, как-то неприлично! – проговорил Сима, распахивая дверь и вырастая на пороге. – Кого хотели между пальцами провести! – Я же вам говорил, что у Симы всё схвачено. Вы не успели до своей вонючей хибарки дойти, а я уже знаю, что и как? Решили Симу обмануть. Что, профессор, не удалось!? Мне принесли, то есть подкинули, что не надо, а у вас, смотрю, на столе стоит не фуфло.

С этими словами, он взял со стола Конька и баранчика, сунул их в карман и вышел, пообещав сделать за это приживалам козью морду. На языке Симы это означало предать художника и профессора опале. Если сказать совсем понятно, то до этого им было не сладко, а станет ещё хуже.